С каменной террасы Пашкова дома – «одного из самых красивых зданий в Москве», заслоненные балюстрадой с гипсовыми вазами, присматривали за Москвой Воланд и Азазелло. Обозревая город «почти до самых краев», Воланд счел Москву весьма интересной, Азазелло же сравнил ее с Римом. Автор романа «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков, устами своих героев вспомнивший о Вечном городе, одел их в черные сутаны.

Задолго до Булгакова другой великий писатель сравнивал отсюда Москву с Римом. И был это не кто иной, как Гоголь. В 1851 году, наблюдая с бельведера Пашкова дома за праздничной иллюминацией в честь 25-летия царствования Николая I, писатель признался: «Как это зрелище напоминает мне Вечный город!» И он тоже был одет в черное… «Между собравшимися звездоносцами выделялся одетый в черный сюртук, худой, длинноносый, невзрачный человечек».

Какая связь времен всего лишь на одном балконе! Гоголь и Булгаков, так умолявший своего собрата по таланту: «Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!» Бывал ли здесь сам Булгаков? Вероятно. А как же иначе, ведь Воланд явился к нам не фокусы показывать, а разбирать «подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века», что обнаружились в государственной библиотеке. По крайней мере, так «единственный в мире специалист» ответил Берлиозу. И, между прочим, сказал правду. Ведь в конце романа Воланд оказался именно в Пашковом доме, где и находилась государственная библиотека, хранившая бесценные рукописи.

А Герберт Аврилакский – не просто чернокнижник, а папа Сильвестр II, реальное лицо, о котором вот уже десять веков живет легенда, что папский престол он выиграл в кости у самого дьявола, то есть у Сатаны. Так кому же еще разбирать его рукописи, как не Воланду, так и не сыгравшему в кости с буфетчиком из варьете. Насколько же логичным выглядит появление Пашкова дома именно в конце романа: Воланд оказывается на его террасе, разобравшись не только в рукописях, но и во многом другом.

Пашков дом оказался в булгаковском романе в ту пору, когда Москва стала «необъятным сборищем дворцов, гигантских домов и маленьких, обреченных на слом лачуг». Когда смотришь на эскиз семидесятилетней давности, изображающий перспективу Дворца Советов с ведущей к нему Аллеей Ильича, то единственным маяком, позволяющим узнать Волхонку со Знаменкой, является именно Пашков дом. Маленький, аккуратный, будто чудом занесло его в сталинскую Москву (как и Воланда со свитой).

Но было в его жизни и другое время, когда дом этот называли «Акрополем, сияющим на поросшем кустами холме»: бросалась в глаза гармоничность его архитектурных форм, скрывавших то, что здание в себе хранило и духовно излучало. Излучения исходили от Румянцевского музея и Публичной библиотеки.

Пашков дом – истинно московское здание. Знаете почему? Потому что горело. Как Большой театр, Университет на Моховой, Манеж… Построенное к 1786 году, простояло оно почти четверть века и было вместе со всей Москвой «французу отдано».

Во время катастрофического пожара в сентябре 1812 года Пашков дом выгорел полностью, оставив взорам потрясенных москвичей лишь стены. Сгорели интерьеры, обрушилась крыша. Были утрачены скульптура, первоначально завершавшая бельведер, и герб Пашкова в обрамлении скульптурной группы, венчавший центральный портик со стороны Моховой улицы.

Пашков дом после пожара 1812 года, худ. Д. Джеймс

По рисункам XVIII века здание стали восстанавливать. Несмотря на то что дом был частной собственностью Пашковых, деньги на реставрацию его – уже тогда ставшего самым красивым зданием Москвы – были отпущены из казны. Авторами реставрации Пашкова дома исследователи называют архитекторов О. И. Бове, С. И. Мельникова и И. Т. Таманского. Бельведер, восстановленный после пожара, имел уже не свободно стоящие колонны, а примыкающие к стене парные полуколонны. К 1817 году весь дом был возрожден.

Вновь замаячила над Москвой и знаменитая круглая белая башня с зеленой шляпкой – Пашкова вышка, из стены которой непонятно как вылез булгаковский Левий Матвей. Те же, кто не обладал способностью проникать сквозь стены, поднимались сюда по лестнице, как, например, прусский король Фридрих Вильгельм III. Породнившись с Россией (его дочь Шарлотта вышла замуж за будущего императора Николая I), монарх в 1818 году навестил Москву, пожелав как можно более полно осмотреть ее. Он обратился к главному распорядителю всех мероприятий графу Толстому и попросил, чтобы его проводили на крышу какого-нибудь высокого здания, откуда можно было бы обозреть панораму города. Толстой поручил генералу Киселеву найти такой дом и попросил его сопровождать прусских гостей. Киселев выбрал только что обновленный после пожара дом Пашкова.

Спустя много лет генерал вспоминал: «Я провел их (т. е. короля с двумя сыновьями) на Пашкову вышку – бельведер – в доме на Моховой, принадлежавшем тогда Пашкову, а ныне занимаемом Румянцевским музеем. Только что мы вылезли туда и окинули взглядом этот ряд погорелых улиц и домов, как, к величайшему моему удивлению, старый король, этот деревянный человек, как его называли, стал на колени, приказав и сыновьям сделать то же. Отдав Москве три земных поклона, он со слезами на глазах несколько раз повторил: “Вот она, наша спасительница”». Так прусский король выразил признательность Москве и России за спасение от наполеоновского нашествия. Ему было за что благодарить Первопрестольную – по Тильзитскому миру Пруссия лишалась до трети своих владений.

Внешний вид нового Пашкова дома претерпел некоторые изменения, но в основном был воссоздан тот, допожарный баженовский проект. Хотя до сих пор спорят, был ли Баженов автором Пашкова дома: документальных свидетельств не сохранилось.

Зато какая занятная легенда: якобы Баженов в отместку Екатерине II за отлучение от Царицынского дворца специально выстроил Пашков дом спиной к Кремлю (то, что мы видим сегодня с Моховой улицы, – это задний фасад, а парадный въезд во дворец находится со стороны Староваганьковского переулка). Многое здесь указывает на оппозиционность: белый цвет в противовес красному кремлевскому, Ваганьковский холм напротив Боровицкого, круглая Пашкова башня супротив храмообразных башен Кремля.

Странные ассоциации, видимо, посетили и сына императрицы, Павла I. Приехав на коронацию в Москву в 1797 году, он приказал снять с купола здания венчавшую его статую богини Минервы, символа царствования его матери.

Да и личность заказчика была весьма специфична. Кто раньше жил рядом с Кремлем? Князья да бояре. С подобострастием всякие там стольники и целовальники взирали из своих окошек на зубчатые кремлевские стены. Смотрели снизу вверх. А Пашков дом выстроили не Шереметев с Голицыным, а новый русский Екатерининской эпохи, быстро разбогатевший на винных откупах сын петровского денщика. То был Петр Егорович Пашков (1726–1790), отставной капитан-поручик лейб-гвардии Семеновского полка. О нем и рассказать-то особо нечего, потому как в истории Москвы он остался исключительно благодаря дому.

Король Прусский Фридрих Вильгельм III с сыновьями благодарит Москву за спасение его государства с бельведера Пашкова дома, худ. Н. Матвеев, 1896

А задолго до Пашкова здесь стояла усадьба еще одного ближайшего к Петру I человека – Александра Даниловича Меншикова, обогатившегося до такой степени, что даже сам Петр не мог ничего с ним поделать. А еще раньше Ваганьковский холм носил на себе опричный двор Ивана Грозного (1530–1584).

Когда очередной пожар охватил Москву в 1547 году, семнадцатилетний царь укрылся именно здесь, но если бы только пожарище страшило молодого государя – небывалое по своему размаху Московское восстание, вызванное неурожаем хлеба, произошло в Москве в том году. Вся ненависть простого люда выплеснулась против ближайших родственников Грозного – князей Глинских, будто бы они подожгли столицу. Князя Юрия Васильевича Глинского – дядьку царя – убили, а сам Иван IV из Ваганькова поспешил переехать еще дальше от Кремля, в село Воробьево.

В январе 1567 года царь Иван Грозный поселился в новом опричном дворце – на углу Моховой улицы и Воздвиженки (к началу ХХ века на Моховой оставались две белокаменные палаты со столпами посередине и со сводами из кирпича, предположительно это и были остатки опричного дворца).

Свои впечатления об опричном дворце Ивана Грозного оставил нам в воспоминаниях Генрих фон Штаден – достаточно известная историческая личность. Почти двадцать лет служил он царю Ивану, сначала толмачом, затем опричником. Последнее ему наиболее запомнилось. Генрих фон Штаден лично участвовал в боярских погромах, благодаря чему вошел в историю. Сергей Эйзенштейн увековечил его личность в своем фильме «Иван Грозный» – не каждый опричник удостаивался такой чести. Вот что пишет царский опричник в своих воспоминаниях «Страна и правление московитов в описании Генриха Штадена»: «Но, когда была учреждена опричнина, все, кто жил по западному берегу речки Неглинной, без всякого снисхождения должны были покинуть свои дворы и бежать в окрестные слободы, еще не взятые в опричнину. Это относилось одинаково и к духовным, и к мирянам. А кто жил в городе или слободах и был взят в опричнину, тот мог легко перейти из земщины в опричнину, а свои дворы в земщине или продать, или, разобрав, увезти в опричнину.

Великий князь приказал разломать дворы многих князей, бояр и торговых людей на запад от Кремля, на высоком месте в расстоянии оружейного выстрела; очистить четырехугольную площадь и обвести эту площадь стеной на одну сажень от земли (выложить ее из тесаного камня, а еще на две сажени вверх из обожженных кирпичей). Наверху стены были сведены остроконечно, без крыши и бойниц; протянулись они приблизительно на 130 саженей в длину и на столько же в ширину; с тремя воротами; одни выходили на восток, другие – на юг, третьи – на север.

Северные ворота находились против Кремля и были окованы железными полосами, покрыты оловом. Изнутри, там, где ворота открывались и закрывались, были вбиты в землю два огромных толстых бревна и в них проделаны большие отверстия, чтобы через них мог пройти засов; засов этот (когда ворота были открыты) уходил в стену, а когда ворота закрывались, его протаскивали через отверстия бревен до противоположной стенки. Ворота были обиты железом. На них было два резных разрисованных льва, вместо глаз у них были пристроены зеркала, и еще резной, из дерева, черный двуглавый орел с распростертыми крыльями. Один (лев) стоял с раскрытой пастью и смотрел к земщине, другой, такой же, смотрел во двор. Между двумя львами стоял двуглавый черный орел с распростертыми крыльями и грудью, повернутой в сторону земщины. На этом дворе были выстроены три мощных постройки, и над каждой наверху на шпице стоял двуглавый орел, с грудью, обращенной к земщине.

От главных построек шел переход через двор до юго-восточного угла. Там перед избой и палатой были выстроены низкие хоромы с клетью вровень с землей. На протяжении хором и клети стена была сделана на полсажени ниже для доступа воздуха и солнца. Здесь великий князь обычно завтракал или обедал. Перед хоромами был погреб, полный больших кругов воску. Такова была особая площадь великого князя. Ввиду сырости она была засыпана белым песком на локоть в вышину.

Южные ворота были малы, только один и мог в них въезжать и выезжать. Здесь были выстроены все приказы и ставились на правеж должники… Через восточные ворота князья и бояре не могли следовать за великим князем ни во двор, ни из двора, эти ворота были исключительно для великого князя, его лошадей и саней. Так далеко простирались постройки на юг. Дальше была калитка, изнутри забитая гвоздями. На западной стороне ворот не было (там была большая площадь, ничем не застроенная). На севере были большие ворота, обитые железными полосами, покрытые оловом.

Здесь находились все поварни, погреба, хлебни и мыльни. Над погребами… были сверху надстроены большие сараи с каменными подпорами из досок, прозрачно прорезанных в виде листвы… Здесь была калитка, чтобы с поварен, погребов и хлебен можно было доставлять еду и питье на правый великокняжеский двор. Здесь было две лестницы (крыльца); по ним можно было подняться к большой палате. Одна из них была против восточных ворот. Перед ними находился маленький помост, подобный четырехугольному столу; на него всходил великий князь, чтобы сесть на коня или слезть с него. Эти лестницы поддерживались двумя столбами, на них покоились крыша и стропила. Столбы и свод были украшены резьбой под листву. Переход шел кругом всех покоев и стен. Этим переходом великий князь мог пройти сверху от покоев по стенам в церковь, которая стояла вне ограды перед двором на восток. Церковь эта была выстроена крестообразно, и фундамент ее шел вглубь на восьми дубовых сваях; три года она стояла непокрытой…

Другая лестница была по правую руку от восточных ворот. Под этими двумя лестницами и переходом держали караул 500 стрельцов… На южной стороне ночью держали караул князья и бояре…»

В 1571 году опричный дворец Ивана Грозного в Старом Ваганькове сгорел при нашествии на Москву хана Давлет-Гирея. От себя добавим, что были в Старом Ваганькове и Псарная слобода, но в XVIII веке ее перевели в Новое Ваганьково, и княжеская сокольня; стоял в начале XVII века Аптекарский двор (на углу современных Воздвиженки и Староваганьковского переулка). А сколько исторических событий, людских судеб и, конечно, легенд связано с Ваганьковским холмом! Самое известное предание заставляет нас поверить в то, что где-то очень глубоко под Ваганьковским холмом зарыта библиотека Ивана Грозного - Либерея, поиски которой до сих пор не увенчались успехом. Из Кремля в Опричный дворец царя вел подземный ход, в ответвлениях которого и спрятал царь бесценные манускрипты и даже инкунабулы[1]. Вероятно, именно этот подземный ход и был обнаружен при строительстве станции метро «Библиотека им. Ленина» в начале 1930-х годов.

Если библиотека и будет когда-либо обнаружена, и случится такое чудо, то счастливчикам, нашедшим ее, должно открыться уникальное собрание древних книг. Опять же по легенде, считается, что библиотеку привезла в Москву Софья Палеолог, бабка Ивана Грозного. А ей она досталась от византийских императоров, собиравших библиотеку до падения Константинополя. Среди свитков могут быть и «История» Тита Ливия, и «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, и «История» Тацита, и «Энеида» Вергилия, и даже «Комедии» Аристофана. Это лишь некоторые из предполагаемых рукописных памятников, присутствующих в различных описях книг Ивана Грозного. Если же сложить все вместе, то получится приличный список. Так что библиотеку под полу не спрячешь. Будем надеяться, что будущим поколениям исследователей повезет больше и сказка станет былью. Но не поверить в нее невозможно, ибо где же еще должна храниться Либерея, если не в толще Ваганьковского холма, на котором стоит Пашков дом, ставший пристанищем других старинных рукописей?

А в середине XV века в Старом Ваганькове стоял дворец великой княгини Софьи Витовтовны (1371–1453), дочери великого князя литовского Витовта и жены великого князя Василия I. Это была женщина очень решительная и властная, причем власть ее рас пространялась, прежде всего, на супруга, с которым она повенчалась 15 августа 1389 года в Успенском соборе Владимира. А венчал молодых ордынский посол Шихмат.

Мы не беремся утверждать, что молодожены полюбили друг друга с первого взгляда. Да и обстановка, при которой они познакомились, явно не располагала к романтическим чувствам. Брак этот был вынужденным. Дело в том, что великий князь Василий I (1371–1425), сын Дмитрия Донского, в юности около четырех лет провел в Золотой орде, но не в качестве гостя, а будучи пленником ордынского хана. Когда княжич наконец достиг совершеннолетия, ему удалось бежать из Орды в Молдавию, а затем в Литву, где он и был пленен великим князем литовским Витовтом. Витовт поставил условием освобождения наследника московского престола его женитьбу на своей дочери Софье, и Василию ничего не оставалось делать, как согласиться.

Василий не унаследовал талантов и славы отца. Осмотрительность и осторожность – вот слова, наиболее подходящие для характеристики его великого княжения, продолжавшегося 36 лет, с 1389 по 1425 год. Оставаясь татарским улусом, Русь при нем оказалась втянутой в орбиту литовского влияния. И в том, что это влияние при Василии I чрезмерно усилилось, была заслуга прежде всего его супруги, Софьи Витовтовны, отец которой, великий князь Витовт, был одержим идеей объединения Восточной Европы в единое государство под своей властью.

В 1395 году Витовт овладел Смоленском, в 1406 году – псковским городом Коложем. Захватив Ржев и Великие Луки, властвуя с одной стороны от псковских границ до Молдавии, с другой – до берегов Оки и Днепра, Витовт господствовал во всей Южной Руси. А в 1395 году вместе с ханом Тохтамышем они решили разделить между собой Московскую Русь. Незадолго до этого Литва и Польша подписали договор о вступлении в унию. В новом государстве православные оказались людьми «второго сорта»: они лишались права быть шляхтой, членами сейма, государственными служащими. А в Москве зять Витовта великий князь Василий I и не думал вступаться за своих единоверцев.

Было бы сильным преувеличением утверждать, что Софья Витовтовна и Василий I жили счастливо. Из пяти их сыновей умерли четверо: Юрий, Даниил и Семен еще в детстве, четвертый – Иван прожил чуть более двадцати лет и умер в 1417 году.

И лишь пятый сын Василий, родившийся в марте 1415 года, мог претендовать на наследство отца. И тогда именно его имя в 1417 году, после смерти Ивана, Софья Витовтовна и заставила Василия I вписать в духовное завещание, где единственный оставшийся в живых полуторагодовалый сынок был указан в качестве наследника престола. Исторически это было неправильно. Потому что следующим после Василия I великим князем Московским должен был стать его старший брат Юрий Дмитриевич Звенигородский. Порядок наследования на Руси был утвержден еще Ярославом Мудрым. Согласно ему, престол наследовал старший в роде – то есть дядя имел преимущество перед племянником. Кроме того, Юрий опирался на завещание Дмитрия Донского: «А по грехам, отьимет Бог сына моего, князя Василия, а хто под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел». Следующим по старшинству после Василия был Юрий, всего тремя годами моложе великого князя.

На стороне Юрия была традиция: когда после смерти московского князя Юрия Даниловича в 1325 году престол перешел к младшему брату – знаменитому Ивану Калите, а в следующем поколении Иван Красный после кончины старшего брата Симеона Гордого получил владимирское княжение.

Василий I скончался в Москве в феврале 1425 года, номинально передав верховную власть девятилетнему сыну Василию. Существует легенда, что великий князь оставил завещание в пользу Юрия. Софья Витовтовна уничтожила его, составив новое. Для чего? В своих «Записках о Московии» австрийский посол Сигизмунд Герберштейн писал: «Василий Дмитриевич не любил своего единственного сына Василия, так как подозревал в прелюбодеянии свою жену, от которой тот родился, поэтому, умирая, оставил великое княжение Московское не сыну, а брату своему, Юрию, но большинство бояр примкнуло все же к сыну». К сыну – читай к Софье Витовтовне, которая создала новое марионеточное правительство по управлению Русью, возглавляемое греком митрополитом Фотием. Софья Витовтовна отправила Фотия к Юрию Дмитриевичу, чтобы любыми средствами склонить его к признанию великим князем малолетнего Василия Васильевича. Но это ему не удалось.

Тогда зимой 1427 года Софья Витовтовна выехала в Литву к отцу. В письме к ливонскому магистру Витовт писал: «Великая княгиня московская недавно была у нас и вместе со своим сыном, землями и людьми отдались под нашу защиту». И литовские войска вторглись на русские земли. Только под угрозой иноземной оккупации Юрий в 1428 году был вынужден признать отрока Василия своим «старшим братом». А Софья Витовтовна получила возможность безгранично влиять на своего сына, теперь уже следующего великого князя московского Василия II (1415–1462), получившего впоследствии прозвище Темный…

В 1433 году состоялась свадьба Василия II и Марии Ярославны, по этому поводу было устроено большое торжество. На свадебный пир были приглашены два сына Юрия Дмитриевича: Дмитрий Шемяка и Василий Косой. На Василии был золотой пояс, покрытый драгоценными каменьями. Старый боярин, наместник Петр Константинович Ростовский, узнал этот пояс, который когда-то был подарен жене Дмитрия Донского Евдокии и который был впоследствии украден тысяцким Вельяминовым в 1367 году. Потом пояс передавался из рук в руки и оказался в конце концов у Василия Косого.

Софья Витовтовна прилюдно сорвала пояс с Косого, ибо пояс должен был по наследству достаться ее сыну. Обвиненные в воровстве братья ушли с пира, дав клятву рассчитаться за такую обиду. Таким образом, ссора на свадьбе послужила поводом для начала очередной междоусобной войны. Произошедший на свадьбе скандал явился сюжетом для картины художника П. П. Чистякова, написанной им в 1861 году.

В центре картины мы видим героиню нашего рассказа великую княгиню Софью Витовтовну, в руках у нее тот самый пояс. Справа от великой княгини – Василий Косой. А Дмитрия Шемяку художник изобразил в левом углу полотна. Что же касается Василия II, то он, как мы видим, стоит с протянутой рукой, и рука эта тянется к сорванному его матерью поясу. То, что Софья Витовтовна находится в центре картины, а ее сын – на заднем плане, достаточно красноречиво характеризует ее ведущую роль при дворе.

«На свадьбе великого князя Василия Васильевича Темного великая княгиня Софья Витовтовна отнимает у князя Василия Косого, брата Шемяки, пояс с драгоценными каменьями, принадлежавший некогда Дмитрию Донскому, которым Юрьевичи завладели неправильно», худ. П. П. Чистяков, 1861, Государственный Русский музей

В 1433 году войска Юрия Дмитриевича двинулись на Москву, чтобы восстановить наконец историческую справедливость. Но великий князь узнал о наступлении своего дяди, только лишь когда войско Юрия подошло к Переславлю-Залесскому. Искусная в дворцовых интригах, Софья Витовтовна оказала своему сыну последнюю услугу: в обстановке, когда московская знать стала говорить, что следует открыть Юрию ворота и вознести его на престол, она железной рукой подавила сопротивление и собрала рать. А княжеский дворец в Старом Ваганькове превратился в своеобразную Ставку верховного главнокомандования.

Воинский дух великая княгиня поднимала обычным способом: «многие пьяны бяху, и с собою мед везяхи, чтобы питии еще», свидетельствует Никоновская летопись. Но несмотря на предпринятые Софьей Витовтовной меры, исход битвы оказался не в пользу ее сына. Василий II, его жена и мать Софья Витовтовна бежали с поля боя, даже не предприняв попытки оборонять Москву. Они бежали в Тверь, затем в Кострому, где и были схвачены. А дворец в Старом Ваганькове вместе со всем своим имуществом достался победителям.

Юрий Дмитриевич не был кровожадным. Он дал прощальный пир племяннику, богато одарил и отправил в Коломну со всеми его боярами. Коломна в те годы считалась самым богатым уделом Московского княжества. У Василия появилась возможность быстро собрать новую рать. Коломна стала местом сбора всех недовольных. Московские бояре и слуги, люди, по выражению летописца, «от мала и до велика» начали отказываться от Юрия и отъезжать к Василию.

Наконец, еще одной проблемой, с которой столкнулся Юрий Дмитриевич, было ярко выраженное недовольство Орды. Возможно, именно Орда повлияла на то, чтобы Василию дали в удел Коломну, город, ближайший к улусу Джучиеву. И, вероятно, одним из ордынских «агентов влияния» был боярин Морозов. Во всяком случае, сыновья Юрия думали именно так. Летопись сохранила подробности «разборок».

Ссоры привели к кровопролитию. В «набережных сенях» кремлевского дворца Дмитрий Шемяка и Василий Косой убили Морозова. Боясь гнева великого князя, княжичи тотчас покинули Москву. По-видимому, после убийства главы великокняжеского совета началось повальное бегство служилых людей из Москвы. Раздор в удельной семье и отъезд московской верхушки привели к беспрецедентному поступку: Юрий добровольно передал власть только что свергнутому племяннику и снова возвратился в свой удел.

Оказавшись в Москве, Василий II по наущению своей матери стал мстить своим благодетелям. Он, в частности, решил расправиться с сыновьями Юрия. А Софья Витовтовна вновь въехала в свой дворец на Ваганьковском холме. В конце концов Юрий опять подошел к Москве и в апреле 1434 года занял Кремль, взяв в плен Софью Витовтовну. Василий II же решил бежать в Орду, так как полностью лишился поддержки русских князей.

Но коварная Софья Витовтовна не сидела сложа руки. Она плела сети заговора против нового великого князя. И вот 5 июня 1434 года, не процарствовав даже и трех месяцев, Юрий Дмитриевич неожиданно скончался. По Москве поползли слухи, будто бы именно Софья Витовтовна сама приготовила яд для великого князя. А кому еще была выгодна смерть Юрия Дмитриевича, как не ей? Ведь самое интересное, что в своем завещании великий князь Юрий указал на того человека, которому следовало передать власть в случае его смерти. Что же это был за человек? Ну конечно, Василий II, «любимый» племянник!

Вот каким принципиальным был Юрий Дмитриевич, он фактически обрек себя на верную погибель, задумав вновь передать власть сыну Софьи Витовтовны, которая, естественно, не преминула воспользоваться волей благодетельного князя. И, может быть, все так и вышло, как хотела дочь великого князя литовского, если бы в дело не вмешались сыновья самого Юрия. Новым великим князем объявил себя Василий Косой…

Но вернемся к Пашкову и его дому. Хозяину показалось мало заказать проект у самого Баженова, рядом со своим дворцом он еще разбил парк, естественно на аглицкий манер, устроил зоосад с фонтанами. Украшением сада был прекрасный пруд, выстланный камнем. По пруду плавали лебеди, в саду расхаживали журавли, павлины, бегали кролики. Москвичи специально приходили к ограде дворца, чтобы поглазеть на диковинку. Был среди них и маленький Петя Вяземский: «На горе, отличающийся самобытной архитектурою, красивый и величавый, с бельведером, с садом на улицу, а в саду фонтаны, пруды, лебеди, павлины и заморские птицы; по праздникам играл в саду домашний оркестр. Как, бывало, ни идешь мимо дома, так и прильнешь к железной решетке; глазеешь и любуешься; и всегда решетка унизана детьми и простым народом».

Да что там свои! Иноземцы приезжали и изумлялись, глядя на это диво дивное. Немецкий путешественник Иоганн Рихтер, посетивший Москву в конце XVIII века, писал: «В многолюдной части города, на Моховой, недалеко от Кремлевского моста, на обширном холме возвышается волшебный замок… В глубине видишь дворец… Два входа ведут в верхний этаж и на просторную вышку в куполе, с которой открывается прелестнейший вид на Москву.

Дом состоит из главного здания и двух флигелей, соединяющихся с ним галереями. В середине сделан выступ с громадными сводчатыми окнами и двумя парадными выходами в сад. В первом этаже этот выступ образует балкон, покоящийся на тосканских колоннах. На одной стороне балкона стоит богиня Флора, на другой – Церера. Вверху купол оканчивается бельведером, окруженным двойными колоннами. Рядом красивых колонн украшены также и флигеля. И все это образчик эвритмии и симметрии. На самых возвышенных пунктах пред домом красуются две колоссальные статуи Минервы и Марса, принадлежащие, как и прочие фигуры, к лучшим произведениям резца. Внизу два каменных бассейна с фонтанами в средине. От улицы дом отделяется решеткою чудного узора. Сад, как и пруд, кишит иноземными редкими птицами. Трудно описать впечатление, производимое домом при освещении».

Пашков дом, худ. Ж. Делабарт, XVIII век

Денег у Пашкова было много, а вот детей Бог не дал. Умер хозяин «волшебного замка» бездетным. Жена ненадолго пережила его, и все наследство отошло к его двоюродному брату А. И. Пашкову, который расширил и еще более украсил дом. С 1831 года последней владелицей дома была его внучка, по мужу Д. И. Полтавцева. К этому времени журавли разлетелись, иссякли фонтаны, а здание представляло печальную картину: «Не спешите ныне к сему дому, вы увидите все в жалком состоянии. Огромный дом ныне только что не развалины, окошки забиты досками, сад порос мохом и густою травою», – предупреждали современники. Ну вовсе как в недавнее время!

От пущего разорения дом спас Московский университет, прикупив его в 1839 году для своего дворянского института. Для этих целей в 1841 году здание было подвергнуто перестройке по проекту архитекторов А. В. Никитина и И. И. Свиязева. А с 1852 года здесь была 4-я московская гимназия.

В 1861 году, более полутора веков назад, Пашков дом приютил у себя богатейшую коллекцию графа Николая Петровича Румянцева – рукописное, этнографическое, нумизматическое и книжное собрания.

Сам Николай Румянцев, именем которого Александр II повелел назвать первый общедоступный музей Москвы, родился почти за сто лет до его основания – в 1754 году, и был вторым сыном знаменитого екатерининского полководца и фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского, хозяина близлежащего к Моховой улице дворца на Волхонке.

Николай Румянцев верой и правдой служил Романовым и Российскому государству еще со времен Екатерины II. Образование он получил в Лейденском университете, посетив немало европейских стран. Основных успехов добился на дипломатическом поприще, дослужившись до должности канцлера и министра иностранных дел Российской империи. Ревностно отстаивая интересы Отечества, граф не упускал случая вступить в резкий спор с тем или иным заморским дипломатом, если тот задевал честь и достоинство России. Задавшись целью собрать все рукописные и печатные источники по истории России, граф окружил себя лучшими историками и архивистами. Образовался Румянцевский кружок, в пределах которого были академик Круг, священнослужитель и ученый Болховитинов, историки Бантыш-Каменский, Малиновский и Калайдович, библиограф Строев, филолог Востоков. Немало документов было найдено в европейских библиотеках и архивах. Все они были тщательно переписаны, переплетены и привезены в Россию, на многих из них рукою Румянцева начертано: «Беречь как глаза». Кружок занимался не только поисками рукописных памятников отечественной истории, но и изданием книг, многие из которых сегодня являются библиографической редкостью.

Еще перед войной 1812 года Румянцев и члены его кружка начали готовить к изданию многотомный труд – «Собрание государственных грамот и договоров», хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Но военные события прервали эту работу. Первый том «Собрания» вышел лишь в 1813 году, заключительный, четвертый, том увидел свет в 1828 году. Это была последняя книга, изданная Румянцевским кружком. Всего же за пятнадцать лет своей деятельности кружок выпустил около пятидесяти книг, многие из которых на сегодняшний день являются бесценными, так как выходили они очень ограниченными тиражами.

К оформлению и иллюстрированию книг привлекались лучшие российские художники-граверы: Галактионов, Клаубер, Алексеев, Скотников, Ухтомский, Ческий. Среди румянцевских изданий – «Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина греко-российской церкви» Болховитинова (1818), «Древние российские стихотворения, собранные Киршою Даниловым» (1818), «Исследования, служащие к объяснению древней русской истории» (1819), «Рустрингия, первоначальное отечество первого российского князя Рюрика и его братьев» (1819), «Слово о полку Игореве» (1819), «Софийский временник, или Русская летопись с 862 по 1534 год» (1820–1821), «Сведения о трудах Швайпольта Феоля, древнейшего славянского типографщика» К. Калайдовича (1820), «Памятник российской словесности XII века» (1821), «Кирилл и Мефодий, словенские первоучители» (1825) и др.

В 1814 году Румянцев вышел в отставку с поста министра иностранных дел и уехал в свое родовое имение под Гомелем. В 1825 году он вернулся в Петербург и жил в своем доме на Английской набережной, около Николаевского моста. Все залы, все кабинеты дома были заполнены рукописями, книгами, медалями, монетами. В этом же доме 3 января 1826 года Румянцев и скончался.

Граф Николаи Румянцев, худ. Дж. Доу

Современники высоко оценивали личность Н. П. Румянцева. Вот что писал о нем в 1846 году известный журналист А. В. Старчевский в статье «О заслугах Румянцева, оказанных отечественной истории», орфография сохранена: «Граф Николай Петрович Румянцев был сын фельдмаршала, графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского. Родился он в памятный для России год, в который императрица Елизавета уничтожила смертную казнь; воспитывался в доме отца. С юных лет Румянцев отличался кротостью, благородством души, светлым умом и необычайною понятливостью. Молодой Румянцев вполне оправдал надежды отца. Старому воину жаль было только одного, что сын его не имел влечения к военному поприщу.

Образованность, и в особенности знание иностранных языков, весьма рано обратили на молодого Румянцева всеобщее внимание. Это льстило немало честолюбию отца, который писал к императрице Екатерине II об успехах старшего сына и просил употребить его по дипломатической части. В год восшествия на престол Екатерины II (1762) молодой Румянцев записан был в военную службу. На 17 году (1770) он был уже адъютантом, а спустя два года (1772) пожалован в камер-юнкеры. Через два года после того он уехал за границу для окончания своего образования и пробыл там около пяти лет. Возвратившись в Отечество, он поступил на службу при дворе и пожалован в камергеры (1779). Вслед за тем он назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром при Германском Сейме во Франкфурте - на-Майне.

Убедившись в неполноте своего образования, он с усердием приступил к изучению германской, французской и английской литературы. Находясь на одном месте целые пятнадцать лет, Румянцев обогатил свои сведения, в особенности в науках политических, исторических, филологии и библиографии. Ознакомившись с сокровищами, которые раскрыла пред его любознательным взором образованность главнейших европейских государств, он хорошо понял младенческое состояние наук в своем Отечестве. Тогда-то родилась у него мысль - оказать соотечественникам услугу в этом отношении.

Первою его мыслью было - составить себе отборную библиотеку, которая могла бы быть полезною в его Отечестве. При составлении ее он обращал внимание не только на любимые предметы, но в особенности на все то, что прямо или косвенно касалось отечественной истории. В течение пятнадцати лет он сделал много важных приобретений, и должно отдать ему полную справедливость в том, что между всеми русскими книгохранилищами нет ни одного, которое могло бы похвалиться такою многочисленностью сочинений по предмету северной и славянской истории, какое мы встречаем в его Музеуме. Вторая важнейшая часть его библиотеки состоит в собрании сочинений по части библиографии вообще.

Однако же Румянцев, следя за развитием иностранной литературы и собирая библиотеку, не забывал главных своих обязанностей. Он успел уже отличиться на поприще дипломатическом, чему доказательством служат награды, полученные им от императрицы, умевшей ценить достоинства и заслуги своих сановников. Сначала (1784) он пожалован Кавалером ордена Св. Владимира II степени Большого Креста, потом (1791) произведен в тайные советники, а за усердные действия к поддержанию стороны Бурбонов и пребывание его в Кобленце при братьях короля французского Людовика XVI Румянцев получил в том же году орден Св. Александра Невского»[2].

Высоко оценена была деятельность Николая Румянцева и при следующем самодержце дома Романовых - Павле I. Новый император определил Румянцева в ту группу царских вельмож, которая была им возвышена и щедро одарена. Павел произвел Румянцева сперва в гофмейстеры, затем, спустя десять дней, - в обер-гофмейстеры, а еще через три дня - в действительные тайные советники. При Павле Петровиче Николай Петрович занимал посты генерал-прокурора и главного попечителя Вспомогательного банка, был сенатором.

Трагическая смерть Павла не прервала ступенчатой карьеры Румянцева, которого теперь уже следующий государь - Александр Павлович - ввел в состав Государственного Совета. Вскоре Румянцев стал главным директором Департамента водяных коммуникаций и экспедиции об устроении в России дорог, а после учреждения министерств в 1802 году -министром коммерции. При нем, как пишет современник, «торговля России не только приведена была в цветущее состояние, но сравнялась с торговлями первейших европейских государств. Санкт-Петербургский порт, занимавший почти половину торга всей империи, вполне оправдал его попечение. Отпуск отечественных произведений постоянно превышал привоз иностранных»[3] .

В 1807 году Румянцев стал еще и министром иностранных дел. Служба его по Министерству иностранных дел пришлась на предгрозовое для России время – канун Отечественной войны 1812 года. Румянцев, казалось, сделал все возможное для предотвращения войны. Не раз встречался с Наполеоном. Так было в 1809 году, когда по указанию царя граф выехал в Париж для участия в переговорах о примирении Австрии с Францией.

За заключение в 1809 году выгодного для России Фридрихсгамского договора со Швецией Румянцев получил от Александра I почетное звание государственного канцлера. Но еще большим подарком было все более возраставшее влияние графа на царя, так же, как и Наполеон, полагавшего, что лучшего министра иностранных дел вряд ли можно найти. Бонапарт дал графу высокую оценку: «Я не видал еще русского с такими глубокими познаниями в истории и дипломатии!» Председатель Государственного Совета (с 1810 года) Румянцев отвечал Франции взаимностью, полюбив эту замечательную страну как вторую родину. Эти свои соображения он непрестанно доводил до Александра I.

И поэтому, когда летом 1812 года наполеоновские войска форсировали Неман, Румянцева хватил апоплексический удар. Канцлер так верил Наполеону, что и предположить не мог всей глубины коварных замыслов поработителя Европы. Не чувствуя за собой морального права и физических сил исправлять должности Председателя Государственного Совета и министра иностранных дел, а также коммерции, Румянцев обратился к Александру I с просьбой об отставке.

Последствием болезни Румянцева стала глухота, впрочем не ставшая препятствием его просветительской деятельности. Напротив, он полностью отдался ей, добившись своей отставки лишь в 1814 году. (Александр I никак не хотел отпускать тугоухого графа, даровав ему пожизненный чин государственного канцлера.)

В отставке у Румянцева наконец появилась возможность целиком посвятить себя просветительской деятельности, в которой его всячески поддерживал историк Николай Михайлович Карамзин. Румянцева занимало не только собирательство и коллекционирование, но даже такие вопросы, как существование прохода из Южного океана в Атлантическое море, для чего он снарядил корабль «Рюрик» под командованием лейтенанта Коцебу.

Интересовала графа и такая область истории, как свидетельства иностранцев о России, особенно те, что не опубликованы и находятся в европейских архивах и библиотеках. А потому Румянцев отправил на Запад двух молодых ученых – Штрандмана в Италию и Шульца в Пруссию, в Кенигсберг.

Граф задался целью издать научно-историографический труд, вмещающий в себя все имеющиеся иностранные источники, рассказывающие о России разных эпох: от Иоанна III до последнего Рюриковича – Федора Иоанновича, затем о времени Смуты и, наконец, от первого Романова – Михаила Федоровича, до его внука Петра I.

Деятельность Румянцева демонстрирует одно из укреплявшихся в те годы направлений общественной мысли – повышенный интерес к отечественной истории. Неслучайно, что возник он после победы России над наполеоновской Францией и успешным окончанием заграничных походов русской армии. Эти события вновь показали, что Россия, как и в петровские времена, способна не только отразить натиск врага, но и уничтожить противника в его собственном логове. Знаменательно, что интерес к своей истории стал все более возрастать при Александре I.

К Румянцеву «стали присылать изо всех концов России летописи, списки разных грамот, выписки из исторических сочинений, копии синодиков, каталогов и реестров рукописей и разных бумаг, хранящихся в различных монастырских библиотеках и архивах. Таким образом, Канцлер успел приобрести до 732 рукописей; из них некоторые могут быть отнесены к XII веку. Они писаны на пергаменте и большею частью касаются Церкви и ее управления. Иностранные рукописи писаны на различных европейских и азиатских языках: первые получены из разных иностранных библиотек и архивов, а последние от частных лиц.

В 1818 году Румянцев сам отправился в Оршу и в 24 верстах от города, на дороге, ведущей к Толочину, извлек из забвения надгробный камень внука Мономахова, скончавшегося в XII столетии. Оршинский камень, занимающий первое место после камня Тмутараканского, – из сероватого гранита, шириною в 3 аршина и 6 вершков, длиною в 4 аршина и 4 вершка. На нем находится следующая надпись: “Въ лето 6679 (1171) мес. мая въ 7 день успе; Господи, помози рабу своему, Василию въ крещении, именемъ Рохволду, сыну Борису”.

Для приобретения древних рукописей и старопечатных книг Канцлер ежегодно посылал знатоков этого дела на Нижегородскую ярмарку. Во время своих поездок в Гомель Румянцев успел также приобрести много замечательных рукописей. На счет его были отписываемы все редкие рукописи, хранившиеся в разных местах России, которых нельзя было приобрести, и в особенности рукописи библиотек: Московской Синодальной, Новгородской Софийской, Московского архива Коллегии иностранных дел и многих других библиотек, большею частью монастырских.

Несмотря на преклонные лета свои, Канцлер готовился совершить еще многое. Он имел намерение издать “Древние путешествия россиян”. В состав этого собрания должно было войти 36 авторов. Граф Румянцев уже успел было собрать их всех, но смерть помешала этому предприятию.

Нельзя умолчать еще об одном пожертвовании, сделанном им в последние годы жизни в пользу русской истории. Желая поощрить к занятию отечественной историей учеников Киевской Духовной Академии, он положил на вечные времена капитал в 3000 рублей с тем, чтобы проценты с оного отдавались ежегодно за признанное лучшим сочинение студента Киевской Академии касательно русской истории.

Двенадцать лет, проведенных Румянцевым в уединении, лет тяжких, сопровождаемых все более и более усиливавшеюся болезнью, были блистательною эпохою изысканий отечественных древностей. Вся тогдашняя историческая деятельность (с 1814 по 1826 год) сосредотачивалась около этого великого человека и патриота и жила более или менее значительными его пожертвованиями. Умер этот неусыпный деятель, и историческая деятельность тотчас же прекратилась. Правительство, сознавая всю важность великой мысли графа Румянцева и не видя в частных лицах готовности поддерживать его предприятия, приступило само к исполнению того, чего не в силах был сделать даже и знаменитый Румянцев. Оно положило издать все древние памятники отечественной истории, уцелевшие до наших дней», – писал Старчевский.

Скончался Николай Петрович Румянцев 3 января 1826 года и похоронен был в своем имении в Гомеле. Перед смертью Румянцев завещал словесно, «чтобы все богатое его собрание книг и других редкостей осталось для общей пользы».

Согласно его последней воле, не только все собранное им, но и дом на Английской набережной отошел казне для создания музея. И через пять лет, в 1831 году, в Петербурге был открыт «Румянцевский Музеум». В газете «Санкт-Петербургские Ведомости» появилось по этому поводу следующее объявление: «С 23-го ноября сего года Румянцевский Музеум открыт для публики на основании Высочайше утвержденного в 28 день мая 1831 года Учреждения сего Музеума, в коем § 2-м постановлено: каждый понедельник с 10-ти часов утра до 3-х пополудни Музеум открыт для всех, желающих осматривать оный. В прочие дни, кроме воскресных и праздничных, допускаются те посетители, кои намерены заниматься чтением и выписками в Музеуме, где могут они для сего оставаться – зимою с 10-ти часов утра до захождения солнечного, а летом с 10-ти часов утра до 8-ми часов вечера». На фронтоне здания сделали ту самую надпись, что впоследствии была повторена в Москве: «От государственного канцлера графа Румянцева на благое просвещение».

Штат музея состоял всего из четырех человек, и это в какой-то мере отражало отношение к новому просветительскому учреждению и со стороны власти, и со стороны общества. Неудивительно, что современники расценили основание Румянцевского музеума не началом, а концом развития его ценнейшей библиотеки. Читателей было негусто, а потому вся работа служителей состояла, как писал М. М. Клевенский, «в перестановке и в перешифровке книг, в составлении новых каталогов на старые фонды, в выдаче книг немногочисленным читателям. Но живой связи с современностью библиотека Музеума не имела, и в силу этого ее значение постепенно уменьшалось. Самостоятельное существование библиотеки через 20–30 лет после передачи музея в казенное ведомство было уже нецелесообразно».

Не прошло и пятнадцати лет, как самостоятельное существование музея пресеклось. В 1845 году Комитет министров решил присовокупить его к Публичной библиотеке «для сокращения потребных на содержание означенного Музеума издержек, упадающих большею частью на государственное казначейство». Говоря современным языком, это стало ярким примером оптимизации расходов на содержание объектов социальной сферы.

Управлять музеем в ранге помощника директора Публичной библиотеки был уполномочен Владимир Федорович Одоевский, известный литератор и общественный деятель. Человек неравнодушный, искренне надеявшийся изменить к лучшему положение музея, постепенно превращающегося в склад экспонатов, он искал поддержки у директора Публичной библиотеки барона М. А. Корфа. На просьбу увеличения финансирования тот отвечал: «При всем желании моем быть угодным Вам и полезным Музеуму, эта мысль кажется мне недоступною, потому что потребовала бы миллиона или, по крайней мере, многих сотен тысяч».

Куда как проще, по мнению императорских чиновников, было бы просто ликвидировать музей, разбазарив его коллекции. Одоевский сражался за сохранение целостности собрания: «Их мысль просто ни на что не похожа, а именно: 1) Музеум раздробить: книги и рукописи в Библиотеку (Публичную. – А.В.), картины, монеты, минералы (!) в Эрмитажный Музеум. Следовательно, и название Румянцевского Музеума уничтожится. 2) Дом продать и деньги отдать в Министерство Народного Просвещения (!!!) под тем предлогом, что Румянцев назначил свое приношение – на просвещение вообще. Разумеется, что я против этого руками и ногами». Так возражал Одоевский на доводы специальной комиссии, определявшей проблемы музея в 1860 году.

Нужен ли был музей столице Российской империи с ее Эрмитажем? Этот вопрос все сильнее будоражил не только Одоевского. Денег на содержание музея не хватало, даже несмотря на сдачу в аренду помещений бывшего дома Румянцева на Английской набережной. Движимый желанием любой ценой не допустить раздела собрания, Одоевский решается «все здания Музеума продать; на вырученные деньги приобрести дом в Москве… и, расположив в оном коллекции Музеума, образовать из них первое основание Московской публичной библиотеки».

Процитированный отрывок содержится в интересном документе того времени – «Положение Румянцевского музея в С.-Петербурге до 1861 года», из которого мы узнаем: «Еще в 1860 году заведовавший Румянцевским музеумом гофмейстер князь Одоевский, по поручению директора Императорской Публичной библиотеки барона Корфа, исчислил в записке, составленной для министра Императорского двора, все недостатки здания, где помещался Румянцевский музей, – недостатки, существовавшие со времени принятия его в казенное ведомство в 1828 году и с тех пор ничем не устраненные. Не имея средств сделать капитальные исправления в дурном устройстве зданий Румянцевского музея, в особенности в отоплении его и размещении коллекций, находившихся в соседстве жилых квартирах, князь Одоевский, справедливо опасаясь, что исторические драгоценности, хранящиеся в Музее, могут сделаться жертвою пламени, предлагал следующие соображения…

Строительная контора Министерства Двора, на рассмотрение которой были переданы эти соображения, освидетельствовав дома, нашла, что все здание построено совершенно несообразно теперешнему его назначению, небезопасно от огня, чрезвычайно холодно и находится в весьма ветхом виде. Из дел оказалось: 1) что здание и в 1828 году было в подобном же состоянии; 2) что оставленный графом Румянцевым капитал в 34 тысячи ассигнациями едва оказался тогда достаточным для исправления только малого дома и приспособления его под частные квартиры; 3) что в 1847 году уже было сделано представление о неудобном и опасном помещении Музеума; 4) что, по мнению капиталов для приведения в порядок домов, предлагалось даже одно время разыграть малый дом в лотерею.

Впоследствии, неоднократно, при заявлении тех же неудобств, представлялись соображения о перенесении коллекций графа Румянцева в Императорскую Публичную библиотеку, или эрмитажные залы, или в другие ученые учреждения, с помещением их в особом отделении, под названием “Румянцевского”, но все эти соображения не могли осуществиться.

Румянцевский музей принадлежал просвещенному частному лицу и составлялся по различным отраслям наук одинаково, из любви вообще к просвещению, с оттенком только исключительного направления. Несмотря на несколько действительно драгоценных рукописей Румянцевской библиотеки, замечательных даже в сравнении с находящимися в Императорской Публичной библиотеке, эта последняя, благодаря 10-летнему неутомимому и труду и деятельности директора ее барона М. А. Корфа и его помощников, приняла такие огромные размеры, сделалась столь доступна публике, что обрекала библиотеку Румянцевского музея почти на полное забвение, если бы к этому и не присоединялось неудобство помещения и пользования ею, в особенности в зимнее время. Эрмитажная коллекция, при своем богатстве, точно так же ничего не выигрывала от присоединения к ним коллекций графа Румянцева, если бы даже между ними и было место для последних. Другие ученые учреждения также по своим специальностям не могли принять в совокупности в свой состав разнородных коллекций Румянцева, кои, во всяком случае, оставаясь в Петербурге и переместившись куда-либо в другое место, хотя и не утратили бы конечно имени завещателя, но утеряли бы навсегда смысл завещания, ибо неизбежно были бы поглощены богатейшими и более специально составленными собраниями, в состав коих они бы таким образом вступили.

Между тем по характеру своего составления коллекция Румянцева могла удовлетворить именно только смыслу начинания, заключая в себе по многим отраслям знания только начатки, и ничего полного; следовательно, исполнив свое назначение в Петербурге, Румянцевскому музеуму нужно было искать новый источник деятельности по воле завещателя “на благое просвещение”. Проще всего представлялась мысль, перенесением его в новый центр, вызвать живые силы к развитию учреждения, подобным которому владеют многие второстепенные города запада, а потому и справедливее всего было начать у нас в России со второй нашей древнейшей столицы, лишенной до сих пор такого учреждения».

А в Москве ни своего Публичного музея, ни общедоступной библиотеки не было. Хотя поборников их создания было немало. Был среди этих людей человек, подобно Румянцеву собиравший свою коллекцию древностей. Мы говорим о знаменитом московском общественном деятеле, писателе и журналисте, профессоре Московского университета Михаиле Петровиче Погодине. Бывший крепостной графа Ростопчина, добившийся в жизни многого благодаря своей исключительной любознательности и интеллекту, Погодин собирал свое «древлехранилище» в усадьбе на Девичьем поле.

Как писал знавший Погодина Н. В. Берг, «он стал собирать старопечатные книги и редкие рукописи, потом монеты, картины, портреты, оружие, что ни попало, лишь бы это касалось русской истории, и довольно скоро составил очень редкую коллекцию замечательных предметов. В особенности выдавался рукописный и старопечатный отделы, где были прямо (весьма редкие) фолианты. Имя Погодина как собирателя – знатока всякой старины – сделалось известным в Москве всем и каждому. Кто бы ни добирался каким ни на есть путем до редкой рукописи, монеты, картины, – нес ее прежде всего к Погодину, а потом уже к купцу Царскому, хотя Царский был собиратель и знаток с большими средствами, но не столько компетентный, сколько бестолковый, дававший иногда за вещь, которой цены не было, – какие-нибудь пустяки; а Погодин сразу говорил, чего принесенный предмет стоит, и дело большей частью кончалось без особенно длинных разговоров, иной раз даже через лакея, а не лично».

Погодин желал сделать свое собрание общедоступным для всех москвичей. Еще в 1851 году он просил Николая I: «Повелите, Всемилостивейший Государь, учредить в Москве всероссийский народный музей, повелите принять в основание мои тридцатилетние собрания, поручить их моему заведованию, и я в скором времени берусь привести его в такое положение, что ему подобного в России не бывало».

Завистники, однако, говорили другое: «Думая о своей семье, состоявшей из жены, двух сыновей и двух дочерей, об их воспитании, об их будущем, а главное – о приданом дочерей, Погодин решился расстаться со своими сокровищами, стоившими ему стольких хлопот, лишений, жертв, – пристроить их к хорошему месту, получить серьезные деньги и разделить их между детьми. Знакомых у него в разных кругах Петербурга и Москвы была тьма-тьмущая – всяких рангов и положений. Практический и сообразительный “мужичок” Девичьего поля направился по этому делу прямо к такому лицу, которое могло представить собрание отечественных редкостей надежнейшему приобретателю: государю Николаю Павловичу. Лицо это было – известный барон (позже граф) Модест Андреевич Корф, тогда директор императорской публичной библиотеки, статс-секретарь, автор книги “Первые дни царствования императора Николая Павловича”, которому государь при встречах обыкновенно протягивал руку. Корф уладил дело скоро: “древлехранилище” Погодина приобретено казною за полтораста тысяч рублей и поступило известной частию (рукописей и старопечатных книг) в ведение императорской публичной библиотеки… Между тем явились праздные болтуны, которые трубили везде, что Погодину заплачена чересчур большая сумма; что все это старое, ничего не стоящее тряпье».

Мир тесен, как говорится. Тот же барон Корф, что отказывал Одоевскому в развитии Румянцевского музея, прибрал к рукам и коллекцию Погодина, осевшую в Публичной библиотеке и Эрмитаже. А Москва так и не получила своего национального музея. В будущем (в 1878 году) вдова Погодина все же передаст в Пашков дом рабочую библиотеку мужа, но сказать, что таким образом восторжествовала справедливость, было бы слишком.

А тем временем все шло к своему логическому продолжению. Окончательное решение принял Александр II. Увлеченный в то время реформой по отмене крепостного права, он тем не менее затею Одоевского одобрил и поручил серьезно изучить этот вопрос Комитету министров, который постановил: «Румянцевские дома и места, им принадлежащие, продав, обратить вырученную сумму в распоряжение Министерства народного просвещения с тем, чтобы, руководствуясь точным смыслом именного Высочайшего указа Правительствующему сенату, от 22 марта 1828 года данного, она составила неотъемлемую собственность всего учреждения и, с переводом последнего в Москву, следовала за ним в полном количестве для употребления ни на что иное, как только на содержание и умножение коллекций графа Румянцева. Таковое мнение Комитета министров удостоилось Высочайшего утверждения, 23 мая 1861 года».

А как отнеслась к идее переноса Румянцевского музея в Москву петербургская общественность? Мало сказать, что неодобрительно. В центре поднявшейся волны возмущения оказался неутомимый критик В. Стасов. В своих записках «Румянцовский музей. История его перевода из Петербурга в Москву в 1860–1861 годах», напечатанных в журнале «Русская старина» в 1882 году, он гневно негодует по этому поводу. «История этого дела представляет несколько интересных подробностей, которые наверное будут любопытны многим у нас. Тут рисуются образ мыслей, характеры, взгляды, понятия людей тогдашнего времени, одних в хорошую, других в дурную сторону. Случай заставил меня играть некоторую роль в этом деле, и потому мне известны, как очевидцу и свидетелю, разные подробности, вовсе не известные многим другим. Поэтому я и считаю полезным сохранить эти факты на страницах “Русской Старины”. Мне кажется, некоторые их них имеют значение вполне историческое. Что же касается до большинства официальных фактов, также до сих пор не появившихся еще в печати, то они почерпнуты мною из подлинных дел, хранящихся в архивах Министерства Народного Просвещения и Румянцовского музея.

В конце 1850-х годов мне случилось часто бывать в Румянцовском музее. Я задумал тогда сочинение, где намерен был исследовать происхождение и характер главных славянских архитектурных и орнаментальных стилей, а для этого мне нужно было начать с того, чтоб изучить рисунки славянских рукописей, как самых надежных для моей цели, самых разнообразных и неизменных памятников древности. Понятно, что свои разыскания я должен был начать раньше всего с великолепных собраний нашей Публичной Библиотеки и Румянцовского музея. Поэтому я делил все свободное свое время пополам, и половину его проводил в читальной зале Библиотеки, а половину – в читальной зале Румянцовского музея.

Никакая разница не могла быть поразительнее той, которую представляли оба эти учреждения. Публичная Библиотека уже лет с десять шла тогда на всех парах и с каждым днем все более и более хорошела и расцветала, с каждым днем становилась все блестящее, полнее и привлекательнее. С 1849 года директором ее сделался барон Модест Андреевич Корф, и представлял собою образец того, до какой высоты можно довести великое общественное дело, когда на его рост и развитие положишь все свои силы, когда сделаешь его главным делом своей жизни, когда думаешь о нем и день и ночь и не щадишь для него никаких трудов и забот. Барон Корф был членом Государственного Совета, сверх того заседал во множестве больших и малых комитетов, бравших у него много времени, но главное его дело была постоянно Публичная Библиотека. Он любил ее со страстью, предан был ей беспредельно, и потому в короткое время достиг успехов самых неожиданных и самых великолепных. Значительные покупки целых коллекций, больших и малых собраний, книг и рукописей шли непрерывной полосой одни за другими, пожертвования частных лиц книгами и рукописями сыпались со всех сторон; но в то же время обновился и весь внешний вид Библиотеки: залы ее, из мрачных и запущенных, какими были много десятков лет, превратились в светлые, приветливые; публика начала ходить толпами в открытую для всех публичную читальную залу, долгое время пустынную и почти никому не известную; количество людей, занимающихся там, стало возрастать тысячами. В течение 1850-х годов Публичная Библиотека сделалась одним из самых популярных, самых общеизвестных и общелюбимых мест русской публики, желающей и нуждающейся заниматься делом. Можно сказать, Публичная Библиотека сделалась даже чем-то модным.

Какая разница Румянцовский музей! Это был старый барский дом, запущенный и позабытый, состарившийся без поправок, словно старинный сад, когда-то светлый и чудесный, но где теперь все дорожки заросли и одичали, где разрослась дремучая зелень и где ходишь в густом мраке и унылом запустении. Когда, бывало, придешь в Румянцовский музей, тебя обдавало холодом и тоскою, начиная уже с лестницы его, с сеней, где стены были, точно в крепости, почти в сажень толщиной, и немногие окна, глубоко посаженные, пропускали скудный и мрачный свет, как в тюрьме. Большая зала наверху, когда-то бальная и парадная зала графа Румянцева, представляла образец запущенности и разрушения. Высокие своды, темные и скучные, были наполнены трещинами и пятнами, все полы покривились и потрескались, и когда один из немногих посетителей проходил по этой зале и по другим, с нею смежным, раздавался треск и скрип рассохшегося дерева. Печально глядели, местами, трофеи из прежней великой деятельности графа Румянцева – группы весел, копий, стрел, луков и колчанов, привезенных из кругосветных путешествий, снаряженных Румянцевым на его свой собственный счет. Трофеи эти стояли теперь печально и пустынно в огромной темноватой зале, наклоняясь над небольшими витринами, старинного покроя, времен Наполеона I, где покоились пыльные и осиротелые коллекции минералов, когда-то тоже собранные Румянцевым с разных концов света, а теперь не обозреваемые ничьим глазом. Маленькая читальная зала, помещавшаяся в одном из углов бывшей квартиры графа Румянцева, заключала всего несколько столов желтого дерева с черной кожаной покрышкой вверху, вдвинутых среди тесной толпы книжных шкафов и старинных кресел, тоже желтого дерева, загромоздивших комнату.

В комнате этой, как и во всем доме, полы скрипели и коробились, было холодно и тоскливо, зимой все окна были затянуты густым инеем и пропускали лишь тусклый матовый свет. Сам воздух был тоже какой-то старинный, пахло чем-то затхлым и архивным. Но все выкупалось теми чудесными сокровищами, для которых приходили люди в этот старинный, забытый амбар. Никого не интересовали книги графа Румянцева: все это были, почти сплошь, издания прошлого века, устарелые, редко нынче уже кому нужные, давно обогнанные и упраздненные новою наукою, и потому печально тлевшие в старых своих переплетах на полках старых своих шкафов: их уже больше никто теперь не спрашивал.

Зато рукописи, собранные Румянцевым ценою долгих усилий и трат, собранные в течение многих лет со страстью знатока и глубоким знанием искреннего ученого, рукописи из всех эпох русской исторической жизни, часто с великолепными и драгоценными миниатюрами, заключали интерес колоссальный. Их собрание было, конечно, одною из величайших достопримечательностей Петербурга, это было нечто такое, чем наш город мог гордиться наравне с Эрмитажем, с Публичной Библиотекой, одним словом со всем, что только у нас есть самого великого, самого значительного, самого редкого и самого великолепного. Да прибавьте к этому, что этакое-то чудесное, глубоко национальное собрание, которым Петербург мог славиться перед целой Европой, было накоплено громадными усилиями и громадными затратами одного-единственного частного человека и завещано им своему народу! Какой славный, какой редкий монумент русской гражданской доблести, какой чудный памятник истинного исторического русского человека. Наверное, такие мысли наполняли голову многих, приходивших проводить долгие часы над рукописями покойного государственного канцлера; наверное, многие из них с глубоким почтением осматривали стены и залы, среди которых Румянцев копил для русского народа свои сокровища, и забывали печальный вид опустелого, состарившегося, глубоко обветшалого, совсем опустившегося барского дома на Неве. Не раз мне приходилось вести разговор в этом смысле с прилежными посетителями Румянцовского музея, когда, после пробившего звонка, мы спускались вниз по лестнице, чтоб уходить вон.

И вот однажды, зимой с 1860 на 1861 год, пришел ко мне в Публичную Библиотеку один знакомый (купец Иван Каратаев, библиофил. – А.В.), весь век возившийся с книгами и рукописями, сам ревностный собиратель и уже собственник довольно богатой коллекции. Он был в сильном негодовании, он был почти в ярости. “Знаете ли, что теперь делается? – сказал он, отведя меня в сторону. – Румянцовский музей хотят выбросить вон из Петербурга. Уверяют, что он здесь не нужен, что он тут совершенно лишний. Его хотят выпроводить в Москву, чтоб он там сделался началом большой публичной библиотеки”. – “Как, может ли быть?” – “Да, это уже дело решенное. Уже и представление пошло. Через несколько месяцев станут перевозить музей в Москву, а дом Румянцева продадут!” – Я был поражен. Как? продавать исторический, народный памятник! Продавать дом Румянцева, пожертвованный русскому народу, один из редких монументов великой любви и преданности народу, глубокого желания быть ему в самом деле полезным! Я был глубоко поражен, я не верил, чтоб такой варварский проект мог существовать, чтоб решено было приводить в исполнение такую невозможную, на мои глаза, вещь.

Я сообщил невообразимую новость нескольким молодым людям, столько же, как и я, ценившим Румянцовский музей и видевшим в нем народную славу. Они тоже не хотели верить, но пришлось нам поверить, когда мы пошли за справками, и тотчас же убедились, что да, правда, намерение уничтожить Румянцовский музей в Петербурге в самом деле существует и что дело в ходу, хотя содержится под порядочным секретом. Это глубоко возмущало нас. Из числа этих знакомых мне всего ближе был тогда Владимир Ив. Ламанский, с которым мы постоянно встречались в Публичной Библиотеке (он состоял там в числе молодых “вольно-трудящихся”, заведенных в то время бароном Корфом): нас соединяли многие общие интересы, общие научные и отечественные взгляды, мы были приятели. Убедившись оба, что Румянцовскому музею действительно грозит опасность и что времени терять нечего, мы решили, что надо попробовать остановить это некрасивое дело, если есть еще какая-нибудь возможность.

Мы начали с того, что повидались со всеми главными учеными петербургскими, академиками и профессорами, и передали им новость про Румянцовский музей. Все были поражены не меньше нашего и точно так же не хотели сначала даже верить. Печатные протесты были в то время в большом ходу у нас везде, и к ним часто прибегали люди самых разнообразных общественных настроений. Протест получил следующий вид:

Заявление.

“В Петербурге пронесся слух, что Румянцовский музей будет переведен в Москву, самое здание продано, а собрание рукописей, книг и прочие коллекции переданы в Московский университет. Главное значение музея заключается в его рукописях, незаменимых, как единственных в своем роде. Долгом считаем выразить наше убеждение, что такое нарушение прав Петербурга на один из его лучших исторических памятников было бы невознаградимою потерею для здешних исследователей русской истории и древности. А. Востоков. – Н. Булич. – Н. Благовещенский. – A. Вицын. – К. Кавелин. – Н. Костомаров. – В. Ламанский. – П. Пекарский. – А. Пыпин. – И. Срезневский. – B. Стасов. – М. Сухомлинов”.

Говорят: это должно быть сделано потому, что в Москве необходимо устроить публичную библиотеку, а Румянцовский музей в Петербурге лишний: им пользуются слишком мало, а в Москве, напротив, будут пользоваться много; там он послужит основанием, ядром будущей публичной библиотеки, около которого станут группироваться будущие приращения.

Но оба эти резона в полной мере не логичны. Какая же связь между тем, что в Москве надо устроить публичную библиотеку и что в Петербурге есть Румянцовский музей? Неужели московская библиотека не может быть основана без Румянцовского музея, и только один Румянцовский музей может сделать то, что явится на свет московская публичная библиотека? Никто, конечно, не станет спорить против того, что Москве библиотека нужна, и можно только жалеть, что ее там до сих пор нет. Но за что же лишать, по этому случаю, Петербург того, что принадлежит ему вследствие события исторического – патриотического подвига государственного канцлера графа Румянцева, лишать Петербург того, что составляет его гордость?

Говорят, будто в Москве сокровища Румянцовского музея будут полезнее, чем в Петербурге. За что такое унижение Петербурга, за что такое непомерное превознесение Москвы? И кто может быть не то что судьею, а пророком в этом вопросе? Для этого нужна была бы какая-то невообразимая и невиданная комиссия, которая решила бы, что все сделанное до сих пор петербургскими учеными, на основании Румянцовских рукописей, мало или ничтожно, а Москва будет работать совершенно иначе. Не надо забыть того, что классические сочинения, хотя бы одного только Востокова, почти исключительно опираются на Румянцовский музей…

Любопытно также было узнать: мыслимо ли было бы, чтоб Париж, Лондон, Берлин или Вена согласились бы отправить в Реймс, Лион, Бордо или Гавр, – и Йорк, Дублин, Эдинбург или Оксфорд, – в Лейпциг, Кассель, Йену или Штутгарт – одну из своих капитальных библиотек, да еще преимущественно состоящую из наидрагоценнейших рукописей? Конечно – никогда!

Говорят тоже: у нас нет денег на то, чтоб поддерживать в должном виде Румянцовский музей. Но тогда пусть будет объявлена публичная подписка, и верно соберется довольно рублей на то, чтоб починить дом – да еще какой дом! Дом исторический, дом, пожертвованный русскому народу государственным канцлером графом Румянцевым, дом, где он жил, собирал многие десятки лет великие интеллектуальные сокровища для образования и возвышения этого народа!

(…) Но кроме всех этих доводов есть еще один, самый важный, который, несмотря на это, был совершенно позабыт авторами проекта о переводе Румянцовского музея из Петербурга в Москву. Это именно тот, что Румянцовский музей есть собственность не казенная, а народная. Канцлер Румянцев завещал русскому народу и все сокровища науки, им собранные, и дом, где сам жил. Всякий народ гордится такими фактами своей истории, всякий народ старается увековечить не только факт, но и все, что относится к высокой личности, его произведшей. В Париже или Лондоне не только никому не пришло бы в голову спустить “по вольной продаже” дом Румянцева, но его берегли бы на веки веков как зеницу ока, его держали бы чуть не под стеклянным колпаком. Быть может, назвали бы именем Румянцева соседнюю улицу, площадь. У нас – собираются вычеркнуть его вон посредством аукциона!

Румянцовский музей известен по всей Европе. И вдруг, в один прекрасный день, он вытерт вовсе, как резинкой.

Какой пример и наука будущим патриотам, когда они будут знать, что у нас нет ничего твердого, ничего прочного, что у нас все что угодно можно сдвинуть, увезти, продать!

Года два назад в Лондоне зашла речь о том, чтоб по крайней тесноте места перевести Британский музей из одного квартала Лондона в другой. И что же? Общественное мнение поднялось одной массой, парламент был засыпан представлениями и просьбами о том, чтоб этого не делали. “Как! трогать Британский музей с места, заговорили все. Нет, это не хорошо, этому не следует быть. Пускай скупают кругом дома, кварталы, по какой бы то ни было цене, но чтоб Британский музей не был тронут с места”. Так оно и сделалось. Все только потому, что там понимают, что такое значит историческое чувство, уважение сердечного патриотизма отдельных лиц, народная гордость. В Лондоне не стали бы справляться с буквой какого-то завещания, не стали бы доискиваться, с ревностью буквоеда, что Румянцев сказал и чего не договорил в своем завещании. Посмотрели бы на дело в общей его сложности и больше всего похлопотали бы о том, чтоб пожертвованное народу достояние не ездило с квартиры на квартиру и чтоб заключающий его дом остался на веки цел».

Мы привели далеко не весь текст Стасова, но он вполне заслуживает цитирования. Ибо тема противостояния между петербургскими и московскими учеными, между общественностью двух столиц не стала менее животрепещущей. Один уж возглас Стасова: «За что такое унижение Петербурга, за что такое непомерное превознесение Москвы?» – чего стоит. При чем же здесь унижение? Дело в другом. Три десятка лет прозябал и ветшал Румянцевский музей в Петербурге, о чем мы узнали из процитированного «Положения…». И вдруг, когда появилась возможность его спасти, подняли бунт питерские общественники, говорят, даже сходку в университете устроили. Так что же они молчали раньше? Перенос музея в Москву – это не вопрос превосходства одного города над другим, а решение давно назревшей проблемы сохранения коллекции. И ведь какое наидостойнейшее место выбрали москвичи для музея – в самом центре, напротив Кремля.

Москвичи в не меньшей обиде на Петербург. Эрмитаж никак не отдает обратно собрание импрессионистов, переданное из Музея изобразительных искусств им. Пушкина в 1940-х годах. Можно, вероятно, предложить обмен: мы им Румянцевский музей, а они нам Моне, Ренуара, Сезанна, Пикассо и других, которых собирали в своих московских усадьбах Щукины да Морозовы. Пока эта идея пришла в голову лишь автору этой книги, чего вполне достаточно. Ведь если подобное начнется, конца видно не будет. Нам только дай волю…

Владимир Одоевский, узнав об окончательном решении Комитета министров перевезти музей в Москву (где он, кстати, родился), не скрывал радости: «Музеум обезопасен от верной неминуемой гибели. А со мною что будет, то и будет, авось не останется втуне моя 16-летняя должность верной собаки при музеуме. Хотелось бы и мне в Москву – нет при нашей скудности никакой возможности жить далее в Петербурге». Ему вторили и московские «Библиографические записки»: «Носится слух, что Румянцевский музеум переводится из Петербурга в Москву. Богатое собрание русских и славянских рукописей этого музеума может быть лучшим основным камнем для будущей Московской публичной библиотеки. Естественно, что возможно скорейшее осуществление этого слуха – одно из задушевнейших желаний московских ученых, литераторов и библиофилов. И кто знает, может быть, перевод Румянцевского музеума станет побудительною причиной для некоторых владельцев библиотек, книги которых, под сотнями печатей, гниют безо всякой пользы для них и для общества, пожертвовать принадлежащие им собрания для городской публичной библиотеки в Москве. Мы, со своей стороны, вполне убеждены, что все, пользовавшиеся до сих пор Румянцевским музеумом в Петербурге, не только не будут огорчены переводом его в Москву, но деятельно, насколько это зависит от них, помогут и порадуются вместе с нами осуществлению этой прекраснейшей мысли. При книжных сокровищах Императорской публичной и других библиотек в Петербурге такая уступка Румянцевского собрания Москве не должна быть чувствительной потерей для петербургских ученых и библиофилов; но что гораздо важнее, она лучше всего докажет в то же время, что светлая мысль о разлитии умственных сокровищ по всей России явно берет верх над старой мыслью стягивания такого рода сил только к одному центральному пункту».

Московский учебный округ выделил музею самое лучшее свое здание. В переводе музея в Москву был еще один резон. Петербург – город чиновничий, а Москва – купеческий. Первопрестольная могла дать фору столице по числу благотворителей. Недаром попечитель Московского учебного округа генерал-майор Николай Васильевич Исаков, сыгравший большую роль в организации переезда коллекции и добившийся подписания соответствующего царского указа, писал: «Румянцевский музей создавался в Москве так, как создаются храмы Божии – без всяких средств, только жертвами милостивцев».

Летом 1861 года закипело в Пашковом доме строительство. Князь В. Д. Голицын в книге «Записка о Румянцевском музее» отмечал: «Еще с лета 1861 года здание начали приспосабливать под музей; после нескольких ремонтов в нем постепенно были произведены большие переделки». Появились обширные залы, устроены были каменные своды, деревянные перекрытия заменили железными, а голландские печи – духовыми. На фасаде дома начертали: «От государственного канцлера Румянцева на благое просвещение». Работы велись на деньги московских купцов Солдатенкова и Попова. А перевезли коллекции музея на деньги купца Харичкова. «Дело образования Московской публичной библиотеки, – писали “Библиографические записки”, – окончательно упрочено. Фундамент ее – Румянцевский музей со всеми своими сокровищами, не исключая ничего из них, уже переправлен в Москву… Превосходный выбор местности и помещения (в бывшем доме Пашкова, близ университета) новой библиотеки, живое участие к этому делу начальства университета и два этих драгоценных собрания, как Румянцевский музей и библиотека Московского университета, ложащиеся в основание московского книгохранилища, служат лучшим ручательством того, что самая организация и состав управления библиотеки быстро продвинутся вперед и оправдают вполне возбужденные этим истинно современным и прекрасным делом ожидания публики. Нельзя не порадоваться также и тому, что, как видно из “Московских ведомостей”, частные лица начинают понемногу пожертвования в возникающую библиотеку; незначительные пока еще от разных лиц приношения книгами… указывают дорогу и другим пожертвованиям, число которых, как мы думаем, не перестанет расти и увеличиваться. Искренне сочувствуя и радуясь образованию так долго недостававшей Москве публичной библиотеки, мы считаем долгом предложить всем русским библиофилам и всем, кому дорого возникновение новой жизненной силы для нашего развития и образования, доставлять все пожертвования в пользу библиотеки в контору редакции “Библиографических записок” при книжном магазине Н. М. Щепкина и компании в Москве. О всяком пожертвовании мы заявим в нашем журнале и не замедлим сдать его по принадлежности».

Что именно привезли в Пашков дом? Сегодня мы можем подробно об этом узнать:

«1) Собрание рукописей 810.

«2) Собрание печатных книг 28 744.

«3) Медалей греческих, римских и восточных 1 695.

«4) Минералогический кабинет, числом 12 419.

«5) Скульптурные предметы:

Из мрамора:

а) Статуя мира (Кановы).

б) Изображение Задунайского.

в) Бюст его же.

Бронзовые:

а) Бюст государственного канцлера графа Румянцева.

б) Адмирала Крузенштерна.

в) Адмирала Лисянского.

г) Статуя фавна (вылитая с подлинника Мартоса).

6) Картины:

а) Портрет, в рост, покойного государственного канцлера (работы Доу).

б) Три таковых же портрета членов его семейства.

в) Картина, представляющая торжественное шествие Екатерины II в завоеванные у турок земли (работы Торричелли) 1733 г.

«7) До 170 предметов этнографических, привезенных из кругосветного плавания Крузенштерном и Лисянским и относящихся большею частью к Алеутским и Сандвичевым островам».

С самых первых дней своего московского существования румянцевская коллекция стала пополняться новыми экспонатами. Собрание крепло, богатело «путем частных дарений и общественного почина», как писали в конце XIX века. В сентябре 1861 года московский генерал-губернатор П. А. Тучков обращался к попечителю Московского учебного округа, что «в видах содействия к успешному устройству переводимого в Москву по высочайшему повелению Румянцевского музея предложено было мною некоторым из московских жителей принять участие в добровольных пожертвованиях, необходимых к скорейшему приведению в исполнение высочайшей воли»[4]. Несколько сот книжных и рукописных коллекций, отдельных бесценных даров влилось в библиотечный фонд Московского публичного и Румянцевского музеев .

Пример обществу показал государь, став вторым после Румянцева крупнейшим благотворителем. Первый дар от Александра II поступил в 1861 году. Это была картина Александра Иванова «Явление Христа народу», для которой построили специальный «Ивановский зал». Сам император и другие члены царской фамилии приносили в дар музеям бесценные книги и предметы, посещали их неоднократно, о чем свидетельствует «Книга для записывания имен посетителей Библиотеки Московского публичного и Румянцевского музеев с 1 июля 1862 г. по 10 ноября 1926 г.». Попечителем музеев с самых первых лет был член царствующей фамилии, а с 1894 года сам император стал покровителем Московского публичного и Румянцевского музеев.

Вот как писал об этом уже упомянутый нами князь Голицын: «Государь (Александр II) соизволил и на перенос Румянцевского музея в Москву, и на учреждение при нем Московского публичного музея выдать из казны и сам стал вторым его крупнейшим жертвователем, купив для него на собственные средства картину А. А. Иванова “Явление Христа народу” и знаменитое прянишниковское собрание картин и повелел отобрать для Императорского музея из Эрмитажа копии и картины, а также повелел впредь даром доставлять Румянцевскому музею для его Библиотеки по одному экземпляру каждого выходящего в России издания... С легкой руки Высочайшего почина пожертвования, можно сказать, посыпались на новоселье Румянцевскому музею, одними из первых отозвались Августейшие братья Государя Великие князья Михаил и Николай Николаевичи, передавшие музею богатейшую библиотеку своей матери императрицы Александры Федоровны, единственную по обилию художественных альбомов и ценности и красоте переплетов. За ними последовал целый ряд образованных вельмож и меценатов того времени, обогативших музей своими дарами»[5].

Пример оказался заразительным. Дары потекли полноводной рекой. Так, в 1861 году Кузьма Солдатенков одарил музей тремя тысячами рублей (для сравнения: вся Москва выделяла такую же сумму ежегодно), кроме того каждый год он перечислял музею по 1000 рублей серебром. По завещанию купца вся его библиотека и коллекция живописи отошли к музею, увеличив собрание изящных искусств вдвое. Славянофил А. И. Кошелев подарил 25 000 рублей серебром, дочь библиофила и государственного деятеля К. М. Бороздина преподнесла в дар около 4000 томов книг. Всего же в музей поступило более трехсот частных даров, пожертвований, завещанных коллекций.

В 1862 году Александр II одобрил «Положение о Московском публичном музеуме и Румянцевском музеуме», отныне в Пашковом доме находились первые общедоступные музеи Москвы, состоявшие из восьми отделений: рукописей и редких книг, изящных искусств и древностей, христианских древностей, зоологическое, этнографическое, нумизматическое, минералогическое. Особый интерес вызывала зоологическая коллекция, благо что по воскресеньям вход был бесплатным.

Меценаты и благотворители опекали музеи постоянно. Сохранилось письмо директора музеев В. А. Дашкова министру народного просвещения, написанное в 1870 году. Обеспокоенный «крайне обветшалым» состоянием зданий музеев, Дашков писал, что средств, отпущенных министерством (7226 рублей) для исправления этого положения, явно недостаточно и что он вынужден был обратиться к содействию купца А. А. Захарова. За это император пожаловал «московскому 2-й гильдии купцу, из крестьян, Алексею Захарову, золотую медаль с надписью “За усердие” для ношения на шее на Аннинской ленте за пожертвование его в пользу Московского публичного и Румянцевского музеев».

О Василии Андреевиче Дашкове следует рассказать особо, он был не только директором музеев в 1867–1896 годах, но и меценатом, подарившим музеям этнографическую коллекцию, известную как Дашковский этнографический музей. Он был сыном сенатора Андрея Васильевича Дашкова и племянником министра юстиции Дмитрия Васильевича Дашкова, от которых и унаследовал свои недюжинные организаторские способности. Немалую роль сыграло и его большое личное состояние.

В Румянцевский музей Василий Андреевич вошел как рачительный хозяин. Благодаря его содействию и пожертвованиям в 1865 году Общество любителей естествознания открыло в Манеже Русскую этнографическую выставку. После завершения работы выставки все экспонаты общей стоимостью свыше 75 тысяч рублей были выкуплены Дашковым и переданы заведению, в котором он директорствовал. Именно эта коллекция и стала Дашковским этнографическим музеем. Постоянно расширяемый, музей просуществовал до 1924 года.

В 1882 году Дашков передал музеям галерею изображений выдающихся русских деятелей, создававшуюся его тщанием в течение шестнадцати лет. В то время оно состояло из 243 портретов в натуральную величину, скопированных с подлинников лучшими русскими художниками – Крамским, Репиным, Васнецовым… Впоследствии галерея не переставала пополняться, и в итоге число портретов в ней перевалило за 300.

Попечением Дашкова были изданы также «Материалы для исторического описания Румянцевского музея» (М., 1882) и «Сборник материалов по этнографии» (М., 1886–1888). На его личные средства производились ремонт коллекций, устройство выставок и юбилейных музейных торжеств.

Публичный и Румянцевский музеи, помимо картинной галереи и этнографических коллекций, славились также своей библиотекой, по значению претендовавшей на третье место среди книгохранилищ России. Первый читальный зал библиотеки открылся 2 января 1863 года. Он был невелик – всего на 20 мест. В 1879 году на втором этаже левого флигеля со стороны Знаменки открылся еще один читальный зал, на 170 мест. А в 1915 году в центральном корпусе открылся читальный зал на 300 мест.

Расширение читальных залов и книгохранилищ проводилось за счет постепенного перемещения из Пашкова дома отделений музея. Еще в 1914 году библиотека вытеснила оттуда в другое, специально построенное по соседству помещение – картинную галерею. Спустя 10 лет та же участь постигла и этнографическое отделение музея – так много книг хранилось в библиотеке, пополняемой, согласно утвержденному Александром II «Положению о Московском публичном музеуме и Румянцевском музеуме», обязательными экземплярами от всей печатной продукции, издававшейся на территории Российской империи. И хотя денег на библиотеку не отпускалось до 1913 года, ее книжный фонд рос непрерывно. Если на 1 января 1864 года в библиотеке было только 100 тысяч единиц, то на 1 января 1917 года – уже 1 200 000 единиц хранения.

Право на получение обязательного экземпляра библиотека обрела вслед за петербургскими Публичной библиотекой и Библиотекой Академии наук. Таким образом, обязательные экземпляры составляли 80 % книжного фонда. Другим источником комплектования библиотеки были переданные ей частные коллекции, дары, пожертвования, завещания. Таких дарений насчитывалось в книжном фонде свыше 300.

Ученый и путешественник, участник войны 1812 года А. С. Норов передал библиотеке коллекцию редких отечественных и зарубежных книг числом в 16 тысяч единиц, в том числе 155 инкунабул, то есть книг, изданных до 1 января 1501 года.

Среди дарителей также были библиограф С. Д. Полторацкий, композитор М. Ю. Виельгорский, философ П. Я. Чаадаев, ученый Ф. В. Чижов, дипломат К. А. Скачков и многие другие. Музеям приносили в дар рукописи А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, рукописи декабристов. А писательница Е. С. Некрасова, долгие годы собиравшая материалы, имеющие отношение к А. И. Герцену и Н. П. Огареву, передала все эти документы и материалы в библиотеку, где при содействии директора музеев ученого М. А. Веневитинова был создан первый музей общественного движения в России – «Комната людей 1840-х годов».

Кто только не был читателем Румянцевки, не говоря уже о крупнейших русских писателях той эпохи. Лев Толстой ходил сюда как в дом родной. И не только почитать книги, но и пообщаться в том числе и с легендарным библиотекарем, по совместительству философом-космистом, Николаем Федоровичем Федоровым (1828–1906). Про него говорили, что спит он на голом сундуке, а ест один хлеб. Вполне возможно, ведь свою зарплату он тратил на покупку книг для библиотеки, а потому одет был более чем скромно. Некоторые читатели, впервые оказавшись в Румянцевке, даже могли дать Федорову на чай, не понимая, кто перед ними находится.

Пашков дом на рубеже XIX-XX веков

Федоров высказал идею о создании на бельведере Пашкова дома скульптуры коленопреклоненного прусского императора Фридриха Вильгельма III, дочь которого Фридерика Шарлотта Вильгельмина стала супругой Николая I и известна у нас как императрица Александра Федоровна. Ее библиотека была размещена под тем самым бельведером, на котором стояли прусские гости, и являлась одной из ценнейших книжных музейных коллекций, насчитывавшей девять тысяч томов произведений немецкой классической литературы.

А чай Федоров любил попить с Львом Толстым. В один прекрасный день чаепитие не состоялось. То ли кипяток остыл, то ли сахару оказалось маловато – великий писатель, показав на книги, с присущей ему прямотой заявил: «Ах, если б все это сжечь!» Федоров схватился за голову, закричав: «Боже мой! Что вы говорите! Какой ужас!»

В Пашковом доме наряду с рукописями Пушкина, Гоголя, Достоевского хранились и рукописи толстовских романов. Однако в 1904 году ввиду ремонта дома Толстому было предложено вывезти свои рукописи, так как места в хранилище для них уже не оставалось – и без того некуда было девать древние манускрипты. Особенно сильно возмущалась Софья Андреевна Толстая, назвав директора музея Ивана Цветаева «невоспитанным и противным». Рукописи Толстого принял Исторический музей.

А древняя рукопись, которая привела Воланда в Москву, могла и не сохраниться в Румянцевском музее. Ее могли просто выкрасть. Сто лет назад много шума произвело дело о краже из Пашкова дома. Украли в том числе и редкие гравюры. Всех собак повесили на Цветаева, отставив его от должности. А он, между прочим, отдал музею без малого тридцать лет жизни.

Цветаев долго оправдывался, даже книгу написал в 1910 году: «Московский Публичный и Румянцевский Музеи. Спорные вопросы. Опыт самозащиты И. Цветаева, быв. директора сих Музеев». Суд снял с него подозрения, а в 1913 году в качестве компенсации Цветаева избрали почетным членом Румянцевского музея. В то время он уже трудился в основанном им же Музее изящных искусств на Волхонке. Но здоровье профессора было подорвано, в том же году он скончался.

В 1940 году Марина Цветаева напишет: «Мой отец поставил Музей Изящных Искусств – один на всю страну – он основатель и собиратель. В бывшем Румянцевском Музее три наши библиотеки: деда, матери и отца. Мы Москву – задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?»

Очередной период подношения даров наступил после 1917 года. Правда, владельцев не спрашивали, хотели бы они передать Румянцевке свои собрания. Хорошо хоть ноги удалось унести. В условиях, когда жгли барские усадьбы, Пашков дом оказался настоящим спасением для графских и княжеских библиотек. А в 1925 году распустили музеи. Картины и скульптуру отдали на Волхонку, в Третьяковку, Исторический музей…

Грядущее превращение Моховой улицы в Аллею Ильича заставило Пашков дом в 1936 году навсегда распрощаться со своей изящной оградой, служившей границей сада. Вместо этого у подножия дома налепили лестницу, спускающуюся к Моховой улице (архитектор В. Долганов). Серьезно пострадала и планировка здания. Но самый красивый зал – Румянцевский – остался, как и те самые шкафы красного дерева вдоль его стен, стоявшие здесь с 1862 года и хранившие библиотеку канцлера.

Очередным испытанием для Пашкова дома стало строительство нового здания Библиотеки имени Ленина, как ее нарекли большевики в 1924 году. Архитекторы Щуко и Гельфрейх задумали выстроить дом - памятник вождю. Ударная стройка должна была закончиться к 16-й годовщине революции. Гранита для облицовки было в избытке, а вот с бронзой возникла напряженка. Зато много в Москве оставалось колоколов, которые оперативно переплавили для нужд строительства.

С течением времени стала бросаться в глаза вычурность и чужеродность нового библиотечного здания, своей серостью диссонирующего с белым цветом Пашкова дома. Куда как приятнее глазу был белокаменный терем архива иностранных дел, украшавший раньше Воздвиженку. А уж о гигантском здании книгохранилища, ставшем насестом для рекламы заморских брендов, и говорить не хочется.

Многое пришлось пережить Пашкову дому - пожар 1812 года, бомбежки 1941 года, прокладку станции метро «Боровицкая» в 1986 году, в результате чего дворец треснул по швам и двадцать лет стоял в лесах. Уж и не чаяли, когда откроется.

Но сегодня это здание предстает перед нами во всей красе и служит центральным звеном важнейшей культурной цепи: Университет на Моховой - Пашков дом - Музей изящных искусств. Пройти по ней можно минут за пятнадцать, а складывалась эта последовательность домов-символов несколько столетий. И потому учреждение здесь новых музеев, персональных галерей многим кажется не вполне обоснованным.

Когда в метро объявляют, что следующая остановка - «Библиотека имени Ленина», поневоле задумываешься. Справедливым было бы назвать нынешнюю библиотеку именем Румянцева. «Беречь как глаза», - сегодня повторяем мы вслед за канцлером, относя это к самому Пашкову дому.

«Всемилостивейшая государыня! Театр московский зачат еще с большими непорядками, нежели прежде, и которых отвратить нельзя, ибо никакие доказательства, служащие к порядку, не приемлются», - жаловался Александр Сумароков императрице Екатерине II. В своем письме от 31 января 1773 года первый русский драматург расписывал в подробностях состояние московского театрального дела: гонорары авторам не платят, тексты пьес режут по живому («пиесы всемирно безобразятся»), актеров никто не учит и так далее.

Письмо Сумарокова отражало общую ситуацию с московскими театрами той поры.

Организация театрального дела в основном была на любительском уровне. Попытки создать профессиональный стационарный театр, как правило, заканчивались финансовым кризисом тех, кто это дело начинал. В Москве даже не было здания, про которое можно было сказать, что это театр, а посему антрепренеры устраивали спектакли в домах московской знати. Постоянной театральной труппы не было, а те, что имелись, состояли преимущественно из крепостных актеров. Вот в таких непростых условиях и возник первый русский национальный оперный театр.

История Большого театра началась не на Театральной площади, над которой вот уже много лет царит квадрига Аполлона. Случилось это на Знаменке, там, где сегодня находится музыкальная школа им. Гнесиных (какое совпадение!).

Днем рождения Большого принято считать 28 марта 1776 года, когда Московская полицмейстерская канцелярия дала губернскому прокурору князю Петру Васильевичу Урусову правительственную привилегию «содержать театральные всякого рода представления, а также концерты, воксалы и маскарады» (кстати, питерская Мариинка основана на семь лет позже).

С просьбой о привилегии Урусов обратился к матушке-государыне еще в сентябре 1775 года: «Августейшая монархиня, всемилостивейшая государыня! Как я уже содержу для здешния публики театр с протчими к тому увеселениями, и еще хотя осталось мне продолжать содержание онаго только будущаго 1776 года июня по 15 число, но в прошедшее время по причине дороговизны всех принадлежащих припасов имел я самомалейшую от того выгоду, а в толь оставшееся уже малое время почти и убытков моих возвратить не надеюся, того ради припадая ко освященным стопам вашего императорского величества, всенижайше прошу отдать мне содержание театра... Всемилостивейшая государыня, ежели из высочайшего вашего милосердия сим я пожалован буду, то и прошу всенижайше повелеть оставить мне нижеследущия выгоды:

1. Чтоб никто другой вышеозначенных увеселений, маскарадов, воксала и концертов, и всякаго рода театральных представлений, без моего особливаго на то согласия, давать ни под каким видом не мог.

2. И всеми силами доставлять публике все возможныя дозволенныя увеселения и особливо подщуся завести хороших русских актеров, так же, как и выше донесено, французскую оперу комик, а со временем, есть ли на то обстоятельства дозволят, и хороший балет завести же постараются.

Всемилостивейшая государыня. всенижайше прошу вашего имп. величества всеподданнейший раб князь Петр Урусов. Сентябрь 28 дня 1775 года».

И хотя расстояние от Санкт-Петербурга до Москвы преодолевалось в те времена за три дня, положительного ответа на свою просьбу Урусову пришлось ждать полгода. На десять лет Урусов получил своего рода монополию на ведение театрального дела в Москве: «Кроме его, никому никаких подобный увеселений не дозволять, дабы ему подрыву не было». В обмен на полученную привилегию Урусов обязался за пять лет выстроить в Москве здание для театра, причем не простое, а каменное, «чтобы городу оно могло служить украшением, и сверх того, для публичных маскарадов, комедий и опер комических».

Ко времени получения привилегии Урусов находился в весьма сложном финансовом положении. Он, говоря современным языком, вложился в организацию московской театральной антрепризы. Вместе со своим партнером по бизнесу итальянцем Мельхиором Гроти в особняке графа Воронцова на Знаменке (ныне дом № 12) он организовал антрепризный театр. Но вскоре компаньон-иностранец исчез, а вместе с ним пропала и весомая часть театрального реквизита, зато остались долги перед кредиторами. Спасением для Урусова явился другой иностранец - Майкл Медокс, уже имевший успешный опыт организации театрального дела у себя на родине, в Лондоне. В Москве Медокса прозвали кардиналом за красный плащ, в котором он появлялся на улице. А вообще-то у нас он был известен как Михаил Егорович, промышлял фокусами и показом всяких механических диковинок. Он был искусный мастер-часовщик и кумекал не только головой - у него были золотые руки, коими он тринадцать лет собирал чудо-часы «Храм славы», чтобы преподнести их императрице Екатерине Великой. Описывать часы - занятие неблагодарное, лучше своими глазами увидеть их в Оружейной палате Московского Кремля.

С пожелтевших страниц одного из старых путеводителей по Москве мы читаем о Медоксе: «Человек предприимчивый почти до авантюризма». Видимо, без авантюризма было в театральном деле никуда.

Как это часто у нас бывает, когда наибольших успехов добиваются именно варяги, за дело англичанин взялся споро, начав с поисков места для нового здания театра. Нашли требуемый участок как раз на будущей Театральной площади, представлявшей в то время унылое зрелище: болото, кучи мусора, да еще и разливающаяся по весне река Неглинка с ее топкими берегами. Вдоль противоположной площади Китайгородской стены была городская свалка, ближе к Воскресенским воротам стояли водяные мельницы. А улица Петровка заканчивалась питейным домом «Петровское кружало». Это был не самый престижный район Москвы.

В купчей от 1777 года читаем: «Декабря 16 дня лейб-гвардии Конного полку ротмистр князь Иван княж Иванов сын Лобанов-Ростовский продал губернскому прокурору князь Петру княж Васильеву сыну Урусову и англичанину Михаиле Егорову сыну Медоксу двор в Белом городе, в приходе церкви Спаса Преображения Господня, что в Копиях. По правую сторону -улица Петровка, по левую сторону - двор отставного майора князь Ильи Борисова Туркистанова да вышеписанная церковь и при ней земля церковная и дворы той же церкви причетников, да проезд к церкви, а позади - переулок проезжий, за 7750 руб.».

В ожидании нового здания спектакли шли на Знаменке, в «Знаменском оперном театре», где в 1777 году была показана премьера оперы Д. Зимина «Перерождение». Опера была «первой оргинальной», как объявили тогда, будучи составленной из русских песен, и, как писал современник, «имела большой эффект». Любопытно, что перед первым представлением публику спросили - хочет ли она послушать именно русскую оперу.

Поначалу небольшой по численности (в труппе было два десятка актеров, а также несколько танцоров и дюжина музыкантов), постепенно театральный коллектив разрастался - за счет актеров театра Московского университета и крепостных артистов домашних театров Урусова и Воронцова, среди которых были Матрена, Анка, Федор-живописец, Игнатий Богданов и другие не менее выдающиеся личности. Уже по самой афише спектакля можно было понять, кто из актеров крепостной, а кто свободный - напротив имен последних ставили букву «г», т. е. господин или госпожа.

С большим успехом на сцене театра в 1779 году прошла премьера одной из первых русских опер «Мельник - колдун, обманщик и сват» композитора М. Соколовского. «Сия пьеса настолько возбудила внимание от публики, что много раз сряду была играна и завсегда театр наполнялся», - отзывались видевшие «сие» зрелище зрители.

Пожар - частое событие в жизни многих московских театров, коснулся он и «Знаменского оперного театра». Вечером 26 февраля 1780 года давали трагедию Сумарокова «Дмитрий Самозванец». И трагедия действительно произошла - по причине «неосторожности нижних служителей, живших в оном, пред окончанием театрального представления сделался пожар». И надо же случиться такому совпадению, в этот же день «Московские ведомости» напечатали, что «контора Знаменского театра, стараясь всегда об удовольствии почтенной публики, через сие объявляет, что ныне строится вновь для театра каменный дом на большой Петровской улице, близ Кузнецкого мосту, который к открытию окончится нынешнего 1780 года в декабре месяце...». Почти на полгода театр прекратил показывать спектакли.

А уже 30 декабря того же года состоялось первое представление театра Медокса в новом здании (так его стали называть, и причем заслуженно - именно англичанин нес на своих плечах основные хлопоты по управлению труппой, так как Урусов отказался к тому времени от своей доли в предприятии, продав ее Медоксу за 28 тысяч рублей). Новый театр выстроили фасадом на Петровку, по проекту архитектора Христиана Розберга в модном тогда стиле классицизма. Театр стал называться Петровским. Каменный, в три этажа дом выделялся своими размерами и обошелся Медоксу в 130 тысяч рублей.

«Московские ведомости» извещали: «Огромное сие здание, сооруженное для народного удовольствия и увеселения к совершенному окончанию приведено с толикою прочностью и выгодностью, что оными превосходит оно почти все знатные европейские театры».

В день открытия театра давали музыкальный спектакль в двух отделениях: пролог Е. Фомина «Странники» и балет-пантомиму Л. Парадиза «Волшебная школа». В прологе на сцену выезжал в колеснице бог Аполлон. Декорация изображала гору Парнас с лежащей у ее подножия Москвой, которая представлена была ярко выписанным новым зданием Петровского театра.

Репертуар театра складывался не только из опер и балетов, разбавлялся он и драматическими постановками. А в 1803 году труппа разделилась на драматическую и оперную, правда, весьма условно, ведь одни и те же артисты играли в постановках разного жанра. Часто артисты, выступавшие в опере, в другой раз играли в драматическом спектакле. Как, например, Михаил Щепкин. Впервые в труппе театра он сыграл в операх «Несчастье от кареты» и «Редкая вещь». А Павел Мочалов[6] выступал в опере А. Верстовского и одновременно играл Гамлета.

Остались сведения и о других спектаклях - «Розанна и Любим» композитора Керцелли, «Санкт-Петербургский гостиный двор» А. Пашкевича, «Любовная почта», «Мнимый невидимка», «Казак-стихотворец» Кавоса.

Представления шли в Петровском театре по два-три раза в неделю, чаще зимою. Таким образом, за год показывали порядка 80 спектаклей.

Медокс платил актерам жалованье более 12 тысяч рублей в год. И лишь один актер Померанцев получал так называемый старший оклад в две тысячи рублей. Его называли предтечей самого Мочалова. Играли здесь актеры Волков, Лапин, Залышкин, Ожогин, Плавильщиков. Одним из самых модных актеров был Сила Сандунов, первый русский комик. Он с успехом исполнял роли во французских комедиях, где главным героем становится шельмоватый слуга при незадачливом хозяине. Про него говорили, что, разговаривая с кем-либо, он видел собеседника насквозь, чтобы затем изобразить его на сцене.

Московский старожил С. Н. Глинка рассказывал: «Медокс существовал одними только сборами, а содержал труппу многочисленную и давал представления блистательныя. Но еще страннее покажется, когда я скажу, что весь репертуар Медокса ограничивался тридцатью пиесами и только семидесятью пятью спектаклями в год... Он смотрел на театр не как на простую забаву, а как на училище, в котором народ мог почерпать свое образование. Порядок приема пиес был следующий. Когда сочинители или переводчики доставляли в дирекцию пиесу, то Медокс составлял совещательный комитет из главных актеров. Если на этом комитете большинство голосов решало принять пиесу, содержатель театра удалялся, предоставляя каждому актеру, с общаго согласия, выбрать себе роль по силам и таланту. Потом он опять возвращался с вопросом: во сколько времени пиеса может быть поставлена на сцену? Срока, определеннаго артистами, он никогда не убавлял, а иногда даже, смотря по пиесе, увеличивал его. Устройство тогдашняго театра походило совершенно на нынешнее устройство парижских театров. Подле самаго оркестра стояли табуреты, занимаемые обыкновенно присяжными посетителями театра. Многие из этих любителей сцены имели свои домовые театры, которые тогда были в большой моде в Москве. Медокс часто руководствовался их советами. Он всегда приглашал их на две генеральныя репетиции новой пиесы. Каждый имел голос, и дельное замечание охотно принималось артистами и директором».

Как следует из антикварного альбома «Планы и фасады театра и маскарадной залы в Москве, построенных содержателем публичных увеселений англичанином Михаилом Маддоксом», выпущенного московской университетской типографией в 1797 году, театральный зал вмещал в свои стены более полутора тысяч человек - восемьсот в зале и столько же в галерее. С расположенного под углом партера открывался прекрасный вид на возвышавшуюся перед зрителями на полтора метра сцену. Театр имел «старую маскерадную залу в два света и карточную в один свет», «дамский уборный кабинет» и так далее.

В 1797 году к театру пристроили обширный, увешанный зеркалами, зал (40 метров) для маскарадов и балов «Ротунда», освещавшийся 42 хрустальными люстрами. В лучшие дни здесь одновременно собиралось до двух тысяч человек! Вход был разрешен только зрителям, пришедшим в маскарадных костюмах. Платили за вход рубль медью.

Михаил Пыляев в книге «Старая Москва» будто на правах очевидца делится впечатлениями от посещения театра зажиточными москвичами, выкупавшими для своих семей целые ложи, обычно на год. Они получали не только ключ от ложи, но и имели право обклеивать ее стены обоями по своему вкусу, ставить там понравившуюся мебель и освещение. Хотя освещение тогда было одно - свечное. Те зрители, что не участвовали в абонементе, могли купить билет в партер за рубль, а за два рубля - для дам, кресла для которых были установлены перед сценой.

Нельзя сказать, что Медокс разбогател на своем театральном деле, не помогло ему и продление привилегии еще на десятилетие, до 1796 года. Дело в том, что за привилегию он должен был вносить в Опекунский совет до 10 % в год от всех сборов. Но даже этих денег он не платил. Когда Медокс обратился к московскому главнокомандующему князю Прозоровскому с просьбой о финансовой помощи, тот дал антрепренеру суровую отповедь: «Фасад вашего театра дурен, нигде нет в нем архитектурной пропорции; он представляет скорее груду кирпича, чем здание. Он глух потому, что без потолка и весь слух уходит под кровлю. В сырую погоду и зимой в нем бывает течь сквозь худую кровлю, везде ветер ходит и даже окна не замазаны, везде пыль и нечистота...»

Кажется, что главнокомандующий слишком сгустил краски, наверное, имея на Медокса зуб.

Кончилось тем, что имущество Медокса было продано. Императрица Мария Федоровна отблагодарила антрепренера, повелев выплатить ему единовременно десять тысяч рублей и назначить пенсионное содержание в три тысячи рублей ежегодно.

Прогорел не только Медокс, сгорело и его детище. 22 октября 1805 года в историю театра вновь вмешивается огненная стихия - очередной пожар уничтожил Петровский театр со всеми декорациями, машинами и гардеробом. В афише объявлено было, что в этот вечер будут давать оперу «Днепровская русалка», но «в четыре часа пополудни по причине гардеробмейстера Карла Фелкера, бывшего с двумя свечами в гардеробе, вышедшего оттуда и оставившего оные там с огнем, сделался пожар, от которого весь театр сгорел».

А наутро, как писал современник, «Петровского театра как не бывало, кроме обгорелых стен, ничего не осталось». Утверждают, что огонь чудесным образом не коснулся дома, где с семьей жил Медокс. Интересно пишет об этом Глинка: «С судьбой театра, построенного Медоксом, решилась и его судьба. Одни голые стены остались от великолепного здания; но Медокс не мог с ними расстаться. Он прилепился к ним душой и телом, как улитка к своей раковине, и до конца жизни жил в небольшой, деревянной пристройке к театру».

Однако в эти годы происходит еще одно важное событие. В 1806 году Петровский театр получает статус Императорского. И Александр I в ответ на обращение к нему крепостных актеров Алексея Столыпина с просьбой выкупить их отвечает согласием. Столыпин был прадедом М. Ю. Лермонтова и держал в Москве театральную труппу, жил он в Большом Знаменском переулке, дом 8.

«Труппа актеров А. Е. Столыпина, - пишет Пыляев, - в свое время пользовалась большой известностью. Особенно славилась в ней опереточная актриса “Варинька” (Столыпинская), впоследствии вышедшая замуж за известного писателя Н. Страхова. До 1806 года почти вся труппа Петровского театра состояла за небольшим исключением из крепостных актеров Столыпина.

Крепостных актеров от свободных артистов отличали только тем, что на афишах не ставили буквы “г”, т. е. “господин” или “госпожа”, да и обращались с ними тоже не особенно любезно. Так, С. П. Жихарев рассказывает: “Если они зашибались, то им делали тут же на сцене выговор особого рода”.

В 1806 году этих бедняков помещик намеревался продать. Проведав про это, артисты выбрали из среды своей старшину Венедикта Баранова; последний от лица всей труппы актеров и музыкантов подал прошение императору Александру I: “Слезы несчастных, -говорил он в нем, - никогда не отвергались милосерднейшим отцом, неужель божественная его душа не внемлет стону нашему. Узнав, что господин наш, Алексей Емельянович Столыпин, нас продает, осмелились пасть к стопам милосерднейшего государя и молить, да щедротами его искупит нас и даст новую жизнь тем, кои имеют уже счастие находиться в императорской службе при Московском театре.

Благодарность будет услышана Создателем Вселенной, и он воздаст спасителю их”.

Просьба эта через статс-секретаря князя Голицына была препровождена к обер-камергеру А. А. Нарышкину, который представил государю следующее объяснение: “Г. Столыпин находящуюся при Московском Вашего Императорского Величества театре труппу актеров и оркестр музыкантов, состоящий с детьми их из 74 человек, продает за сорок две тысячи рублей. Умеренность цены за людей, образованных в своем искусстве, польза и самая необходимость театра, в случае отобрания оных, могущего затрудниться в отыскании и долженствующего за великое жалованье собирать таковое количество нужных для него людей, кольми паче актрис, никогда со стороны не поступающих, требуют непременной покупки оных.

Всемилостивейший государь! По долгу звания моего, с одной стороны, наблюдая выгоды казны и предотвращая немалые убытки театра, от приема за несравненно большее жалованье произойти имеющие, а с другой стороны, убеждаясь человеколюбием и просьбою всей труппы, обещающей всеми силами жертвовать в пользу службы, осмеливаюсь всеподданнейше представить милосердию Вашего Императорского Величества жребий столь немалого числа нужных для театра людей, которым со свободою от руки монаршей даруется новая жизнь и способы усовершенствовать свои таланты, и испрашивать как соизволения на покупку оных, так и отпуска означенного количества денег, которого ежели не благоволено будет принять на счет казны, то хотя на счет Московского театра, с вычетом из суммы, ежегодно на оный отпускаемой”.

Бумага эта была подана государю 25 сентября 1806 года; император нашел, что цена весьма велика, и повелел г. директору театров склонить продавца на более умеренную цену. Столыпин уступил десять тысяч, и актеры, по высочайшему повелению, были куплены за 32 000 рублей».

Несмотря на то что в 1806 году Петровский театр стал Императорским, на этот раз постройки нового здания пришлось ждать гораздо дольше. Труппа долго скиталась по Москве, показывая спектакли то в Пашковом доме на Моховой, то в особняке графа Апраксина на той же Знаменке, а с 1808 года - в деревянном Арбатском театре, опять же сгоревшем в 1812 году.

Старый деревянный театр в Москве до пожара 1811 года, неизв. худ.

Лишь в 1821 году император Александр I соизволил утвердить проект нового здания театра. Участие царя в судьбе театра было вызвано тем, что еще в 1806 году Петровский театр стал императорским, подведомственным Дирекции московских императорских театров. Это значительно повысило статус театра. Ведь что такое были императорские театры? Об этом хорошо сказал Федор Шаляпин: «Россия могла не без основания ими гордиться, потому что антрепренером этих театров был не кто иной, как Российский Император. И это, конечно, не то, что американский миллионер-меценат или французский кондитер. Величие Российского Императора - хоть он, может быть, и не думал никогда о театрах - даже через бюрократию отражалось на всем видении дела». Императорских театров было совсем немного - пять на две столицы. Актеры, перешедшие под крыло Дирекции императорских театров, освобождались от крепостной зависимости.

Автором проекта нового здания театра (в стиле ампир) являлся архитектор А. Михайлов, а строил новый Петровский театр Осип Бове, автор проекта реконструкции всей Театральной площади.

По задумке Бове, новое здание Большого театра должно было стать доминантой площади, которая к тому времени освободилась от болота. Спрятали под землю и так досаждавшую площади Неглинку, название которой сохранилось лишь в имени известной московской улицы. Для драматической труппы Бове перестроил в 1824 году соседний дом купца Варгина, который вскоре нарекли Малым театром.

Выступая фасадом на Театральную (тогда еще Петровскую) площадь, новый театр преобразил не только ее, он стал украшением Москвы. Да и сама замощенная булыжником прямоугольная площадь предстала теперь в ином обличье - Большой театр слева и справа обрамлялся невысокими ампирными домами-крыльями.

«Большой Петровский театр как феникс из развалин возвысил стены свои в новом блеске и великолепии», - извещали «Московские ведомости» в январе 1825 года. Построили новый театр на фундаменте прежнего, сгоревшего, оставшиеся после пожара стены разрушать не стали, а включили их в конструкцию зрительного зала.

В общих чертах он походил на тот образ Большого театра, который мы привыкли видеть на обертке шоколада «Вдохновение»: торжественный портик с восемью массивными колоннами, держащий треугольный фасад с неизменной квадригой Аполлона наверху.

Большой театр, худ. А. Арну, середина XIX века

Открылся новый театр 6 января 1825 года спектаклем «Торжество муз» на музыку

А. Алябьева и А. Верстовского. Начался вечер нетрадиционно: собравшиеся стоя аплодировали, причем не артистам, а зодчему Бове. Главным героем спектакля явился персонаж по имени Гений России (в исполнении Павла Мочалова), провозглашавший:

Воздвигайтесь, разрушенные стены!

Восстань, упадший ряд столпов!

Да снова здесь звучат и лиры вдохновенны, И гимны Фебовых сынов!

Интересно, что зрителей, желающих попасть на первое представление, оказалось больше, чем мог вместить театральный зал, и потому спектакль пришлось повторить на следующий день. Сергей Аксаков вспоминал: «Большой театр, возникший из старых, обгорелых развалин, изумил и восхитил меня. Великолепное громадное здание, великолепная театральная зала, полная зрителей, блеск дамских нарядов, яркое освещение, превосходные декорации...»

Осенью 1826 года театр почтило своим присутствием царское семейство, посетившее Москву по случаю коронации. А новоявленный император Николай обновил царскую ложу, задрапированную малиновым бархатом. В честь исторического события устроили маскарад в русских национальных костюмах. Освещала все это действо огромная люстра в 1300 свечей.

В сентябре 1826 года, вскоре после своего возвращения в Москву, в Большой театр пришел Александр Пушкин: «Мгновенно разнеслась по зале весть, что Пушкин в театре; все лица, все бинокли были обращены на одного человека, стоявшего между рядами и окруженного густою толпою», - писал современник. Пушкин неоднократно бывал в театре, в частности он смотрел здесь оперу Д. Россини «Итальянка в Алжире». А через несколько дней после свадьбы, в феврале 1831 года, он пришел сюда с женой на маскарад, устраиваемый в пользу бедных, пострадавших от холеры.

В период недолгого московского периода своей жизни, в 1827-1832 годах, Большой театр неоднократно посещал Михаил Лермонтов. На его сцене он видел оперу «Пан Твардовский» композитора А. Н. Верстовского по либретто М. Н. Загоскина, премьера которой состоялась в мае 1828 года. Верстовский, если можно так выразиться, был штатным композитором Большого театра, прослужив в нем тридцать пять лет - сначала инспектором музыки, затем инспектором репертуара императорских московских театров, с 1830 года, и, наконец, управляющим конторой Дирекции императорских московских театров до 1860 года.

Неудивительно, что эти годы называли эпохой Верстовского, а некоторые ставили его даже выше Глинки по масштабу популярности. Женой композитора была актриса Надежда Васильевна Репина, уже упомянутая нами. Ее отец, как и она сама, был крепостным актером прадеда Лермонтова. Репину выкупили у Столыпина вместе со всей труппой.

Поскольку «Пан Твардовский» был только-только поставлен на сцене Большого театра, первые представления оперы отличались свежестью и новизной. Лермонтовым легко овладели и необычный сюжет, и любопытное оформление спектакля. По содержанию опера чем-то напоминает «Фауста» Гуно. Только место действия перенесено в Польшу. Согласно народной легенде, передающейся из поколения в поколение, пан Твардовский, живший в XVI веке, так же как и студент Фауст, продает свою душу дьяволу. Пережив немало приключений, Твардовский все же избегает ада. Взамен ему остается витать в воздухе между небом и землей в ожидании Страшного суда.

Лермонтова особенно захватывали сцены с участием цыган, инсценированные песни и пляски этого вольного народа. И в частности, цыганская песня «Мы живем среди полей» на слова Загоскина. Цыгане вообще пользовались популярностью в Москве, и не только. Попав под действие их чар, создал своих знаменитых «Цыган» и Александр Сергеевич Пушкин.

И вот однажды, в 1829 году, не в первый раз пережив ни с чем не сравнимое чувство встречи с прекрасным, находясь под огромным впечатлением от очередного представления «Пана Твардовского» в Большом театре, Лермонтов замыслил план создания первого в его жизни либретто оперы из жизни цыган. А сюжет ему подсказали те же пушкинские «Цыганы».

Сохранившийся отрывок этого первого драматического опыта в творчестве Лермонтова говорит о том, что юный автор предполагал использовать пушкинский текст как непосредственно, так и в вольном прозаическом переложении с использованием понравившихся ему цитат из «Пана Твардовского». Поэт намеревался взять для либретто также и стихотворение С. П. Шевырева «Цыганская песня».

Помимо музыки Верстовского, Лермонтов имел возможность слушать в Большом театре и сочинения европейских композиторов - Скриба, Обера, Россини. У последнего он очень любил оперу «Семирамида». В 1835 году А. М. Верещагина писала Лермонтову: «А ваша музыка? Играете ли вы по-прежнему увертюру “Немой из Портичи” (опера Обера. - А.В.), поете ли вы дуэт из “Семирамиды”, столь памятный, поете ли вы его как раньше во все горло и до потери дыхания?»

Интересно, что сохранилась даже эпиграмма Лермонтова, в которой упоминается Большой театр, адресованная Н. Кукольнику в связи с постановкой его пьесы «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский». Однако есть мнения, что речь в эпиграмме идет о Петербургском Большом театре, где эта пьеса также ставилась. Вот почему до сих пор нет единого мнения и о точной дате написания эпиграммы - то ли 1835, то ли 1837 год:

В Большом театре я сидел,

Давали Скопина - я слушал и смотрел.

Когда же занавес при плесках опустился,

Тогда сказал знакомый мне один:

- Что, братец! жаль! - вот умер и Скопин!..

Ну, право, лучше б не родился.

Эпиграмма носит явный критический характер.

А в ноябре 1837 года в театр привели девятилетнего Льва Толстого. Но что показывали в тот вечер, он так и не запомнил.

Мальчик вообще смотрел в другую сторону: «Когда меня маленького в первый раз взяли в Большой театр в ложу, я ничего не видал: я все не мог понять, что нужно смотреть вбок на сцену, и смотрел прямо перед собой на противоположные ложи». Зато когда через два десятка лет, в январе 1858 года, писатель слушал здесь «Жизнь за царя» Глинки, опера ему очень понравилась, особенно финальный хор «Славься!».

Посещавшие театр зрители занимали в зале места согласно купленным билетам. Однако было одно место, купить билет в которое было нельзя. Это царская ложа, предназначавшаяся для императорской семьи. Естественно, что зачастую она пустовала, поскольку цари наезжали в Первопрестольную нечасто, обычно два-три раза в год.

И вот однажды московскому генерал-губернатору Арсению Закревскому пришла в голову мысль - а не попробовать ли ему занять царскую ложу, конечно, с разрешения вышестоящего начальства. В 1851 году он обращается к директору императорских театров А. М. Гедеонову со следующим посланием:

«Понятия московской и петербургской публики о звании военного генерал-губернатора совершенно различны. В Москве военный генерал-губернатор есть представитель власти, в Петербурге много властей выше его. Ложа-бенуар в Большом театре, отчисляемая ныне к императорским ложам, состояла всегда в распоряжении московских военных генерал-губернаторов. Ею пользовались и предместники мои, и я по настоящее время. Всегда принадлежавшее военным генерал-губернаторам право располагать этою ложею составляет в мнении жителей Москвы одно из преимуществ, сопряженных со званием генерал-губернатора. Дать генерал-губернатору ложу в бельэтаже или бенуар наряду с прочей публикой значит оскорбить и унизить в глазах Москвы звание главного начальника столицы и дать праздным людям, которых здесь более нежели где-либо, повод к невыгодным толкам. Прошу Вас, Милостивый Государь, довести до сведения его светлости министра Императорского Двора, что по вышеизложенным причинам я нахожу несовместимым с достоинством московского военного генерал-губернатора иметь ложу в здешнем Большом театре в ряду обыкновенных лож и бенуаров. Собственно для меня не нужно никакой ложи, но меня огорчает то, что в лице моем оскорбляется звание московского военного генерал-губернатора».

Мы специально привели текст письма в таком объеме, чтобы продемонстрировать своеобразие стиля и языка Закревского. Почти в каждом предложении упоминается его должность - военный генерал-губернатор. От этих частых упоминаний рябит в глазах. Но он пишет так, будто речь идет не о нем, а о совершенно постороннем человеке. Малоубедительно и утверждение о том, что Закревский не за себя радеет, а за должность генерал-губернатора вообще. Это даже вызывает улыбку.

Если смотреть глубже, то в этом письме к Гедеонову сформулировано отношение Закревского к Москве: он в ней не управляет, а царствует, причем как ему вздумается. И никто ему не указ. Казалось бы, что может прибавить к этому авторитарному полновластию царская ложа? Оказывается, может. Она не только тешит самолюбие Закревского, показывая и всем остальным, кто сидит в ложе вместо императора и как вследствие этого надо к нему относиться. В итоге Закревский получил право занимать царскую ложу, как и все последующие начальники Москвы.

Постепенно из названия театра пропало прилагательное Петровский, и он стал именоваться просто и ясно: Большой театр. На тот момент это было одно из самых крупных по своим размерам театральных зданий Европы после «Ла Скала». Большой театр - большой пожар. Пожар - частое событие в жизни многих известных театров. Горели оперные театры в Каире, Вене, Одессе.

Утром 11 марта 1853 года Большой театр вновь вспыхнул. Начался пожар на чердаке, где хранились старые декорации. Огонь распространялся с катастрофической скоростью. О том, чтобы потушить столь огромное здание, и речи не было. Даже сегодня тушение дома с деревянными перекрытиями - дело непростое и часто бесполезное. А тогда «страшно было смотреть на этого объятого пламенем гиганта», рассказывал один из очевидцев, коих собралось на площади многие тысячи. В неистовствовавшем два дня пламени сгинуло все: инструменты, ноты, костюмы, декорации и квадрига Аполлона.

Весть о пожаре разнеслась по Москве в считаные часы. Еще бы: столб черного дыма был заметен даже с московских окраин. Видел его и князь Василий Голицын, будущий известный московский театрал. И хотя было ему тогда всего шесть лет, он хорошо запомнил тот мартовский день. От родителей он что-то слышал о герое-крестьянине, «кого-то или что-то» спасшем на пожаре. Этим крестьянином оказался ярославский мужик Василий Гаврилович Марин, случайно очутившийся на Театральной площади.

Уроженец деревни Иевлево Ростовского уезда Ярославской губернии, Марин работал в Петербурге на Колпинском заводе. В Москве он оказался проездом, направляясь из родного села в столицу. Поезд с единственного тогда московского вокзала уходил в Петербург вечером, и, чтобы не терять время зря, Марин решил познакомиться с достопримечательностями города сорока сороков и отправился на Красную площадь. Был он со своим братом.

«Люди деревенские любопытны. Я отроду в Москве не бывал. Вот и пошли мы полюбоваться на чудеса Белокаменной: зашли в Успенский собор, пошли к Ивану Великому на колокольню, а оттуда в Охотный ряд. Там сказали нам, что случился пожар - Большой театр горит. Вот пошли мы на пожар посмотреть», - делился он впечатлениями позднее.

А собравшихся на Театральной площади зевак уже было предостаточно - более двух десятков тысяч. Все смотрели наверх, туда, где по крыше метались трое несчастных мастеровых, отрезанных огнем от выхода. Они молили о помощи - но где было взять столь высокую лестницу? И сегодня-то в Москве пожарные лестницы достают лишь до семнадцатого этажа. Вдруг один из рабочих, подобравшись к краю крыши, прыгнул вниз. За ним сиганул другой. К ужасу толпы, оба разбились.

Оставшийся на крыше последний рабочий не решился последовать примеру своих товарищей. Его ждала страшная участь - задохнуться в клубах дыма или сгореть живьем. Полиция оцепила горящее здание, пытаясь оттеснить толпу как можно дальше, ибо разносимый ветром огонь, падавшие сверху куски кровли способны были причинить немало неприятностей.

Из тысяч людей, собравшихся поглазеть на пожар, лишь одному пришло в голову прийти на помощь: «Сердце у меня так и ходит, так и просится, как бы способ дать христианской душе», - вспоминал Марин. Не выдержав, он воскликнул: «Товарищи! Подождите, я пойду -спасу человека!» Он решил залезть на крышу театра по водосточной трубе и с помощью ухвата протянуть веревку гибнущему человеку.

Городовой пропустил его. Марин перекрестился, скинул на землю верхнюю одежду, оставшись в одной рубашке. Забравшись по лестнице до восточной трубы, находчивый крестьянин, обмотав себя веревкой, полез вверх: «Трещит труба, не больно крепка была, голубушка, да, стало быть, так уж Богу было угодно, и я взобрался на карниз. Там, благо, полегче стало, я стал на твердую ногу». Как потом выяснилось, забираясь на крышу, Марин сильно обгорел.

С карниза он спустил веревку брату, стоявшему внизу, а тот привязал к ней ухват. Метавшийся по крыше рабочий увидел, что Марин, подтянув веревку к себе, протягивает ухват ему. Рабочий ухватился за веревку, крепко привязал ее к перекрытию крыши и стал потихоньку спускаться вслед за Мариным.

Все это время толпа следила за отважным храбрецом, как говорится, не дыша. Люди молились, чтобы крестьянин и спасенный им рабочий не разбились. Когда же они наконец спустились на землю, народ обступил их. Первым, от кого услышал Марин слова горячей признательности, стал рабочий. Он не мог поверить в свое спасение.

Марину помогли перевязать полученные ожоги. Многие плакали, не скрывая эмоций. Все благодарили Василия Гавриловича: «Дай Бог тебе здоровья, добрый человек! Спасибо!» Некоторые, кто побогаче, выражая восхищение смелым поступком, давали крестьянину деньги.

Скромным человеком был простой ярославский мужик - уже через несколько часов он трясся в поезде, придерживая обожженную правую руку. Он ехал работать.

Вскоре история с Мариным стала широко известна. «Подвиг русского человека» - так назвал свою статью о храбром крестьянине Михаил Погодин, опубликовавший ее в журнале «Москвитянин». Сам царь принял отважного русского человека в Зимнем дворце, удостоив его медалью «За спасение погибавших», одарив его 150 рублями серебром и новыми сапогами. Правда, он мог носить пока лишь один сапог - левый, поскольку правая нога была у него обожжена. Таким он и остался на фотографии - в одном сапоге, а на другой ноге -калоша. Увековечили подвиг крестьянина и живописными средствами, отразив его на многочисленных лубках, продававшихся по всей России.

Эта история символически перекликается с другой, уже много лет идущей на сцене Большого театра. Мы имеем в виду оперу «Иван Сусанин», главный герой которой - также простой крестьянин, не побоявшийся бескорыстно пожертвовать своей жизнью ради спасения другого человека. Только в случае с Василием Мариным эта жертва была ради такого же простого человека, а не будущего царя.

Пожар Большого театра, неизв. худ, 1853

После пожара актеры Большого разъехались кто в отпуска, а кто на гастроли в провинцию. Два года Театральная площадь напоминала о пожаре: обгорелые стены да торчащие, как обуглившиеся деревья, колонны портика. Все это время спектакли Большого шли по соседству - в Малом, тоже императорском театре. Кстати, хорошим тоном считался показ драматических спектаклей Малого театра на сцене Большого . В этом случае и публики набиралось в два раза больше, да и сборы были несравнимо выше. В Большом, например, прошли премьеры некоторых пьес А. Островского. Здесь же ожидалась и московская премьера «Ревизора» Гоголя, но в последний момент спектакль перенесли на сцену Малого. В мае 1855 году театр начали восстанавливать при горячем участии генерал-губернатора Арсения Закревского и под руководством главного архитектора императорских театров Альберто Кавоса, ученика Росси, одного из лучших театральных зодчих, автора проектов Мариинского театра в Санкт-Петербурге и Гранд-опера в Париже (утвержден Наполеоном III, но не реализован). Семья Кавосов много сделала для России, и по большей части - в театральном деле. Отец архитектора, уроженец Венеции Катерино Кавос, директор музыки императорских театров, был композитором, автором более 50 опер, шедших в том числе и на сцене Большого. В 1815 году он написал оперу «Иван Сусанин». А когда в 1836 году Глинка сочинил на ту же тему оперу «Жизнь за царя», Катерино Кавос признал превосходство и творческую удачу коллеги (редкий случай!), выступив постановщиком премьерного спектакля. Сын Альберто Кавоса, можно сказать, пошел по стопам отца, создав немало оригинальных проектов зданий Санкт-Петербурга.

Работая над проектом реконструкции, Кавос в основном сохранил прежнюю схему театра, при этом приумножив объем и вместимость зрительного зала. Изменились и внешние пропорции здания. Особое внимание архитектор уделил пожарной безопасности, таким образом спланировав запасные выходы из театра, чтобы в случае пожара зрители могли бы покинуть его за десять минут.

Кавос не стал сносить оставшиеся от прежнего театра фрагменты - колонны и стены, а удачно включил их в свой проект. Фасад театра был выкрашен в нежный, песочный с золотистым оттенком цвет. А знаменитый символ театра - четверку коней, запряженную в двухколесную колесницу с богом Аполлоном, воссоздал скульптор Петр Клодт, известный также и по скульптурным композициям, украшающим Аничков мост в Петербурге. Что же касается зрительного зала, то Кавос, как он сам признавался, выполнил его в стиле ренессанса, смешанного с византийским стилем. А вот метод позолоты объемных деталей интерьера из папье-маше, примененный Кавосом, принято называть русским. Это позволило на многие десятилетия сохранить их металлический блеск. Такая технология широко использовалась в XIX веке.

Для удобства зрителей и украшения боковых фасадов театра Кавос включил в проект чугунные галереи со стороны Петровки и Щепкинского проезда. Особенно красиво здание театра смотрелось в вечернее время, когда зажигались торшерные фонари на галереях.

К концу лета 1856 года новый Большой театр был готов. Он стал еще величественнее и вырос в высоту и в ширину. 20 августа 1856 года на открытие театра в царскую ложу, отмеченную двуглавым орлом с гербом дома Романовых, пожаловал сам главный антрепренер - император Александр II. По торжественному случаю давали оперу итальянского композитора В. Беллини «Пуритане», что интересно, в исполнении итальянских гастролеров. Государь мог полюбоваться и на роскошный занавес, передающий кульминационную сцену оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя» - встречу народом Минина и Пожарского на Красной площади в 1612 году. Занавес был выполнен опять же итальянским профессором живописи и, провисев четыре десятка лет, практически не подновлялся. В антракте опускался другой занавес, изображавший Аполлона с музами, и он тоже в конце концов обветшал и был заменен.

Обращает на себя внимание скорость строительства здания театра. Торопились к коронации нового императора, случившейся 26 августа 1856 года. А потому пришлось кое-чем пожертвовать, например фундаментом, который был сделан из дерева, а не из камня, как полагалось. По этой причине через два десятка лет здание стало проседать, появились трещины, что вызвало необходимость реконструкции.

Александр II в день своей коронации в Большом театре, худ. М. Зичи

Внимания реставраторов постоянно требовала и знаменитая колоннада Большого. Она была сделана из известняка, подмосковного камня, широко применявшегося еще в древней Москве. Известняк использовался при постройке Кремля, стен Белого города, церквей и колоколен. Этот камень, обладая ровной, без раковин, поверхностью, отличается важным декоративным свойством - наличием собственного оттенка, например палевого, желтого или розового; колонны Большого имели бело-желтый цвет. Но есть у него и одно неудобное качество - пористость, из-за которой известняк хорошо впитывает влагу. Со временем она накапливается и оказывает на здание разрушительное воздействие, причем и внешнее, и внутреннее. Для предотвращения этого под основание колонн Большого театра подкладывали бересту, выполнявшую роль гидроизолятора. Но со временем и береста перестала помогать. Ведь где влажность, там и соль. За полтора века это химическое соединение порядком испортило внешний вид колонн. Прибавьте сюда еще экологическую обстановку в Москве, перепады погоды - сколько испытаний выпало на долю колоннады Большого театра! На их поверхности проступили крупные серые пятна - следы испарения соли, «высолы». Серьезные изменения произошли и в структуре колонн, в них появились глубокие трещины (глубиной до пяти сантиметров). К началу нашего века более трети всей площади колонн нуждалось в обновлении и обессоливании. (Лечение колонн от соли -весьма сложный процесс, им, как и людям, ставят компресс, для чего колонну укутывают пленкой, под которую наносят своего рода глиняную мазь с добавлением целлюлозы. Такой компресс нельзя снимать две недели.)

Одной из изюминок проекта Кавоса стала уникальная акустика театра. Зрительный зал он уподобил огромному деревянному инструменту, выполненному из особого сорта ели -резонансного. Из этого дерева создавали свои бесценные инструменты Страдивари и Гварнери. Именно резонансная ель, обладая редким сочетанием таких свойств, как вес, плотность и упругость, имеет уникальную звукоизлучающую способность. И что интересно, с годами дерево становится все суше, а звук излучает все лучше и лучше. Получается, что акустика Большого театра, сохранись здание в неприкосновенности, в наше время должна была бы стать чуть ли не идеальной.

В музыкальном инструменте, будь то скрипка или альт, важнейшей звукоизлучающей деталью является дека, а в Большом театре аналогичную роль выполнял потолок. Кавос предложил сделать потолок деревянным, без применения железа, тем самым пойдя против существующей тогда традиции. Это позволило существенно улучшить акустические свойства зала, снизив чрезмерный резонанс, производимый металлом.

Согласно проекту Кавоса, из резонансной ели были выполнены пол, потолок и панели, устилавшие стены зрительного зала. Они и обеспечили эффект звучания помещения, благодаря чему слово, сказанное на сцене, долетало даже до самого последнего яруса зала. И никакой микрофон с динамиком не требовался!

Ствол резонансной ели должен быть строго вертикальным, без сучка и задоринки на отрезке не менее шести метров, с узкой и симметричной кроной. Но это лишь один нюанс среди прочих: вековое дерево должно расти в определенном месте, на северной стороне горы (генетическая предрасположенность!), иметь кору серого цвета, годовые кольца одинаковой толщины (например, ель с узкими кольцами дает более металлический звук). Рубить его можно лишь в последнюю четверть полнолуния, сплавлять по горным рекам (это тоже полезно для акустики - вымывается смола), наконец, сушка дерева - в прошлые века лучшей считалась древесина, выдержанная не менее тридцати лет. Сегодня для этого применяются исключительно технические средства, например СВЧ-печи.

Александр III с семьей и свитой в царской ложе, неизв. худ.

Применение папье-маше для изготовления декоративных украшений интерьера также влияет на акустику. Имеющее целлюлозную основу, папье-маше хорошо отражает звук, оно же облегчает нагрузку на перекрытия зрительного зала, держащие ярусы и ложи.

Какой же театр без люстры - в Большом люстра стала самой тяжелой частью (две тонны!) его легендарной истории. Известны восторженные отклики о люстре театра Бове-Михайлова. Но шикарная трехъярусная люстра Кавоса превзошла своих предшественниц по красоте, создаваемой пятнадцатью тысячами хрустальных подвесок. Диаметр люстры составлял почти семь метров, а высота чуть менее девяти.

Поначалу она была усеяна масляными лампами. Возникает вопрос - а как зажигалась люстра? Обычно перед началом спектакля специальной лебедкой люстру поднимали в особое чердачное помещение, где ее заправляли и зажигали, а затем вновь опускали на прежнее место.

Бывало, что лампы лопались, - осколки сыпались на головы зрителей, потому вскоре под люстрой натянули сетку. Затем в 1863 году олеиновые лампы заменили газовыми рожками и, наконец, электрическими лампочками. В конце XIX века для питания Большого и Малого театров построили специальную электростанцию. Люстра неоднократно реставрировалась.

Большой театр, конец XIX века

Бог искусств Аполлон не только встречал зрителей театра, взгромоздившись на квадригу, он присутствовал и в зрительном зале, наблюдая за тем, как заполняется зал, с потолка. Художники во главе с академиком Алексеем Титовым создали красочный плафон с соответствующим названием - «Аполлон и музы».

Жаль, что со временем красота муз померкла. Дело в том, что в центре композиции Кавос устроил нечто вроде кондиционера, через который в зал поступал свежий воздух, а уходил грязный, насыщенный копотью и дымом от свечей и масляных ламп. Это вытяжное отверстие вскоре испортило окружающие его росписи плафона, на котором стала оседать копоть и впитываться влага. Уже через несколько лет живопись потребовала реставрации. К коронации Николая II плафон был переписан в популярном стиле модерн.

Угроза полной утраты потолочной росписи нависла над плафоном к 1940 году. Причиной вновь стало изменение микроклимата вследствие новой, приточно-вытяжной вентиляции, установленной в театре в 1930-х годах. Выход нашли быстро - заменить старые росписи новыми, для чего объявили конкурс на тему «Апофеоз искусств народов СССР». Война перечеркнула этот замысел. В самые тяжелые для Москвы дни поздней осени и зимы 1941 года проходила реставрация плафона. Можно сказать, что искусствовед и живописец Игорь Грабарь, художник Павел Корин, иконописец по призванию, и его брат реставратор Александр Корин совершили подвиг, восстановив роспись. По несколько раз в день реставраторы спускались одни в бомбоубежище, чтобы затем вновь подняться на верхотуру. Именно в это время Москва подверглась жестокой бомбежке немецкими самолетами; одна из бомб угодила в Большой театр, разрушив фасад здания.

Благодаря художникам новая реставрация понадобилась только через семнадцать лет. В конце пятидесятых годов в театре установили кондиционеры, тем самым устранив главную причину, по которой живопись плафона приходила в негодность. В это время Павла Корина вновь пригласили в Большой театр провести повторное обновление потолочной живописи.

Замаскированный Большой театр во время войны

Рассказав о плафоне, украсившем потолок театра, уделим место и полу. Мы привыкли видеть в театральном вестибюле паркет. А ведь когда-то, как и в лучших оперных театрах Европы (например, «Ла Скала»), пол театральных вестибюлей устилала венецианская мозаика. Еще венецианские дожи строили для себя палаццо с мозаичными полами, что считалось верхом роскоши. Мозаика, именно в Венеции достигшая своего расцвета, обладала всеми качествами произведения искусства. Разнообразие оттенков составляло богатую цветовую гамму, созданную осколками мрамора, гранита, цветного стекла.

Когда же паркет заменил мозаику? В мемуарах известного московского адвоката Николая Давыдова, опубликованных еще в 1914 году, читаем: «Вспоминаю ту разницу, сравнительно с настоящим Большого театра, что полы в коридорах были мозаичные из мелкого камня». Значит, произошло это еще до 1917 года. Скорее всего, причиной замены мозаики на паркет послужила необходимость определенной статьи расходов на уход за мозаичным полом.

Интересную штуку придумали и с полом зрительного зала, создав для него механизм, благодаря которому пол менял свой наклон. Если, например, шел спектакль, то пол чуть-чуть наклоняли вперед к сцене, чтобы зрители задних рядов лучше видели происходящее. А когда устраивались балы, то пол мог приобретать полностью горизонтальное положение. Выполненный из дерева, пол выполнял и другую функцию - резонатора звука.

Больше пожаров на Театральной площади не случалось. Разве что горели некоторые премьеры, в переносном, конечно, смысле. Дело в том, что имевшаяся в Большом театре императорская ложа заполнялась царской семьей редко, как правило, лишь в дни коронации новых российских самодержцев, приезжавших для этого в Москву. Все государственное внимание обращено было к столичному Мариинскому театру. Большой театр финансировался по остаточному принципу.

Во время малопопулярных спектаклей не всегда заполнялся и партер. Как-то еще до отмены крепостного права одному из московских начальников пришла в голову оригинальная мысль: прикупить тысячи две крепостных, приписать их к театру, обложив подушной повинностью - обязанностью по вечерам ходить в театр.

По меткому выражению искусствоведа В. Зарубина, долгие годы Большой театр оставался пасынком Дирекции императорских театров. Оркестром руководили нередко люди посредственные, по своему дурному вкусу перекраивавшие партитуру; теноров заставляли петь басовые партии, а баритонов - партии теноров и так далее. Декорации и костюмы не обновлялись десятилетиями (особенно это было видно во время исполнения оперы «Жизнь за царя», когда актеры выходили чуть ли не в лохмотьях). А в 1882 году балетную труппу Большого и вовсе сократили в два раза, как провинциальную.

Трудно в такое поверить, но Большой театр был для петербургских артистов чем-то вроде ссылки. Иногда солисты Мариинского театра приезжали в Москву, чтобы хоть как-то повысить сборы Большого. Именоваться оперным артистом Мариинского было куда почетнее, чем служить солистом Большого театра.

Лишь в 1898 году с приходом в московскую контору Дирекции императорских театров Владимира Теляковского ситуация стала меняться. Главной находкой, конечно, стало приглашение в Большой Шаляпина из оперы Мамонтова.

«Императорские театры посещались плохо, особенно Большой, а в этом последнем -особенно балет. Сборы падали в опере до 600-700 рублей, а балетные представления видали и по 350-500 рублей сбору, что составляло едва четверть полного.

Публика, посещавшая императорские театры, была самая разнообразная. Судя по сборам, можно видеть, что балетоманов было мало, в особенности когда балет шел по средам. Большинство публики было случайное. То же самое можно сказать в значительной мере и об опере. С 1898 года, с моего приезда в Москву, на оперные представления Большого театра были открыты два абонемента, которые вначале были объявлены на двадцать представлений. Разбирались они довольно туго, но со следующего года, в особенности со времени поступления в труппу Шаляпина, абонементы стали заполняться, и вскоре пришлось увеличить не только количество абонементов, но и уменьшить число представлений до десяти, чтобы удовлетворить по возможности желающих абонироваться.

То же самое произошло и с балетом, на представления которого был открыт сначала один абонемент, а потом вскоре два.

Вообще за три года моего пребывания в Москве в качестве управляющего театрами картина оперных и балетных спектаклей совершенно изменилась. В опере и балете завелась своя специальная публика абонентов, которая стала посещать театры и вне абонементов. Сборы по опере, давшие в 1897 году 232 125 рублей, дали уже в 1899 году 319 002 рубля, а балет с 50 999 рублей поднялся на 87733 рубля, не считая еще 45 011 рублей, которые дала касса предварительной продажи. Средний сбор за балетный спектакль поднялся с 1062 рублей на 1655 рублей. В 1913 году опера выручала уже 533 830 рублей, а балет - 156 273 рубля, при среднем сборе за спектакль около 3000 рублей», - писал Теляковский.

Если говорить о художественной стороне вопроса, то последние десятилетия XIX века связаны в Большом театре с первыми постановками опер Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина и, конечно, Чайковского. Здесь в марте 1881 года состоялась премьера «Евгения Онегина». И хотя самый большой успех у зрителей снискали куплеты Трике, а декорации набрали из старых спектаклей, на Петра Ильича все-таки надели лавровый венок. А в рецензиях предлагалось переименовать оперу в «Месье Трике» - такой восторг вызвала партия этого странного персонажа в ярком парике и туфлях на высоком каблуке.

Крупным событием в жизни театра стала и дирижерская деятельность Сергея Рахманинова в 1904-1906 годах. В это время афиши по-прежнему украшали имена Шаляпина, Собинова, Неждановой и других талантливых певцов. Рахманинов и Шаляпин дружили. «В бытность Рахманинова капельмейстером Большого театра Шаляпин очень с ним считался. Приходя на репетиции в Большой театр, Рахманинов обыкновенно осведомлялся: «А что, «дуролом» здесь?» «Дуроломом» именовался Шаляпин, который на рахманиновские репетиции приходил, однако, вовремя», - писал Теляковский.

«Собинов, - продолжает Теляковский, - с первого же года своего поступления, благодаря чарующему голосу своему и благородной манере держаться на сцене, при хороших внешних данных, завоевал симпатии публики, которые неизменно росли с каждым появлением его в новой опере. Успех его шел параллельно успеху Ф. Шаляпина, и время окончания его контракта всегда вызывало беспокойство дирекции. Будучи от природы человеком добрым и совсем не алчным, он тем не менее в условиях требуемого гонорара был не очень податлив, и разговоры о возобновлении нового контракта были не из легких. Им руководило не столько желание сорвать побольше денег, сколько вопрос самолюбия. Высшего оклада против всех других артистов оперных Петербурга и Москвы он достиг довольно скоро: только Ф. Шаляпин получал больше, и этот вопрос его волновал. И если А. Собинов следил за возрастающим окладом Шаляпина, то и этот последний, в свою очередь, очень интересовался окладом Собинова, и сколько бы ни прибавлять Собинову, Шаляпин неизменно просил больше. Потерять же того или другого артиста было невозможно.

Оставалось изыскивать способы обоих удовлетворять, но, однако, ни тот, ни другой вполне довольны своими окладами не были никогда и немалые суммы зарабатывали на стороне. В особенности много стал последнее время зарабатывать Шаляпин за границей.

Об успехах Ф. Шаляпина и Л. Собинова в Москве скоро стало известно в Петербурге, и уже в первом году контракта Ф. Шаляпин был приглашен на гастроли в Мариинский театр, в тот самый, где еще недавно о нем не только никто не говорил, но который не удержал его в своей труппе, отпустив за ненадобностью в оперу Мамонтова».

К началу двадцатого века в Большом театре сложилась любопытная иерархия спектаклей. Обычно, помимо оперы, раз в три дня по абонементам давали балет, переживавший в то время долгожданное возрождение. Абонемент № 1 был наиболее дорогим и предназначался для соответствующей публики - банкиров и фабрикантов, тузов российской промышленности, модных адвокатов, богатых купчишек, балетоманов, «золотой молодежи», живущей, кажется, во все времена. Не прийти в такой день в театр было нельзя. И неважно, что занавес уже поднялся и свет погас, так как главное - показаться, а уйти можно и в антракте.

Это был выход в свет. Балам, на которых за сто лет до этого блистало московское дворянство, разжиревшая буржуазная прослойка нашла замену в виде партера Большого театра по средам на балете. Лучшие люди, так называемая элита, собирались, чтобы продемонстрировать бриллианты, меха, наряды, а также содержанок и любовников. Но вот на аплодисменты они были весьма скуповаты.

На более бедную публику был рассчитан воскресный абонемент № 2 - интеллигенция, чиновники мелкой и средней руки, студенты и прочие не стеснялись выражать свои чувства, рукоплескали от души, как можно громче, приветствуя своих театральных кумиров.

А иногда в театр добрые капельдинеры могли пустить и бесплатно - на галерку. Так однажды на самый высокий ярус Большого театра попал восьмилетний мальчик. Он пришел, чтобы впервые услышать оперу (родители решили отучить его от храма - очень ему там нравилось - свечи, одеяния, церемонии; а дело-то происходило в 1920 году!). Затем мальчик стал ходить в оперу каждый день. А потом, в 1942 году, он был принят в театр режиссером и служил ему больше полувека. Звали его Борис Покровский.

Вообще же публика в Большой театр ходила самая разнообразная. Как отмечал Теляковский, в московских императорских театрах появлялись иногда довольно курьезные посетители. Когда я, придя в первый раз на представление в Большой театр, захотел сесть на мое казенное кресло, то, к изумлению моему, заметил, что ручки кресла соединены медной палочкой, которую шедший за мной капельдинер стал удалять. На вопрос мой, зачем кресла запирают, полицмейстер театра объяснил, что такой порядок в Москве уже давно заведен для всех административных кресел, ибо часто москвичи не любят разбираться в номерах и садятся на казенные кресла, и если такой москвич хорошо выпил, то уж своего места никак не оставит иначе как со скандалом на весь театр.

Бывали случаи, что даже и на запертые таким медным прутом кресла садились и старались прут согнуть ногами, чтобы не мешал сидеть.

Таковы уж своевольные москвичи, и с такого рода озорством приходилось считаться. Всякий скандал мог окончиться буйством, избиением капельдинера и составлением протокола за нарушение тишины и спокойствия в общественном месте.

Для цивилизованного Петербурга это было малопонятным; но мало ли что в Петербурге, этом окне в Европу, иначе понимается - на то он и иностранный город и с иностранным именем. В Петербурге вообще мало принято было ездить в театр выпивши, а в Москве -состояние это в подобном случае не считалось неприличным: таковы уж были издавна обычаи в Первопрестольной.

Вообще в этих столицах на многое вкусы были различные.

В Москве публика и аплодирует своеобразно, особенно если поет «милашка тенор» или танцует излюбленная балерина. Махали не только платками, но и простынями и дамскими накидками в верхних ярусах, и если в 1850 году известный тогда редактор «Московских ведомостей», чиновник канцелярии московского губернатора Хлопов после представления балета «Эсмеральда» сидел вместо кучера в карете, увозившей из Большого театра знаменитую балерину Фанни Эльслер (за что, правда, и был уволен и место свое по редактированию «Московских ведомостей» был принужден уступить известному Каткову), то пятьдесят лет спустя один из студентов Московского университета в Большом театре, увлекшись аплодисментами и маханием дамской кофтой балерине Рославлевой, упал из ложи второго яруса в партер, причем сломал по дороге бронзовое бра и кресло. Но этому счастливцу-энтузиасту, тоже московского производства, повезло в конце того же века больше, чем Хлопову: он ниоткуда уволен не был и остался жив и здоров. Когда прибежали взволнованные полицмейстер и доктор, то, к удивлению своему, констатировали только факт разрушения казенного имущества; что касается студента, то он, отделавшись сравнительно легкими ушибами, хладнокровно заявил о своем желании снова вернуться наверх, на свое место, дабы продолжать смотреть следующий акт балета, обещая быть в дальнейшем более осторожным с казенной бронзой и мебелью.

Непременными спутниками Большого театра сто лет назад (да и сейчас) были перекупщики билетов - барышники. Полиция с ними обыкновенно боролась, но чаще всего побеждали барышники. На спектакли с участием Собинова, Шаляпина драли втридорога. Стоило только подойти поближе к театру, как барышник предлагал потенциальному зрителю свои услуги. Если человек соглашался, то второй барышник пулей мчался в ресторан Вильде за Большим театром, где на случай облавы собирались и держали билеты перекупщики. Городовые тоже оставались не в обиде.

Теляковский поведал такой случай. «Один купец, окончив свои дела, вероятно, не без посещения ресторана “Эрмитаж” или Большого Московского трактира, купил билет на балет “Дон Кихот”. В то время Шаляпин пел в Москве оперу Массне того же названия. Купец был уверен, что услышит “Дон Кихота” с Шаляпиным. Просидев первое действие балета в первом ряду и немного отрезвясь, он стал беспокоиться, что все Шаляпин не появляется. Тогда он сначала строго запросил капельдинера, а потом пошел делать скандал у кассы, что его надули. Дело это пришлось разбирать полицмейстеру театров Переяславцеву, ибо купец ссылался на кассиршу, которая будто бы сказала ему, что Шаляпин поет. Оказалось, что билет у него куплен был не в кассе, а у барышника, который, вероятно, учел его ненормальное состояние и на вопрос, поет ли в балете Шаляпин, ответил, что, конечно, поет, и получил баснословные деньги за кресло».

Однажды Шаляпин решил проучить спекулянтов. Узнав, что все билеты на его бенефис раскуплены барышниками в один момент, певец придумал напечатать в газетах объявление о том, что билеты на его спектакль можно получить у него на квартире. Желающих оказалось много, и все они пришли к нему в дом. Но Шаляпин был доволен, так как те, кого он хотел видеть в зале - представители небогатой московской интеллигенции, попали на его бенефис. Только газетчики его огорчили, написав: «Шаляпин открыл лавочку!»

Самый известный русский певец был солистом Большого в 1899-1922 годах. Переманить Шаляпина в театр удалось Теляковскому, проведшему что-то вроде секретной операции. «Большим событием в опере Большого театра было поступление в 1899 году в труппу Ф. И. Шаляпина. Событие это - большого значения не только для Большого театра, но и для всех императорских театров Москвы и Петербурга вообще, ибо смотреть и слушать Шаляпина ходила не только публика, но и все артисты оперы, драмы и балета, до французских артистов Михайловского театра включительно .

Существуют люди, одно появление которых сразу понижает настроение собравшейся компании; пошлость вступает в свои права, и все присутствующие невольно заражаются этим настроением вновь появившегося. Бывает и наоборот: появление выдающегося человека заставляет иногда замолчать расходившихся брехунов, и все начинают прислушиваться к тому, что скажет вновь появившийся.

Так было с московскими театрами, когда среди них появился Шаляпин. К нему сразу стали прислушиваться и артисты, и оркестр, и хор, и художники, и режиссеры, и другие служащие в театрах. Он стал влиять на всех окружающих не только как талантливый певец и артист, но и как человек с художественным чутьем, любящий и понимающий все художественные вопросы, театра касающиеся.

Его можно любить или не любить, ему можно завидовать, его можно критиковать, но не обращать на него внимания и не говорить о нем было одинаково невозможно как поклонникам, так и врагам.

Когда я впервые услыхал Шаляпина в опере Мамонтова, мне сразу стало ясно, что его немедленно надо пригласить в императорскую оперу. Затем, однако, я выяснил, что он уже пел в Мариинском театре, пел на маленьком содержании и не был признан за выдающегося певца. По контракту ему платили всего 3600 рублей в год. У Мамонтова же он получал 6000 рублей. Значит, к нам если пойдет, то за гораздо большее вознаграждение. Хотя я и был управляющим конторой московских театров, но у меня были еще две инстанции начальства, помимо министра: директор театров И. А. Всеволожский и управляющий делами дирекции В. П. Погожев, особенно вникавший тогда в московские дела. Заключить крупный долголетний контракт, да еще с певцом, не признанным моим же начальством в Петербурге, было рискованно. Мамонтов Шаляпина ценил и любил - и я понимал, что без боя он его не уступит.

Говорить с Шаляпиным надо было секретно, не доводя этого и до сведения дирекции. Взвесив все это и обсудив с В. А. Нелидовым создавшееся положение, я решил действовать помимо дирекции, а главное, скоро, оправдываясь, если это надо будет, своей неопытностью.

Дипломатическая секретная миссия переговоров с Шаляпиным относительно его приглашения обратно на императорскую, на этот раз московскую сцену была поручена мною дипломату по рождению В. А. Нелидову, который, как я уже говорил, в это время состоял моим чиновником особых поручений. Он к тому же был большим поклонником Шаляпина.

Я ему объяснил всю важность возлагаемого на него поручения, просил миссию эту держать в строжайшем секрете, к Шаляпину на квартиру не ездить, а, случайно уговорившись, встретиться с ним в ресторане “Славянского базара”, угостить соответственным завтраком и оттуда прямо приехать ко мне на квартиру, когда разойдутся служащие в театральной конторе чиновники.

12 декабря 1898 года Шаляпин с Нелидовым после соответствующего завтрака с вином явились ко мне в кабинет, и после долгих переговоров Шаляпин наконец подписал контракт на три года, на сумму в 9, 10 и 11 тысяч в год. 24 декабря контракт этот был утвержден директором Всеволожским, причем мне было сказано, что “нельзя басу платить такое большое содержание”, на что я ответил, что пригласили мы не баса, а выдающегося артиста.

В дирекции приглашением Шаляпина остались недовольны, это было ясно. Но не все ли равно, контракт нельзя было не утвердить, ибо я тогда обратился бы к министру, который несомненно бы меня поддержал. Это в дирекции знали, контракт с Шаляпиным был директором утвержден немедленно.

Шаляпин продолжил петь в опере Мамонтова: в Большом театре он выступил лишь в конце сентября 1899 года в “Фаусте”. Его контракт с оперой Мамонтова кончался 23 сентября 1899 года.

24 сентября состоялся первый спектакль с участием Шаляпина в опере “Фауст”. Фауста пел Донской, Маргариту - Маркова. 27 сентября “Фауст” был повторен, с Шаляпиным и Собиновым. Успех Шаляпина превзошел всякие ожидания. Съехалась, как говорится, вся Москва. У всех было радостное и приподнятое настроение. Грустил один Власов - артист, исполнявший не без успеха роль Мефистофеля многие годы и еще так недавно говоривший о Шаляпине:

- Ну, еще посмотрим, как у него хватит голоса для Большого театра; это не Солодовниковский театр, тут надо знать акустику и те места на сцене, где стоять, а у Шаляпина голос невелик.

Так говорил бас Власов. Но оказалось, что где бы Шаляпин на сцене ни стоял, как бы мало ни знал акустику Большого театра, но стоило ему появиться на сцене, как все про Власова и его пение и знание сцены Большого театра сразу и навсегда забыли, и бывшие его поклонники и поклонницы ему изменили и кричали только:

- Шаляпина, Шаляпина!!!

С этих пор, то есть с конца сентября, Шаляпин стал ко мне заходить и днем, и вечером, и после театра. Видал я его часто в течение всей восемнадцатилетней моей службы. Приезжал он и летом ко мне в имение и вместе с К. Коровиным гостил по нескольку дней; видал я его и за границей во время его гастролей в Милане и Париже. Говорили мы с ним немало и об опере, и о театре, и об искусстве вообще. Все эти разговоры имели важные для театра последствия, ибо Шаляпин был не только талантливым артистом, но и умным человеком».

Певец исполнил в Большом театре все басовые партии - от своего фирменного царя Бориса до коварного Мефистофеля. «Надо уметь играть царя, - говорил Шаляпин. - Огромной важности, шекспировского размаха его роль. Царю, кажется мне, нужна какая-то особенная наружность, какой-то особенный глаз. Все это представляется мне в величавом виде. Если же природа сделала меня, царя, человеком маленького роста и немного даже с горбом, я должен найти тон, создать себе атмосферу - именно такую, в которой я, маленький и горбатый, производил бы такое же впечатление, как произвел бы большой и величественный царь. Надо, чтобы каждый раз, когда я делаю жест перед моим народом, из его груди вырывался возглас на все мое царство:

- Вот это так царь!

А если атмосфера не уяснена мною, то жест мой, как у бездарного актера, получается фальшивый, и смущается наблюдатель, и из груди народа сдавленно и хрипло вырывается полушепот:

- Ну и царь же!..

Не понял атмосферы - провалился.

Горит Империя».

И в итоге империя действительно сгорела. Свой последний спектакль императорский Большой театр дал 28 февраля 1917 года. А 13 марта он уже назывался государственным, началась новая история.

Интересно выразился о Большом театре нарком просвещения большевистского правительства Луначарский, сказав, что он нужен «для удовлетворения великой культурной нужды трудового населения». Нужду победивший пролетариат принялся справлять в театре уже через две недели после Октябрьского переворота 1917 года.

И что только не говорили новые властители о будущем театра. Некоторые предлагали и вовсе разобрать его по кирпичикам, как совершенно ненужную вещь в условиях строительства новой, социалистической культуры. Кроме того, это был явный оплот «буржуазно-дворянского искусства». Но Ильич сказал, что «ликвидации этого столпа нашей культуры пролетариат нам не простит». Да и сами работники Большого принялись защищать его. Недаром, первым избранным директором театра стал Леонид Собинов, прославленный тенор, Солист Его Императорского Величества (это звание такое). Почти никто из певцов не уехал в эмиграцию, что дало возможность сохранить труппу.

Переезд столицы в Москву в 1918 году ознаменовал собою и изменение отношения власти к Большому театру, зал которого стал использоваться для проведения внушительных большевистских собраний и партийных съездов. На долгие годы зрительный зал Большого театра стал главным залом страны.

Революционные предводители немедля заняли царскую ложу. Однажды туда пришлось прийти Шаляпину, что было для него не внове, ибо и ранее члены императорской фамилии желали видеть великого певца, чтобы лично высказать свое расположение. Но в этот раз артист пришел по своей инициативе. «Театральные дела, недавно побудившие меня просить свидания у Ленина, столкнули меня и с другим вождем революции - Троцким. Повод, правда, был другой. На этот раз вопрос касался непосредственно наших личных актерских интересов.

Так как гражданская война продолжалась, то с пайками становилось неладно. Особенно страдали актеры от недостатка жиров. Я из Петербурга иногда ездил на гастроли в московский Большой театр. В один из таких приездов московские актеры, жалуясь на сокращение пайков, просили меня за них при случае похлопотать . Случай представился. Был в театре большой коммунистический вечер, на котором, между прочим, были представители правящих верхов. Присутствовал в театре и Троцкий. Он сидел в той самой ложе, которую раньше занимал великий князь Сергей Александрович. Ложа имела прямое соединение со сценой, и я как делегат от труппы отправился к военному министру. Министр меня, конечно, принял. Я представлял себе Троцкого брюнетом. В действительности это скорее шатен-блондин с светловатой бородкой, с очень энергичными и острыми глазами, глядящими через блестящее пенсне. В его позе - он, кажется, сидел на скамейке - было какое-то грузное спокойствие.

Я сказал:

- Здравствуйте, товарищ Троцкий!

Он не двигаясь просто сказал мне:

- Здравствуйте!

- Вот, - говорю я, - не за себя, конечно, пришел я просить у вас, а за актеров. Трудно им. У них уменьшили паек, а мне сказали, что это от вас зависит прибавить или убавить.

После секунды молчания, оставаясь в той же неподвижной позе, Троцкий четко, буква к букве, ответил:

- Неужели вы думаете, товарищ, что я не понимаю, что значит, когда не хватает хлеба? Но не могу же я поставить на одну линию солдата, сидящего в траншеях, с балериной, весело улыбающейся и танцующей на сцене.

Я подумал: “Печально, но резонно”.

Вздохнул и сказал:

- Извините, - и как-то стушевался.

Я замечал не раз, что человек, у которого не удается просьба, всегда как-то стушевывается...»

Многие зрители помнят и другой зал - так называемый Бетховенский. А ведь это исключительно советское изобретение. Никакого Бетховенского зала Кавос не создавал, а было здесь до 1917 года Императорское фойе. Как и зрительный зал, фойе украшали красивейшие бронзовые люстры, усеянные пятью тысячами хрустальных подвесок (для чего использовали два десятка видов хрусталя).

Фойе было роскошным, обретя свой неповторимый облик в 1896 году. Тогда в Москве готовились к коронации нового самодержца российского Николая II и встрече царской семьи, которая непременно должна была посетить Большой театр. По этому случаю фойе существенно обновили, потолочную роспись заменили декоративными розетками из папье-маше, а из Франции заказали дорогую шелковую ткань оттенка «раскаленного чугуна». Этой тканью драпировали стены фойе, а также изготовили дюжину панно, на которых шерстяной нитью в шесть цветов были вытканы причудливые узоры (в моде Людовика XV), состоявшие из гербов Российской империи, растений и архитектурного декора.

Бетховенским зал стал в 1921 году, когда отмечалось сто пятьдесят лет со дня рождения любимого ленинского композитора, автора «нечеловеческой музыки». Нарком Луначарский в те дни так и сказал: «Бетховен поможет нам построить коммунизм».

А чтобы избавиться от ненавистных двуглавых гербов и витиеватых монограмм императора, их просто-напросто вырезали ножницами из дорогущей атласной ткани. На их место налепили заплатки с цветочками. А в 1970-х годах значительно испортили, проведя химчистку ткани, итогом чего стало разрушение тканевого слоя, к концу века утраченного почти наполовину.

На протяжении прошлого века Большой театр пережил немало взлетов и падений. Не всегда профессиональный подход к ремонтно-восстановительным работам значительно ухудшил акустику зала, привычным делом стало использование микрофонов. Панелям из резонансной ели частично нашли замену в виде фанеры.

Практически уничтожена была оркестровая яма, задуманная Кавосом как самодостаточный резонатор звука. Дело в том, что на глубине ямы было сооружено основание в виде огромного барабана, напоминающего бочку. Деревянный пол оркестровой ямы, как огромная дека музыкального инструмента, воспринимал вибрацию, а барабан-резонатор приумножал ее, направляя через оркестр в верхний козырек, расположенный под наклоном по отношению к зрительному залу. В итоге усиленное в разы звучание направлялось на зрителя, не требуя микрофонов. Однако в 1920-е годы барабан-резонатор залили бетоном. Пол оркестровой ямы был поднят на двадцать сантиметров. Основание пола Большого театра также было залито бетоном. Акустике легендарного здания был нанесен непоправимый ущерб.

Трудно представить оперу «Борис Годунов» без колокольного звона. Звонница в Большом театре существовала с середины XIX века, когда по Высочайшему указу были отлиты колокола специально для театральных спектаклей. Одной из первых опер с участием колоколов стала «Жизнь за царя» Михаила Глинки, премьера которой состоялась в Большом театре в 1842 году.

А после Октябрьского переворота звонница послужила спасением для колоколов русских церквей, уничтожаемых большевиками. Так, летом 1932 года культкомиссия Президиума ВЦИК постановила изъять из московских храмов и передать Большому театру «во временное и безвозмездное пользование» более двадцати колоколов общим весом в 421 пуд.

Таким образом удалось сберечь от уничтожения и колокола храма Воскресения Христова в Кадашах. Среди спасенных - колокол работы самого Константина Слизова, колокольных дел мастера «золотые руки» (он специализировался в основном на отливке самых больших колоколов не только для двух столиц, но и для многих храмов России). Колокол был отлит на заводе П. И. Финляндского - единственном в России предприятии, на колоколах которого значилось сразу три государственных герба - случай уникальный за всю историю колокольного дела в России.

Устроившийся в театре бывший звонарь Алексей Кусакин подобрал национализированные у церквей колокола по тону и звучанию, создав неповторимый и благозвучный ансамбль музыкальных инструментов. Кусакин являлся исполнителем колокольных партий в операх Мусоргского, Римского-Корсакова, Чайковского. Ныне в звоннице Большого театра числится около сорока колоколов, друг на друга не похожих, громадных (более шести тонн и двух метров в диаметре) и маленьких, весом всего в девять килограммов. Самый старый колокол относится к 1678 году, еще четыре - к XVIII веку, остальные тридцать созданы чуть более ста лет назад. На подавляющей части колоколов изображен государственный герб Российской империи, это своеобразный знак качества, который разрешалось ставить на продукции самых лучших предприятий. В частности, десять колоколов отлито на крупнейшем колокололитейном заводе Поволжья, принадлежавшем Товариществу «П. И. Оловянишникова Сыновья». Еще в 1882 году этот завод на Московской

Всероссийской художественно-промышленной выставке за свой колокол удостоился высшей награды - права изображать на колоколах государственный герб.

Если до Октябрьской революции главным антрепренером Императорского театра являлся государь император, то в советский период развития Большого театра эту же роль играл Сталин. Он, наверное, единственный из всех вождей, кто так пристально и искренне интересовался Большим театром и активно участвовал в его работе. Он лично отбирал лучших артистов со всего Советского Союза в легендарную труппу. Бывало, что против собственной воли того или иного выдающегося исполнителя переводили в Большой. Так, например, произошло с Марком Рейзеном, выступавшим в Москве на гастролях. Певца просто поставили перед фактом, что теперь он - солист Большого. Сходными путями попала в этот театр и Галина Уланова. Как правило, они сразу получали квартиру, дачу, внеочередное звание, прикреплялись к распределителю и спецполиклинике и так далее. Но ведь это не мелочь для творческого человека, который, работая над образом царя Бориса или Досифея, не должен отвлекаться на всякие бытовые трудности.

Становясь первыми солистами Большого, артисты попадали в ряд главных солистов всей советской страны. Можно даже употребить здесь такое слово, как каста. Лемешев, Козловский, Пирогов, Михайлов, Рейзен, Нежданова, Обухова, Барсова, Максакова, Шпиллер, Давыдова и другие пользовались необычайной популярностью еще и потому, что начиная с 1930-х годов классическое искусство в Советском Союзе активно пропагандировалось посредством радио. С утра до вечера население больших городов и далеких сел могло слушать по радио выдающиеся голоса тех, кого при царе-батюшке возможно было увидеть лишь на сцене Большого. Надо отдать должное и системе отбора -на радио допускались только лучшие голоса.

И в том, что в области балета «мы впереди планеты всей», тоже была заслуга Большого. А Большой, таким образом, обретал все признаки витрины советской культуры, показывая, на что способны народные артисты и сталинские лауреаты . Красноречиво выразился один из министров культуры СССР Г. Александров: «Большой театр - центральная вышка русской культуры».

На спектакли Большого водили глав иностранных государств, а просмотр «Лебединого озера» и вовсе превратился в непременный пункт программы пребывания иностранцев в СССР. Желание иноземных гостей посмотреть танец маленьких лебедей на прославленной сцене было понятно - ибо до середины 1950-х годов советские актеры на гастроли почти не выезжали. Последними, кому это разрешалось, еще до войны были Собинов и Шаляпин. Собинов умер за границей в 1934 году, а Шаляпин там остался. Вот такие нехорошие совпадения. Кстати, когда Иван Козловский пожаловался Сталину, что никогда не был на Западе, вождь остроумно пошутил: «Вы где, товарищ Козловский, родились? На Украине? Вот туда и езжайте!»

Пристальное внимание власти, однако, имело и свою специфику. Постоянное вмешательство чиновников в творческий процесс было нормой. Эта своеобразная традиция зародилась еще при самодержавии, когда крепостных актеров за людей не держали. Могли, в частности, выпороть перед спектаклем за мелкую провинность. Сегодня, правда, некоторые зрители готовы подвергнуть этой экзекуции артистов уже после представления.

Сталин оказывал влияние и на некоторые аспекты личной жизни певцов. Например, в 1946 году в антракте оперы «Вражья сила» он вызвал к себе директора театра и сказал: «Сегодня выступал молодой человек с приятным голосом. Но какая же у него фамилия! Немецкая фамилия! А ведь мы только что закончили такую страшную, тяжелую войну! Сколько людей мы отдали за то, чтобы победить в этой войне. И вдруг на сцене Большого театра опять эта немецкая фамилия. Вы скажите артисту, чтобы он подумал. Может быть, ему нужно сменить фамилию».

А звали певца Иван Краузе. Фамилия не помешала ему стать участником войны, на которую он был призван в 1941 году. С этой фамилией его и приняли в труппу Большого в 1943 году. Директор передал ему сталинское пожелание, но молодой артист весьма смело решил не обращать на него внимания, полагая, что постепенно все забудется. Но товарищ Сталин ничего не забывал, у него, говорят, была феноменальная память - мог спокойно оперировать в голове многозначными цифрами выпуска чугуна, стали и тракторов.

И вот злосчастная фамилия попалась ему на глаза второй раз. И он вновь вызвал к себе в ложу директора: «Что же вы не сказали молодому человеку, чтобы он подумал о своей фамилии?» - «Да нет, сказал». - «Ну и что же?» - «Я ему сейчас еще раз скажу».

После этого директор бросился к молодому певцу: «Иван Иванович! Второй раз мне товарищ Сталин сказал об этом! Я не хочу, чтобы он вызвал меня по этому поводу в третий раз, да его может и не быть. Как хотите, вы должны фамилию поменять».

Делать нечего, третьего раза и вправду могло не быть. Время-то какое стояло на дворе -вот-вот начнется борьба с космополитизмом, за чистоту русской культуры. Многим, очень многим припомнят их нерусские фамилии, особенно театральным критикам. Но здесь другое дело - человека с нерусской фамилией, резавшей слух вождя, самого заставляют взять псевдоним.

Выдумывать долго не пришлось. Благо что жена Ивана Краузе, артистка балета, носила одну из самых известных фамилий - Петрова. Так и появилось в афише Большого новое имя - Иван Петров. Фамилия Петров, между прочим, довольно распространена среди певцов, и в частности басов. Был Осип Петров, затем Василий Петров, солист Большого театра в 1902-1937 годах (дед пианиста Николая Арнольдовича Петрова). Третий Петров - Иван -украсил фамилию и стал прославленным певцом, выступал на сцене Большого двадцать семь лет, до 1970 года.

Занятно, что пианист Николай Арнольдович Петров как-то посетовал, мол, негоже было брать Ивану Петрову эту фамилию. Но ведь и сам пианист должен был носить другую фамилию, ибо с настоящей, как он признавался, музыкальной карьеры бы просто не сделал.

Почти через десять лет после Ивана Петрова, в 1952 году, в Большой театр пришла Галина Вишневская. В своей книге «Галина» она уделила немало внимания интересующему нас вопросу: «Сталин лично опекал театр. Ходил он, в основном, на оперы, и поэтому лучшие певцы участвовали в операх “Князь Игорь”, “Садко”, “Хованщина”, “Борис Годунов”, “Пиковая дама”. Это вечный “золотой фонд” Большого театра; все в тех же постановках они идут из года в год - до сих пор, никогда не сходя с афиши. Каждой из них по 35-40 лет.

Театр никогда не знал материальных затруднений - государство не жалеет никаких денег на свою рекламу. Декорации и костюмы стоят миллионы рублей, потому что в создании их на пятьдесят процентов применяется ручной труд - из-за отсутствия нужных материалов, машин и т. д. Народ гордится своим театром и не отдает себе отчета в том, что сам платит за его содержание. Конечно, не Сталин же из своего кармана платит за все эти соборы и избы чуть ли не в натуральную величину, полностью загромождающие сцену.

В сталинское время было очень важно выходить на сцену. Каждый артист берег себя и обязательно пел спектакль, если его имя стояло в афише. Императорский театр! - в нем важно появляться не только ради искусства, но и для своего положения в стране, в глазах народа. Все мечтали выступить перед Сталиным, понравиться ему, и Сталин не жалел ничего для артистов Большого театра. Сам установил им высокие оклады, щедро награждал их орденами и сам выдавал им Сталинские премии. Многие артисты имели по две-три Сталинские премии, а то и пять, как Баратов.

В этом первом моем сезоне 1952/53 года Сталин бывал несколько раз на оперных спектаклях, и я помню атмосферу страха и паники в дни его посещений. Известно это становилось всегда заранее. Всю ночь охрана осматривала каждый уголок театра, сантиметр за сантиметром; артисты, не занятые в спектакле, не могли войти в театр даже накануне, не говоря уже о дне спектакля. Участникам его выдавались специальные пропуска, и, кроме того, надо было иметь с собой паспорт. С уже объявленной афиши в этих случаях дирекция могла снять любого, самого знаменитого артиста и заменить его другим, в зависимости от вкуса Великого. Вслух, конечно, никто не обижался, принимали это как должное. И только каждый старался угодить на вкус советского монарха, попасть в любимчики, чтобы таким вот образом быть всенародно отмеченным за счет публичного унижения своего же товарища. Эти замашки крепостного театра сохранялись еще долго после смерти Сталина.

Сталин сидел всегда в ложе “ А” - если стоять в зале лицом к сцене, слева, над оркестром, скрытый от глаз публики занавеской, и только по количеству охранников в штатском да по волнению и испуганным глазам артистов можно было догадаться, что в ложе сидит Сам. И до сегодняшнего дня - когда глава правительства присутствует на спектакле, подъезд публики к театру на машинах запрещен. Сотни сотрудников КГБ окружают театр, артистов проверяют несколько раз: первая проверка, в дверях входа, - это не наша охрана, а КГБ, надо предъявить спецпропуск и паспорт. Потом, когда я загримировалась и иду на сцену, я снова должна показать пропуск (если в зале особо важные персоны). Конечно, во всех кулисах на сцене полно здоровенных мужиков в штатском. Бывают затруднения чисто технические - куда девать пропуск, особенно артистам балета? Они же почти голые! Хоть к ноге привязывай, как номерок в общей бане.

Любил ли Сталин музыку? Нет. Он любил именно Большой театр, его пышность, помпезность; там он чувствовал себя императором. Он любил покровительствовать театру, артистам - ведь это были его крепостные артисты, и ему нравилось быть добрым к ним, по-царски награждать отличившихся. Вот только в царскую - центральную - ложу Сталин не садился. Царь не боялся сидеть перед народом, а этот боялся и прятался за тряпкой. В его аванложе (артисты ее называли предбанником) на столе всегда стояла большая ваза с крутыми яйцами - он их ел в антрактах. Как при Сталине, так и теперь, когда на спектакле присутствуют члены правительства, в оркестровой яме рядом с оркестрантами сидят кагэбэшники - в штатском, разумеется.

Были у него в театре любимые артисты. Очень он любил Максима Дормидонтовича Михайлова в роли Ивана Сусанина в опере Глинки “Жизнь за царя”. В советское время она называется “Иван Сусанин”. Он часто ходил на эту оперу - наверное, воображал себя царем, и приятно ему было смотреть, как русский мужик за него жизнь отдает. Он вообще любил монументальные спектакли. В расчете на него их и ставили - с преувеличенной величавостью, с ненужной грандиозностью и размахом, короче, со всеми признаками гигантомании. И артисты со сцены огромными, мощными голосами не просто пели, а вещали, мизансцены были статичны, исполнители мало двигались - все было более “значительно”, чем требовало того искусство. Театр ориентировался на личный вкус Сталина. И не в том дело, хорош у него был вкус или плох, но, когда Сталин умер, театр потерял ориентир, его начало швырять из стороны в сторону, он стал попадать в зависимость от вкусов множества случайных людей.

Любимицами Сталина были сопрано Наталия Шпиллер и меццо-сопрано Вера Давыдова -обе красивые, статные; они часто пели на банкетах. Сталину приятно было покровительствовать таким горделивым, полным достоинства русским женщинам. Бывать в их обществе, произносить тосты, поучать или отечески журить их - как государь. Но все его симпатии не избавляли никого от его самодурства. Однажды на банкете в Кремле, где пели обе соперничавшие между собой красавицы, Сталин после концерта во всеуслышание сказал Давыдовой, указывая пальцем на Шпиллер:

- Вот у кого вам надо учиться петь. У вас нет школы.

Думаю, что этим не слишком “изящным” замечанием он отнял у Давыдовой несколько лет жизни. Но ведь батюшка-барин. С крепостной девкой разговаривает.

Замечательный дирижер С. А. Самосуд, многие годы проработавший в Большом театре, рассказывал мне, как однажды он дирижировал оперным спектаклем, на котором присутствовало все правительство. В антракте его вызвал к себе в ложу Сталин. Не успел он войти в аванложу, как Сталин без лишних слов заявил ему:

- Товарищ Самосуд, что-то сегодня у вас спектакль... без бемолей! Самуил Абрамович онемел, растерялся - может, это шутка?! Но нет - члены Политбюро, все присутствующие серьезно кивают головами, поддакивают:

- Да-да, обратите внимание - без бемолей.

Хотя были среди них и такие, как Молотов, например, - наверняка понимавшие, что выглядят при этом идиотами.

Самосуд ответил только:

- Хорошо, товарищ Сталин, спасибо за замечание, мы обязательно обратим внимание.

Интересная история была с оперой “Евгений Онегин”. Действие последней картины происходит ранним утром, и Татьяна - по Пушкину - должна быть в утреннем туалете:

Княгиня перед ним одна Сидит неубрана, бледна, Письмо какое-то читает И тихо слезы льет рекой, Опершись на руку щекой.

Так оно и было, пока не пришел однажды на спектакль Сталин. Увидев на Татьяне легкое утреннее платье - и Онегина перед нею, - он воскликнул:

- Как женщина может появиться перед мужчиной в таком виде?! С тех пор - и до сего дня! -Татьяна в этой сцене одета в вишневое бархатное платье и причесана, как для визита.

На Пушкина в данном случае ему было наплевать. Одеть - и кончено! Хоть в шубу!

Но все же для Большого театра он был “добрым царем”. Любил пригласить артистов к себе на пьянку, и бывший протодьякон Михайлов в таких случаях громовым голосом пел ему “Многая лета”.

Репрессии и чистки 1937 года почти не коснулись Большого театра, во всяком случае его ведущих артистов. Это был театр Сталина. Но он допускал в него и простых смертных с улицы и, наверное, гордился своим великодушием - считал себя покровителем прекрасных искусств.

Почему он любил бывать именно в опере? Видимо, это доступное искусство давало ему возможность вообразить себя тем или иным героем, и особенно русская опера, с ее историческими сюжетами и пышными костюмами, давала пищу фантазии. Вероятно, не раз, сидя в ложе и слушая “Бориса Годунова”, мысленно менял он свой серый скромный френч на пышное царское облачение и сжимал в руках скипетр и державу.

Когда Сталин присутствовал на спектакле, все артисты очень волновались, старались петь и играть как можно лучше - произвести впечатление: ведь от того, как понравишься Сталину, зависела вся дальнейшая жизнь. В особых случаях великий вождь мог вызвать артиста к себе в ложу, и удостоить чести лицезреть себя, и даже несколько слов подарить. Артисты от волнения - от величия момента! - совершенно немели, и Сталину приятно было видеть, какое он производит впечатление на этих больших, талантливых певцов, только что так естественно и правдиво изображавших на сцене царей и героев, а перед ним распластавшихся от одного его слова или взгляда, ожидающих подачки, любую кость готовых подхватить с его стола. И хотя он давно привык к холуйству окружающих его, но особой сладостью было холуйство людей, отмеченных Божьим даром, людей искусства. Их унижения, заискивания еще больше убеждали его в том, что он не простой смертный, а божество.

Говорил он очень медленно, тихо и мало. От этого каждое его слово, взгляд, жест приобретали особую значительность и тайный смысл, которых на самом деле они не имели, но артисты потом долгое время вспоминали их и гадали, что же скрыто за сказанным и за “недоговоренностью”. А он просто плохо владел русским языком и речью. Вероятно, он, как актер, уже давно набрал целый арсенал выразительных средств, безотказно действовавших на приближенных, и применял их по обстоятельствам.

На всех портретах, во всех скульптурах, в любых изображениях он выглядит этаким богатырем, и даже видевшие его в жизни, стоявшие рядом с ним верили, что этот низенький человек - гораздо выше и больше, чем им кажется. Сталинская повадка и стиль перешли на сцену Большого театра. Мужчины надевали ватные подкладки, чтобы расширить грудь и плечи, ходили медленно, будто придавленные собственной “богатырской” тяжестью. (Все это мы видим и в фильмах сталинской эпохи.) Подобного рода постановки требовали и определенных качеств от исполнителей: стенобитного голоса и утрированно выговариваемого слова. Исполнителям надо было соответствовать дутому величию, чудовищной грандиозности оформления спектаклей, их преувеличенному реализму: всем этим избам в натуральную величину, в которых спокойно можно было жить; соборам, построенным на сцене, как на городской площади, - с той же основательностью и прочностью. Сегодня эти постановки, потеряв исполнителей, на которых были рассчитаны, производят жалкое, смешное впечатление. Нужно торопиться увидеть их, пока они еще не сняты с репертуара, не переделаны, - это интереснейшее свидетельство эпохи - как и несколько высотных зданий-монстров, оставленных Сталиным на память о себе “благодарным” потомкам.

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь усомнился в правоте его, в правомерности его действий, и, когда началось знаменитое “дело врачей-убийц”, все удивлялись (во всяком случае, вслух), что раньше сами не распознали в этих хорошо знакомых им, артистам, кремлевских врачах врагов народа.

Шли последние недели правления злого гения. Последний оперный спектакль, на котором он был в Большом театре, - “Пиковая дама” Чайковского. Артист, исполнявший партию Елецкого, П. Селиванов, выйдя во втором акте петь знаменитую арию и увидев близко от себя сидевшего в ложе Сталина, от волнения и страха потерял голос. Что делать? Оркестр сыграл вступление, и. он заговорил: “Я вас люблю, люблю безмерно, без вас не мыслю дня прожить.” - да так всю арию до конца в сопровождении оркестра и проговорил! Что с ним творилось - конечно, и вообразить невозможно, удивительно, как он не умер тут же на сцене. За кулисами и в зале все оцепенели. В антракте Сталин вызвал к себе в ложу директора театра Анисимова, тот прибежал ни жив ни мертв, трясется. Сталин спрашивает:

- Скажите, кто поет сегодня князя Елецкого?

- Артист Селиванов, товарищ Сталин.

- А какое звание имеет артист Селиванов?

- Народный артист Российской Советской Федеративной Социалистической Республики.

Сталин выдержал паузу, потом сказал:

- Добрый русский народ!..

И засмеялся - сострил!.. Пронесло!

Счастливый Анисимов выскочил из “предбанника”. На другой день вся Москва повторяла в умилении и восторге “гениальную” остроту вождя и учителя. А мы, артисты, были переполнены чувством любви и благодарности за великую доброту и человечность нашего Хозяина. Ведь мог бы выгнать из театра провинившегося, а он изволил только засмеяться, наш благодетель!.. Да, велика была вера в его высокую избранность, его исключительность, и когда он умер, кинулся народ в искреннем горе в Москву, чтобы быть всем вместе, ближе друг к другу. Тогда перекрыли железные дороги, остановили поезда, чтобы не разнесло Москву это людское море. Я плакала со всеми вместе. Было ощущение, что рухнула жизнь, и полная растерянность, страх перед неизвестностью, паника охватила всех. Ведь тридцать лет вся страна слышала только - Сталин, Сталин, Сталин!..

“Если ты, встретив трудности, вдруг усомнишься в своих силах - подумай о нем, о Сталине, и ты обретешь нужную уверенность. Если ты почувствовал усталость в час, когда ее не должно быть, - подумай о нем, о Сталине, и усталость уйдет от тебя. Если ты замыслил нечто большое - подумай о нем, о Сталине, - и работа пойдет споро. Если ты ищешь верное решение - подумай о нем, о Сталине, и найдешь это решение”. “Правда” от 17 февраля 1950 года.

На войне умирали “за родину, за Сталина”, вдруг умер ОН - который, казалось бы, должен жить вечно и думать за нас, решать за нас.

Сталин уничтожил миллионы невинных людей, разгромил крестьянство, науку, литературу, искусство. Но вот он умер, и рабы рыдают, с опухшими от слез лицами толпятся на улицах... Как в опере “Борис Годунов”, голодный народ голосит:

На кого ты нас покидаешь, отец наш?

На кого ты нас оставляешь, родимый?..

По улицам Москвы из репродукторов катились волны душераздирающих траурных мелодий.

Всех сопрано Большого театра в срочном порядке вызвали на репетицию, чтобы петь “Грезы” Шумана в Колонном зале Дома союзов, где стоял гроб с телом Сталина. Пели мы без слов, с закрытыми ртами - “мычали”. После репетиции всех повели в Колонный зал, а меня не взяли - отдел кадров отсеял: новенькая, только полгода в театре. Видно, доверия мне не было. И мычать пошло проверенное стадо.

В эти же дни, когда страна замерла и все застыло в ожидании страшных событий, кто-то, проходя по коридору в театре, бросил: - Сергей Прокофьев умер.

Весть пролетела по театру и повисла в воздухе как нереальность : кто умер? Не мог еще кто-то посметь умереть. Умер только один Сталин, и все чувства народа, все горе утраты должно принадлежать только ему.

Сергей Прокофьев умер в тот же день, что и Сталин, - 5 марта 1953 года. Не дано ему было узнать благой вести о смерти своего мучителя.

Московские улицы были перекрыты, движение транспорта остановлено. Невозможно было достать машину, и огромных трудов стоило перевезти гроб с телом Прокофьева из его квартиры в проезде Художественного театра в крошечный зал в полуподвальном помещении Дома композиторов на Миусской улице для гражданской панихиды.

Все цветочные оранжереи и магазины были опустошены для вождя и учителя всех времен и народов. Не удалось купить хоть немного цветов на гроб великого русского композитора. В газетах не нашлось места для некролога. Все принадлежало только Сталину - даже прах затравленного им Прокофьева. И пока сотни тысяч людей, часто насмерть давя друг друга, рвались к Колонному залу Дома союзов, чтобы в последний раз поклониться сверхчеловеку-душегубу, на Миусской улице, в мрачном, сыром полуподвале, было почти пусто - только те из близких и друзей, кто жил неподалеку или сумел прорваться сквозь кордоны заграждений. А Москва в истерике и слезах хоронила великого тирана.

Со смертью великого покровителя кончилась целая эпоха в истории Большого театра. Ушел гений, ушло божество, и после него пришли просто люди.»

Воспоминания Галины Вишневской помогают нам создать колоритную картину жизни Большого театра в сталинское время. Она же поведала и некоторые подробности работы с кадрами. «Если встать на площади Свердлова лицом к Большому театру, то слева окажется небольшое, ничем не примечательное здание. Здесь помещается отдел кадров Большого театра - чистилище, через которое проходит каждый, кто возмечтал связать свою судьбу с великодержавным правительственным театром, здесь трудятся в поте лица своего сотрудники КГБ. Возглавляет отдел крупный чин, но на работе он всегда в штатском. Он замурован в кабинете с тяжелой дверью, обитой ватой и черной клеенкой, чтобы ничего оттуда не могло просочиться наружу. Он сидит, будто в сейфе с самыми редкостными драгоценностями - с “личными делами” артистов Большого театра. И будь ты хоть самым великим, самым гениальным в мире артистом - ты не выйдешь на сцену Большого театра без разрешения из этого скромненького зданьица.

Большой театр служит не только искусству, он служит прежде всего правительству. Здесь частые гости - государственные деятели, а артисты “удостоены чести” выступать на правительственных приемах и банкетах. Так что главная задача отдела кадров Большого театра - обеспечить стопроцентную безопасность драгоценных жизней членов правительства. Сколько талантливых артистов застряло в заградительных сетях, расставленных усердными охранниками в штатском!»

Но были и исключения. Того же Ивана Петрова взяли в театр несмотря на арест его родителей. А когда его мать после возвращения из тюрьмы нарушила запрет на въезд в Москву (как и многим, ей было велено жить исключительно за 101-м километром), Петров заявил об уходе из театра в случае, если ее не пропишут. Ему пошли навстречу.

В Большом театре проходило и прослушивание гимнов Советского Союза в 1943 году. Тут надо отметить, что к сочинению текстов и музыки гимнов подошли довольно серьезно, пригласив к этому делу если не всех желающих поэтов и композиторов, то многих. Но вот Сергея Михалкова как раз и не позвали (детский поэт!). Он же сам проявил инициативу и вместе со своим приятелем Габриэлем Урекляном (тот писал под псевдонимом Г. Эль-Регистан) сочинил текст и послал его Шостаковичу. Причем, как говорил сам Михалков, он в основном сочинял, а его коллега редактировал, «подбирая формулировки».

Осенью 1943 года в Бетховенском зале заседала правительственная комиссия во главе с маршалом Климентом Ворошиловым. Маршал и его коллеги занимались тем, что с утра до вечера прослушивали все присланные варианты текстов и музыки. Но ни один из гимнов не устроил комиссию. После очередного прослушивания оглашалось примерно такое заключение: «Предоставленные варианты пока не отвечают необходимым требованиям. Продолжайте работу, дорогие товарищи!»

И надо же случиться такому счастью - среди почти сотни вариантов гимнов (их хватило на целую книгу) внимание товарища Сталина привлекло именно стихотворение Михалкова и Урекляна. Мы не будем давать эстетическую оценку их произведению, тем более что время нынче на дворе стоит совсем другое. И переносить современные оценки на прошлое - дело довольно непростое, да и неблагодарное. Но тем не менее когда читаешь другие варианты гимнов, то выбор Сталина не кажется таким уж субъективным.

Сталин распорядился разослать текст Михалкова и Урекляна всем советским композиторам, незамедлительно откликнувшимся на новое указание вождя. Да и не откликнуться было нельзя, даже опасно. Музыку гимна сочиняли все - Прокофьев, Шостакович, Хачатурян и многие другие.

И вот наступило 26 октября 1943 года. В десять часов вечера состоялось очередное прослушивание музыки, теперь уже в зрительном зале Большого театра. Михалкова и Урекляна усадили в пустом зале. Сталин привычно занял место в боковой правительственной ложе. На сцене - Краснознаменный ансамбль песни и пляски Красной Армии под руководством А. В . Александрова. И началось хоровое исполнение государственных гимнов.

Закончился своеобразный концерт за полночь. Но и он оказался не последним. Вскоре должно было последовать продолжение, поскольку главному зрителю правительственной ложи будущий советский гимн показался каким-то куцым. Не было там ничего про Красную Армию. Сталин позвонил Михалкову и попросил дописать еще один куплет. Два дня сидели авторы за столом, и, наконец, сочинили. Но и этот вариант не стал окончательным. Поэты никак не могли сочинить то, что нужно было товарищу Сталину.

Последние слова гимна дописывались авторами уже в Кремле, в присутствии Сталина и при горячем участии его соратников. Размышляя над одной из строк, вождь обратился к ним:

- Каких захватчиков? Подлых? Как вы думаете, товарищи?

- Правильно, товарищ Сталин! Подлых! - согласился Берия.

Далее обратимся к рассказу самого Михалкова. «Наступил день окончательного утверждения Гимна. В пустом зале Большого театра сидели оба автора текста. В правительственной ложе - члены правительства и Политбюро.

В исполнении симфонического оркестра Большого театра под управлением

А. Ш. Мелик-Пашаева, военного духового оркестра под управлением генерал-майора

С. А. Чернецкого, Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии под управлением А. В. Александрова один за другим звучат для сравнения гимны иностранных держав, исполняется старый русский гимн “Боже, царя храни!”, гимны Д. Д. Шостаковича и

A. И. Хачатуряна на слова С. Михалкова и Г. Эль-Регистана. Наконец, на музыку “Гимна партии большевиков” звучит отдельный вариант нашего текста с новым припевом. Этот вариант и утверждается правительством.

Это наш с моим другом Габо (так Урекляна называл Михалков. - А.В.) звездный час. Нас приглашают в гостиную правительственной ложи. Здесь руководители партии и правительства. Кроме тех, с кем мы уже встречались за последнее время, присутствуют

B. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, А. И. Микоян, Н. С. Хрущев. Здесь же М. Б. Храпченко, председатель Комитета по делам искусств, дирижеры

А. Ш. Мелик-Пашаев, С. А. Чернецкий и А. В. Александров, композитор Д. Д. Шостакович.

В гостиной накрыт праздничный стол. Сталин поднял тост...

Мы с Регистаном вели себя свободно, если не сказать развязно - выпитое вино оказывало свое действие. Мы настолько забылись, где и с кем находимся, что это явно потешало Сталина и неодобрительно воспринималось всеми присутствующими, особенно, как я заметил, сидящим в конце стола М. Б. Храпченко, который так и не притронулся к еде.

Мой же неуемный друг Габо настолько освоился с ситуацией, настолько расчувствовался, что вдруг сказал мне во всеуслышание:

- Давай разыграем нашу сценку .

Сталин и все гости посмотрели на нас с интересом. Решив, что теперь нам как бы все можно, я вышел из-за стола в прихожую - для сценки требовалась офицерская фуражка. Там, в прихожей, я схватил первую попавшуюся. Генерал Власик и другие охранники хотели было меня остановить, но не успели, хотя кто-то из них успел выкрикнуть:

- Куда вы? Это фуражка Сталина!

Но я, весь в эйфории успеха, раскрепощенный с помощью изрядного количества тостов, уже, согласно нехитрому сценарию, заглядывал из-за двери прихожей в комнату, где все сидели за столом.

А изюминка нашего с Габо маленького актерского экзерсиса, который мы проделывали не раз в дружеском кругу фронтовых корреспондентов, состояла в том, что будто бы где-то в Подмосковье, на даче упала бомба и вызвали команду противовоздушной обороны. Приехал офицер, то есть я в сталинской фуражке. Трусливый офицер, который боялся шагу ступить по участку, где лежала бомба. И потому спрашивал у населения, поглядывая на опасный предмет издалека:

- Здесь упала бомба?

- Здесь, - отвечают.

- Посмотрите, есть на бомбе какой-нибудь знак!

- Да вы сами сходите и посмотрите.

- Не могу, - ответствует вояка, - все мои подчиненные уже подорвались, я один остался.

- А как же теперь быть-то? - закручинилось гражданское население в лице Габо.

- Так вон же девочка стоит! - оживлялся я в роли смышленого вояки. - Девочка, а девочка, сходи посмотри на бомбочку, какая она есть.

- Как можно! Ребенок же! Вдруг бомба взорвется! И девочка погибнет! - продолжает Габо.

Но я, чуть заикаясь, но весьма бодро отзываюсь:

- Ну и что? Война без жертв не бывает!

.. .Я и до сих пор не могу понять, как мы с Габо решились так шутить! И почему потом нам это никак не аукнулось?

Но Сталин хохотал над нашим представлением буквально до слез. В тон ему посмеивались и другие. Но до слез смеялся только он один.

Теперь-то мне думается: не над нами ли, распоясавшимися не в меру, смеялся в тот вечер этот могущественный человек? Не над нашей ли прорвавшейся дуростью?..

Однако, видимо, что-то же до меня дошло и возникла в душе смутная необходимость как-то скрасить “буйство” нашей с Габо фантазии. Но как? Дело, как говорится, сделано.

А вечер с тостами все продолжается, и Сталин к нам по-прежнему относится доброжелательно, и вообще ведет себя как дружелюбный, гостеприимный хозяин! Более того, когда мы прощались - он неожиданно поклонился нам, театрально, по-рыцарски, махнув рукой.

А когда мы с Габо остались наедине, он не без тревоги прошептал:

- По-моему, Сережа, мы с тобой перебрали! С этой сценкой. с этой фуражкой!

Но что теперь? Сделанного не воротишь, решили: что будет, то будет.

И пошли спать. А наутро раздался звонок. Звонил председатель Комитета искусств М. Б. Храпченко. Спрашиваю его не очень бойко:

- Ну как там. Михаил Борисович?

Помолчал. Хмыкнул. Отозвался:

- Как. Вы ходили по острию ножа.

Счастливы были мы с Габо, что стали авторами Государственного Гимна? Очень. Не передать словами как. И сегодня я за себя и за умершего своего друга говорю: “Да, были счастливы”».

Шутовская сценка, разыгранная поэтами государственного гимна, была показана ими в гостиной, располагавшейся за правительственной ложей. Здесь, как правило, устраивались банкеты для Сталина и его спутников, накрывался большой стол. Порою приглашали и наиболее отличившихся артистов, наливая им бокалы коньяка и грузинского вина.

Так случилось 13 апреля 1950 года, когда в Большом театре давали «Хованщину». На спектакль приехало почти все Политбюро, своеобразное заседание, начавшееся в Кремле, продолжилось за столом в гостиной. Вместе со Сталиным приехали Маленков, Хрущев, Берия, Булганин, Микоян, Вышинский. «Будем хорошо вас награждать, - обратился к исполнителям главных ролей вождь, - дирижера Голованова, режиссера Баратова, художника Федоровского, балетмейстера Кореня, хормейстера Шорина. Спасибо вам за “Хованщину”!»

К Николаю Семеновичу Голованову Сталин относился сочувственно, назначив его главным дирижером Большого театра в 1948 году. «А все-таки Голованов - убежденный антисемит!» - высказался он в присутствии профессора Дмитрия Рогаль-Левицкого, приглашенного вождем в свою ложу во время одного из прослушиваний гимна. Профессор слыл отличным оркестрантом и сделал окончательную инструментовку гимна.

А было время, когда о «головановщине» Сталин выражался как о явлении «антисоветского порядка». В письме к В. Н. Билль-Белоцерковскому от 2 февраля 1929 года он писал: «Из этого, конечно, не следует, что сам Голованов не может исправиться, что он не может освободиться от своих ошибок, что его нужно преследовать и травить даже тогда, когда он готов распроститься со своими ошибками, что его надо заставить таким образом уйти за границу».

Голованов работал дирижером в Большом еще с 1915 года, пережил царя, Временное правительство и Ленина, однако начиная со второй половины 1920-х годов стал подвергаться нападкам и травле. Тогда в партийной прессе стало часто употребляться слово «головановщина»: «Нужно открыть окна и двери Большого театра, иначе мы задохнемся в атмосфере головановщины. Театр должен стать нашим, рабочим, не на словах, а на деле. Без нашего контроля над производством не бывать театру советским . Нас упрекают в том, что мы ведем кампанию против одного лица. Но мы знаем, что, если нужно что-нибудь уничтожить, следует бить по самому чувствительному месту. Руби голову, и только тогда отвратительное явление будет сметено с лица земли. Вождем, идейным руководителем интриганства, подхалимства является одно лицо - Голованов», - писала «Комсомольская правда» в июне 1928 года.

В чем же состояло преступление Голованова? Оказывается, он, консерватор и поклонник классики, протаскивал «в советский театр старые, буржуазные нравы и методы работы», не хотел ставить так называемую новую советскую классику. В итоге в 1928 году дирижера выгнали из Большого театра. Дирижер Кирилл Кондрашин отмечал, что Голованова выгнали за антисемитизм и религиозность.

Затем, в 1936 году, его вернули в театр. Потом опять попросили на выход. Третье пришествие состоялось в том самом 1948 году, когда вышло знаменитое постановление о борьбе с формализмом в музыке. И было это назначение в духе времени и очень символичным. За пять лет художественного руководства театром он в качестве дирижера будто по сталинскому заказу поставил такие оперы, как «Борис Годунов», «Садко», «Хованщина». Николай Голованов ненадолго пережил Сталина (он скончался через полгода после вождя, в августе 1953 года).

Свой последний юбилей - 70-летие - Сталин также отметил в Большом театре, что говорит о многом. Тогда он занял место на сцене, в президиуме, рядом с прибывшим в Москву Мао Цзэдуном. Состоялся торжественный концерт с участием лучших артистов, в том числе и Большого театра.

Дмитрий Шепилов, бывший министр иностранных дел, был в тот день в театре: «21 декабря 1949 года. В утренних газетах опубликовано большое письмо Сталину от ЦК партии и Совета Министров. Указом Верховного Совета Сталин награждался Орденом Ленина. По части наград самому себе Сталин всегда был очень строг и сдержан...

Я все еще был безработным и жил в тревожном ожидании. Конечно, никто не подумал пригласить меня на юбилей. Без всякой надежды на успех я в канун высокоторжественного дня позвонил в секретариат Г. Маленкова и, к моему удивлению, получил билет на торжества.

Билет оказался хорошим, во второй ложе бельэтажа, почти у сцены. И вот я в Большом театре. На сцене, среди моря цветов и алых знамен, огромный портрет Сталина. В президиуме - члены Политбюро и лидеры многих компартий. Сталин - в мундире генералиссимуса. Рядом с ним Мао Цзэдун в темно-сером кителе гражданского покроя, таком же, какой обычно носил Сталин...

Когда отзвучали восторженные речи, президиум заседания и весь зал стоя долго рукоплещут Сталину. Все ожидали, что вот сейчас он взойдет на трибуну и произнесет свою, как всегда, ювелирно отделанную речь. Или скажет хотя бы несколько благодарственных фраз. Или простое спасибо за теплоту и сердечность, с которыми обратились к нему все выступавшие гости со всего мира. Но Сталин не идет к трибуне. Глядя безучастным взглядом в зал, он медленно хлопает в ладоши. Овации нарастают. Сталин не меняет ни выражения, ни позы. Зал неистовствует, требуя выступления. Сталин сохраняет свою невозмутимость.

Так проходит три, пять, семь - не знаю сколько минут.

Наконец заседание объявляется закрытым.

Потом еще долгие-долгие месяцы в “Правде” печатались нескончаемые перечни поздравительных телеграмм Сталину в связи с 70-летием».

Последний раз большой друг Большого театра был на его спектакле 27 февраля 1953 года, за несколько дней до смерти. «27 февраля 1953 года в Большом театре шел балет «Лебединое озеро». В восемь часов в своей ложе появился И. В. Сталин. До конца спектакля он был один. Затем попросил директора поблагодарить артистов. После чего уехал на Ближнюю дачу», - утверждал охранник вождя А. Т. Рыбин.

Алексей Рыбин с 1935 года был военным комендантом Большого театра. Его заметки специфичны, переполнены идеологическими штампами, но являются, тем не менее, живым свидетельством очевидца - не зрителя, не певца, а охранника, что тоже интересно: «Меня назначили военным комендантом Большого театра с главной обязанностью - охранять в ложе членов правительства, любивших посещать этот центр отечественной культуры. Здесь мне удалось узнать о решающей роли В. И. Ленина в судьбе всех театров страны, самому видеть, какое влияние оказывал Сталин на развитие искусства, познакомиться с выдающимися композиторами, дирижерами и артистами, насладиться всем классическим репертуаром театра.

Сегодня трудно в это поверить, но факты есть факты. После революции леваки требовали закрыть все театры, доказывая, что рабочий класс и крестьянство не понимают классику. Они договорились даже до того, что предлагали взорвать Большой театр, чтобы не вредил пролетарской культуре! Хотя простой народ постоянно заполнял промерзший зал, не пропуская ни одной постановки. Многие жалели артистов, которым приходилось мерзнуть на сцене. Ведь прославленный театр тогда нечем было отапливать.

Зимой 1919 года Совнарком специально рассматривал этот вопрос. Председатель Малого Совнаркома Галкин снова разоблачал театры, продолжавшие ставить буржуазные оперы “Борис Годунов”; “Царская невеста”, “Евгений Онегин”, “Мертвые души”, а потому, мол, совершенно ненужные рабоче-крестьянской публике! Ленин высмеял ретивца, который прежде всего сам не понимал воспитательной роли классического искусства, и предложил голосовать. Все наркомы дружно согласились дать замерзающим театрам нужное топливо. Против этого был только настырный Галкин.

Так вождь революции спас нашу национальную гордость. По свидетельству старейшего солиста ГАБТа В. Политковского, Владимир Ильич смотрел несколько опер и балетов, а выступал в этом культурно-политическом центре страны тридцать шесть раз. Как утверждали корифеи сцены Н. Обухова, В. Степанова, А. Нежданова, Е. Гельцер, - именно В. И. Ленину Большой театр обязан сохранением великолепных певцов, танцовщиков, дирижеров, композиторов и художников.

И. В. Сталин тоже всемерно заботился о театре. Шельмуя его, сейчас некоторые стараются представить вождя профаном в искусстве. Но так могут говорить лишь невежды, совершенно не знавшие Сталина. Думаю, народная артистка СССР В. Барсова и народный артист СССР М. Михайлов имели основания называть Сталина сорежиссером всех оперных постановок в Большом театре. Вот несколько примеров их правоты.

Главный дирижер С. Самосуд, режиссер Б. Мордвинов, поэт С. Городецкий, писатель М. Булгаков, художник Н. Вильямс и балетмейстер Р. Захаров начали репетировать “Ивана Сусанина”. Задача состояла не только в том, чтобы вернуть на сцену гениальное произведение М. Глинки, но и показать патриотизм русского народа, при столкновении с которым неизбежен крах любой вражеской интервенции. Однако в Комитете искусств финал предложили ставить без “Славься”. Самосуд заявил, что без этого гимна не может быть оперы. Разгоревшийся спор достиг Кремля. Послушав репетицию, Сталин удивился:

- Как же так, без “Славься”? Ведь на Руси тогда были князья, бояре, купцы, духовенство, миряне. Они все объединились в борьбе с поляками. Зачем же нарушать историческую правду? Не надо .

В первом варианте финала у Спасских ворот стоял макет памятника Минину и Пожарскому. Народ перед ними славил победу. Во втором варианте Минин и Пожарский выходили с народом из Спасских ворот. Посмотрев это, Сталин предложил, чтобы победители, в полном соответствии с историей, выезжали из ворот на конях. Дополнительно следовало поставить на колени побежденных шляхтичей, бросив их знамена к ногам победителей. Еще предложил сократить сцену, в которой дочь Сусанина Антонида и его приемный сын Ваня оплакивали на площади смерть отца. Сталин признал, что это - тяжкое горе, но оно личное. В целом же весь русский народ одержал победу. Следовательно, пусть ликует как победитель!

Сталин любил слушать “Ивана Сусанина” с участием Михайлова. Тот сначала тяготился прошлой службой протодьякона в церкви и не осмеливался петь здесь в полный голос. Узнав об этом, Сталин подошел к Михайлову, положил руку на плечо и попросил:

- Максим Дормидонтович, вы не стесняйтесь, пойте в полную силу. Я тоже учился в духовной семинарии. И если бы не избрал путь революционера, кто знает, кем бы я стал. Возможно, священнослужителем.

С тех пор Михайлов полностью раскрыл свой талант. Сталин даже шутил, что в роли Сусанина он - истинный костромской крестьянин с отменной смекалкой. Зато про его коллегу говорил:

- Это не Сусанин, а барин со смекалкой.

На репетиции оперы “Поднятая целина” Сталин сделал в тексте несколько поправок. Мне запомнилась такая... В последнем акте Нагульнов пел: “Как же без меня обойдется мировая революция?” И выкладывал на стол партбилет. Сталин поправил: “Мировая революция совершится независимо от Нагульнова. Наоборот, Нагульнов без мировой революции не обойдется”. После премьеры он попросил меня пригласить в аванложу Самосуда и Дзержинского. Я привел их, невольно слушая через портьеру весь разговор. Вдруг Сталин попросил Дзержинского:

- Как вы относитесь к классике?

- Критически! - без колебаний ответил композитор, тогда еще студент Ленинградской консерватории. Ведь он тоже находился под влиянием модного тогда презрительного отношения к музыкальной классике.

- Вот что, товарищ Дзержинский, рекомендую вам закупить все партитуры композиторов-классиков, спать на них, одеваться ими и учиться у них, - мягко посоветовал Сталин.

- Слушаюсь! - по-военному отчеканил Дзержинский.

А Самосуду он тоже спокойно, без всякого приказа сказал:

- Большой театр - святая сцена классического искусства, а не сцена портянок и навоза.

В результате некоторые оперы современников затем перенесли в филиал на Пушкинской улице, в нынешнее помещение театра оперетты.

Однажды партию Игоря исполнял молодой грузин. Характерные особенности его лица, бурный темперамент и явный акцент противоречили облику смелого, доброго князя Игоря. Пригласив Самосуда, Сталин кивнул на сцену:

- Кто это такой?

- Очень перспективный солист, недавно окончивший Тбилисскую консерваторию! - гордо признался главный дирижер.

- Князь-то - русский. Значит, и облик его должен быть русским, - еще раз напомнил Сталин, внимательно следивший за тем, чтобы сценические образы всегда соответствовали исторической правде.

А судьбу новичка решили просто:

- Пускай он поет в Тбилиси.

Это по-своему исключительный случай. Ведь Сталин заботился о высоком уровне солистов Большого театра. Во время ленинградской декады искусства он услышал М. Рейзена, который исполнял партии Досифея в “Хованщине”, Гремина в “Евгении Онегине”, и пригласил артиста сюда. Рейзен растерянно пробасил:

- Товарищ Сталин, а как же с Ленинградом? У меня там семья, квартира. Из театра тоже могут не отпустить.

- Мы попросим, отпустят, - улыбнулся Сталин. - О квартире в Москве тоже позаботимся, чтобы вам создали все условия для творческой работы.

Так М. Рейзен стал ведущим солистом Большого театра. Примерно таким же путем сюда пришли редкостный бас М. Михайлов, великолепный баритон П. Лисициан, из Киева переехали своеобразные меццо-сопрано В. Борисенко и А. Бышевская.

Грех упустить еще один характерный пример. Главный дирижер театра С. Самосуд был неутомимым новатором, признанным корифеем. Но что-то у него не стало ладиться: начал снижаться уровень постановок, в театр перестали ходить представители различных посольств. Кто сумел точно разобраться в критической ситуации? Лишь Сталин. Кто мог исправить ее? Только Н. Голованов, не захотевший прозябать на подхвате у Самосуда и ушедший из театра. Кто мог вернуть Голованова? Лишь Сталин. И он предложил уникальному дирижеру возглавить коллектив.

- Товарищ Сталин, я плохо себя чувствую, - искренне возразил Голованов. - Это для меня слишком большая нагрузка.

- Николай Семенович, я тоже сейчас болею, да работаю. Прошу и вас поработать. Становитесь за пульт и делайте классику классикой.

Великий музыкант прекрасно выполнял свою высокую миссию целую четверть века.

Всем известна суровая требовательность Сталина. Однако мало кому известна его снисходительность, равная доброте. Во время премьеры “Пиковой дамы” с П. Ханаевым, исполнявшим партию Германна, случилось несчастье. Торопясь на сцену, он в потемках налетел на пожарный ящик, из которого торчал гвоздь, и порвал трико настолько, что стали видны подштанники. Поэтому все действие стоял неподвижно, стараясь скрыть от зала злосчастную прореху. Сталин вызвал в ложу дирижера А. Мелик-Пашаева.

- Что это сегодня с Германном? Почему всю картину стоял без движения, будто его припаяли к полу?

Дирижер с трепетом объяснил причину. Сталин рассмеялся:

- Надо же быть такой беде...

Дома у Сталина обычно пели квартетом - он, Михайлов, Ворошилов и Молотов. Исключительно музыкальный, Сталин пел вторым тенором. Его любимым романсом был “Гори, гори, моя звезда”, а из песен - украинская “У соседа хата била”.

Наша бдительная охрана работала безукоризненно. В театре не было ни одной попытки покушения на Сталина или членов правительства. Но всех уберечь, к сожалению, невозможно. Я провожал в последний путь М. Горького. Дежурил в Доме Союзов у гроба Н. К. Крупской и закрывал ее крышкой. Участвовал в похоронах Д. Ульянова на Новодевичьем кладбище. Тяжкими были такие дни. А все-таки легче, чем постоянная служба в театре, где влетало каждый день. Разве в огромном хозяйстве, где сцена - больше зала, все предусмотришь? Например, во время торжественного заседания сверху летит соринка и падает на стол президиума. В ярком свете прожекторов она кажется огромной. Сталин ворчит:

- Что это у вас с колосников какие-то шмели пикируют прямо на стол?

Мне - взбучка от Власика. Ночью полез проверять колосники. Обнаружил посторонний предмет. Совершенно безвредный. Но как он там оказался? Ведь кто-то же положил его. И явно с провокационной целью. А то позвонил шеф:

- Ждите гостей.

Шла опера “Иван Сусанин”. Я уже слышал сигналы машин на площади Революции, а дверь правительственного подъезда не открывалась, и все. Хоть тресни! Наглухо заело верхнюю воздушную пружину. Пришлось рабочему Лузану вдребезги разнести ее обухом топора. Не то соответствующая кара мне была бы гарантирована.

А то во время балета “Конек-Горбунок” замкнуло провода в софитах. Вспыхнуло полотно декорации. Зрители, видимо, думали, что спектакль поставлен в новой редакции - так надо по ходу действия. Пожарных от этого фейерверка в холодный пот бросило. Про меня и говорить нечего - все происходило на глазах Сталина. Вдруг нашелся дирижер Ю. Файер: поставил оркестр на паузу. Занавес мигом закрылся. Одновременно упал с колосников огнеупорный занавес. В считаные минуты огонь потушили. Спектакль продолжался. Какая кара после окончания ждала меня? Ведь новый нарком уже брал всех в “ежовые рукавицы”.

Грянула Великая Отечественная война. Театр быстро опустел. Основная часть труппы была эвакуирована в Куйбышев. Около тысячи артистов уехали в концертных бригадах на фронт. Многие добровольно ушли в ополчение или на рытье оборонительных рубежей. Я по-прежнему оставался комендантом, но одновременно возглавил спецгруппу из тридцати человек для сопровождения членов правительства по Москве и во время поездок на фронт.

С 29 сентября по 1 октября в Кремле проходила конференция трех держав по военным поставкам. Сталин пригласил глав делегаций, А. Гарримана и лорда В. Бивербрука, посмотреть “Лебединое озеро”. Мне позвонили:

- Ждите гостей.

Через несколько минут подкатили машины. Заглавную партию Одетты исполняла Галина Уланова. Ее партнером был прекрасный танцовщик из Ленинграда Константин Сергеев. Довольные гости дружно хлопали на весь пустой зал.

Вскоре театр немедленно заминировали.

28 октября 1941 года в четыре часа дня у колонн Большого театра взорвалась полутонная бомба, разрушившая часть фасада. Воздушная волна вместе с обломками рамы и стекол швырнула меня через все фойе в стену. На другой стороне она вышибла окна в гостинице “Метрополь” и сорвала часть крыши. Погибло много прохожих. Сталин осмотрел воронку, повреждения колонн и фасада. После чего поехал в “Метрополь” к американскому послу.

Бомбежки Москвы продолжались еще долго. Опасность для театра оставалась прежней. Но после декабрьского разгрома фашистов началась подготовка к реставрации потолка. Его плафон украшали девять уже изрядно потускневших муз. Наши знаменитые художники и архитекторы предложили заменить их изображением первомайской демонстрации, укрепляющей дружбу народов.

Сталин не считал себя знатоком живописи, поэтому сдержанно отнесся к эскизам. Заместитель директора Петров принес их в Совнарком к Землячке, по порядку расставил в приемной. Землячка бдительно все оценила с близкого и дальнего расстояния, призадумалась и заключила:

- О-о, это плохо. Прав Иосиф Виссарионович. Оставим старые музы - они лучше. История не простит нам такую замену.

В марте 1943 года известный живописец Павел Корин с братьями и женой приступили к реставрации плафона, муз и орнамента. Работали круглыми сутками. Все следовало завершить к полному сбору труппы. А пока наиболее значительные концерты проходили в Кремле. Обычно после каждого Сталин просил артистов остаться, чтобы в спокойной обстановке внимательно послушать любого и оценить степень его подготовки. Эти ночные концерты артисты называли посиделками. Шел самый непринужденный разговор. Можно было выложить Сталину все, что на душе. Как-то Иван Семенович Козловский спросил:

- Товарищ Сталин, когда же освободят мою батьковщину и Киев?

- Киев - орешек покрепче... Но ничего, и его разгрызем, - пообещал тот.

Однажды после приема американской и английской делегаций Сталин поблагодарил всех артистов за труд и обратился к Давыдовой:

- Вы, Вера, интересная женщина. У вас хороший голос. Замечательно пели! Зачем же вам было надевать ультрамодный пояс? Вот Наталья Шпиллер тоже интересная женщина с превосходным голосом. Но она одета скромно. И это никому не бросалось в глаза.

Видимо, иностранные гости нашли, что Давыдова одета крикливо. А это не очень соответствовало официальному приему. Вдруг подскочила Ольга Лепешинская, громко воскликнув:

- Иосиф Виссарионович, вам понравилось, как я танцевала?

- Вертелись-то вы хорошо, но лучше вас танцевал Асаф Мессерер, - охладил ее Сталин.

На одном из приемов Александр Пирогов был в таком ударе, что Сталин поднес ему бокал. Осушив вино, Пирогов хотел поставить бокал на поднос, но Сталин возразил:

- Возьмите его на память как один из лучших певцов нашего времени!

На следующем ночном концерте блистали И. Козловский, С. Лемешев, М. Рейзен,

В. Барсова, В. Михайлов, Д. Ойстрах. И хоть Сталин до слез хохотал, когда Рейзен исполнял “Блоху”, все-таки лавры на этот раз достались А. Райкину. Положив руку на плечо, Сталин долго прохаживался с ним по фойе и о чем-то весело беседовал .

Некоторые члены правительства во время концертов громко разговаривали между собой. Это очень отражалось на самочувствии артистов, которые сразу невольно думали, будто плохо поют, а потому и впрямь сбивались. Но Сталин, всегда внимательный к исполнителям, никогда не позволял себе подобной бестактности. Зато не упускал возможности хоть что-то исправить, кому-то помочь. Так получилось с заслуженной артисткой А. Бышевской. До предела истощенная, она из последних сил пела арию Ярославны. Потом Сталин пальцем поманил ее к себе и укоризненно сказал:

- Александра Андреевна, вы очень исхудали. А по истории, княгиня Ярославна должна быть солидней...

Бышевская со слезами призналась, что вместе с мужем, тенором Бобковым, теперь не имеют даже своего угла и временами просто голодают. Сталин успокаивающе погладил ее по руке, сказав:

- Квартиру отремонтируем, питание восполним.

Вскоре не только ей, а всем артистам был увеличен паек и прибавлена зарплата.

В конце 1943 года основная труппа, наконец, вернулась из Куйбышева. Праздничную атмосферу театра дополнил неожиданный конкурс мелодий для Гимна Советского Союза. До этого более четверти века нашим Гимном являлся “Интернационал”. Но теперь страна превратилась в мощную державу, способную противостоять любому агрессору.

Политическое и патриотическое единство советского народа достигло своего зенита. На фронтах наступил окончательный перелом в пользу Советского Союза. И возникла необходимость создать свой Гимн, способный вдохновить народ на завершающий разгром фашизма.

После спектаклей Сталин, Молотов, Ворошилов и Маленков четыре ночи напролет слушали произведения Англии, Франции, Америки, Японии, Китая. В основном - гимны и марши. Наконец, исполнили наши, старинные и современные. “Боже, царя храни” Сталин слушал с особым вниманием. Остановились все-таки на песне А. Александрова “Гимн партии большевиков”. Сталин сказал: “Эта музыка звучит величественно, в ней чувствуется устремленность и призыв к подвигу!” - и тут же торжественно исполнил мелодию, завершив ее энергичным взмахом руки», - рассказывал Рыбин.

Не будем строги к запискам охранника, он не поэт-гимнописец и не прима оперной сцены. Что-то напутав, Рыбин в основном донес до нас изнанку сталинского театра. Вождь так любил эту сцену, что, казалось бы, и прощание с ним в марте 1953 года должно было бы пройти здесь. Это было бы интересным ходом. Но сложившаяся традиция диктовала иное развитие событий.

Интересно, что арест Берии также обсуждался его коллегами по Политбюро в Большом театре, куда первое время после смерти Сталина они продолжали приезжать. В день ареста в кабинете главного редактора «Правды» Шипилова раздался звонок: «Вечером я, как обычно, находился в своем рабочем кабинете в “Правде”, готовил очередной номер. Зазвонила кремлевская “вертушка”. Говорил П. К. Пономаренко, бывший тогда кандидатом в члены Президиума ЦК:

- Товарищ Шипилов? Мы все сейчас в Большом театре. Товарищи интересуются, у вас в номере завтра не идет никакая статья Берии?

- Нет, у нас никакой статьи его не поступало.

- А нет ли какого-нибудь упоминания о нем в какой-либо связи или просто его фамилии?

- По-моему, нет, но я сейчас еще проверю в полосах.

- Да, пожалуйста, сделайте это, чтобы его имя в завтрашнем номере никак не фигурировало.

- Хорошо.

- Ну, а об остальном - завтра.

По одному этому звонку, не зная еще ничего, я понял, что Берия низвергнут».

В тот день вся партийная верхушка смотрела в Большом премьеру - оперу Юрия Шапорина «Декабристы». Не было лишь Сталина и Берии. Вот такое символичное название и странное совпадение. На сцене - все те же: Пирогов, Ал. Иванов, Нэлепп, Петров, Селиванов. За дирижерским пультом стоял Мелик-Пашаев. Начиная с 23 июня 1953 года и по 23 мая 1969 года опера шла с завидным успехом.

«Застывшее доселе время свершило первый шаг, - вспоминает Майя Плисецкая, - Хрущев, заручившись поддержкой маршала Жукова, опережающим ударом смел с исторической сцены главу карательных органов ГБ. Берия был арестован и расстрелян. Государственный переворот осуществился под покровом новой премьеры Большого - оперы Шапорина “Декабристы”. Вся смутная история страны “вьется возле моего театра”. Из песни слова не выкинешь.

В Москву все чаще стали наведываться заморские гости - главы иностранных государств. Вроде как “оттепель” началась. Всех их водили в Большой. На балет. И всегда почти -“Лебединое”. Флаги повесят. Гимны сыграют. В зале свет зажгут. Все поднимутся. Главы из царской, центральной ложи пухленькой тщедушной ручкой москвичам милостиво помашут -мир, дружба, добрые люди. Позолоченные канделябры притухнут... и полилась лебединая музыка Петра Ильича.

С высокими гостями в ложе всегда Хрущев. Насмотрелся Никита Сергеевич “Лебединого” до тошноты. К концу своего царствия пожаловался он мне как-то на одном из приемов:

- Как подумаю, что вечером опять “Лебединое” смотреть, аж тошнота к горлу подкатит. Балет замечательный, но сколько же можно. Ночью потом белые пачки вперемешку с танками снятся.

Такие у наших вождей шутки в ходу были».

Соратники Сталина, прибравшие власть к рукам, тоже любили Большой театр, но, видимо, не так искренно и не до такой степени. Сталинская ложа опустела. Ни у Хрущева, а тем более Брежнева не было желания и амбиций так безапелляционно вмешиваться в творческий процесс. Да и советовать уже было некому.

Через год-два после смерти главного зрителя золотые голоса Большого сошли со сцены. В 1954-1956 годах их отправили на пенсию. Постепенно наступило новое время, менее яркое, но более громкое на скандалы, имевшие своей основой далеко не творческие разногласия. Большой театр чаще стал выезжать на гастроли, объездил весь мир. И уже артистов другого поколения стали называть золотым фондом Большого театра, хотя лучше подошел бы иной эпитет - серебряный.

Пережив кардинальную реконструкцию в 2000-х годах, Большой театр вернул себе многое -и утраченную акустику, и уникальную оркестровую яму, и многое другое. Вот только возвратить былую славу и популярность пока не удается. Сегодня это уже далеко не лучший театр страны, а лишь один из многих. Вот что значит - внимание власти.

Издавна в Москве память о великих победах русского оружия сохранялась путем возведения храмов соответствующих размеров. Один из самых известных - храм Василия Блаженного на Красной площади, что был поставлен в честь победы под Казанью еще Иваном Грозным, одним из ярких представителей династии Рюриковичей. Династии Романовых также выпала честь выстроить свой храм, огромный по масштабу и значению, содержащий в себе глубочайший смысл сохранения памяти и поминовения погибших. Это Храм Христа Спасителя.

Кому, как не Александру I, суждено было возродить наконец древнюю русскую традицию возведения храмов по случаю военных побед именно в Москве! Сама великая победа над французами в Отечественной войне 1812 года вернула этот обычай. Каждый из самодержцев, начиная с Александра I и заканчивая Александром III, принимал личное и деятельное участие в деле сооружения храма.

Спасение России от врагов, столь же многочисленных силами, сколь злых и свирепых намерениями и делами, совершенное в шесть месяцев всех их истребление, так что при самом стремительном бегстве едва самомалейшая токмо часть оных могла уйти за пределы Наши, есть явно излиянная на Россию благость Божия, есть поистине достопамятное происшествие, которое не изгладят веки из бытописаний. В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и к Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ Российский, и в ознаменовение благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в Первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа, подробное о чем постановление возвещено будет в свое время. Да благословит Всевышний начинание Наше! Да совершится оно! Да простоит сей Храм многие веки, и да курится в нем пред святым Престолом Божиим кадило благодарности позднейших родов, вместе с любовию и подражанием к делам их предков.

Александр Вильно, 25 декабря 1812 года

В 1813 году был объявлен официальный конкурс на проект храма. Среди архитекторов, принявших в нем участие, были русские и иностранные зодчие А. Н. Воронихин, В. П. Стасов, А. Л. Витберг, А. Д. Захаров, А. И. Мельников, О. И. Бове, Д. И. Жилярди, Д. Кваренги.

К декабрю 1815 года на конкурс поступило около 20 предложений.

Среди различных проектов, представленных на усмотрение государя в процессе международного соревнования, внимание Александра I привлекла работа молодого художника Александра Лаврентьевича Витберга (1787-1855). Проект Витберга, прежде мало знакомого с архитектурой, поразил царя своей грандиозностью. Император сказал ему: «Я чрезвычайно доволен вашим проектом. Вы отгадали мое желание, удовлетворили моей мысли об этом Храме. Я желал, чтобы он был не одной кучей камней, как обыкновенное здание, но был одушевлен какой-либо религиозной идеею; но я никак не ожидал получить какое-либо удовлетворение, не ждал, чтобы кто-либо был одушевлен ею, и потому скрывал свое желание. И вот я рассматривал до 20 проектов, в числе которых есть весьма хорошие, но все вещи самые обыкновенные. Вы же заставили говорить камни».

Проект А. Воронихина

Проект А. Мельникова

Проект Д. Кваренги

Проект А. Витберга

Откуда же взялся молодой конкурсант Витберг, оставивший далеко позади своих именитых архитекторов-конкурентов?

Александр Лаврентьевич Витберг (до принятия православия - Карл Магнус) родился 15 января 1787 года в Петербурге в семье «лакировальщика швецкой нации». Его отец приехал в Россию в 1773 году и обосновался в Северной столице после недолгого пребывания в Ревеле (Таллине).

В 1802 году Витберга приняли в Академию художеств, учился он у одного из крупнейших тогда русских живописцев - Г. И. Угрюмова. Учеба шла успешно - в 1806 году Витбергу присудили малую и большую серебряные, а в 1807 году - малую и большую золотые медали. Последняя давала право на пенсионную поездку за границу. Но из-за непростой международной обстановки зарубежные поездки были прекращены, и Витберга оставили для совершенствования в искусстве живописи при Академии в качестве помощника Угрюмова. Современники высоко оценивали талант Витберга, считая, что, если бы он не оставил свои занятия изобразительным искусством, он мог бы стать одним из самых значительных художников романтизма.

Объявление в 1813 году конкурса на проект Храма Христа Спасителя произвело подлинный переворот в душе и сильно изменило жизнь молодого художника. Он оставил занятия живописью и всецело посвятил себя созданию храма.

Место для храма Витберг выбрал поначалу в Кремле между Москворецкой и Тайницкой башнями, но затем изменил свой выбор, избрав для постройки Воробьевы горы. Проект Витберга был совершенно не похож ни на один храм, построенный к этому времени в России, да и в мире, и имел серьезную философскую основу. Зодчий считал, что человек состоит из трех начал - тела, души и духа. Аналогично этой теории и в жизни Христа Спасителя художник обозначил три важнейших этапа: Воплощение, Преображение и Воскресение, воплотив их в трех храмах, имеющих между собой неразрывную связь и составляющих единое целое. В основании Храма Христа Спасителя Витберг предложил устроить нижний храм Воплощения, в форме параллелограмма, который озарялся бы естественным светом только с одной стороны. Храм Воплощения должен был покоиться на катакомбах, вобравших в себя прах погибших участников Отечественной войны 1812 года.

Над нижним храмом Витберг спроектировал второй храм - Души, который должен был находиться на поверхности, открытый свету. Форма этого храма было уподоблена православному кресту. Внутри царил полусвет, мистически изображая, по объяснению автора, самое жизнь: смешение света и тьмы, добра и зла.

Из второго храма внутренняя лестница вела в третий храм - храм Духовный, круглый по форме, освещенный множеством окон и потому светлый и радостный. Согласно условиям местности, к нижнему храму примыкала длинная колоннада, на стенах которой предполагалось изобразить события Отечественной войны 1812 года. На вершине колоннады было предположено воздвигнуть два обелиска в 50 метров высотой каждый. Все колоссальное сооружение завершалось пятью главами, причем главный купол имел 25 метров в диаметре. Размеры спроектированного Витбергом храма поражали своим размахом, а главное, объемом средств, которые необходимо было затратить на строительство. Но это нисколько не смутило царя.

О том, каким бы мог быть Храм Христа Спасителя, если бы проект Витберга осуществился, мы можем судить по запискам архитектора: «Я пламенно желал, чтобы храм сей удовлетворил требование царя и был достоин народа. Россия, мощное, обширное государство, столь сильно явившееся в мире, не имеет ни одного памятника, который был бы соответственен ея высоте. Я желал, чтобы этот памятник был таков. Но чего можно было ждать от наших художников, кроме бледных произведений школы, бесцветных подражаний! Следовательно, надлежало обратиться к странам чуждым. Но разве можно было ждать произведения народного, отечественного, русско-религиозного от иностранца? Его произведение могло быть хорошо, велико, но не соответствовать ни мысли отечества, ни мысли государя. Я понимал, что этот храм должен быть величествен и колоссален, перевесить, наконец, славу Храма Петра в Риме, но тоже понимал, что, и выполнив сии условия, он еще будет далек от цели своей. Надлежало, чтоб каждый камень и все вместе были говорящими идеями религии Христа, основанными на ней, во всей ее чистоте нашего века; словом, чтоб это была не груда камней, искусным образом расположенная; не храм вообще - но христианская фраза, текст христианский... Но каков же храм чисто христианский? “Вы есте храм Божий и Святой Дух в вас обитает”. И следовательно, из самой души человека надлежало извлечь устройство храма».

12 октября 1817 года, через пять лет после того, как французы оставили Москву и бросились бежать из России по Калужской дороге, произошла торжественная закладка храма на Воробьевых горах в присутствии императора Александра Павловича. Закладка была совершена весьма торжественно, особенно запомнились многим слова архиепископа Августина: «Где мы? Что мы видим? Что мы делаем?» Как оказалось впоследствии, слова эти были пророческими.

Свидетельницей сего торжественного события стала Елизавета Петровна Янькова (1768-1861), чего только не повидавшая на своем почти столетнем веку. Мы благодарны ей сегодня за то, что она оставила после себя замечательные «Рассказы из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово». Вот что поведала Янькова: «В 1817 году прибыл в Москву в сентябре месяце двор, и в октябре месяце столица была свидетельницей великого торжества, какого она, может быть, вторично никогда и не увидит: закладки храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. Покойный государь Александр Павлович, находясь в 1812 году в Вильне, в самый день Рождества Христова издал манифест, в котором было сказано, что в память освобождения Москвы от неприятеля будет воздвигнут храм во имя Христа Спасителя. Это известие, скоро распространившееся по России, всех приводило в восторг, потому что говорили о таком великолепном и обширном храме, каковых не было, нет и не будет.

Долго не знали, где выберут место для этой диковины, наконец говорят: “На Воробьевых горах. - Как на Воробьевых горах? Да там сыпучий песок. - Ничего, - отвечают, - можно везде строить, лишь бы хорош был бут; ежели целый город как Петербург выстроен на болоте и на сваях, отчего на песчаном месте не построить храма? - Да кто же станет за город ездить, когда в осеннее и весеннее время чрез Девичье поле ни пройти ни проехать нельзя? -Нужды нет, храм велено там строить, потому что там в 1812 году стоял последний неприятельский пикет”.

И вместо всеобщего восторга стали говорить шепотом, что храму не бывать на Воробьевых горах.

План чертил какой-то очень искусный архитектор Витберг, и говорят, что чертеж так полюбился государю императору, что он заплакал и сказал: “Ну, я не думал, что кто-нибудь так угадает мою мысль”. Это все было на моей памяти: и начало, и конец Воробьевского храма. История долго тянулась, лет десять или более, и дело кончилось тем, что чрез интриги погубили бедного Витберга, человека очень честного и, говорят, великого художника и знатока в своем деле.

Помешал не песок и не отдаленность местности, а то, что Витберг был человек непрактический и думал все сделать без подрядов и без взяток, ну, конечно, и попал впросак. Но самая пущая для него была беда, что он попал между двух огней: между графом Аракчеевым и князем Голицыным, министром духовных дел; они друг другу солили и вредили, а Витберг из-за их вражды погиб ни за что ни про что .

Сколько лет подготовляли местность для закладки храма, я не сумею сказать ; знаю только, что торжество происходило 12 октября 1817 года. В то время ходила по рукам рукописная тетрадь, в которой было подробное описание всех церемоний, и я для памяти велела эту тетрадь списать.

За несколько дней до закладки разносили по домам печатные объявления, где ехать и как что будет происходить. Я долго не могла решиться, откуда лучше смотреть - с Пречистенки ли из нашего строившегося дома, или попасть на самую закладку. Наконец, решила я отправиться на Воробьевы горы, и хотя по моему чину мне нигде и места не было, но нашлись добрые люди, и я все видела лучше многих сенаторских и генеральских жен. Тогда московским генерал-губернатором был граф Тормасов, поступивший после графа Ростопчина, а архиереем - преосвященный Августин; военным парадом распоряжался граф Петр Александрович Толстой.

Мы очень рано выбрались из дома и поехали на Девичье поле; народ валил толпой, карет ехало премножество, несмотря на то, что был резкий ветер и очень холодно; небо было самое осеннее: так и ждали, что вот-вот посыпет снег или сделается изморозь, и потому на том месте, где должна была совершиться закладка, устроили для высочайших особ палатку с каминами.

Обедню должны были совершать в маленькой церкви (Тихвинской Богоматери) и в Лужниках, за Девичьим полем, за рекой, через которую перекинут был мост, и пришлось идти пешком, и то два лакея с трудом нас провели; экипажи отсылали Бог весть куда...

Благовест в Лужниках начался в восемь часов утра, а приезд духовенству и светским властям и всем знатным особам был назначен в девять с половиною часов. Войска были расставлены от Кремля по Моховой, Пречистенке, Девичьему полю до Воробьевых гор, по одной стороне в четыре ряда. Артиллерией командовал генерал-майор Павел Иванович Мерлин.

В одиннадцать часов утра мгновенно раздавшийся по всей Москве колокольный звон и полковая музыка возвестили, что высочайший поезд следует из Кремля. Стечение народа было неисчислимое: кроме зрителей во всех окнах всех домов (на тех улицах, по которым надлежало проезжать высочайшим особам) народ был везде - на балконах, на заборах, на крышах, на подмостках, где их можно устроить.

Государь император Александр Павлович, великий князь Николай Павлович и принц прусский Вильгельм в сопровождении генералитета изволили ехать верхом, а государыни императрицы - Елизавета Алексеевна и Мария Федоровна - и великая княгиня Александра Федоровна в парадной карете в восемь лошадей. При вступлении во храм их величества и их высочества были встречены архиепископом дмитровским Августином, грузинским митрополитом Ионою, архиепископом грузинским Пафнутием, архимандритами всех московских монастырей и высшим белым духовенством с животворящим крестом, после чего их императорские величества и их императорские высочества слушали божественную литургию.

На месте, где должна была совершиться закладка храма, был устроен обширный помост или терраса, и из церкви до оной проложена дорога, устланная досками и усыпанная песком, а вверх до вершины горы вела широкая лестница. Посреди террасы, устланной красным сукном, был приготовлен продолговатый амвон о трех ступенях, а на амвоне несколько выше находились:

1) кубический гранитный выдолбленный камень;

2) вода в серебряной водосвятной чаше и

3) места, покрытые красным сукном, для поставления на оных чудотворных икон из Успенского собора.

По совершении литургии последовал крестный ход из Тихвинской церкви на место заложения храма: впереди несли хоругви, чудотворные иконы Владимирской и Иверской Божией Матери, следовали хоры певчих, придворных и синодальных; духовенство по старшинству в числе более 500 человек в богатых облачениях; шествие замыкалось государем императором, государынями императрицами и прочими высочайшими членами царственного дома. Несмотря на стечение народа со всей Москвы, была удивительная тишина и слышно было только божественное пение. В этот день в крестном ходе при закладке было более 30 протоиереев, 300 священников и около 200 диаконов.

Когда чудотворные иконы были поставлены на приготовленные для оных места, все духовенство разместилось в определенном порядке и высочайшие особы вступили на террасу, началось молебное пение с водоосвящением. По совершении оного архиепископ дмитровский окропил святою водой то место, куда следовало положить первый камень, а главный архитектор, академик Витберг, поднес государю императору медную вызолоченную крестообразную доску с надписью: “В лето 1817, месяца октября в 12 день, повелением благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя императора Александра Павловича, при супруге его, благочестивейшей государыне императрице Елизавете Алексеевне, при матери его, благочестивейшей государыне императрице Марии Федоровне, при благоверном государе цесаревиче и великом князе Константине Павловиче и супруге его, благоверной государыне великой княгине Анне Федоровне, при благоверном государе и великом князе Николае Павловиче и супруге его, благоверной государыне великой княгине Александре Федоровне, при благоверном государе и великом князе Михаиле Павловиче, при благоверной государыне великой княгине Марии Павловне и супруге ее, при благоверной государыне королеве Вюртембергской Екатерине Павловне и супруге ее, при благоверной государыне великой княгине Анне Павловне и супруге ее, заложен сей храм Господу нашему Спасителю Иисусу Христу во славу пресвятого имени и в память неизглаголанных милостей, какие благоволил явить нам, даровав спасение любезному отечеству нашему в 1812 лето и прославив в нас крепкую десницу свою, сокрушающую брани.

При заложении храма присутствовал благочестивейший самодержавнейший великий государь император Александр Павлович, супруга его благочестивейшая государыня императрица Елизавета Алексеевна, матерь его благочестивейшая государыня императрица Мария Федоровна, благоверный государь великий князь Николай Павлович, супруга его благоверная государыня великая княгиня Александра Федоровна и его королевское высочество прусский принц Вильгельм. При сем священнодействовал управляющий московскою митрополией Августин, архиепископ дмитровский.

План и фасад храма сочинял академик Карл Витберг, коему и производство строения высочайше поручено.

Господи Спасителю наш! Призри с высоты святые на место сие, избери его в жилище себе и благослови дела рук наших”.

Доску эту государь с благоговением вложил в углубление означенного гранитного камня, затем Витберг поднес государю два серебряные вызолоченные блюда, на одном -мраморную плитку и серебряные вызолоченные молоток и лопатку, а на другом - раствор извести.

После того Витберг поднес также и государыням императрицам такие же два блюда с мрамором и известью и серебряные молотки и лопатки; сперва положили камни государыни императрицы и их высочества и преосвященный Августин; камни были из сибирского белого мрамора, и на каждом имена высочайшей особы, полагавшей оный в основание храма.

Когда все сие было исполнено, преосвященный Августин вступил на амвон и произнес следующую речь: “Где мы? Что мы видим? Что мы делаем? Где мы? - На том месте, на коем в двенадесятое лето сия древняя столица с ужасом узрела пламенник, неприятельскою рукою возженный на истребление ее. Узрела и, преклонив поседевшее чело, умоляла Господа, да будет она искупительною жертвой своего отечества. Что мы видим? Видим ту же самую столицу, воскресшую из пепла и развалин, облеченную в новые красоты и великолепие, паки возносящую до облаков златые верхи свои, кипящую обилием и богатством и веселящуюся о славе России и о благоденствии Европы. Что мы делаем? Пирамиды ли хотим воздвигнуть во славу соотечественников наших, которые непоколебимою верностию к царю, пламенною любовию к отечеству, достохвальными подвигами на поле браней соделали имена свои достойными вечного благословения нашего? - О нет! Что есть человек вне Бога и без Бога? Бог, разумов Господь, дает разум и мудрость; Господь сил препоясует немощные силою, и лук сильных изнемогает. Так что мы делаем? Пред лицом неба и земли, исповедуя неизглаголанные милости и щедроты, какие верховный владыка мира благоволил излиять на нас, восписуя ему единому все успехи, всю славу минувших браней, полагаем основание храма, посвящаемого Господу Богу и Спасителю нашему Иисусу Христу. Боже! очима нашима видехом, еже соделал еси во днех наших: ибо не мечом нашим уничижихом восстающие на ны, и мышца наша не спасе нас. Ты един спас еси нас от стужающих нам и ненавидящих нас посрамил еси. О Бозе похвалимся весь день и о имени Его исповемыся вовек!

Первопрестольная столица! Ты в особенности носишь на себе печать чудес Божиих; в твоих развалинах сокрушилось страшное могущество разрушителя; пламя, истребившее тебя, истребило и его силы; оно воспламенило сердца россиян и других народов к возвращению мира и тишины. Возноси убо Господа Бога твоего, и представ подножию сея святые горы его, покланяйся ему духом и истиною.

Храбрые воины! Во всех бранях, совершенных вами, вы видели, или паче, осязали десницу Божию, водящую вас и вам споборающую! Дадите убо славу Богу и во исповедании воскликните: «Не мы, не мы сотворихом что; Господь сил, заступник наш, Бог Иакова, отъемляй брани до конец земли» (Пс 45:10). Той сотвори вся великая и славная.

Боже Спаситель наш! Да будут очи твои отверсты день и нощь на место сие, где помазанный твой полагает основание храма, во славу пресвятого имени твоего, и в память неизглаголанных благодеяний твоих, явленных нам! Прими от него сию благодарения жертву, с чистою верою, с пламенною любовию, в глубоком смирении тебе приносимую; приими, благослови и соверши святое начинание его; прибави милости твоя к нему и ко всему августейшему его дому!”.

Когда по окончании этой речи клир запел “Тебе Бога хвалим”, послышалась пушечная пальба и колокольный звон по всей Москве, продолжавшийся во весь день.

По окончании всего торжества крестный ход двинулся обратно через мост тем же путем к Тихвинской церкви; за ним следовали высочайшие особы при оглушительном “ура” нескольких сот тысяч зрителей, при пушечной неумолкаемой пальбе и повсеместном колокольном звоне.

Воробьевы горы и все места, откуда возможно было только что-нибудь видеть, все было унизано народом, и когда крестный ход и вся императорская фамилия сошли с террасы и направились к мосту, все это множество зрителей хлынуло на террасу осматривать место закладки ; удержать не было средств, и полиция отступилась.

Нам пришлось долго пережидать, пока не прекратилась давка на мосту; тогда лакеи провели нас к Новодевичьему монастырю, где неподалеку в переулке отыскали нашу карету. Было очень холодно, мы перезябли и очень утомились от долгого стояния. В этот день был большой званый обед у Апраксиных, которые приглашали и меня с моими дочерьми, но я не поехала, потому что приходилось ехать домой переодеваться и опять ехать в большое общество, и потому я решила ехать обедать к тетушке графине Александре Николаевне Толстой.

В этот день было чье-то рождение, на обеде должны были съехаться только родные, все свои, и я могла ехать без переодевания, в чем была одета с утра. На обед к тетушке приехали из бывших на закладке и слышавшие речь Августина, которую стали разбирать: - Где мы? Что мы видим? Что мы делаем? - На это можно бы так отвечать: Где мы? На Воробьевых горах. - Что мы видим? Видим сыпучий песок. - Что мы делаем? Делаем безрассудство, что не спросясь броду - лезем в воду и такое немаловажное дело начинаем так легкомысленно...

Вообще надобно сказать правду, что было очень немного людей, которые одобряли выбор места для храма, а люди знающие, видевшие план и фасад храма, находили его прекрасным как архитектурный памятник, который был бы хорош в Петербурге, но который не годился для Москвы, потому что мало соответствовал нашим древним храмам Кремля. Витбергу в день закладки дали чин, а немного времени спустя - Владимирский крест на шею». Добавим к увлекательному и достоверному рассказу Яньковой, что на торжестве закладки храма присутствовало до 400 тысяч зрителей и более 50 тысяч военных. Чин, которым был пожалован Витберг, - коллежский асессор.

Не только Янькова, но и многие ее знакомые поражались «необыкновенной смелостью художественной мысли и таинственностью мистического ее значения», так выразился Д. Н. Свербеев, в записках которого далее читаем: «Это огромнейших размеров здание начиналось уже церковью во имя сошествия Христа в ад; над ней сооружался храм Рождества Спасителя, а еще выше второго должен был возвышаться храм Воскресения. Вся вышина от подошвы первого храма до купола должна была превосходить не одним десятком сажен храм св. Петра в Риме».

Вскоре после торжественной закладки храма Витберг принял крещение, став из Карла Александром. А крестным его стал сам государь.

По приказанию Александра I собралась Комиссия по построению храма. Всю работу по руководству строительством храма государь возложил на Витберга, несмотря на возражения последнего, ведь в подобных делах молодой архитектор был человеком неопытным. Ему же поручено было составить и «Экономический проект» сооружения храма.

Восемь лет царь дал на воплощение проекта. Наряду с доработкой проекта Витбергу приходилось заниматься поисками материалов для строительства и способами их доставки. На это ушло почти три года. Одновременно архитектор был занят разработкой экономической стороны проекта. И лишь в 1820 году представленный Витбергом «Экономический проект» был утвержден императором. В 1823 году начались заготовка камня (в деревне Григово Верейского уезда) и работы по соединению верховьев Волги и Москвы-реки. Первый опыт доставки камня оказался удачным, и в 1825 году последовало Высочайшее повеление о соединении обеих рек для доставки камня к храму. Но вывезти большие партии камня так и не удалось: воду в Москве-реке не смогли поднять до нужного уровня.

Руководство строительством давалось Витбергу с большим трудом . Хотя земляные работы велись в большом объеме, грунт не был по-настоящему исследован, не было точных соображений об устройстве фундамента. В неудаче с доставкой камня Витберг увидел злонамеренные действия, стоившие казне до 300 тысяч рублей. Это и другие злоупотребления привели Витберга к решению отправиться в Петербург и доложить обо всем царю.

Получив докладную Витберга, Александр I поручил заняться делами строительства храма графу А. А. Аракчееву, однако тот вскоре заболел и был отстранен от дел. А через два месяца император скончался. Александр Витберг лишился своего главного покровителя. Тем временем на престол взошел Николай I, брат усопшего государя.

Как верно отмечено в сохранившейся в фондах Российской государственной библиотеки редкой книге «Торжество заложения Храма во имя Христа Спасителя в Москве», изданной в 1839 году, Александр I оставил отечеству «Завет, драгоценный для всей России: увековечить память 1812 года сооружением храма, который мог бы служить в одно время и памятником нашей земной славы, и благодарственной жертвою нашею пред Небом». Завет этот суждено было воплотить сменившему Александра I его брату Николаю, который вмешался и приказал остановить работы по строительству.

Повелением Николая I от 4 мая 1826 года была закрыта назначенная для постройки храма комиссия и учрежден «Искусственный комитет для проверки действий и изыскания способов и средств для окончания храма». Комитет, составленный из видных архитекторов, весьма прохладно отнесся к проекту Витберга и дал заключение, что на Воробьевых горах строить такое огромное здание нельзя. В дальнейшем, кстати, по этой же причине был отклонен проект здания МГУ архитектора Б. Иофана, который расположил высотный дом слишком близко к склону Москвы-реки.

Проект К. Тона

Воробьевы горы и по сей день являются весьма трудной для строительства местностью, слишком прихотливой. А по проекту Витберга фундамент храма должен был касаться песчаного слоя горы, под которым находилась целая система родников. Строительство на этом месте столь грандиозного сооружения привело бы к оседанию почвы и разрушению построенного здания. В итоге начатые ранее работы в 1826 году были прекращены.

Неудача со строительством храма на Воробьевых горах имеет глубокий подтекст. Московская окраина, коей были Воробьевы горы, была не самым подходящим местом для такого храма-памятника. А вот центр, сердце Первопрестольной, вполне был этого достоин. Весной 1830 года по приказанию царя генерал-губернатор Москвы Дмитрий Голицын собрал ведущих российских архитекторов для обсуждения дальнейших планов по возведению храма. Столичные зодчие, за исключением Константина Тона, выразили готовность продолжать проектирование и строительство на Воробьевых горах. Московские же архитекторы (Осип Бове и другие) предложили новые места для строительства храма. Однако именно проект петербуржца Константина Андреевича Тона и был поддержан и утвержден Николаем I в конце 1831 года. Он же выбрал и новое место для храма - на Волхонке. Тон был любимцем царя, и Николаю I во многом мы обязаны именно тем образом храма, который в конце концов и появился на Волхонке и полностью соответствовал главному принципу николаевского правления: «Самодержавие - Православие -Народность».

10 апреля 1832 года Николай I послал Голицыну следующее предписание: «Блаженной памяти Император Александр I, побуждаемый чувством благоговения и благодарности... повелел соорудить в Москве храм во имя Христа Спасителя, памятник, достойный великих событий того времени и сердца великого Государя. В 1817 году храм сей был заложен на Воробьевых горах, но непреодолимые препятствия. остановили предприятие. Надлежало избрать другое, более удобное и приличнейшее место: таким признано нами занимаемое ныне Алексеевским девичьим монастырем, как находящееся среди самого города и положением своим подобное первому месту. Утвердив ныне проект сооружаемого храма. Нам приятно поручить вам возвестить любезно верным жителям первопрестольной столицы Нашей, что обет, произнесенный Им в незабвенный день спасения России, будет при помощи Божией совершен».

А какова же была дальнейшая судьба архитектора Александра Витберга? Для него и смерть государя Александра I, и последовавшее за этим приостановление стройки были большим ударом. Но беда не приходит одна. Кроме прочего, Витберга обвинили в растрате казенных сумм. Начался судебный процесс, где подлинные виновники «проскользнули»; в дело шли подтасовки, уничтожение документов, фиктивные экспертизы.

Суд длился долго. За это время у Витберга умерла жена, бывшая ему верной помощницей, затем скончался отец. В 1834 году Витберг вторично женился. На руках у зодчего было двое малолетних детей; его материальное положение оказалось крайне шатким, а здоровье расстроенным.

Летом 1835 года долгое разбирательство закончилось. Все бывшие под судом лица во главе с Витбергом были признаны виновными «в злоупотреблениях и противозаконных действиях в ущерб казне». Для покрытия государственного долга (строительство обошлось казне в более чем четыре миллиона рублей!) все имущество осужденных было реквизировано и продано с торгов. В том же 1835 году Витберга отправляют в ссылку в Вятку с запрещением ему, лишенному средств, служить. Кстати, для Вятки Витберг спроектировал Александро-Невский собор (1839-1864), который не сохранился.

В Вятке Витберга и встретил Александр Герцен: «Само собою разумеется, что Витберга окружила толпа плутов, людей, принимающих Россию - за аферу, службу - за выгодную сделку, место - за счастливый случай нажиться. Нетрудно было понять, что они под ногами Витберга выкопают яму. Но для того, чтобы он, упавши в нее, не мог из нее выйти, для этого нужно было еще, чтоб к воровству прибавилась зависть одних, оскорбленное честолюбие других».

Были, однако, и сочувствовавшие Витбергу, Янькова рассказывала: «Года три спустя, когда в Москве генерал-губернатором был князь Дмитрий Владимирович, учреждена была комиссия для построения храма. В числе прочих членов был сенатор С. С. Кушников, который был предан Аракчееву, желавшему перейти дорогу князю А. Н. Голицыну; он много повредил Витбергу... Место нашли неудобным и слишком отдаленным для построения такого храма. Но разве был в этом виновен архитектор, когда его план был высочайше одобрен и утвержден? Все люди, которые лично знали Витберга, отзывались о нем как о человеке безукоризненно честном и достойном уважения. Несчастного судили, усчитывали, преследовали по наветам сильных врагов; после того куда-то послали на житье в дальний город, и там совсем скрутилась его жизнь».

Возвращение в Петербург в 1840-х годах из ссылки обернулось для Витберга окончательной гибелью надежд на осуществление подвижнического труда почти всей жизни. Последние 15 лет Александр Лаврентьевич Витберг занимался архитектурным трудом лишь эпизодически и умер в 1855 году. А. И. Герцен приводит в «Былом и думах» следующие слова Витберга: «Если б не семья, не дети, - говорил он мне, прощаясь, - я вырвался бы из России и пошел бы по миру, с моим владимирским крестом на шее спокойно протягивал бы я прохожим руку (.), рассказывая им мой проект и судьбу художника в России».

Проведение нового конкурса на проект Храма Христа Спасителя привлекло внимание многих видных архитекторов России, среди них были А. П. Брюллов, В. П. Стасов, А. И. Бове, Е. Д. Тюрин.

19 февраля 1830 года министр императорского двора сообщил московскому генерал-губернатору: «Его Императорское Величество приказал, чтобы князь Голицын собрал всех архитекторов и спросил, согласны ли они строить храм на Воробьевых горах, если нет, тогда уже избрать места и составить конкурс из русских архитекторов и заграничных». Таким образом, возникла необходимость не только в новом обоснованном проекте храма, но и в выборе другого места под его строительство. Новое место для храма было избрано самим Николаем I - рядом с Кремлем, на берегу Москвы-реки, где находился до того времени Алексеевский женский монастырь. Здания монастыря предполагалось разобрать, а сестер монастыря перевести в Красное село.

Алексеевский монастырь, худ. К. Рабус, 1838

По легенде, монахини монастыря никак не хотели освобождать давно насиженное место. Особенно противилась старица Амелфа, забаррикадировавшаяся в своей келье. Ее пришлось буквально выносить на руках. Покидая насильственным образом обитель, Амелфа вознесла перст к небесам и прокляла это место на Волхонке, сказав, что храму здесь не стоять, а будет большая лужа. (В советское время на этом месте будет сооружен открытый бассейн «Москва».)

Современники так оценили выбор царя: «Место для постройки избрано самим Государем на возвышении берега Москвы-реки, в виду величественного Кремля - Палладиума нашей народной славы».

10 сентября 1839 года на Волхонке состоялась закладка храма: «В сей день с утра первопрестольный град пришел в движение. Светлый осенний день благоприятствовал торжеству. На месте закладки выстроен был великолепный павильон».

Сама церемония указывала на огромное, государственное значение факта закладки храма, недаром все опять началось с Успенского собора, откуда и пошло царствование Романовых: «К 10-ти часам утра все лица, назначенные к участию в церемонии, собрались в Успенском соборе. По окончании литургии вся церемония вышла с молебным пением из южных врат, обогнула Ивановскую колокольню и заняла свои места близ большого колокола».

Космический масштаб мероприятия восторженно воспринимался простыми москвичами. Один из них, Федот Кузмичев, так вспоминал появление царя: «Наконец, после долгого ожидания, раздались голоса командующих: смирно! на плечо! Барабаны забили, звуки музыкальных инструментов раздавались вместе с гулом “ура”! И пронеслись по всему фронту. Вот наш Батюшка несется на борзом коне. За ним Государь Наследник, Его Высочество Михаил Павлович. Ну слава Богу, теперь дождемся великой церемонии закладки Храма, в память избавления России в 1812 году».

Процессия, выйдя на Красную площадь через Никольские ворота, двинулась затем по набережной через Ленивку к месту закладки храма. Затем «Государь Император, приближаясь к месту заложения, благоволил высыпать в выдолбленное там укрепление приготовленные для сего отечественные монеты чекана 1839 года. Главный архитектор (Константин Тон. -А.В.) представил Государю Императору на серебряном золоченом блюде плитку с именем Его Величества, а также золоченую лопатку с молотком; в то же время каменный мастер поднес на другом серебряном блюде известь. Император, приняв плитку, благоволил положить оную в выдолбленное место, а подле с левой стороны приложил и другую плитку с именем Государыни Императрицы».

Свидетелем торжественной церемонии был и юный Лев Толстой. Его вместе с братьями и сестрой специально привезли из Ясной Поляны, чтобы они увидели столь знаменательное событие. Будущий великий писатель наблюдал за торжественной церемонией из окна дома Милютиных, московских знакомых Толстых. Дом этот стоял недалеко от храма и не сохранился до наших дней. Левушка видел и почтившего своим присутствием сие событие царя Николая I, принимавшего парад гвардейского Преображенского полка. По окончании церемонии процессия отправилась обратным порядком в Кремль. «Зрители с мест зашевелились, народ закипел по тротуарам к домам, всякий с удовольствием рассказывал, как он насмотрелся на нашего Батюшку - Государя. В нашей Белокаменной Москве нет ни одного жителя, нет ни одного цехового и фабричного, которые не прибегали бы в священный Кремль поглядеть, полюбоваться, насладиться лицезрением Помазанника, поставленного Самим Богом управлять миллионами народов. Всякий друг другу говорил: “Пойдем, посмотрим на нашего земного Бога, который любит нас как детей своих. Он у нас в Москве редко гостит, зато Батюшка с сердцами нашими неразлучен: мы всегда о нем помышляем!”», - писал Кузмичев.

Такое благоговейное отношение народа к своему государю связано не только с редкой возможностью поглазеть на него, но и самим фактом освящения храма-великана. Событие это настолько сильно захватило умы москвичей, что само долгожданное освящение воспринималось как некое чудо, подспорьем которому послужило появление Николая, помазанника Божьего . Обращают на себя внимание слова очевидца: «Тишина, царствовавшая на сем огромном пространстве, усеянном таким множеством людей, придавала некоторую таинственность сему величественному зрелищу».

Народ давно ждал от Романовых такого шага - основания храма Христа как олицетворения победы над Антихристом-Наполеоном... Не раз приезжал на строительство и Александр II, чтобы своими глазами удостовериться, как идет строительство: «Государю было угодно, чтобы вся одежда храма как внешняя, так и внутренняя состояла из камней одних русских приломов, но высокая цена отечественных материалов, неполная известность о всех местах их нахождения и неточное исследование их свойства для употребления в дело побудили назначить на внутреннюю облицовку храма не более двух сортов русских камней: лабрадор и шокшинский порфир - и добавить к ним пять сортов итальянского мрамора. Эти сорта итальянских мраморов назначены потому, что свойства и цвета их при полировке давно известны.»

Один из русских писателей, в произведениях которых сохранилось свидетельство о приезде государя, - Иван Шмелев. В его рассказе «Царский золотой» один из героев вспоминает о своем участии в строительстве храма: «Годов шесть тому было. Работали мы по храму Христа Спасителя, от больших подрядчиков. Каменный он весь, а и нашей работки там много было, помосты там, леса ставили, переводы-подводы, то-се, обшивочки, и под кумполом много было всякого подмостья. Приехал государь поглядеть, спорные были переделки. В семьдесят в третьем, что ли, годе, в августе месяце, тепло еще было. Ну, все подрядчики, по такому случаю, артели выставили, показаться государю, царю-освободителю, Лександре Николаичу нашему. Приодели робят в чистое во все. И мы с другими, большая наша была артель, видный такой народ... худого не скажу, всегда хорошие у нас харчи были, каши не поедали - отваливались. Вот государь посмотрел всю отделку, доволен остался. Выходит с провожатыми, со всеми генералами и князьями. И наш, стало быть, Владимир Ондреич, князь Долгоруков, с ними, генерал-губернатор. Очень его государь жаловал». В отрывке упоминается московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков, управлявший Первопрестольной в 1865-1891 годах.

Рассмотрим подробнее проект храма, многолетняя реализация которого стала поистине всенародным делом. Как отмечали специалисты, Храм Христа Спасителя был спроектирован Тоном по примеру восходившего к византийским образцам, наиболее величественного и одновременно традиционного типа древнерусской соборной церкви. Пятикупольный, четырехстолпный храм, с характерным позакомарным перекрытием: каждая перекрытая сводом часть храма получала прямое выражение на фасадах в виде криволинейного завершения. Наряду с этим Тон воспроизводит и ряд второстепенных особенностей древней архитектуры, которые имели важное символическое значение и ассоциировались с совершенно определенными прототипами. К таким элементам относились, например, килевидные очертания закомар, свойственные московским храмам XV-XVI веков (закомары килевидной формы имели Благовещенский собор - домовая церковь московских царей, и церковь Ризоположения, расположенные на Соборной площади Кремля).

Знатоки московской архитектуры подчеркивали, что форма главного купола и боковых глав-колоколен храма также восходит к древнерусским прототипам . Все они имеют характерную для московских храмов XV-XVI веков луковичную форму. Тон придал Храму Христа Спасителя еще одну характерную для древнерусского храма соборного типа особенность - опоясывающую основной объем церкви крытую галерею. В древнерусских храмах она устраивалась более низкой, чем основной объем, придавая тем самым церкви ступенчатый силуэт и ярко выраженную вертикальность общей композиции. В проекте Тона галерея двухъярусная. В ней архитектор как бы соединил сразу два разновременных, но в равной степени распространенных в древнерусском зодчестве элемента - галереи и хоры (хоры - элемент, распространенный в наиболее древний домонгольский период древнерусского зодчества). Второй (верхний) ярус галереи и служит хорами.

В плане храм представляет равноконечный крест, называемый еще греческим. Крестообразность достигалась не за счет пристройки портиков к прямоугольному или квадратному основному объему храма, как в проекте Витберга и как вообще в храмах, созданных в стиле классицизма. Крестообразность - изначально присущая, исходная форма всего объема храма. Она возникла благодаря устройству ризалитов - выступающей вперед центральной части каждого из фасадов. Как и в проекте Витберга, крест - символ крестной муки, принятой павшими во имя спасения Отечества. Подвиг павших воинов сравнивается с искупительной жертвой Христа. Крестообразные в плане церкви не часто, но встречались в древнерусской архитектуре. Такой план имеет церковь Вознесения в Коломенском (1532), в виде равноконечного креста были спроектированы два наиболее знаменитых петербургских собора в стиле барокко - в Смольном монастыре и Никольский военно-морской собор. Плану здания в виде равноконечного креста соответствуют одинаковые по композиции и облику фасады (различаются они только тематикой расположенных на их поверхности скульптурных композиций).

Как свидетельствуют исторические источники, в процессе продолжительного строительства проектирование не прекращалось. Непрерывно вносились изменения, которые сводились, по большей части, к увеличению сходства с наиболее известными московскими историческими памятниками. Первым в 1840-е годы появляется опоясывающий фасады на уровне окон аркатурный пояс (арочки, опирающиеся на колонны). Аркатурный пояс воспроизводил характерную, легко узнаваемую особенность фасадов Успенского собора Московского Кремля, который, в свою очередь, позаимствовал этот элемент в храмах древнего Владимира. В то же время главам боковых колоколенок придается ребристая форма, отчасти напоминающая главы малых столпов собора Василия Блаженного.

В 1851 году Тон вносит в проект еще ряд принципиальных изменений: окна барабана главного купола окружаются аркадой (аналогичной той, что на фасадах), а главному куполу придается такая же ребристая форма, что и малым куполам (ранее на главном куполе предполагалось исполнить звезды). Особенно важным дополнением стало украшение раковинами кокошников центральной главы. Этот элемент в соединении с другими уподоблял Храм Христа Спасителя группе главных храмов Соборной площади Кремля, символически уравнивая новый собор с историческими предшественниками, подчеркивая его важность как национального памятника, связь новой истории России с древней, укорененность ее в прошлом и верность традициям. Таким образом, по проекту Тона в храме Христа Спасителя все должно быть символично и направлено на выражение идеи народности, все подчинено тому, чтобы сделать памятник Отечественной войне 1812 года памятником русской национальной истории и главным храмом России.

Но в то же время в композиции храма проступают и характерные признаки классицизма: массивный кубовидный объем, относительная грузность пропорций. В особенностях пятиглавия - купол на широком барабане и относительно небольшие боковые колоколенки -легко распознаются конкретные прототипы, в частности Исаакиевский собор в Петербурге. Тон сознательно ориентируется на некоторые особенности Исаакиевского собора. Храм Христа Спасителя претендует не только на роль новой, соизмеримой по значению с кремлевскими соборами святыни. Своей архитектурой он пытается встать вровень с Исаакиевским собором в Петербурге. Этот собор своими размерами, местоположением, значением (в день празднования св. Исаакия Далматского родился Петр I) превращался в символ новой европеизированной России - детища Петра I. Храм Христа Спасителя становится антиподом Исаакиевского собора.

Противопоставление храмов обнажает гораздо более глубокое разномыслие, основанное на противоречии разных концепций истории России. Храм Христа Спасителя возвращает Россию к своим истокам, показывая, что Романовы видят себя частью многовековой русской цивилизации, образованной на византийской идеологеме: «Москва - третий Рим, и четвертому Риму не бывать».

Сооружение храма началось в 1839 году. На строительные материалы не скупились. Их привозили не только со всей России, но и из-за границы.

К 1849 году закончили основные работы на большом куполе храма, в 1858 году со здания были сняты наружные леса. Работа теперь продолжалась внутри . И закончилась в основном к 1881 году. И лишь 1883 год - год коронации государя императора Александра III - стал годом освящения храма. Таким образом, суммарное время строительства храма составило более сорока лет!

Видные российские скульпторы и художники приняли участие в оформлении храма. Снаружи храм украсили двойным рядом мраморных горельефов работы скульпторов Н. А. Рамазанова, А. В. Логановского, П. К. Клодта. Скульпторы отдали почти двадцать лет этой работе. Выбор сюжетов для горельефов по высочайшей воле императора был предоставлен митрополиту Филарету. Митрополит, что вполне естественно, избрал для оформления храма религиозные сюжеты. Среди живописцев, работавших над росписью храма, были В. П. Верещагин, А. Г. Марков, П. В. Басин, Ф. А. Бруни, Г. И. Семирадский, В. И. Суриков, К. Е. Маковский и другие. Только на одну лишь роспись храма ушла почти четверть века, настолько велик был объем работ. Но и стоимость возведения храмового здания была велика - 15 миллионов рублей!

Вид Храма Христа Спасителя с Пречистенки в Москве, худ. А. Боголюбов, 1880

Самый большой в России храм строился при четырех императорах и семи генерал-губернаторах Москвы. Даже архитектор Константин Тон не дожил до освящения своего детища - в 1880 году его принесли к подножию храма на носилках - ему было уже за восемьдесят. Он хотел подняться, чтобы взойти по ступеням в храм, но так и не собрался с силами. Очевидцы запомнили его глаза, наполнившиеся слезами.

Через семьдесят лет после опубликования манифеста и через сорок четыре года с начала строительства все работы были завершены, были также приобретены для размещения духовенства и причта близлежащие дома, изготовлены утварь и облачения, устроены новая площадь и набережная. Храм-красавец, построенный в русско-византийском стиле, стал важнейшей архитектурной доминантой старой Москвы.

16 мая 1883 года состоялось освящение Храма Христа Спасителя, которое по праву может считаться событием исторического масштаба, учитывая, сколько времени потребовалось на воплощение его замысла. Кроме того, освящение храма состоялось сразу же после коронации Александра III, ставшего, по признанию современников, олицетворением истинного русского царя-самодержца.

Архитектор Константин Тон, худ. К. Брюллов, 1820-е годы

Неслучайно именно Александру III выпала честь освящения храма, ведь при нем возведение православных церквей в России необычайно оживилось - за тринадцать лет его правления построено было пять тысяч храмов, а число церковно-приходских школ, в которых обучалось более одного миллиона детей, превышало 30 тысяч.

На освящение храма прибыла вся царская семья, иностранные принцы, дипломаты. Как вспоминал очевидец, «вся Москва видела это торжество, и, несомненно, оно надолго останется в памяти москвичей и всех тех, кого осчастливила судьба видеть это... Внутри храма, в левом его углу, северном, стояли ветераны Отечественной войны; для отдыха им были подготовлены скамьи. Перед выходом из храма государь император изволил подходить к ветеранам и милостиво с ними беседовал. Их, как и следовало ожидать, было немного. Все были удрученные годами старцы. Каждый из них был с Георгием на груди. Надо себе представить, что чувствовали они, свидетели былой русской славы, при виде русской славы наших дней».

О былой русской славе со стен храма свидетельствовали и напоминали 177 мраморных досок с именами погибших, раненых и награжденных офицеров, названиями воинских частей, датами важнейших сражений Отечественной войны 1812 года.

Было и еще одно событие, совпавшее по времени с освящением Храма Христа Спасителя, -открытие Исторического музея. И в этом факте мы видим также выражение определенных черт правления Александра III, основавшего и возглавившего Императорское Историческое общество.

К столетию Отечественной войны в мае 1912 года рядом с храмом открыли памятник императору Александру III по проекту М. А. Опекушина. Памятник демонтировали в 1918 году. На его месте планировалось установить памятник «Освобожденный труд». Сегодня недалеко от храма установлен памятник другому царю - Александру II.

В августе 1917 года в храме открылся Поместный собор Русской православной церкви, восстановивший патриаршество в России. В ноябре 1917 года здесь же избрали первого после двухсотлетнего перерыва Патриарха Всероссийского. Им стал митрополит Московский Тихон. С 1918 года храм содержался на деньги Братства Храма Христа Спасителя, созданного для предотвращения его закрытия. В 1922-1923 годах храм был захвачен обновленцами, в 1931 году закрыт.

После освящения в 1883 году храм не простоял и пятидесяти лет. 5 декабря 1931 года Храм Христа Спасителя по решению Советского правительства был взорван. Варварская акция была заснята на кинопленку специально приглашенными кинооператорами.

Большой интерес у варваров вызвала позолота с куполов храма. На уровне Совнаркома было принято решение о снятии позолоты с храма с целью ее дальнейшей переплавки в слитки и продажи на Запад. Часть убранства и внешнего оформления храма, тем не менее, удалось сохранить. В частности, в Донском монастыре, являвшемся филиалом Музея архитектуры, долгое время находились горельефы храма. Заслуживает внимания замечательное стихотворение Н. В. Арнольда, написанное в те печальные дни.

Храм перед взрывом

Храм Христа Спасителя в Москве Прощай, хранитель русской славы, Великолепный храм Христа, Наш великан золотоглавый, Что над столицею блистал! По гениальной мысли Тона Ты был в величии простой, Твоя гигантская корона Горела солнцем над Москвой. С тобой умолкли отголоски Великого Бородина, Исчезли мраморные доски И с ними храбрых имена. Кутузов и Барклай-де-Толли, Граф Витгенштейн, Багратион - Не мог сломить на бранном поле Вас даже сам Наполеон! Давыдов, Фигнер и Сеславин, Тучков, Раевский, Багговут - Кто вам по храбрости был равен? Пускай подобных назовут! Мне жаль художников и зодчих Большой сорокалетний труд; И помириться мысль не хочет, Что храм Спасителя снесут. Над этой гордостью московской Трудилось много мастеров: Нефф, Верещагин, Логановский, Толстой, Бруни и Васнецов. Клодт, Семирадский, Ромозанов, Маковский, Марков - это те, Кто разукрасил образами Храм в несказанной красоте. Нет ничего для нас святого! И разве это не позор, Что «шапка золота литого» Легла на плаху под топор! Прощай, хранитель русской славы, Великолепный храм Христа, Наш великан золотоглавый, Что над столицею блистал!

На месте храма новоявленные властители России задумали возвести невиданный доселе Дворец Советов. Это, в определенном смысле, тоже был храм, но другой веры -коммунистической.

Строительство Дворца Советов на Волхонке являлось составной частью так называемого «сталинского генерального плана реконструкции Москвы», утвержденного Советом народных комиссаров СССР и ЦК ВКП (б) 10 июля 1935 года. Дворец был включен туда задним числом. Помимо дворца там были очерчены и другие перспективные проекты: строительство метрополитена, создание новой транспортной системы, обводнение Москвы системой канала Москва - Волга, сооружение новых мостов и набережных, озеленение Москвы, создание Центрального и районных парков культуры и отдыха, возведение нового стадиона в Измайлове.

Взрыв храма, 5 декабря 1931 года

Разрушение храма

Планы были громадные. И для их осуществления Москву нужно было изрядно подчистить, вот почему перечень уничтоженных в прошлом веке памятников архитектуры безбрежен, как перспектива построения коммунизма: Чудов монастырь в Кремле, Казанский собор, Воскресенские ворота Китай-города, Никитский и Страстной монастыри, Сухарева башня, историческая застройка Охотного ряда, Тверской улицы и многое другое...

Адекватной заменой всему снесенному и должен был стать первый советский небоскреб -Дворец Советов. Впервые инициативу о необходимости строительства дворца озвучили еще при Ленине в 1922 году. Но тогда, видимо, было не до этого. А в 1931 году начали, как всегда, с решения оргвопросов. Были учреждены Совет строительства и Управление строительством Дворца Советов. Но наиболее представительным органом стал Временный технический совет вышеназванного Управления. Членами Совета являлись не только сами зодчие, но и виднейшие представители других видов искусств: от писателей - Максим Горький, от художников - Игорь Грабарь, от скульпторов - Сергей Меркуров, от деятелей театра - Константин Станиславский, Всеволод Мейерхольд и другие. Так была обозначена истинная «всенародность» процесса создания дворца.

Построить Дворец Советов значило для Сталина довести до конца все задуманное, оправдать отданные на заклание жертвы - выдающиеся памятники русской архитектуры и главный из них - Храм Христа Спасителя. А ведь взрыва, стеревшего с лица земли этот исполинский памятник Отечественной войне 1812 года, на который собирали деньги всем миром, можно было избежать. Волхонка была лишь одним, и далеко не преимущественным, из всех предполагаемых мест строительства дворца. Назывались и другие места - Охотный ряд, Зарядье, Варварка, торговые ряды на Красной площади, Китай-город, Болотная площадь.

В мае 1931 года на заседании Временного технического совета для возведения дворца единогласно был выбран Охотный ряд. Но Совет строительства (то есть товарищ Сталин) с этим вариантом не согласился и повелел вновь собраться и обсудить все возможные варианты. Снова принялись заседать и решили: «.признать как более или менее вероятные точки строительства Дворца Советов - Китай-город, затем Охотный ряд, Болото и на последнем месте Храм Христа Спасителя».

Но и это решение Сталина не устроило. С упорством, достойным лучшего применения, он заставляет членов технического совета еще раз «посовещаться». Но на этот раз в своем кремлевском кабинете. В начале июня 1931 года в Кремле, на заседании под председательством Сталина и с участием членов Политбюро - Молотова, Кагановича, Ворошилова, а также ведущих советских зодчих и одного иностранного, порешили: Дворец Советов строить на Волхонке. Тогда и была предрешена судьба Храма Христа Спасителя.

Удивительно, как быстро был снесен храм. Складывается впечатление, что Сталин был одержим прежде всего идеей его сноса, а не строительством дворца-небоскреба, для чего вождь и устроил всю эту катавасию с непрекращающимися заседаниями. Но что интересно: сам он не хотел публично объявлять свою волю. А члены технического совета (вот неразумные!) никак не могли догадаться, чего хочет товарищ Сталин. И только в результате его личного «воздействия» на «кроликов» - архитекторов нужное решение удалось из них выдавить.

Конкурс на проект Дворца Советов объявили в 1931 году, и проходил он в несколько этапов, включая Предварительный и Всесоюзный открытые конкурсы, на которых архитекторы были призваны воплотить образ «трибуны трибун», «пролетарского чуда», «всесоюзной вышки, откуда... мощным кличем не раз на весь мир прогремит наших слов динамит» - это слова Демьяна Бедного, как всегда оперативно и незатейливо откликнувшегося на очередной призыв партии и правительства.

В одном из постановлений Совета строительства говорилось: «Здание Дворца Советов должно быть размещено на площади открыто, и ограждение ее колоннадами или другими сооружениями, нарушающими впечатление открытого расположения, не допускается. Преобладающую во многих проектах приземистость здания необходимо преодолеть смелой высотной композицией сооружения. При этом желательно дать зданию завершающее возглавление и вместе с тем избежать в оформлении храмовых мотивов. Монументальность, простота, цельность и изящество архитектурного оформления Дворца Советов, долженствующего отражать величие нашей социалистической стройки, не нашли своего законченного решения ни в одном из представленных проектов. Не предрешая определенного стиля, Совет строительства считает, что поиски должны быть направлены к использованию как новых, так и лучших приемов классической архитектуры.»

При дальнейшем уточнении задач строительства, сформулированном в сталинских указаниях, предполагалось, что здание дворца не только впишется в окружающую городскую среду, но также будет доминировать в ней своей высотной композицией, окруженной открытой площадью для шествий и демонстраций. Внутри дворец должен был включать в себя большой круглый зал для партийных съездов на 21 тысячу человек и несколько малых залов.

Несмотря на отбор, на второй тур конкурса было представлено 160 проектов, включая 12 заказных и 24 внеконкурсных, а также 112 проектных предложений; 24 предложения поступило от иностранных участников, среди которых были всемирно известные архитекторы: Ш. Ле Корбюзье, В. Гропиус, Э. Мендельсон. Ясно обозначившийся к этому времени поворот советской архитектуры к классическому наследию прошлого обусловил и выбор победителей. В феврале 1932 года высшие премии были присуждены архитекторам И. Жолтовскому, Б. Иофану, Г. Гамильтону (США). Кому же из трех вариантов отдает предпочтение Сталин? Открыто, на публике своих пристрастий он не высказывает, но с товарищами по Политбюро откровенничает: «Из всех планов “Дворца Советов” план Иофана - лучший. Проект Жолтовского смахивает на “Ноев ковчег”. Проект Щусева - тот же “собор Христа Спасителя”, но без креста (“пока что”). Возможно, что Щусев надеется “дополнить потом” крестом. Надо бы (по моему мнению) обязать Иофана:

а) не отделять малый зал от большого, а совместить их согласно задания правительства;

б) верхушку Дворца оформить, продолжив ее ввысь в виде высокой колонны (я имею в виду колонну такой формы, какая была у Иофана в его первом проекте);

в) над колонной поставить серп и молот, освещающийся изнутри электричеством;

г) если по техническим соображениям нельзя поднять колонну над “Дворцом”, - поставить колонну возле (около) “Дворца”, если можно, вышиной в Эйфелеву башню, или немного выше;

д) перед “Дворцом” поставить три памятника (Марксу, Энгельсу, Ленину)».

Неудивительно, что в мае 1933 года Совет строительства Дворца Советов принял за основу проект Бориса Иофана. Таков был и окончательный выбор Сталина. Но работа Иофана не была признана полностью совершенной. На основе доработок, которые он должен был внести в свой проект, предполагалось в результате создать своего рода идеальный дворец: «На заседании Совета строительства, руководимого В. М. Молотовым, была высказана и сформулирована плодотворная и смелая идея синтеза двух искусств - архитектуры и скульптуры. В международных рекордах советских летчиков, в борьбе за урожай на советских полях - во всем воплощена мудрость, во всем живет гений великого вождя народов - Сталина. В этом залог успеха каждого советского начинания.

Товарищ Сталин вдохновляет и коллектив строителей Дворца Советов внимательным словом, мудрыми практическими указаниями. Надо рассматривать Дворец Советов как памятник Ленину. Поэтому не надо бояться высоты. Идти в высоту. В высоте, верхних ярусах, Дворец должен быть круглым, а не прямоугольным, - и этим отличаться от обычных дворцовых зданий. Надо завершить здание мощной скульптурой Ленина.

Нужно поставить над Дворцом такую статую, которая бы размерами и формой гармонировала со всем зданием, не подавляла его. Размеры статуи надо найти в союзе двух искусств. Пятьдесят метров. Семьдесят пять метров. Может быть, больше...

На устоях круглых башенных ярусов, ниже статуи Ильича, нужно поставить четыре скульптурные группы - они должны выразить идеи международной солидарности пролетариата, идеи Коммунистического Интернационала.

Все эти предложения товарища Сталина были решением единственно возможным, единым и целостным. Оно вытекало из принципиальных разногласий творческого коллектива, оно снимало эти разногласия и открывало путь дальнейшим плодотворным исканиям. Как только было решено, что Дворец Советов - это памятник Ленину. творческие устремления архитекторов приобрели конкретность, цель стала понятна и ясна», - читаем мы в книге Н. Атарова «Дворец Советов» 1940 года.

Итак, одно из принципиальнейших сталинских указаний - водрузить сверху еще и советский вариант Колосса Родосского - памятник Ленину высотой до 100 метров. По мнению товарища Сталина, так будет красиво. Окончательную доработку проекта, утвержденного в феврале 1934 года, Иофан закончил вместе с В. Щуко и В. Гельфрейхом.

Проект Дворца Советов для Волхонки

Последний вариант Дворца Советов выглядел как самое большое здание на Земле. Его высота должна была достигать 415 метров при общем объеме 7500 тыс. м³ - выше самых высоких сооружений своего времени: Эйфелевой башни и небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Проект Иофана при участии Щуко и Гельфрейха сохранил ранее заложенный принцип решения, при котором, по мнению авторов, увеличение высоты отдельных ярусов подчеркивает устремленность ввысь и более строгое соотношение со статуей, для которой здание служило основанием. Сложность этого проекта была очевидной: необходимо было не только совместить рациональное распределение объемов, воспроизвести классические формы, но и «выразить идею нового государства, гарантировавшего процветание и благосостояние, и, прежде всего, построение социализма».

Проект Иофана можно трактовать по-разному, в зависимости от богатства имеющейся у обозревателей фантазии. Кто-то, жалея автора, ограничивается сухим перечислением геометрических фигур: «гигантская ступенчатая башня, поставленная на внушительное основание, окруженная непрерывной колоннадой», а иные с высоты сегодняшнего дня не стесняются и более резких оценок: «нагромождение консервных банок».

В то время когда в Москве занялись осуществлением идеи создания Дворца Советов, в другом европейском городе - Берлине кипела работа по переустройству центра столицы великой Германии. И два этих процесса не могли не затронуть друг друга. Более того, неслучайно и то, что перестройка Москвы и Берлина совпала по времени. И в этом прослеживается определенная символичность.

Адольф Гитлер захотел выстроить новый Берлин, центр которого должен был заполниться грандиозными дворцами: зданиями рейхсканцелярии, верховного командования вермахта, партийной канцелярии, дворцом самого Гитлера и Домом собраний. Лишь одно мешало осуществлению планов - старый рейхстаг. Он занимал столь нужное для строительства место. Архитекторы предложили снести никчемное здание, как и многие другие стоящие здесь дома (как они были похожи в этом на своих советских коллег!). Но фюрер с ними не согласился, предложив использовать здание старого германского парламента под библиотеку и прочие сопутствующие цели. Новый дом для парламента должен был вместить гораздо большее число депутатов, так как по планам прагматичного фюрера их количество неизбежно бы выросло в связи с приростом немецкого населения и германской территории.

По мнению Гитлера, средоточие в центре столицы перечисленных зданий должно было стать сердцевиной Тысячелетнего рейха, призванной на много веков вперед символизировать достигнутое величие.

Более всего отвлекало на себя внимание Гитлера проектирование Дома собраний, более известного как Купольный дворец. Это было бы самое большое здание в мире. Как видим, гигантомания свойственна многим диктаторам. Площадь Купольного дворца в проекте достигала астрономической цифры - 21 000 000 квадратных метров - и в пятьдесят раз превосходила здание рейхстага.

Интересно, что на всех чертежах дворца, выполненных придворным архитектором Шпеером и представленных Гитлеру на обозрение, была приписка: «Разработано на основе идей фюрера». Вождь немного пожурил зодчих за эту вольность, сказав, что он всего лишь набросал примерную схему, а истинный автор - Шпеер. Но Шпеер упорно не соглашался, заявив, что автором является любимый фюрер. «Гитлер воспринял мой решительный отказ приписать себе авторство не без внутреннего удовлетворения», - писал Шпеер позднее. Гитлеру так понравился макет будущего дворца, что он не скрывал своего восторга. Еще в 1924 году, когда он сидел в тюрьме, идея сооружения дома-гиганта в центре Берлина засела у него в голове. Правда, тогда сокамерники подняли его на смех. Теперь желающих посмеяться не нашлось.

Купольному дворцу суждено было стать аналогом Дворца Советов в Москве. Между двумя вождями развернулось своеобразное соревнование: кто построит самое большое и дорогостоящее здание - будущий символ векового процветания своих народов. И потому фюрер очень расстроился, узнав, что высота его дворца будет меньше, чем у Дворца Советов.

«Его явно огорчила перспектива, что он не воздвигнет величайшее монументальное здание в мире, и вдобавок угнетало сознание, что не в его власти отменить замысел Сталина, издав какой-нибудь указ. В конце концов он утешился мыслью, что его здание будет отличаться от сталинского дворца уникальностью. Он говорил: “Подумаешь, какой-то небоскреб - чуть меньше, чуть больше, чуть ниже или выше. Купол - вот что отличает наше здание от всех остальных!”», - вспоминал Шпеер в тюрьме Шпандау, где он находился в заключении с 1945 по 1966 год.

Даже когда началась война и Гитлер был вынужден отложить на время (как он думал) осуществление своих архитектурных планов, он не забывал о конкуренции с Дворцом Советов. Весьма скрытный в проявлении своих истинных чувств (в этом мы имели возможность убедиться в эпизоде с авторством Купольного дворца), однажды, в самом начале Великой Отечественной войны, он разоткровенничался в кругу соратников: «Мы возьмем Москву, и с их небоскребом будет покончено навсегда!» Но, как известно, небоскреб не был построен отнюдь не по причине взятия Москвы фашистами, потому как последнего просто не случилось. Хотя с большой долей вероятности можно утверждать, что именно война нанесла серьезный удар по планам Сталина построить Дворец Советов . И дело здесь не в отсутствии необходимых ресурсов уже после войны. На такое в Советском Союзе деньги и люди всегда находились. Ведь дело-то святое - дворец, да еще и с памятником великому Ленину наверху! У гитлеровского же дворца двухсоттридцатиметровый в высоту купол венчался сорокаметровым фонарем с орлом на макушке.

В чем гитлеровское здание превосходило его сталинский антипод, так это в количестве людей, помещавшихся внутри, - до 180 тысяч человек стоя! Эти массы людей должны были собираться здесь, чтобы внимать речам Гитлера.

Подобно Дворцу Советов, Купольный дворец воплотил бы в себе все идейные черты культового сооружения, но если проект московского небоскреба навевает церковные мотивы уже чисто внешне, то с Купольным дворцом сложнее: тут религиозная тематика заложена внутри. Идейно отправной точкой для него служил собор Святого Петра в Риме с его всемирным значением для католического христианства. Но поскольку дворец Гитлера по внутреннему объему в семнадцать раз превышал римский собор, то и значение его для всего мира также должно быть несравнимо выше, чем у этого религиозного сооружения. Если же говорить о внешнем прообразе Купольного дворца, то это Пантеон в Риме. В проекте дворца отчетливо прослеживаются его основные черты: сам купол (диаметр 250 метров), круглое отверстие наверху, открывающее путь естественному освещению (диаметр 46 метров).

Как и в Москве, где к Дворцу Советов должен был вести широкий проломленный через весь город проспект, берлинский дворец также являлся завершающей точкой, которой заканчивалась Парадная улица Гитлера (фюреру очень хотелось иметь свои Елисейские Поля).

Так же как и в Москве, площадку под строительство в Берлине подготовили довольно быстро, снеся для этого старую застройку; правда, культовых сооружений, подобных Храму Христа Спасителя, там не взрывали. Зато изготовили макет здания в натуральную величину (впоследствии он сгорел во время бомбежек Берлина союзнической авиацией), закупили за валюту (бывшую в дефиците в условиях подготовки к войне) гранит в Швеции и Финляндии. Началом строительства должна была стать закладка первого камня в основание будущего сооружения в 1940 году, а закончить эпопею планировалось в 1950 году, то есть позднее, чем было задумано Сталиным. Интересно, что Гитлер выдвигал подобные сроки, уже зная о предстоящей войне с Советским Союзом. Он не мог не представлять себе громадный объем расходов на строительство и что эти расходы повлияют и на финансирование военной кампании. Но, видимо, фюрер так был уверен в близком разгроме СССР, что не сомневался в своих планах.

Аналогично Дворцу Советов, Купольный дворец должен был зеркально отражаться в воде, отчего его воздействие на окружающих еще более бы усилилось. Поэтому Гитлер пошел еще дальше Сталина, не планировавшего расширять русло Москвы-реки, а захотевшего лишь сделать из Москвы порт пяти морей, и решил превратить реку Шпрее в озеро. Если бы идея озера воплотилась, то Купольный дворец оказался бы с трех сторон окруженным водой. А с четвертой стороны открывалась бы огромная площадь имени Адольфа Гитлера.

Использование площадей, образованных после строительства дворцов, и в Москве, и в Берлине имело одну цель - устройство массовых первомайских демонстраций (в гитлеровской Германии это тоже был большой праздник), а также всякого рода митингов и шествий. Но в Берлине площадь должна была быть несоизмеримо больше и вмещала бы до миллиона человек.

Строительство Дворца Советов на месте взорванного для этой цели Храма Христа Спасителя превратилось в самостоятельную хозяйственно-экономическую и научно-исследовательскую отрасль. В ее системе функционировали специальные лаборатории по оптике и акустике, по разработке специальных материалов: стали ДС (Дворец Советов), кирпича ДС, действовали механический и керамзитобетонный заводы, к строительной площадке была подведена специальная железнодорожная ветка. Специальными постановлениями Совета народных комиссаров СССР и Совета труда и обороны строительство Дворца Советов было объявлено ударной стройкой. К концу 1939 года успели лишь вырыть огромный котлован и зарыть в землю арматуру из специальной стали. Денег, требуемых на строительство, как и в Германии, решили не экономить...

Кстати, о деньгах. Обращает на себя внимание такой занятный факт: в июле 1939 года на специально созванном пленуме Союза советских архитекторов начальник управления строительства Дворца Советов товарищ Прокофьев выразил свою обеспокоенность отсутствием финансового расчета стоимости здания, а также технического проекта. Среди проблем была названа и неопределенность детальной проработки интерьера дворца и внутренней отделки его многочисленных помещений. Сегодня остается неясным, как при таком подходе могло быть осуществлено строительство Дворца Советов к запланированному 1942 году.

Строительство Дворца Советов, с картины В. В. Рождественского, 1936

Декоративное убранство дворца не могло не поражать своим размахом. Одних только картин было предусмотрено столько, что измеряли их количество квадратными метрами - 18 тысяч квадратных метров масляной живописи! 12 тысяч фресок, 4 тысячи мозаик, 20 тысяч барельефов, 12 скульптурных групп до 12 метров высотой, 170 скульптур - до 6 метров и так далее.

Ко внешнему оформлению дворца привлекли и лучших художников, в частности потомственного иконописца Павла Корина. Ему поручили работу над монументальным мозаичным фризом «Марш в будущее», колоссальным по своим размерам. А 10 сентября 1937 года Корин записал в своем дневнике: «Все мои вещи из экспозиции в Третьяковской галерее сняты. На днях сняли и портрет Горького. Дали бы мне люди в зрелом возрасте сделать то, что мне предназначено сделать!» Что имеет в виду под своим предназначением Корин? Уж конечно, не «Марш в будущее», о работе над которым бойко рассказывали советские газеты. Главной картиной художника стала так и не законченная им «Русь уходящая. Реквием». При советской власти она и не могла быть закончена. Более того, впервые во всей полноте результаты работы Корина над этой картиной были показаны в Третьяковской галерее лишь в 1993 году!

Проявившаяся в работе над дворцовым фризом двойственность положения Павла Корина выразилась в том, что свойственные его творческой манере патетическая тональность и гигантомания оказались востребованными официальной идеологией. Его творчество, как это ни странно, вписывалось в социалистический реализм. Корин - один из немногих советских художников, привлеченных к оформлению послевоенных станций метро, ставших олицетворением триумфа победителей. Но вместе с тем в «Марше в будущее» символика мифов соцреализма доводится автором до некой парадоксальной кульминации. Корин весьма канонически разрабатывает тему «светлого пути». Мотив победного шествия дан у него в максимальной смысловой определенности, однако вся гуманистическая подоплека, изначально искренний утопизм соответствующих образных представлений теперь поглощаются крайней гипертрофией внешнего выражения. Поступь обнаженных гигантов с экстатически поднятыми руками выглядит подобием устрашающего обряда языческих инициаций, не оставляя даже самого малого места наивной улыбке веры в человеческое блаженство каждого. Павел Корин как бы останавливает своих зрителей непосредственно у критической черты, за которой - очевидный крах советского мифа.

Однако война нарушила планы архитекторов и художников. В 1941 году строительство дворца было приостановлено и уже не возобновлялось. Работа же над проектом Дворца Советов (на бумаге) продолжалась. Находившийся в эвакуации Борис Иофан также не сидел сложа руки: он занялся проектированием Дворца Советов, но уже не для Москвы, а для тылового Свердловска. Не раз и не два писал он Сталину после 1945 года с надеждой о продолжении строительства. Но ответа на свои просьбы не получал. Почему же все-таки не был построен Дворец Советов? Какие только причины не называют! Самая простая, конечно, - вредительство. Затем - плохие геологические условия и невозможность маскировки столь высокого здания в случае новой войны... «Отказ от возобновления строительства Дворца Советов вызывался необходимостью направления средств и ресурсов на восстановление пострадавших от войны предприятий и населенных пунктов. Кроме того, внимательное изучение проекта показало, что для должного обзора Дворца Советов, увенчанного стометровой скульптурой Ленина, пришлось бы снести ряд густонаселенных и благоустроенных кварталов, прилегающих к сооружению». Бывший начальник Управления Дворца Советов А. Комаровский писал это в 1972 году.

Есть и более интересная версия: «Главное сооружение главного города должно обладать слишком высокими совершенствами, чтобы их можно было воплотить в реальном сооружении, это сооружение должно оставаться недостижимым идеалом и тем самым переходить на иной уровень» (В. Паперный, «Культура-2», 2006). Но, кажется, реальная причина в другом. Дело в том, что Советский Союз до и после войны - это два разных государства. До 1941 года возведение дворца преследовало цель мирными средствами доказать всему человечеству (в основном, капиталистическому), что только в социалистическом государстве возможно осуществление самых небывалых, несбыточных идей, в том числе и построения рая на Земле - и в этом сила такого государства. Одна из таких сказочных затей уже была осуществлена - прокладка метро. Зарубежные метростроители приезжали из Лондона, Парижа, Нью-Йорка и говорили: при такой сложнейшей геологии строить метро нельзя. А советские люди взяли и построили, и не просто метро, а подземные дворцы. Теперь предстояло возвести чудо-дворец на земле, невзирая на огромные расходы, и людские, и материальные, потому что нет таких крепостей, которые не могут взять большевики. Если бы не война, дворец был бы построен.

После войны возникла иная ситуация. Превосходство советской, сталинской системы было достигнуто военными средствами, более действенными. СССР стал самым сильным в мире государством, да еще и с атомной бомбой. Необходимость доказывания чего-либо отпала сама собой, а потому и дворец уже был ни к чему, тем более со статуей великого Ленина -ведь войну-то выиграл Сталин.

Долгое время вырытый гигантский котлован диаметром почти в полтораста метров был закрыт от любопытных глаз забором, пока наконец на месте взорванного храма в 1958-1960 годах не устроили открытый плавательный бассейн «Москва». Но идея Дворца Советов не была забыта. В 1957-1959 годах был проведен конкурс на проект нового дворца на Воробьевых горах, в процессе которого были отвергнуты идеи высотности, символической «перегруженности» архитектурных форм. Согласно новому архитектурному времени, дворец должен был быть результатом, с одной стороны, монументальных, а с другой -рациональных и конструктивно-строгих решений, с усилением выразительной роли простых, геометрически ясных объемов и с использованием новейших технических средств -большепролетных конструкций, сборного железобетонного каркаса, стекла и стеклопластика для целостного и пространственного решения интерьеров; среди победителей этого конкурса - творческий коллектив под руководством М. Г. Бархина, Я. Б. Белопольского, Л. Н. Павлова, И. И. Ловейко.

С 1960 по 1994 год бассейн «Москва» на Волхонке, построенный по проекту Дмитрия Чечулина, принимал посетителей в любую погоду, благодаря искусственному подогреву. Огромная площадь испарения хлорированной воды стала причиной коррозии многих рядом стоящих зданий. Но более всего страдали от такого соседства полотна Пушкинского музея. Наконец, осенью 1994 года бассейн закрыли навсегда, чтобы восстановить уничтоженный храм.

Прошедшее со времени уничтожения храма время не стерло из памяти людей то значение, которое он имел как важная доминанта центра Москвы, ее непременная достопримечательность. Восстановлению храма мешало лишь присутствие главного инициатора его разрушения - советской власти. Поэтому неудивительно, что в 1994 году, через три года после краха последней, начались работы по воссозданию Храма Христа Спасителя в Москве. Второй храм был отстроен заново в куда более короткие сроки, чем первый.

Восстановление Храма Христа Спасителя в 1990-е годы

Ныне возведенный на прежнем месте храм является памятником не только победе в Отечественной войне 1812 года, но и самому архитектору К. А. Тону, поскольку он строился настолько долго, что фактически стал делом всей жизни зодчего.

Английский клуб возник в Москве в Екатерининскую эпоху, случилось это в 1772 году. Поскольку клубы как явление общественной жизни в России были результатом исключительно западного влияния, то вполне естественно, что Первопрестольная в этом вопросе следовала примеру Петербурга, где подобное учреждение появилось на два года раньше, в 1770 году.

Поначалу название клуба полностью оправдывало его предназначение - собирались в нем иностранцы, в основном англичане, промышлявшие в России коммерцией. Целью клуба было исключительно проведение досуга, и потому девизом этого сообщества стали слова Concordia et laetitia, что в переводе на русский означало «Согласие и веселье». То есть веселились члены Английского клуба в согласии друг с другом.

Постепенно слава об увеселительном заведении распространилась и среди российских дворян, не чуждых свободному времяпрепровождению. Вновь вступавшие в клуб русские члены постепенно разбавляли иностранную его составляющую. По сути, Английский клуб стал первым ростком общественной жизни в России, что укладывается в общую схему нашего представления о царствовании Екатерины II, наполненном идеей просвещения. Членство в клубе стало непременным условием престижа и авторитета в обществе. Недаром энциклопедия Брокгауза и Ефрона подчеркивает: «Быть членом Английского клуба -означало преуспевать».

Чтобы стать первым членом Английского клуба, необходимо было соблюдать два главных условия: иметь знатное происхождение и ежегодно уплачивать клубный взнос - довольно крупную по тем временам сумму. И еще. В клуб допускались исключительно мужчины, даже прислуга, полотеры и стряпчие были мужского пола. Вступивший на престол в 1896 году сын Екатерины Павел усмотрел в существовании Английского клуба большую опасность для себя. Его волновало не только подозрительное название (Англию император считал главным врагом России), но и отсутствие контроля за тем, что и как говорили собиравшиеся в клубе аристократы. И потому клуб по распоряжению Павла на время прикрыли. Впрочем, подозрения его относительно тлетворного влияния Англии оказались не беспочвенны - нити заговора, в результате которого Павел был убит, вели в английское посольство.

Светлая полоса наступила для клуба с воцарением сына Павла Александра I. Именно «в дни Александровы прекрасное начало» клуб вновь открыл свои двери для соскучившихся по общению московских дворян, быстро привыкших к тому, что теперь не надо ехать в гости друг к другу для обсуждения политической обстановки, куда приятнее собраться вместе, по выражению Н. М. Карамзина, «чтобы узнать общее мнение».

Уже тогда клуб не знал отбоя от желающих в него вступить - поток новых членов в буквальном смысле хлынул в обитель хорошей кухни, картежных игр и политической болтовни. Поэтому число членов ограничивалось сначала 300, а позже 500 дворянами. Известный мемуарист С. П. Жихарев в своих записках, относящихся к 1806 году, дает Английскому клубу в высшей степени похвальную характеристику: «Какой дом, какая услуга - чудо! Спрашивай чего хочешь - все есть и все недорого. Клуб выписывает все газеты и журналы, русские и иностранные, а для чтения есть особая комната, в которой не позволяется мешать читающим. Не хочешь читать - играй в карты, в бильярд, в шахматы. Не любишь карт и бильярда - разговаривай: всякий может найти себе собеседника по душе и по мысли. Я намерен непременно каждую неделю хотя по одному разу бывать в Английском клубе. Он показался мне каким-то особым маленьким миром, в котором можно прожить, обходясь без большого. Об обществе нечего и говорить: вся знать, все лучшие люди в городе являются членами клуба».

Английский клуб в 1830-е годы, худ. А. М. Герасимов

А вот мнение еще одного современника. В 1824 году С. Н. Глинка, беллетрист, издатель «Русского вестника», писал: «Тут нет ни балов, ни маскарадов. Пожилые люди съезжаются для собеседования; тут читают газеты и журналы. Другие играют в коммерческие игры. Во всем соблюдается строгая благопристойность».

Надо сказать, Английский клуб всегда твердо сохранял воспетую Глинкой серьезность тона, чураясь театрализованных увеселений. Этому препятствовало жесткое правило: лишь по требованию пятидесяти одного члена клуба старшины имели право пригласить для развлечения певцов или музыкантов. Зато любители сладостей не оказывались обойденными, и в отдельной комнате их постоянно ждали наваленные грудами конфеты, яблоки и апельсины.

Первоначально члены Английского клуба собирались в доме князей Гагариных на Страстном бульваре у Петровских ворот. 3 марта 1806 года здесь был дан обед в честь генерала П. И. Багратиона. «...Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами», - описывал Лев Толстой это событие в романе «Война и мир».

Во время московского пожара 1812 года дом Гагариных сгорел дотла. Но уже довольно скоро, в следующем году, деятельность Английского клуба возобновилась в доме И. И. Бенкендорфа на Страстном бульваре. Но так как этот дом оказался для клуба неудобным, то вскоре его члены стали собираться в особняке Н. Н. Муравьева на Большой Дмитровке. Прошло 18 лет, пока выбор старшин клуба не остановился на доме, что и по сей день украшает Тверскую.

Здание это (ныне Музей современной истории России, дом № 21) - один из немногих хорошо сохранившихся памятников архитектуры Тверской улицы - не стало бы таковым, если бы не было построено в 1780 году на месте парка, лежавшего между Тверской и Козьим болотом. Возводили усадьбу для большого чина, екатерининского вельможи Александра Матвеевича Хераскова (1730-1799). Когда слышишь эту фамилию, вспоминается эпизод из популярного фильма «Покровские ворота»: «“Это какой-то Херасков!” - “Костик, только не выражайся!”».

Да, фамилия неблагозвучная. Но ее носители оправдали мудрую поговорку: «Не фамилия красит человека, а человек фамилию». Происходили Херасковы от валашских бояр Хереско, обретших Россию как вторую родину в 1712 году, при Петре I (подобно роду Кантемиров). Царь пожаловал тогда Матвею Хераскову (отцу хозяина усадьбы на Тверской) обширные имения.

Генерал-поручик Александр Матвеевич Херасков служил президентом (по-нашему -министром) Ревизион-коллегии - главного государственного органа, занимавшегося контролем за расходами бюджетных средств по всей империи. Это было учреждение, весьма похожее на нынешнюю Счетную палату. Ревизион-коллегия была создана еще Петром I в 1717 году и задумывалась царем-реформатором как надежный инструмент по борьбе с казнокрадством. Однако прочности палаты хватило лишь на шестьдесят лет - вечные российские проблемы, такие как отсутствие хорошо налаженной финансовой отчетности в центральных и местных органах власти, бюрократизм, волокита, сводили на нет все усилия президентов коллегии.

Александр Матвеевич руководил коллегией с 1772 года, на нем же ее история и благополучно закончилась в 1788 году. К этому времени усадьба на Тверской уже была отстроена, был возведен и главный каменный дом в три этажа. Частым гостем хозяина дома был его младший брат - Михаил Матвеевич Херасков (1733-1807), поэт, драматург, государственный деятель. Он-то и прославил сие здание еще до того, как оно приютило под своей крышей Английский клуб. С легкой руки стихотворца Михаила Хераскова здесь собирались московские масоны.

Литературный дар обнаружился у юного поэта Хераскова в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе в Петербурге, куда его отдали учиться в 1743 году. Это было одно из лучших учебных заведений империи. И готовили там не только будущих офицеров, но и чиновников. Обстановка в корпусе способствовала проявлению творческих устремлений, чему подспорьем были организованные там же общество любителей российской словесности и один из первых русских любительских театров. Неудивительно, что за три года до поступления Хераскова корпус окончил Сумароков.

«В основу воспитания этого замечательного учебного заведения, - отмечал современник, -было положено очень мудрое правило не мешать детской натуре развиваться самостоятельно. Военными экзерцициями занимали кадет только один день в неделю; таким образом, “военного” в корпусе было немного, только форма да название. Руководясь словами именного указа, данного Сенату при учреждении корпуса: “понеже не каждого человека природа к одному воинскому склонна”, учителя в последнем классе корпуса занимались с кадетами лишь теми науками, к которым каждый из них оказывал более склонности в младших классах. Склонность эта определялась советом педагогов очень осторожно. Немудрено, что при таких порядках корпус выпускал людей не обезличенных, а с известными вкусами и интересами; если успехи в науках иногда были и не блестящи, зато люди даровитые могли беспрепятственно развить свои способности . В корпусе процветала и любовь к словесности, в среде кадет существовало даже литературно-драматическое общество. Таким образом, корпус, в особенности под влиянием деятельности Сумарокова, был средою самою благоприятною для юноши с писательскими наклонностями. Таким юношей и был Херасков. Он учился в корпусе посредственно: в графе “изъявление изученного и уповаемой впредь надежды” замечено под его фамилией: “имеет посредственное понятие”».

Через восемь лет, в 1751 году, Хераскова выпустили подпоручиком в Ингерманландский пехотный полк. Однако трубный глас богини победы Ники был менее сладок для его уха, нежели трели Каллиопы, богини эпической поэзии. Потому Херасков решил выйти в отставку, найдя себе место в открывшемся в 1755 году Московском университете, где в ранге коллежского асессора стал заведовать учебной частью, библиотекой и типографией.

К Хераскову потянулись не лишенные дара слова студенты. Как выразился Батюшков, он «ободрял возникающий талант и славу писателя соединял с другой славой, не менее лестной для души благородной, не менее прочной, - со славою покровителя наук». Образовался литературный кружок, в который вошли студенты Богданович, Фонвизин, Булгаков, Санковский, Рубан и многие другие. Для популяризации произведений молодых литераторов Херасков организовал ряд изданий, печатавшихся в университетской типографии, -журналов «Полезное увеселение» (1760-1762), «Свободные часы» (1763), «Невинное упражнение» (1763), «Доброе намерение» (1764).

Параллельно Херасков занимался и поэтическим творчеством. В 1756 году он начал публиковаться в «Ежемесячных сочинениях», первом в России научно-популярном и литературном журнале, издававшемся Петербургской Академией наук огромным тиражом -до 2000 экземпляров!

В 1761 году он издал поэму «Храм Славы» и поставил на московской сцене героическую поэму «Безбожник». И в том же году ему было поручено начальство над русскими актерами Московского театра и заключение договоров с итальянскими певцами для концертов . В 1762 году Херасков сочинил оду на коронацию Екатерины II и был приглашен вместе с Сумароковым и актером Волковым для устройства уличного маскарада «Торжествующая Минерва» по случаю коронации. Императрица осталась довольна.

А в 1863 году, к удивлению многих, тридцатилетний поэт становится директором Московского университета. В этой должности он осуществлял непосредственное управление университетом, а также должен был «править доходами Университета и стараться о его благосостоянии; учреждать вместе с профессорами науки в Университете изучение в гимназии». Выше Хераскова стоял только куратор университета.

Поговаривали, что своим стремительным продвижением по службе даровитый поэт был целиком обязан влиятельному отчиму - генерал-фельдмаршалу Никите Юрьевичу Трубецкому, занимавшему массу разных должностей при восьми царствованиях (он успел даже побыть генерал-губернатором Москвы в 1751-1753 годах). Но именно в 1763 году Екатерина II и отправила Трубецкого в отставку. Далее свою карьеру Херасков строил сам.

Считается, что в университете он за время своего директорства ни в чем особенном себя не проявил: только в вопросе о введении русского языка в университетское преподавание он обнаружил некоторое упорство, пойдя даже против воли своего начальника. Такая решительность, вероятнее всего, объясняется влиянием профессоров так называемой русской партии Московского университета.

С началом царствования Екатерины II на братьев Херасковых (кроме Александра и Михаила был еще и Петр) пролился кратковременный золотой дождь. Они обратились к новой императрице с просьбой вернуть отцовские владения, конфискованные в казну после смерти Петра I. Екатерина в ответ велела выдать им 30 тысяч рублей каждому. Если Александр пустил деньги в том числе и на строительство усадьбы на Тверской улице, то Михаил проживал их, особо не стесняясь в средствах, и посвящал себя литературе и друзьям.

Если поэт может управлять университетом, то почему бы ему не доверить горную промышленность? Императрица тоже так думала и забрала Хераскова к себе поближе, в столицу, назначив его в 1770 году вице-президентом Берг-коллегии. И если верить тем, кто усматривает за этим назначением попытку избавить университет от вредного влияния Хераскова, все более погружавшегося в масонство, то получается, что стало только хуже. В Петербурге Херасков быстренько связался с местными масонами, развив бурную деятельность, опять принявшись что-то издавать (литературный журнал «Вечера»). Не знаем, повлиял ли Херасков на развитие горного дела в России и когда он находил время заниматься своими прямыми обязанностями, но масоном он стал убежденным. В Петербурге он близко сошелся с Николаем Новиковым, просветителем не меньшего масштаба, досаждавшим чиновничьей России своими сатирическими журналами. Терпение Екатерины II лопнуло в 1775 году. Императрица отправила Хераскова в отставку, да еще и без сохранения жалованья. Поэт возвращается в Первопрестольную, часто бывает в усадьбе на Тверской, читая свою «Россиаду», первую эпическую поэму русской литературы, начатую им еще в 1771 году. Написанная шестистопным ямбом, поэма была посвящена взятию Казани Иваном Грозным.

Пушкин был не самого высокого мнения об этом произведении: «Право, с радостью согласился бы я двенадцать раз перечитать все 12 песен пресловутой “Россиады”, даже с присовокупленьем к тому и премудрой критики Мерзлякова, с тем только, чтобы граф Разумовский сократил время моего заточенья», - писал он Петру Вяземскому в 1816 году.

Государыня тоже читала Хераскова и была отходчива. Вероятно, и по этой причине в 1778 году Михаил Матвеевич получил неожиданное повышение, став уже куратором университета. И главный масон Новиков тут как тут. Херасков сдал ему в десятилетнюю аренду университетскую типографию и книжную лавку. Для Москвы это было необычное явление, так как кроме университетской типографии, помещавшейся на втором этаже здания у Воскресенских ворот Китай-города, в старой столице существовала еще только сенатская.

В рамках Московского университета типография являлась основным источником умственной пищи. Но пища-то была куда как скудна: всего сто семьдесят наименований книг. И вот тут-то Николай Иванович Новиков проявил себя настоящим организатором. С помощью Хераскова он прежде всего резко увеличил выпуск книг самого разного содержания, что сразу же сказалось на числе подписчиков: количество их возросло от прежних шестисот до четырех тысяч человек.

«Россия училась говорить, читать и писать по-русски по книгам и журналам, издаваемым в Москве», - писал поэт Петр Вяземский. Но деятельность просветителя и книгоиздателя не ограничивалась только Москвой. Желая видеть грамотными своих соотечественников, он содействует открытию в семнадцати городах России первых книжных магазинов. По его инициативе выходят более тысячи названий книг. Его старанием в России впервые издаются сочинения Бомарше, Вольтера, Дефо, Мольера, Свифта, Руссо, Шекспира, сотни произведений отечественных писателей. Книгоиздатель привлекает к работе просвещеннейших людей России. В переводе исторических трудов принимает участие А. Н. Радищев. Первое периодическое издание для детей - «Детское чтение для сердца и разума» - редактирует Карамзин. Основоположник русской агрономии А. Т. Болотов работает над «Экономическим магазином». Оценивая деятельность Новикова, Белинский писал: «Царствование Екатерины II было ознаменовано таким дивным и редким у нас явлением, которого, кажется, еще долго не дождаться нам, грешным. Кому не известно, хотя бы понаслышке, имя Новикова? Как жаль, что мы так мало имеем сведений об этом необыкновенном и, смею сказать, великом человеке!»

В университетской типографии печатались и масонские книги. Встречались члены первой московской масонской ложи в усадьбе на Тверской. Здесь же в 1782 году им пришла мысль организовать благотворительно-просветительное «Дружеское ученое общество». Целью общества было заявлено распространение в России «истинного просвещения» следующими путями: «делать общеизвестными правила хорошего воспитания, издавать полезные книги, выписывать из-за границы способных учителей или воспитывать русских преподавателей». Среди членов общества (числом почти 50 человек) мы находим довольно известные имена, то были профессор Шварц, сенатор Лопухин, князья Юрий и Николай Трубецкие, архитектор Баженов, князь Черкасский, директор московского почтамта Ключарев, физик Страхов и многие другие. И конечно, Михаил Херасков.

Для отправления масонских ритуалов Херасков сочиняет гимн «Коль славен наш Господь в Сионе», положенный на музыку Дмитрием Бортнянским. Обретя широкую популярность, он некоторое время считался неофициальным гимном Российской империи. А Херасков встал на одну из высших ступеней в масонской иерархии. В 1775 году в Петербурге его посвятили в одну из лож Рейхелевской системы, а в 1780 году в Москве он уже в качестве члена-основателя принимает участие в тайной новиковской ложе «Гармония». Позднее он уже член директории восьмой Провинции (т. е. России) и член ордена Злато-Розового Креста, а также ритор Провинциальной ложи.

Звуки херасковского гимна, доносившиеся из усадьбы на Тверской, дошли наконец и до Петербурга. Активная деятельность московских масонов во главе с Новиковым стала раздражать Екатерину II. Все больше тень неприятия стала падать и на его друга Хераскова. В 1790 году московский главнокомандующий князь Прозоровский, занимавшийся расследованием деятельности Новикова, доносил: «Херасков, кажется, быть куратором в университете не достоин».

Большой удар по московским масонам произвел арест Новикова в апреле 1792 года. Как главного и активного члена ордена «вольных каменщиков», участвующего в преднамеренной антигосударственной деятельности, его подвергают унизительным допросам и обыскам. Допрашивали просветителя в здании Тайной канцелярии у Мясницких ворот, там же, где содержался арестованный Емельян Пугачев. Руководил допросами Новикова князь Прозоровский. Ничего от Новикова не добившись, он писал в Петербург находящемуся там в ту пору прокурору С. И. Шешковскому: «Я сердечно желал бы, чтобы вы ко мне приехали, я один с ним не слажу!» С Новиковым «сладила» императрица. Она приказала, чтобы он подписался под отказом от своих убеждений и признал их ложными и вредными. Но Николай Иванович не отрекся от своего мировоззрения.

По указу Екатерины II Новиков был заключен на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость, в ту камеру, где ранее находился малолетний император Иоанн Антонович, убитый охраной во время попытки поручика Мировича освободить его. Императрица повелела провести публичное сожжение изданных Новиковым книг, а собрали их по книжным магазинам более 18 тысяч экземпляров! Усугубило гнев императрицы и обнаружение в доме Новикова тайной типографии, в которой печатались масонские книги.

Новиков упросил Екатерину II разрешить ему взять в камеру книгу - Библию, которую он в заключении выучил наизусть. Учил он Библию четыре года, после чего по личному ходатайству архитектора Баженова перед новым императором Павлом I Новикова отпускают из крепости. Но этих нескольких лет хватило с лихвой, чтобы не сломленный екатерининскими вельможами человек превратился в больного и безвольного старика.

Мимо Хераскова тучи прошли стороной, видимо, по причине его литературных заслуг. Собрания масонов на Тверской, естественно, прекратились. Императрица по-своему наказала поэта, никоим образом не отмечая его ни наградами, ни повышениями. В начале 1790-х годов он уже старый, нездоровый человек, да к тому же нуждается в деньгах. Те 30 тысяч он давно уже потратил. В декабре 1795 года он обращается к государыне: «Не имея по несчастным моим обстоятельствам другого пропитания кроме Государского Вашего жалованья, осмеливаюсь при истечении дней моих отверзть мое сердце пред лицом прозорливейшей монархини, преклонить мои дрожащие колена пред священным Твоим престолом, простирать к Тебе трепещущие мои руки, к Тебе, матерь моя, матерь отечества, и воззвать к божественному Твоему милосердию...»

Лишь после смерти «монархини» ее сын пожалел старика, произведя его в ноябре 1796 года в тайные советники, а через три года Херасков получил Аннинскую ленту и 600 душ крестьян. Скончался Херасков при Александре I в 1802 году. Гаврила Державин посвятил ему стихи:

Любимец русских муз (в нем наш Вергилий цвел)

Монархов подвиги, дела героев пел.

Се вид его лица, души - стихи свидетель,

А жизни - добродетель.

Чего Херасков только не писал, отличаясь редкой плодовитостью, - и поэмы, и романы, и басни, и сказки, и трагедии с комедиями, и даже «слезные драмы». Возможно, что он и остался бы в истории русской словесности как лучший поэт России, если бы не рождение Пушкина, создавшего, по выражению Ивана Тургенева, наш язык и нашу литературу. А потому довольно скоро Хераскова позабыли, ибо, как сказал Белинский, «Херасков был человек добрый, умный, благонамеренный и, по своему времени, отличный версификатор, но решительно не поэт».

Позабыли поэта, но не общественного и государственного деятеля, отдавшего полвека жизни Московскому университету. Разве можно запамятовать тот факт, что благодаря Хераскову был создан Благородный пансион, готовивший своих выпускников к продолжению учебы в университете. Находился он на Тверской улице (нынче здесь Центральный телеграф). Обстановка в пансионе очень напоминала ту, что царила в шляхетском корпусе, который окончил сам Херасков. Потому столько замечательных юношей училось в пансионе -Лермонтов, Жуковский, Грибоедов, Тютчев, Одоевский. Обязан Хераскову своим расцветом и университетский театр. Не зря мы вспомнили об этом удивительном человеке в связи с историей усадьбы на Тверской улице.

С 1799 года владельцем усадьбы Хераскова становится генерал П. В. Мятлев; от того времени сохранились стены дома и частично - его первоначальная планировка. С 1807 года усадьба перешла во владение графа Льва Кирилловича Разумовского (1757-1818), сына гетмана Разумовского.

О колоритной фигуре Разумовского рассказывает Михаил Пыляев: «Родился Разумовский в 1757 году; в 1774 году он был зачислен в блестящее посольство князя Н. В. Репнина и вместе с ним отправился в Константинополь. По возвращении с Востока он поступил в Семеновский полк. В это время в полку он сделался одним из первых петербургских щеголей и ловеласов, но среди светских успехов своих он сумел сохранить свежесть и чистоту сердца.

И. И. Дмитриев рассказывает, что во время дежурств на петербургских гауптвахтах к нему то и дело приносили записочки на тонкой надушенной бумаге, видимо писанные женскими руками. Он спешил отвечать на них на заготовленной заранее, также красивой и щегольской бумаге. В Семеновском полку он дослужился до полковничьего чина и только в 1782 году поступил генерал-адъютантом к князю Потемкину. Отец сам спешил удалить сына из столицы. “Лев - первыя руки мот, - писал он к другому своему сыну, Андрею, - и часто мне своими беспутными и неумеренными издержками немалую скуку наводил”.

За Дунаем он забыл свое столичное сибаритство и храбро дрался против турок, и не прочь был покутить с товарищами, которые его все без памяти любили. Сперва он командовал Егерским полком под начальством Суворова, а потом был дежурным генералом при князе Н.В. Репнине. В 1791 году он был под Мачином. За военные подвиги Разумовский был награжден орденом св. Владимира 2-го класса. В 1796 году он подал по болезни в отставку и отправился за границу. Пропутешествовав несколько лет, он окончательно поселился в Москве. Отец отделил ему вместе с громадным малороссийским имением Карловкою можайские вотчины и Петровское-Разумовское. В 1800 году Лев Кириллович по делам и для свидания с родными отправился в Петербург. Едва успел он туда приехать, как получил высочайшее приказание немедля возвратиться в Москву.

Граф Лев Кириллович, по словам князя Вяземского, “был замечательная и особенно сочувственная личность”. Он не оставил по себе следов ни на одном государственном поприще, но много в памяти знавших его. Он долго жил в Москве, на Тверской, в доме, купленном им у Мятлевых (теперь принадлежит г. Шаблыкину - в нем помещается Английский клуб), и забавлял Москву своими праздниками, спектаклями, концертами и балами. Он был человек высокообразованный: любил книги, науки, художества, музыку, картины, ваяние. Едва ли не у него первого в Москве был зимний сад в доме. Это смешение природы с искусством придавало еще новую прелесть и разнообразие праздникам его.

Лев Кириллович был истинный тип благородного барина; наружность его была настоящего аристократа: он смотрел, мыслил, чувствовал и действовал как барин; росту он был высокого, лицо имел приятное, поступью очень строен, в обращении отличался необыкновенною вежливостью, простодушием и рыцарскою честью. Он был самый любезный говорун и часто отпускал живое, меткое забавное слово. Он несколько картавил, даже вечный насморк придавал речи его особенно привлекательный диапазон. Всей Москве известен был обтянутый светлой белизны покрывалом передок саней его, заложенных парою красивых коней, с высоким гайдуком на запятках. Всякому москвичу знакома была большая меховая муфта графа, которую он ловко и даже грациозно бросал в передней, входя в комнаты. Разумовского в обществе тогда называли Le Comte Lеоn (граф Леон - фр.)

Разумовский был близок с Карамзиным и в тесной связи с масонами. Он был масоном и глубоко верующим и ревностным христианином».

Если верить Пыляеву, то масонская история дома на Тверской продолжилась после покупки его Львом Разумовским. Но это масонство не представляло серьезной угрозы для государства. Об этом очень точно сказал Филип Вигель: «Это многочисленное братство продолжает существовать в западных государствах без связи, без цели. Ложи не что иное, как трактиры, клубы, казино, и их названия напечатаны вместе в “Путеводителе по Европе” г. Рейхардта. Некоторая таинственность, небольшие затруднения при входе в них задорят любопытство; разнообразные обряды и мнимое повышение некоторое время бывают занимательны, и все оканчивается просто одною привычкой. У нас в России разогнанная толпа масонов рассеялась по клубам и кофейным домам, размножила число их и там, хотя не столь затейливо, предается прежним обычным забавам».

Разумовский, похоже, и явился инициатором установки на воротах усадьбы знаменитых мраморных львов, отмечающих въезд в нее и поныне. После смерти графа усадьба перешла к его супруге Марии Григорьевне (1772-1865). О ней сохранилась такая история.

«Разумовский был поклонником прекрасного пола. В то время в Москве жил князь А. Н. Голицын, внук знаменитого полтавского героя. Этот князь отличался крайним самодурством, за которое в Москве его прозвали именем оперетки, бывшей в то время в большой моде, “Cosa-rara” (“Редкая вещь”).

Про Голицына рассказывали, что он отпускал ежедневно кучерам своим по полудюжине шампанского, что он крупными ассигнациями зажигал трубки гостей, что он горстями бросал на улицу извозчикам золото, чтобы они толпились у его подъезда, и проч., и проч. Разумеется, что все его громадное состояние - у него считалось 24 000 душ - пошло прахом.

Голицын был женат на красавице княжне М. Г. Вяземской, почти ребенком выданной за самодура. Сумасшедшая расточительность мужа приводила княгиню в отчаяние. Он не читая подписывал заемные письма, в которых сумма прописана была не буквами, а цифрами, так что заимодавцы, по большей части иностранные, на досуге легко приписывали к означенной сумме по нулю, а иногда по два, по три. Все прочие действия и расходы его были в таком же поэтическом и эпическом размере.

Последние годы жизни своей провел он в Москве, получая приличное денежное содержание от племянников своих, светлейших князей Меншиковых и князей Гагариных. Вяземский про него говорит, что он был по-своему практический мудрец, никогда не сожалел он о прежней своей пышности, о прежнем своем высоком положении в обществе, а наслаждался по возможности жизнью, был всегда весел духом, а часто и навеселе.

Уже принадлежавши екатерининскому времени, он еще братался с молодежью и разделял часто их невинные и винные проказы, в старости он сохранял величавую, совершенно вельможную наружность. Ума он был далеко не блистательного, но так хорошо, плавно изъяснялся, особенно по-французски, что за изящным складом речи не скоро можно было убедиться в довольно ограниченном состоянии умственных способностей его.

Граф Разумовский был в свойстве с князем Голицыным и часто встречался с его женой в обществе. Нежное его сердце не устояло при виде ее миловидности и того несчастного положения, в котором она находилась вследствие самодурства мужа. Об этом романе вскоре заговорила вся Москва. “Брат Лев, - писал старик Разумовский к сыну Андрею в 1799 году, - роль Линдора играет”. С обоюдного и дружелюбного согласия состоялся развод. Граф женился на княгине. Брак этот в свое время наделал много шума.

Богатые и знатные родственники Голицына сильно восставали против этого брака; сам же князь продолжал вести дружбу с графом Разумовским, часто обедывал у бывшей своей жены и нередко с нею даже показывался в театре. Брак хотя официально не был признан, но сильные мира, как, например, главнокомандующий граф Гудович, племянник его гр.

В. П. Кочубей, явно стали на сторону молодой графини, и московское общество стало принимать молодую, щеголеватую и любезную графиню и толпиться у нее на роскошных пирах - зимою на Тверской, а летом в Петровском. Только изредка, тайком, делались намеки на не совсем правильный брак, но и этим намекам скоро был положен конец.

В бытность императора Александра I в 1809 году в Москве на балу у Гудовича государь подошел к графине и, громко назвав ее графинею, пригласил на полонез. Брак Разумовского был самый счастливый: 16 лет протекли у них в самой нежной любви и согласии.

Графиня М. Г. Разумовская пережила мужа сорока семью годами. Графиня после кончины мужа предавалась искренней и глубокой грусти.

Для здоровья ее, сильно пострадавшего от безутешной печали, ее уговорили отправиться за границу, и здесь она переменила траурную одежду на светлую.

За границей много говорили о ее блестящих салонах в Париже и на водах. По возвращении в Россию она опять заняла первое место в высшем обществе. Графиня сперва поселилась на Большой Морской в своем доме (затем Сазикова - в Петербурге. - А.В.), затем переехала на Литейную, в дом Пашкова (дом департамента уделов).

Когда дом был куплен в казну, император Николай Павлович подарил графине всю мебель, находившуюся в ее комнатах. Последние годы графиня жила на Сергиевской, в доме графа Сумарокова (затем Боткина). Царская фамилия особенно была милостива к графине и удостаивала ее праздники своим присутствием. Но при всей своей любви к обществу графиня таила у себя священный уголок, хранилище преданий и память минувшего.

Рядом с ее салонами и большою залою было заветное, домашнее, сердечное для нее убежище. Там была молельня с семейными образами, мраморным бюстом Спасителя работы знаменитого итальянского художника, с неугасающими лампадами и портретом покойного графа.

У графини была одна страсть - к нарядам. Когда в 1835 году, проезжая через Вену, она просила приятеля своего, служившего по таможне, облегчить ей затруднения, ожидавшие ее в провозе туалетных пожитков, он спросил:

- Да что же вы намерены провезти с собою?

- Безделицу, - отвечала она, - триста платьев.

К характеристике ее добавляет А. А. Васильчиков, что графиня очень любила Париж и простодушно признавалась, что любит его за то, что женщины немолодые носят там туалеты нежных, светлых оттенков.

- Ах, улица эта губит меня, - шутя говорила она на другой день после приезда своего, гуляя по Rue de la Раiх(улица Мира. - фр) Перед коронацией покойного государя графиня поехала в Париж, чтобы заказать приличные туалеты для готовящихся торжеств в Москве. Графиня, нигде не останавливаясь (тогда еще не везде были железные дороги), одним духом доехала до Парижа; ей было уже 84 года. Приехала она довольно поздно вечером, а на другой день утром как ни в чем не бывало гуляла по любимой своей Rue de la Paix.

В то время в Париже находилась старая венская приятельница и ровесница графини, княгиня Грасалькович, рожденная княжна Эстергази, славившаяся тоже необыкновенною своею бодростью, несмотря на преклонные лета. Узнав, что графиня одним духом доскакала до Парижа для заказа нарядов, княгиня с завистью воскликнула: “После этого мне остается только съездить на два дня в Нью-Йорк”.

Графиня Разумовская скончалась в 1865 году 93 лет от роду. Она тихо уснула на руках своих преданных приближенных. Все домашние любили графиню безгранично. Она делала много добра и милостей без малейшего притязания на огласку. Тело ее перевезено было в Москву, в Донской монастырь, и положено рядом с мужем. Мало знакомых сошлось помолиться вокруг ее поздней могилы».

К сему пасторальному повествованию Пыляева добавим, что расставание супругов Голицыных произошло отнюдь не по взаимному их согласию. Князь Голицын проиграл свою жену в карты Разумовскому. Когда отношения графа Разумовского и княгини Голицыной зашли слишком далеко, то граф решил вызвать ее мужа на дуэль за то, что тот якобы бьет свою жену, принуждая ее к отдаче супружеского долга. Однако итоги дуэли не могли бы на сто процентов обеспечить Разумовскому исполнение его главного желания - обручиться с княгиней. Еще неизвестно, чем бы дуэль закончилась.

Тогда граф задумал другое сражение - за карточным столом, зная о том, что Голицын в азарте карточной игры мог не только жену, а родную мать поставить на кон. До сих пор называются разные даты той исторической игры, то ли 1799, то ли 1801 год. Происходило все в старом Английском клубе на Страстном бульваре. Сели играть в восьмом часу вечера. К двум часам ночи Голицын проиграл все. И тогда Разумовский предложил ему сделку -князь ставит на кон жену, а сам граф - все, что выиграл у него в эту ночь. Как не противился Голицын, но ему ничего не оставалось, кроме как пойти на сделку. Но и следующий кон оказался для него неудачным. Князь проиграл свою жену.

Разумовский поступил благородно - все, что он выиграл у Голицына, он оставил ему, забрав лишь супругу. С тех пор Лев Кириллович и Мария Григорьевна жили вместе, а развод с бывшим мужем был оформлен официально. Однако московский свет отказался принять ее в этом качестве, не допуская ее на балы с участием членов царской семьи. Развод трактовался как большой грех. Считалось, что своим присутствием новоявленная графиня оскорбит помазанников Божьих. Да и самой Марии Григорьевне жилось несладко, ибо ее выиграли в карты как крепостную девку.

Лишь сам император мог снять с графини своеобразное проклятие. Так и произошло. Как-то пребывавший в Москве Александр I неожиданно нагрянул на один из балов. Первой дамой, удостоенной монаршего внимания, стала Мария Григорьевна, танцевавшая с царем. После этого случая желающих упрекнуть графиню в греховности не нашлось. А случай этот послужил основой поэмы Лермонтова «Тамбовская казначейша».

Как говорится, жили они долго и счастливо. Но безоблачной жизни помешала война 1812 года. Занявшие Москву французские войска получили сожженный город. Трофей, прямо скажем, сомнительный. Сгорело до 80 % московских зданий. Дом Разумовских уцелел, но был разорен. Приехавшие из тамбовской эвакуации хозяева увидели картину страшной разрухи. Выбитые окна, паркет, пущенный на растопку (в октябре 1812 года в Москве было непривычно морозно), лужи крови по всему дому (представители самой культурной нации устроили в доме скотобойню).

Разумовский решил не только восстановить усадьбу, но и пристроить к главному дому два боковых крыла по проекту архитектора А. Менеласа. В итоге здание приобрело облик городской усадьбы, характерный для эпохи классицизма.

В первой половине XIX века осуществлялись работы по перестройке здания, очевидно, по проекту Д. И. Жилярди. В те годы усадьбой владел сводный брат Разумовской, Николай Григорьевич Вяземский.

В конце XIX века были снесены столь привычные нашему взору ворота и каменная ограда, а на их месте развернулась бойкая торговля. Восстановили разрушенное уже при Советах; правда, само здание при выпрямлении улицы Горького задвинули поглубже, на место усадебного сада. При этом крылья дома обрубили. Сад, конечно, жалко. По воспоминаниям гулявших в нем, он был замечательным: «Прекрасный сад с горками, мостиками, перекинутыми через канавки, в которых журчала вода, с беседками и даже маленьким водопадом, падающим между крупных, отполированных водой камней. Старые липы и клены осеняли неширокие аллеи, которые когда-то, наверное, посыпались желтым песком, а ныне были лишь тщательно подметены».

В настоящее время зданию возвращен близкий к первоначальному облик. Фасад усадьбы, сохранившей строго симметричную композицию со скругленным парадным двором, отличается монументальной строгостью, характерной для ампира. Выделяется восьмиколонный дорический портик на мощном арочном цоколе. Пространство стен подчеркивается крупными, пластичными, но тонко прорисованными деталями (декоративная лепнина, лаконичные наличники с масками и прочее). Вынесенные на красную линию улицы боковые флигеля решены в более камерном масштабе, двор замыкает чугунная ограда с каменными опорами и массивными пилонами ворот. Внутри дома сохранились мраморные лестницы с коваными решетками, обрамления дверей в виде порталов, мраморные колонны, плафоны, украшенные живописью и лепниной.

Таким выглядит сегодня окончательное и последнее пристанище Английского клуба. Интересно, что запрет Павла I на деятельность клуба был единственной истинно политической причиной, препятствовавшей его жизни. Второй раз клуб закрылся по, так сказать, форс-мажорным обстоятельствам - в 1812 году. А затем спокойно существовал в этом здании вплоть до 1917 года.

Потомки Павла Петровича не считали возможным приостанавливать деятельность клуба даже в самые тяжелые времена и после 1825 года, когда любое вольномыслие было для самодержцев всероссийских источником страха за устойчивость порядка в империи. Почему? А потому, что мнение клуба всегда было интересно власти. Проще было иметь своих информаторов среди членов клуба, чем выявлять либералов поодиночке.

В «Кратком обзоре общественного мнения за 1827 год», который соизволил прочитать Николай I, о настроениях, царивших в Английском клубе, говорилось так: «Партия русских патриотов очень сильна числом своих приверженцев. Центр их находится в Москве. Все старые сановники, праздная знать и полуобразованная молодежь следуют направлению, которое указывается их клубом через Петербург. Там они критикуют все шаги правительства, выбор всех лиц, там раздается ропот на немцев, там с пафосом принимаются предложения Мордвинова (Мордвинов Н. С., сенатор. - А.В.), его речи и слова их кумира - Ермолова (Ермолов А. П., генерал. - А.В.). Это самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и, возможно, более тщательное наблюдение.

Английский клуб, 1900-е годы

В Москве нет элементов, могущих составить противовес этим тенденциям. Князь Голицын (Голицын Д. В., генерал-губернатор Москвы. - А.В.) - хороший человек, но легкомыслен во всем; он идет на поводу у своих приверженцев и увлекаем мелкими расчетами властолюбия...

Партия Куракина (князь Куракин А. Б., отставной сановник. - А.В.) состоит из закоренелых взяточников, старых сатрапов в отставке, не могущих больше интриговать».

Характеристика, данная в этом обзоре настроениям Английского клуба, ясно и правдоподобно выражает атмосферу не только постдекабристской Москвы, но и общую направленность мыслей его членов - критика решений, принимаемых в столичном Петербурге, причем по любому поводу. Такая оппозиционность была свойственна Английскому клубу на протяжении всего XIX века. Противостояние Москвы и Петербурга не утихало, а разгоралось с каждой новой реформой, предпринимаемой в государстве Российском.

Для примера сравним оценку умонастроений, сделанную через тридцать лет в «Нравственно-политическом обозрении за 1861 год» теперь уже для другого императора -Александра II: «Дворянство, повинуясь необходимости отречься от старинных прав своих над крестьянами и от многих связанных с оными преимуществ, жалуется вообще на свои вещественные потери, которые оно считает несправедливыми и проистекающими от положения государственной казны, не дозволяющего ей доставлять им удовлетворение».

Жалуется - это еще мягко сказано, московские дворяне открыто выражали недовольство антикрепостной реформой, не оправдывая надежд и чаяний Александра II на то, что Москва станет примером для всей остальной России в этом вопросе. Московские помещики и землевладельцы с большей охотой и расположением внимали речам своего генерал-губернатора Арсения Закревского, убежденного крепостника и рутинера, чем увещеваниям государя, не раз выступавшего в эти годы в Дворянском собрании.

Недаром Английский клуб сделали местом действия героев из дворянской среды многие русские писатели. Взять хотя бы толстовского Левина из романа «Анна Каренина» (о чем мы еще расскажем). Или герои «Горя от ума» Александра Грибоедова - Фамусов и Репетилов. Один из диалогов пьесы содержит упоминание об Английском клубе:

Чацкий. Чай в клубе?

Репетилов. ...В Английском!.. У нас есть общество, и тайные собранья По четвергам. Секретнейший Союз.

Чацкий. .В клубе?

Репетилов. Именно. Шумим, братцы, шумим!

И все же полнее дух клуба передан не в романах и повестях, преследовавших цель создания широкого полотна московской жизни, а в записках тех его завсегдатаев, для которых он стал родным домом и для которых последние дни Страстной недели, когда клуб закрывался, оказывались самыми мучительными днями в году.

«Они чувствуют не скуку, не грусть, а истинно смертельную тоску, - писал в 1820-х годах П. Л. Яковлев, автор популярной некогда книги “Записки москвича”. - В эти бедственные дни они как полумертвые бродят по улицам или сидят дома, погруженные в спячку. Все им чуждо! Их отечество, их радости - все в клубе! Они не знают, как им быть, что говорить и делать вне клуба! И какая радость, какое животное наслаждение, когда клуб открывается. Первый визит клубу и первое “Христос воскресе!” получает от них швейцар. Одним словом, в клубе вся Москва со всеми своими причудами, прихотями, стариною».

Вигель рисует колоритный образ клуба: «Московский английский клуб есть место прелюбопытное для наблюдателя. Он есть представитель большой части московского общества, вкратце верное его изображение, его эссенция. Записные игроки суть корень клуба: они дают пищу его существованию, прочие же члены служат только для его красы, для его блеска. Почти все они люди достаточные, старые или молодые помещики, живущие в независимости, в беспечности, в бездействии; они не терпят никакого стеснения, не умеют ни к чему себя приневолить, даже к соблюдению самых простых, обыкновенных правил общежития. Член московского английского клуба! О, это существо совсем особого рода, не имеющее подобного ни в России, ни в других землях.

Главною, отличительною чертою его характера есть уверенность в своем всеведении. Он с важностью будет рассуждать о предметах вовсе ему чуждых, незнакомых, без опасения выказать все свое невежество. Он горячо станет спорить с врачом о медицине, с артистом о музыке, живописи, ваянии, с ученым о науке, которую тот преподает, и так далее. Я почитаю это не столько следствием невежества, как весьма необдуманного самолюбия. Выслушав вас не совсем терпеливо, согласиться с вами значило бы в чем-нибудь да признать перед собою ваше превосходство. Эти оспаривания сопровождались всегда не весьма вежливыми выражениями. “Нет, воля ваша, это неправда, это быть не может, ну кто этому поверит?” -так говорилось с людьми малознакомыми, а с короткими: “Ну полно, братец, все врешь; скажи просто, что солгал”. Удивительно, как все это обходилось миролюбиво, без всякой взаимной досады. Не нравилось мне, что эти господа трунят друг над другом; пусть бы насчет преклонности лет, а то насчет наружных, телесных недостатков и недостатков фортуны; это казалось мне уже бесчеловечно. Не доказывается ли тем, что наше общество было еще в детстве? Дети всегда безжалостны, ибо не испытали еще сильной боли; мальчики в кадетских корпусах, в пансионах точно так же обходятся между собою. Хотя я не достиг тогда старости, хотя не был еще и близок к ней, мне не нравилось также совершенное равенство, которое царствовало в клубе между стариками и молодыми.

Вестовщики, едуны составляли замечательнейшую, интереснейшую часть клубного сословия. Первые ежедневно угощали самыми неправдоподобными известиями, и им верили, их слушали, тогда как истина, все дельное, рассудительное отвергалось с презрением. Последние были законодателями вкуса в отношении к кушанью и были весьма полезны: образованные ими преемники их превзошли, и стол в английском клубе до днесь остался отличным. Что касается до прочих, то, право, лучше бы было их не слушать. Что за нелепости, что за сплетни! Шумим, братец, шумим, как сказано в комедии Грибоедова. Некоторые берутся толковать о делах политики, и им весьма удобно почерпать об ней сведения: в газетной комнате лежат на столе все дозволенные газеты и журналы, русские и иностранные; в нее нечасто заглядывают, а когда кому вздумается присесть да почитать, то обыкновенно военные приказы о производстве или объявления о продаже просроченных имений. Был один такой барин-чудак, который в ведомостях искал одни объявления об отдаче в услуги, то есть о продаже крепостных девок, как за ним подметил один любопытствующий. Самый оппозиционный дух, который тут находим, совсем не опасен для правительства: он, как и все прочее, не что иное, как совершенный вздор.

Да не подумают, однако же, что в клубе не было ни одного человека с примечательным умом. Напротив, их было довольно, но они посещали его реже и говорили мало. Обыкновенно их можно было находить в газетной комнате; я назову пока одного Ив. Ив. Дмитриева, не раз мною упомянутого, и похвастаюсь тем, что со мною бывал он многоречив. Его холодная, важная наружность придавала еще более цены его шутливости и остроумию. Кто бы мог ожидать? Как афинские мужики Аристида, хотели было исключить его из общества, право, не помню за что; но вдруг опомнились и выбрали его почетным членом. Но он с тех пор, кажется, не являлся к ним».

Среди основателей и первых членов клуба присутствовали представители княжеских родов: Юсуповы, Долгоруковы, Оболенские, Голицыны, Шереметевы. Уже позднее от прочих сословий были здесь представители поместного дворянства, московские купцы и разночинная интеллигенция.

Среди членов клуба были целые династии: Пушкины, сначала отец и дядя Александра Сергеевича, затем он сам и, наконец, его сын Александр ; Аксаковы, отец семейства Сергей Тимофеевич, его сыновья Иван Сергеевич и Константин Сергеевич. Здесь также можно было встретить Е. А. Баратынского, П. Я. Чаадаева, М. А. Дмитриева, П. А. Вяземского, В. Ф. Одоевского и многих других.

Александр Пушкин отметил мраморных львов Английского клуба в седьмой главе «Евгения Онегина»:

.. .Вот уж по Тверской

Возок несется чрез ухабы.

Мелькают мимо будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри,

Бухарцы, сани, огороды,

Купцы, лачужки, мужики,

Бульвары, башни, казаки,

Аптеки, магазины моды,

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

А в одном из черновых вариантов «Евгения Онегина» есть и такие строки:

В палате Английского клоба

(Народных заседаний проба),

Безмолвно в душу погружен,

О кашах пренья слышит он.

В одном из писем Пушкин писал жене: «В клубе я не был - чуть ли я не исключен, ибо позабыл возобновить свой билет. Надобно будет заплатить 300 рублей штрафу, а я весь Английский клуб готов продать за 200...»

Пушкин впервые почтил своим присутствием Английский клуб, когда тот располагался на Большой Дмитровке. Допущен он был в клоб в качестве гостя (тогда нередко говорили «клоб» вместо «клуб»). Чаще всего поэт приходил с Петром Вяземским и Григорием Римским-Корсаковым. В марте 1829 года Пушкин стал действительным членом московского Английского клуба.

22 апреля 1831 года журнал «Молва» известил читателей: «Прошедшая среда, 22 апреля, была достопамятным днем в летописях Московского Английского клуба. В продолжение 17 лет он помещался в доме г. Муравьева на Большой Дмитровке... Ныне сей ветеран наших общественных учреждений переселился в прекрасный дом графини М. Г. Разумовской, близ Тверских ворот; дом сей по обширности, роскошному убранству и расположению может почесться одним из лучших домов в Москве. 22 апреля праздновали новоселье клуба».

Вскоре после новоселья клуба в сопровождении Пушкина сюда заявился на обед англичанин Колвил Фрэнкленд, гостивший в то время в Москве и издавший позднее в Лондоне свой дневник «Описание посещения дворов русского и шведского, в 1830 и 1831 гг.». Обед оказался весьма недолгим, что удивило англичанина: «Я никогда не сидел столь короткого времени за обедом где бы то ни было». Основное время членов клуба занимала игра: «Русские - отчаянные игроки». Кроме карт и бильярда, имевших в клубе преимущество перед гастрономическими удовольствиями, русские джентльмены продемонстрировали иноземцу и другие свои занятия. За домом, в саду, уничтоженном позднее во время реконструкции улицы Горького, члены клуба играли в кегли и в «глупую школьническую игру в свайку», по правилам которой надо было попасть железным стержнем в медное кольцо, лежащее на земле.

Пушкин оставил клуб незаметно, по-английски. Как пишет Колвил Фрэнкленд, «он покинул меня на произвол судьбы и тихонько ускользнул, как я подозреваю, к своей хорошенькой жене». Иностранец, очевидно, рассчитывал, что Пушкин заплатит за его обед. Но ему пришлось самому заплатить по своему счету, а поведение Пушкина он оценил как эксцентричное и рассеянное.

В своем дневнике англичанин отметил, что в Москве, в отличие от столицы, существует вольность речи, мысли и действия. Последние обстоятельства делают Москву, по его мнению, приятным местом для него, живущего под девизом «гражданская и религиозная свобода повсюду на свете».

После посещения Английского клуба Колвил Фрэнкленд, будто начитавшись отчетов Третьего отделения, записал: «Факт тот, что Москва представляет род встреч для всех отставных, недовольных и уволенных чинов империи, гражданских и военных. Это ядро русской оппозиции. Поэтому почти все люди либеральных убеждений и те, политические взгляды которых не подходят к политике этих дней, удаляются сюда, где они могут сколько угодно критиковать двор, правительство и т. д., не слишком опасаясь какого-либо вмешательства властей».

Ну а Пушкин мог ответить ему и так: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног -но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство» (из письма Петру Вяземскому, 27 мая 1826 года).

Когда Лермонтов написал свое знаменитое стихотворение «На смерть поэта», то прочитал его в Английском клубе Чаадаев, и произошло это в особой комнате, прозванной «говорильней». Лермонтова, кстати, привел в клуб отец.

Английский клуб - одно из тех мест в Москве, посещение которого было непременным в холостой и «безалаберной» жизни молодого Льва Толстого, новоявленного московского денди. В дневнике от 17 декабря 1850 года находим следующую запись: «Встать рано и заняться письмом Дьякову и повестью, в 10 часов ехать к обедне в Зачатьевский монастырь и к Анне Петровне, к Яковлевой. Оттуда заехать к Колошину, послать за нотами, приготовить письмо в контору, обедать дома, заняться музыкой и правилами, вечером... в клуб...» Клуб на Тверской Лев Николаевич оставляет на последнее, на десерт. Жил он тогда «без службы, без занятий, без цели». Жил Толстой так потому, что подобного рода жизнь ему «нравилась». Как писал он в «Записках», располагало к такому существованию само положение молодого человека в московском свете - молодого человека, соединяющего в себе некоторые качества; а именно «образование, хорошее имя и тысяч десять или двадцать доходу». И тогда жизнь его становилась самой приятной и совершенно беспечной: «Все гостиные открыты для него, на каждую невесту он имеет право иметь виды; нет ни одного молодого человека, который бы в общем мнении света стоял выше его».

Интересно, что современник графа Толстого князь Владимир Одоевский писал о том же самом, о молодых людях, слонявшихся по Москве. Но в отличие от Льва Николаевича, констатирующего факт, Одоевский призывал лечить этих денди, причем весьма своеобразным лекарством: «Москва в 1849-м году - торжественное праздношатательство, нуждающееся еще в Петровой дубинке; болтовня колоколов и пьяные мужики довершают картину. Вот разница между Петербургом и Москвою: в Петербурге трудно найти человека, до которого бы что-нибудь касалось; всякий занимается всем, кроме того, о чем вы ему говорите. В Москве нет человека, до которого что-нибудь бы не касалось; он ничем не занимается, кроме того, до чего ему никакого нет дела».

В незаконченном романе «Декабристы» Лев Толстой так описывает клуб: «Пройдясь по залам, уставленным столами со старичками, играющими в ералаш, повернувшись в инфернальной (игорный зал. - А.В), где уж знаменитый “Пучин” начал свою партию против “компании”, постояв несколько времени у одного из бильярдов, около которого, хватаясь за борт, семенил важный старичок и еле-еле попадал в свой шар, и заглянув в библиотеку, где какой-то генерал степенно читал через очки, далеко держа от себя газету, и записанный юноша, стараясь не шуметь, пересматривал подряд все журналы, золотой молодой человек подсел на диван в бильярдной к играющим в табельку, таким же, как он, позолоченным молодым людям. Был обеденный день, и было много господ, всегда посещающих клуб».

Толстой не раз бывал в 1850-1860-х годах в этом «храме праздности», как назвал он это заведение в романе «Анна Каренина». Клуб неоднократно упоминается в романе, став местом действия одного из его эпизодов. Сюда после долгого отсутствия приходит Константин Левин. А поскольку Левин в Москве - это Толстой в Москве, как писал Сергей Львович Толстой, то и впечатления Левина от клуба на Тверской, добавим мы, есть впечатления Льва Толстого.

Многое ли изменилось в клубной жизни после того, как Левин-Толстой не был в клубе, «с тех пор как он еще по выходе из университета жил в Москве и ездил в свет»? «Он помнил клуб, внешние подробности его устройства, но совсем забыл то впечатление, которое он в прежнее время испытывал в клубе. Но только что, въехав на широкий полукруглый двор и слезши с извозчика, он вступил на крыльцо и навстречу ему швейцар в перевязи беззвучно отворил дверь и поклонился; только что он увидал в швейцарской калоши и шубы членов, сообразивших, что менее труда снимать калоши внизу, чем вносить их наверх; только что он услыхал таинственный, предшествующий ему звонок и увидал, входя по отлогой ковровой лестнице, статую на площадке и в верхних дверях третьего, состарившегося знакомого швейцара в клубной ливрее, неторопливо и не медля отворявшего дверь и оглядывавшего гостя, - Левина охватило давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия».

Добавим, впечатления «отдыха, довольства и приличия», полученные не где-нибудь на пашне или в момент наилучших проявлений семейной жизни, а именно в стенах этого заведения. Все здесь, похоже, осталось по-прежнему : и швейцар, знавший «не только Левина, но и все его связи и родство», и «большой стол, уставленный водками и самыми разнообразными закусками», из которых «можно было выбрать, что было по вкусу» (даже если и эти закуски не устраивали, то могли принести и что-нибудь еще, что и продемонстрировал Левину Облонский), и «самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие, люди», среди которых «ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни». Встречались здесь и «шлюпики» - старые члены клуба, уподобленные старым грибам или разбитым яйцам. И все они легко уживались и тянулись друг к другу в Английском клубе на Тверской. В молодую пору и Лев Толстой являлся непременным участником этих собраний. С особой силой влекла его на Тверскую страсть к игре на бильярде. 20 марта 1852 года Толстой записал в дневнике: «Сколько я мог изучить себя, мне кажется, что во мне преобладают три дурные страсти: игра, сладострастие и тщеславие». Далее Толстой рассматривал «каждую из этих трех страстей. Страсть к игре проистекает из страсти к деньгам, но большей частью (особенно те люди, которые больше проигрывают, чем выигрывают), раз начавши играть от нечего делать, из подражания и из желания выиграть, не имеют страсти к выигрышу, но получают новую страсть к самой игре - к ощущениям. Источник этой страсти, следовательно, в одной привычке; и средство уничтожить страсть - уничтожить привычку. Я так и сделал. Последний раз я играл в конце августа - следовательно, с лишком 6 месяцев, и теперь не чувствую никакого позыва к игре. В Тифлисе я стал играть с [мошенником] маркером на партии и проиграл ему что-то около 1000 партий; в эту минуту я мог бы проиграть все. Следовательно, уже раз усвоив эту привычку, она легко может возобновиться; и поэтому, хотя я не чувствую желания играть, но я всегда должен избегать случая играть, что я и делаю, не чувствуя никакого лишения».

Свое непреодолимое влечение к бильярду Толстой излил в рассказе «Записки маркера», написанном еще в 1853 году и имевшем в основе реальный случай из его собственной жизни.

Владимир Гиляровский пишет в «Москве и москвичах», что, посетив клуб в 1912 году, он видел в бильярдной китайский бильярд, связанный с именем Толстого. На этом бильярде писатель в 1862 году проиграл проезжему офицеру тысячу рублей и пережил неприятную минуту: денег, чтобы расплатиться, у него не было, что грозило попаданием на «черную доску». На доску записывали исключенных за неуплаченные долги членов клуба, которым вход воспрещался впредь до уплаты долгов.

Чем бы все это закончилось для Толстого - неизвестно, если бы в это время в клубе не находился М. Н. Катков, редактор «Русского вестника» и «Московских ведомостей», который, узнав, в чем дело, выручил Льва Николаевича, дав ему взаймы тысячу рублей. Но не безвозмездно - в следующей книге «Русского вестника» была напечатана повесть «Казаки».

Во второй половине XIX века в клубе появилось немало русских предпринимателей и промышленников: С. И. Мамонтов, К. Т. Солдатенков, П. И. Харитоненко, а также представители купеческих династий Морозовых, Кнопп, Прове, Щукиных.

П. И. Щукин оставил весьма колоритные воспоминания о своем времяпрепровождении здесь: «В Английском клубе были старики-члены, которые обижались, если кто-нибудь садился даже по незнанию на кресла, на которых они привыкли сидеть много лет. Член Иван Васильевич Чижов, напоминавший Фальстафа в “Виндзорских кумушках”, пил много шампанского, которое в виде пота выходило у него из безволосой головы.

Старик Михаил Михайлович Похвиснев по субботам нарочно садился на краю обеденного стола, с которого начинают обносить кушанья, и, любя мороженое, сваливал себе на тарелку громадную порцию, а пунш-гласе брал пять-шесть бокалов.

Столетний Геннадий Владимирович Грудев, состоявший на государственной службе еще в 1812 году, ел с большим аппетитом. Когда официант спрашивал его: “Суп или щи?” - Геннадий Владимирович отвечал: “Семь бед - один ответ, давай щей”.

Отставной гвардии полковник Казаков, имени которого приют для дворян находится на Поварской, несмотря на то, что был слеп, приезжал на субботние обеды. За стулом Казакова всегда стоял слуга и накладывал ему на тарелку кушанья. Казаков же сам без посторонней помощи резал и ел.

Князь Питер Волхонский, которому дома, вследствие запрещения врача, не давали ни водки, ни закуски, заезжал в Английский клуб, чтобы наскоро выпить рюмку водки и закусить, после чего отправлялся домой обедать.

Богатый, но скупой Василий Иванович Якунчиков пил только яблочный квас, а вино лишь тогда, когда его угощали. Раз только, по случаю какого-то радостного события в семье, Василий Иванович разошелся и спросил бутылку “Донского”, которым стал угощать своих знакомых. При этом мой отец иронически заметил Василию Ивановичу, что “мы не казаки, и по случаю такой семейной радости следовало бы выпить настоящего шампанского”.

Анатолий Васильевич Каншин, с черной шелковой повязкой на одном глазу, известный любитель цыган, носивший прозвище Цыганского Каншина, со своим приятелем Николаем Николаевичем Дмитриевым пили исключительно дорогие вина. Дмитриев с пренебрежением относился к членам клуба, которые играли в карты по небольшой ставке. “Перехватить с них какую-нибудь сотню рублей, - говаривал он, - не стоит и мараться”. Когда Дмитриев проходил мимо хора девиц, певших иногда в клубе, то всегда с презрением показывал им язык».

Московские генерал-губернаторы также удостаивали своим вниманием Английский клуб. Очень уважали здесь Дмитрия Владимировича Голицына, избрав его почетным старшиной в марте 1833 года. Не раз в клубе устраивались званые обеды в честь градоначальника. А в 1830 году Голицын запретил играть в клубе в азартную карточную игру - экартэ. Члены клуба зашумели («Шумим, братец, шумим!»), а Пушкин написал об этом так: «Английский Клуб решает, что князь Дмитрий Голицын был неправ, запретив ордонансом экартэ. И среди этих-то орангутангов я принужден жить в самое интересное время нашего века!»

Московский генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков тоже посещал Английский клуб, где играл на бильярде с маркером или слушал русский хор А. З. Ивановой.

Художник Константин Коровин однажды встретил в клубе сына А. С. Пушкина: «Москва, зима... Много раз, после работ, я заходил на Тверскую в Английский клуб обедать...

Каменная ограда и ворота с забавными по форме львами, которые отметил Пушкин. Большой мощеный двор и прекрасное, старинное здание. Потолки в залах Английского клуба были украшены прекрасными плафонами французских художников. Они были темные, теплого цвета, глубокие и прекрасные по тону. Лакеи, старые люди, одетые в ливреи времен Александра I, дополняли характер эпохи.

Народу за обедом в Английском клубе бывало мало. Однажды, заехав в клуб, я никого не встретил. В большой столовой, за большим столом, мне поставили один прибор. Когда я сел за стол, вошел пожилой генерал, высокого роста, лет семидесяти, с лицом восточного типа. Мы поздоровались. В Английском клубе, по обычаю, все члены должны были быть знакомы, но я не знал, кто этот генерал. Наклонив голову, он ел суп. Я заметил, что когда его большие глаза смотрели в тарелку - белки их отливали синевой. Я подумал: если бы на него надеть чалму, он был бы похож на дервиша.

- Как я люблю Английский клуб, ваше превосходительство, - сказал я. - Здесь ощущаешь историю. Все дышит прошедшим: сколько впечатлений, волнений, разговоров, дум прошло здесь. Что-то родное чувствуешь в этих стенах. Я слышу здесь шаги Александра Сергеевича Пушкина.

Генерал почему-то пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

- Да, отец мой очень любил этот клуб.

Я удивился и спросил:

- Как, отец ваш?

- Да, я Пушкин. Поэт Александр Сергеевич был мой отец. Я - Александр, значит, Александрович.

Я встрепенулся и как-то нескладно сказал:

- Как, неужели? Как я рад.

- Я живу больше в Петербурге, - сказал генерал, - но люблю этот клуб. Тут тихо. Москву я люблю тоже. В Москве у вас мороз крепкий, зима настоящая. Отец мой тоже любил Москву, зиму любил. У вас в Москве еще в домах лежанки топятся. Кот у меня тут, приятель, мурлыкает. В окно сад виден в инее».

К началу XX века клуб совершенно отрекся от тех принципов, на которых создавался при Екатерине II, об этом читаем у Гиляровского: «После революции 1905 года, когда во всех клубах стали свободно играть во все азартные игры, опять дела клуба ослабли; пришлось изобретать способы добычи средств. Избрали для этой цели особую комиссию. Избранники додумались использовать пустой двор возведением на нем по линии Тверской вместо стильной решетки и ворот с историческими львами ряда торговых помещений.

Несколько членов этой комиссии возмутились нарушением красоты дворца и падением традиций. Подали особое мнение, в котором, между прочим, было сказано, что “клубу не подобает пускаться в рискованные предприятия, совсем не подходящие к его традициям”, и закончили предложением “не застраивать фасада дома, дабы не очутиться на задворках торговых помещений”.

Пересилило большинство новых членов, и прекрасный фасад Английского клуба, исторический дом поэта Хераскова, дворец Разумовских, очутился на задворках торговых помещений, а львы были брошены в подвал.

Дела клуба становились все хуже и хуже... и публика другая, и субботние обеды - парадных уже не стало - скучнее и малолюднее. Обеды накрывались на десять - пятнадцать человек. Последний парадный обед, которым блеснул клуб, был в 1913 году в 300-летие дома Романовых».

С 1922 года в этом здании, будто в отместку аристократам, работал Центральный музей революции СССР. В 1940 году в музее, в должности заместителя директора по административно-хозяйственной работе, укрылся от всевидящего ока Сталина старый большевик-ленинец Григорий Петровский.

Английский клуб сегодня

Если сказать, что назначение его на этот пост было явным понижением, то это значит ничего не сказать. Ведь незадолго до ссылки в музей Петровский был заместителем Председателя Верховного Совета СССР (практически - вице-президентом СССР). А начинал он свою политическую карьеру как депутат 4-й Государственной думы и председатель фракции большевиков. Казалось бы, что с такими анкетными данными у Петровского были все основания попасть не в Музей революции, а гораздо дальше. Но, к счастью, его не репрессировали.

Взял Петровского на работу в музей его старый друг и также бывший депутат Государственной думы Ф. Н. Самойлов, еще раньше устроившийся в этих гостеприимных стенах директором. Пятнадцать лет проработал Петровский в должности завхоза Музея революции СССР. И только после смерти Сталина Петровского переводят на должность заместителя директора по научной работе. Почему Петровского не арестовали? Ведь многие уже арестованные большевики на очных ставках с ним прямо обвиняли его в «подготовке отторжения Украины от Советской России». Но Сталин, видимо, все-таки вспомнил, что одним из немногих, кто присылал ему деньги (и теплые носки) в туруханскую ссылку в 1914 году, был Петровский. Правда, иная участь выпала на долю сыновей Петровского. Его старшего сына Петра расстреляли в 1941 году, младший сын, генерал-лейтенант Леонид Петровский, был арестован незадолго до войны, затем выпущен из тюрьмы, восстановлен в звании, погиб в бою.

Музей революции пережил страну, обязанную своим происхождением этой самой революции. Уже и Советского Союза не было, а на бумаге он продолжал существовать. Лишь в 1998 году придумали новое название - Музей современной истории России. Пока он так и называется.

А в мае 1996 года на общественных началах был возрожден и Английский клуб. В его составе присутствуют представители творческой и научной интеллигенции, представители бизнеса, спортсмены. Основной целью клуба является «создание условий для общения людей, занимающих высокое положение в обществе, в неформальной, не политизированной обстановке». Члены клуба встречаются несколько раз в неделю для заседаний в Политической, Экономической и Правовой ложах. Проходят для членов клуба всевозможные культурные мероприятия, вечера, выставки, презентации, спортивные турниры и коллективные путешествия.

История участка, который занимает здание музея, насчитывает не одно столетие. С XVI века на месте музея были государевы «большие конюшни» - «Конюшенный» и «Колымажный» дворы (отсюда и название Колымажного переулка). В XIX веке каменные строения конюшен были приспособлены под тюрьму. Отсюда зимой 1864 года член студенческого революционного кружка Болеслав Шостакович (дед композитора Д. Д. Шостаковича) помог бежать польскому революционеру Ярославу Домбровскому, будущему генералу Парижской коммуны. В 1830-х годах Колымажный двор был снесен, на его месте устроили открытый манеж для обучения верховой езде. А в 1898 году здесь началось строительство Музея изящных искусств Московского университета по проекту архитектора Р. И. Клейна.

Появление Музея изящных искусств именно на Волхонке весьма символично, поскольку еще в 1865-1886 годах здесь неподалеку существовал так называемый Голицынский музей, хранивший коллекции живописи, древностей и редких книг. Однако необходимость создания нового, современного музея и постройки для него специального здания стала все более ощущаться со второй половины XIX века. Ведь в крупнейших европейских столицах уже давно существовали подобные музеи, наполненные зачастую даже не слепками, а оригиналами. Московский музей выступал едва ли не последним по времени из этого ряда, но самым богатым и роскошным и по строгому отбору экспонатов, их научному содержанию и диапазону представления истории искусства.

Пустырь на месте Колымажного двора. Конец XIX века

Среди тех, кто публично высказывался за эту идею, была и княгиня Зинаида Волконская, не только гостеприимная хозяйка популярного в Москве литературного салона на Тверской улице, но и автор ряда исторических сочинений. В 1825 году она была избрана почетным членом Общества истории и древностей российских при Московском университете. Княгиня не раз предлагала создать университетский «эстетический» музей, посвященный античной скульптуре. Дело оставалось за малым и самым главным - собрать деньги на это благое начинание и получить монаршее благоволение.

Единомышленниками Волконской были профессора Московского университета С. П. Шевырев и К. К. Герц, директор Московского Публичного и Румянцевского музеев Н. В. Исаков и другие представители московской интеллигенции.

Наиболее значимую роль в основании Музея изящных искусств сыграл Иван Владимирович Цветаев (1847-1913), обладавший большим опытом музейной работы. С 1882 года он служил в Московском Публичном и Румянцевском музеях, что находились в Пашковом доме.

Сначала он был заведующим гравюрным кабинетом, затем с 1883 года хранителем отделения изящных искусств и классических древностей, а с 1901 по 1910 год - директором музеев.

Основатель музея Иван Цветаев

Кроме того, Цветаев был профессором кафедры теории и истории искусства в Московском университете, доктором римской словесности, историком искусства. Он имел огромный авторитет в научной среде, будучи действительным членом Императорского Московского археологического общества, Императорской Академии художеств, членом-корреспондентом Императорской Академии наук...

А ведь Иван Владимирович был совсем не дворянского происхождения, уроженец Шуйского уезда Владимирской губернии, он должен был стать, как его предки, священником. И сперва ничего не предвещало ему будущее основателя крупнейшего московского музея. Начальное образование Цветаев получил в духовном училище, среднее - во Владимирской духовной семинарии. А вот историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета в 1870 году он окончил с золотой медалью.

Избрав для себя не церковную, а светскую карьеру, Цветаев в течение ряда лет преподавал в университетах Российской империи, а с 1877 года и в Московском университете, где в 1889 году возглавил Кабинет изящных искусств и древностей. Вот из этого кабинета и вырос Музей изящных искусств имени Александра III. Коллекция кабинета с 1881 года находилась всего лишь в двух помещениях одного из старых университетских корпусов на Большой Никитской улице. Благодаря Цветаеву, с 1894 года приходить сюда смогли не только студенты, но и все желающие.

Кипучая энергия Ивана Владимировича не ограничивалась рамками университетского кабинета, направляя мысли ученого по пути создания более крупного, систематического собрания гипсовых слепков древневосточного, античного и европейского искусства. Цветаев мечтал о таком музее, который стал бы «наглядной хрестоматией по истории мировой скульптуры и архитектуры», подобно музеям Лондона, Парижа и Рима.

С начала 1890-х годов профессор Цветаев приступил к практической работе по организации музея, главной целью которой стало убеждение и чиновников, власть имущих, и богатых соотечественников в необходимости существования в Москве совершенно нового, по-европейски современного культурно-просветительского и художественного учреждения.

Вот, например, его письмо другу и единомышленнику Н. В. Баснину от 29 декабря 1893 года: «Не оставляя этих музейных дум и по ночам или, вернее, страдая от них бессонницами, я пришел к сознанию необходимости активной помощи со стороны моих друзей и добрых знакомых. Одному мне не сделать этого сложного дела. Тут необходимо содействие многих. Доколе я обращаюсь к участию лиц более мне близких по духу, по стремлениям высшего порядка... К Вам я обращаюсь с сердечной просьбой - не могу я звонить и просить “на построение храма искусств” у людей богатых только потому, что они богаты и у меня в музее много нужд. Надобно достигать намеченной цели, соблюдая приличие и не унижая достоинство университета и задуманного учреждения».

И богатые люди откликнулись. Среди меценатов были владельцы текстильных фабрик братья Арманд, московская благотворительница Мария Семеновна Скребицкая, предприниматель и благотворитель Павел Григорьевич Шелапутин, мануфактурист и собиратель произведений новых русских и французских художников Михаил Абрамович Морозов, предприниматель Иван Андреевич Колесников и его жена Ксения Федоровна, банкир Иван Михайлович Рукавишников и промышленник Михаил Николаевич Журавлев, чаеторговец Константин Семенович Попов, коллекционеры Козьма Терентьевич Солдатенков и Павел Михайлович Третьяков, основатель Кустарного музея в Москве Сергей Тимофеевич Морозов, гравер и собиратель редких гравюр Николай Семенович Мосолов, банкир Лазарь Соломонович Поляков и многие другие.

Расщедрились и представители императорской фамилии, ведь речь шла о музее, сохраняющем память об одном из выдающихся членов дома Романовых, - великие князья Сергей и Павел Александровичи, греческая королева, урожденная великая княжна Ольга Константиновна.

Одной из первых в ряду благотворителей стоит фамилия купеческой вдовы Варвары Андреевны Алексеевой, пожертвовавшей на создание музея 150 тысяч рублей в 1895 году. Условием сего акта было присвоение музею имени императора Александра III. Это было весьма кстати и серьезно повышало статус музея и его шансы на поддержку со стороны царской фамилии. Да и место для такого музея, названного в честь отца Николая II, требовалось соответствовавшее названию. Кроме того, особый смысл названию будущего музея придавало то, что инициатива по присвоению ему имени покойного императора исходила не от власти, а из народа.

Цветаеву в буквальном смысле пришлось вести напряженную борьбу за выделение земельного участка под строительство. Видимо, и тогда существовали в столице серьезные проблемы со свободными участками под строительство «объектов бюджетной сферы».

В течение двух с половиной лет Московская городская дума решала судьбу будущей территории музея. Как писал Цветаев, члены городской думы «все жилы напрягали к тому, чтобы не дать площади Колымажного двора под музей... желая в своем упрямом неразумении застроить площадь. промышленным училищем, с его химическими и даже мыловаренными лабораториями и фабриками».

О напряженной борьбе за землю свидетельствовали и московские газеты. В 1898 году «Русские ведомости» сообщали: «Гласный Н. А. Найденов высказал, что дума в прошлом заседании отказала университету в ходатайстве о прирезке под музей земли свыше 1200 кв. саж., потому что у города мало остается свободной земли, в особенности в центральной части. Но если, как теперь выясняется, для музея необходимо отвести 1867 кв. саж., иначе он не может быть построен по составленным планам, то нужно удовлетворить ходатайство университета».

Цветаеву удается донести до Николая II мысль о том, что именно Волхонка должна стать местом «прописки» будущего музея. И царь идет навстречу: в июле 1895 года он распоряжается приостановить закладку на Колымажном дворе здания Промышленно-технического училища в память 25-летия царствования Александра II и предоставить это место будущему музею.

В подтверждение одержанной в трудной борьбе победы Московский университет получил дарственную грамоту: «Городу Москве, запечатлевшей имя свое в истории художественного просвещения принесением в дар Музею изящных искусств места бывшего Колымажного двора».

Цветаев много времени проводит за границей, осматривая лучшие музейные собрания Европы, он посещает Рим, Флоренцию, Неаполь, Дрезден, Берлин, Швейцарию, причем за свой собственный счет.

Труды и траты Цветаева не прошли даром, увенчавшись 28 февраля 1898 года утверждением Николаем II Положения о Комитете по устройству Музея изящных искусств имени Александра III.

Комитет создавался как добровольное сообщество лиц, желающих активно участвовать в систематическом распространении научных знаний в области изящных искусств среди широких кругов русского общества. Комитет объединял руководство университета (Правление в полном составе), профессоров историко-филологического факультета и высших представителей властей с частными лицами, приносившими средства на организацию музея, дарившими экспонаты или оказывавшими другие важные услуги работе комитета. Участие в его работе для всех членов, кроме архитектора и его помощника, было безвозмездным. Назначение комитета - содействие университету в сооружении здания музея и в комплектовании его художественными и научными коллекциями, в изыскании денежных средств для дальнейшего существования музея. Полученные суммы передавались Правлению университета, которое утверждало их расходование по представлению комитета. Комитет учреждался на период сооружения Музея изящных искусств, однако фактически существовал до февраля 1917 года.

Председателем комитета стал дядя Николая II и генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович Романов, что указывало на значимость и весомость решения царя, способствовавшего выделению на устройство музея из государственной казны 200 тысяч рублей.

Иван Владимирович Цветаев был назначен секретарем комитета . В этой должности он занимался сбором частных пожертвований, формированием собрания, а также организацией архитектурного конкурса на лучший проект музейного здания. А дом для музея требовался довольно просторный, так как зарубежные коллеги Цветаева, узнавшие о том, что в России скоро появится собственное собрание античных слепков, спешили помочь, предоставляя для копирования свои шедевры.

Заместителем председателя Комитета по устройству Музея изящных искусств имени Александра III стал владелец стекольных заводов в Гусь-Хрустальном Юрий Степанович Нечаев-Мальцов (1834-1913). И если на Цветаева легла организационная часть работы, то Нечаев-Мальцов во многом обеспечивал финансирование. А денег требовалось немало - три миллиона рублей, из которых семьдесят процентов пожертвовал именно он. О том, какой это был замечательный человек, свидетельствует тот факт, что еще в 1897 году, до создания комитета, он приобрел для музея первые экспонаты - оригинальные памятники искусства и культуры Древнего Египта. Он же покупал и ценные копии всемирно известных скульптурных шедевров древности.

17 августа 1898 года состоялась торжественная закладка здания музея на Колымажном дворе в присутствии членов императорской фамилии и большого стечения народа. Дом для музея (даже не дом, а храм) должен был строиться по проекту авторского коллектива во главе с архитектором Романом Ивановичем Клейном (1858-1924). Этот проект среди прочих пятнадцати и победил в конкурсе.

Проект фасада Музея изящных искусств, Р. И. Клейн, 1896-1897 годы

Авторы проекта смогли удовлетворить главному условию конкурса - форма музея должна в полной мере отражать его содержание, то есть здание должно быть и изящным, и нести в себе все признаки высокого художественного вкуса либо в стиле эпохи Возрождения, либо в античных мотивах (но ни в коем случае не эклектичного смешения стилей!).

Неслучайно одной из изюминок главного фасада музея стала колоннада, повторяющая в большем масштабе пропорции колоннады восточного портика древнегреческого храма Эрехтейона, что и по сей день возвышается на афинском Акрополе. Ионическая колоннада на Волхонке создает впечатление основательности и сдержанности.

Свою роль сыграла и определенная удаленность здания от перспективы улицы, как бы выделяющая его из строя соседних домов, невольно привлекая к нему интерес, заставляя прохожих обратить внимание на безукоризненность архитектурных форм и законченность художественного образа, которую удалось достичь зодчим.

Для строительства здания использовались не только современные методы и технологии, но и лучшие материалы со всей Европы - из Польши, Финляндии, Норвегии, Швеции, Германии, Италии. Поделилась своими полезными ископаемыми и Россия - с Урала привезли белый морозоустойчивый мрамор для облицовки колоннады и фасадов.

Помимо Клейна, удостоенного за эту работу звания академика архитектуры и хорошо известного москвичам своими проектами (Бородинский мост, 1912; универмаг «Мюр и Мерилиз», осуществлен в 1910 году, ныне здание ЦУМа; Средние торговые ряды на Красной площади, 1891-1893), над проектом здания музея работали и другие зодчие.

Архитектор Григорий Борисович Бархин свою профессиональную деятельность начал в качестве сотрудника у Р. И. Клейна именно в момент проектирования здания музея. В дальнейшем он станет автором одного из самых известных воплощенных в Москве проектов 1920-х годов - здания редакции «Известия» (1925-1927).

Закладка фундамента музея

Бархин являлся также участником составления Генерального плана Москвы в 1935 году.

В мастерской Р. И. Клейна трудился и архитектор Алексей Дмитриевич Чичагов, ему принадлежит авторство оформления Египетского зала, а инженер Владимир Григорьевич Шухов был автором проекта стеклянных перекрытий здания музея и внутренних коммуникаций.

Автор проекта парадной лестницы - архитектор Жолтовский. Тезка Цветаева, Иван Владимирович Жолтовский относится к числу наиболее выдающихся русских зодчих XX столетия, он являлся автором проектов таких московских зданий, как Дом скакового общества (1903-1905), особняк Тарасова (1909-1912), Государственный банк (1927-1929), электростанция МО ГЭС (1927-1928), дом № 16 на Моховой улице (1933-1934), дом № 11 на Ленинском проспекте (1949), дом № 184 на проспекте Мира (1951-1957), а также Ипподром (1951-1955). Олицетворенные в камне творения Жолтовского уже при жизни признавались архитектурными шедеврами. И потому участие зодчего в работе над проектом здания Музея изящных искусств было вполне обоснованным и даже необходимым. Проект парадной лестницы Жолтовского отвечал требованиям конкурса, поскольку мастер в течение своей долгой творческой жизни оставался верен классическому стилю, будучи приверженцем архитектурных идей эпохи итальянского Возрождения.

Имя Жолтовского связано с Волхонкой не только по осуществленному проекту парадной лестницы музея, архитектор являлся участником конкурса на строительство Дворца Советов на месте разрушенного Храма Христа Спасителя. Зодчий был удостоен одной из трех высших премий на открытом международном конкурсе на проект Дворца Советов, проходившем в 1932 году.

Фасад музея венчают фризы с изображением Олимпийских игр (скульптор Г. Залеман), заказанные на средства Нечаева-Мальцова. Подлинным праздником не только в масштабах Москвы, но и России стало открытие Музея изящных искусств имени Александра III 31 мая (13 июня) 1912 года. Как и полагалось, церемонию почтили своим присутствием император Николай II и его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Звучавшие на открытии речи обещали музею долгую и насыщенную жизнь...

Строительство музея

Ну а первым директором музея стал Иван Владимирович Цветаев. Его дочь Марина Цветаева помогала отцу управляться с музейными делами. Она вела всю переписку Ивана Владимировича, которая, как мы уже знаем, была огромна. Этой работой Марина Ивановна занялась после ранней смерти своей матери Марии Александровны Мейн в 1906 году.

Это была удивительная и прекрасно образованная женщина - пианистка, художница, говорившая на четырех языках. Цветаев сравнивал супругу с Зинаидой Волконской, говоря о том, что за весь свой жизненный опыт он знал только двух женщин, столь образованных в истории искусств.

Кроме Марины в музее работали и ее сестра Анастасия, а также сводный брат Андрей, обладавший редким качеством - он мог безошибочно определить время создания и автора картины. Вот какие образованные и незаурядные дети были у основателя Музея изящных искусств имени Александра III Ивана Цветаева. После открытия музея постепенно росло число его посетителей, и если в будни на Волхонку приходило до 700 человек, то в воскресенье уже в четыре раза больше. С годами музей вошел в число непременных московских достопримечательностей наряду с Третьяковской галереей и Историческим музеем. Имя императора Александра III музей носил до 1917 года.

После революции музей не прекратил выставочной деятельности. Но на тематику экспозиций не могли не повлиять бурные события революционной жизни, одну из таких выставок посетил В. И. Ленин 1 мая 1920 года - в здании Музея изящных искусств проходила выставка проектов памятника «Освобожденный труд», который должен быть стоять на месте памятника императору Александру III возле Храма Христа Спасителя.

Национализация музея расширила его выставочные фонды и за счет музея слепков. Музей слепков - собрание слепков с выдающихся произведений античной и средневековой культуры и культуры эпохи Возрождения - еще в 1909 году пополнился коллекцией подлинников древнеегипетской культуры египтолога В. С. Голенищева.

В 1923 году на основе национализированных ранее частных коллекций С. И. Щукина и И. Д. Морозова, которые были превращены в 1918 году в Музей новой западной живописи, был создан единый Государственный музей нового западного искусства, ставший крупнейшим собранием импрессионистов. От одних лишь имен дух захватывает - Клод Моне, Ренуар, Сезанн, Ван Гог, Гоген, Дега, Матисс (он специально приезжал в Москву, в Малый Знаменский переулок к Сергею Щукину, для которого написал свои знаменитые огромные панно).

Третьяковская галерея передала вновь созданному музею собрание М. А. Морозова, некоторые произведения современного западного искусства поступили с экспонировавшихся в Москве выставок «Немецкое искусство» (1924), «Революционное искусство Запада» (1926).

В 1948 году Государственный музей нового западного искусства был упразднен, часть его коллекций была передана в Эрмитаж. Необходимо отметить, что Государственный Эрмитаж в свою очередь в послереволюционные годы передал Музею изобразительных искусств около 460 полотен старых мастеров, составивших его картинную галерею. Кроме того, в 1924 году фонды Музея изобразительных искусств пополнились национализированными коллекциями Щукиных, Шереметевых, Брокар, Харитоненко, Юсуповых, Шуваловой.

В 1937 году к 100-летию со дня смерти великого русского поэта, отмечавшемуся с большим размахом, Государственному музею изобразительных искусств присвоили имя А. С. Пушкина. Перед зданием музея была установлена скульптура А. С. Пушкина (автор Л. И. Менделевич). Но простояла она там недолго, менее чем через десять лет посетителей музея встречали у входа изваяния сразу двух вождей - Ленина и Сталина, причем последний был изображен в фуражке, что достаточно нетипично для советской скульптуры 1930-1950-х годов. Имя скульптора установить не удалось, хотя вполне возможно, им был С. Д. Меркуров, специализировавшийся на подобных работах и оставивший в истории музея неизгладимый след (он был его директором в 1945-1950 годах).

Нужно также упомянуть о некоторых деятелях культуры и ученых, чья жизнь в немалой степени связана с работой в музее. Борис Робертович Виппер (1888-1967) - историк искусства, член-корреспондент Академии художеств, крупнейший советский ученый в области искусствознания был - с 1944 по 1967 год - заместителем директора по научной работе ГМИИ. Многогранный труд Виппера был посвящен изучению искусства Древней Греции, а также Англии, Италии и других стран Западной Европы. Но особую привязанность Виппер питал к голландской живописи. В процессе своей научной деятельности, посвященной изучению эпохи расцвета голландской живописи, каким являлся XVII век, ученый проанализировал творчество сотен художников, проследил становление и развитие изобразительного искусства в исследуемый период, чем внес неоценимый вклад в изучение истории искусств, непревзойденный до сих пор.

Музей в 1937 году

Виппер заведовал и кафедрой зарубежного искусства в МГУ, работал в Институте истории искусств, возглавляя сектор классического искусства. С 1969 года в честь ученого проводятся ежегодные Випперовские чтения.

К сказанному добавим, что семья Виппер относится к потомственным русским интеллигентам. Отец Б. Р. Виппера - Роберт Юрьевич Виппер (1859-1954), историк, академик, убежденный атеист, причем настолько, что подвергался критике даже своими советскими коллегами-материалистами. Сын Б. Р. Виппера - Юрий Борисович Виппер (1916-1991), литературовед, академик, специалист по французскому Возрождению и Просвещению.

С 1926 по 1931 год преподавал рисунок в кружке живописи при музее Павел Дмитриевич Корин (1892-1967). В числе учениц Корина была Н. А. Пешкова - жена сына А. М. Горького. Корин возглавлял реставрационные мастерские Государственного музея изобразительных искусств с 1932 по 1959 год. Своим учителем считал Корина и Степан Сергеевич Чураков - реставратор, отдавший немало лет своей жизни музею; благодаря Чуракову многие шедевры мирового изобразительного искусства обрели вторую жизнь.

В 1941 году фонды музея были эвакуированы в Новосибирск, но Великая Отечественная война не прошла для музея бесследно, здание его оказалось в плачевном состоянии, немецкие бомбы упали на итальянский дворик, интерьер которого украшает копия статуи Давида работы Микеланджело. Крыша музея была разрушена, несколько лет залы находились буквально под открытым небом.

Открытие музея для посещения состоялось в 1946 году. Сотрудники музея были заняты учетом, инвентаризацией и реставрацией культурных ценностей, поступивших из Германии в порядке реституции. Как пишет президент ГМИИ им. А. С. Пушкина Ирина Антонова, реставрационная мастерская музея в эти годы напоминала лазарет, ведь почти все картины пришли из Германии «в бинтах», то есть в предохранительных наклейках на поврежденных местах, сделанных реставраторами прямо в местах нахождения. Среди бесценных предметов искусства особое внимание привлекала коллекция Дрезденской картинной галереи, поступившая в музей в августе 1945 года.

Наиболее сложные работы проводились главным реставратором музея - Кориным, спасшим от гибели немало шедевров Рубенса, Тициана, Рафаэля.

В 1949 году в соответствии с решением советского правительства началась передача культурных ценностей, вывезенных с территории Германии в СССР. Всего из музея было передано более 350 тысяч художественных произведений, из них 124 тысячи листов графики, 192 тысячи предметов нумизматики, более тысячи картин. Факт передачи ценностей, хотя и имевший место более шести десятилетий назад, до сих пор вызывает неоднозначную реакцию в музейном сообществе, учитывая, какие шедевры были отправлены из музея на Запад. Тем более что показ этих шедевров всегда вызывал особый интерес москвичей.

В этой связи стоит упомянуть об одной выставке, проходившей в музее, которую почти за сто дней ее работы посетило 1 200 000 человек. Речь идет о выставке картин Дрезденской галереи (2 мая - 20 августа 1955 года). Музей работал все это время без выходных дней - с 7.30 утра до 23 часов. В день сюда приходило по 11 тысяч человек - все стремились посмотреть жемчужину коллекции - «Сикстинскую мадонну» Рафаэля.

«Валом валил» советский народ на еще одну выставку, открывшуюся 22 декабря 1949 года, -на ней выставлялись подарки И. В. Сталину по случаю его 70-летнего юбилея. Подношений было много - около 20 тысяч, а одних лишь поздравительных рапортов, благодарственных писем и адресов более миллиона, поэтому выставка была развернута и в других московских музеях - Музее революции и Политехническом музее.

Во второй половине XX столетия Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина превратился в центр организации международных выставок в СССР, а затем и в России. Занимая второе место по своему значению после Эрмитажа, музей имеет тесные связи с парижским Лувром, мадридским Прадо, нью-йоркскими Музеем современного искусства и Метрополитен-музеем, а также с другими всемирно известными галереями, благодаря чему посетители музея смогли увидеть немало шедевров мировой культуры.

В 2007 году общественность ознакомилась с новой концепцией развития ГМИИ им. А. С. Пушкина, согласно которой его территория должна превратиться в Музейный городок - объединенный музейный комплекс. Он должен стать самым популярным музеем мира, позволяя посетителям узнать мировую художественную культуру во всем ее великолепии и разнообразии. Планы, как видим, более чем амбициозные. Как следует из концепции, «Музейный городок Пушкинского должен стать первым современным музейным комплексом в России. Обладая развитой современной инфраструктурой, он будет образцом в области сохранения, изучения и популяризации культурного наследия, поможет сделать это наследие важной составляющей социального и экономического развития общества».

По задумке модного зарубежного архитектора Нормана Фостера форма музея должна была в основном остаться прежней, а вот содержание должно было серьезно измениться, в том числе и за счет освоения подземного пространства. Это могло бы поставить музей в ряд таких сокровищниц мировой культуры, как Лувр, который, как известно, полностью изменил свою техническую начинку. Предполагалось и соединение входа в музей со станцией метро «Кропоткинская».

Однако несколько лет назад от услуг Фостера отказались - слишком уж радикально взялся он за переустройство музея. Ибо даже во время прокладки метро в 1930-х годах его берегли как зеницу ока. Чтобы здание не пострадало, на знаменитых колоннах главного входа в музей прикрепили так называемые гипсовые маячки. Понятно, что гипс крайне хрупок. За этими маячками (чтобы они не треснули) ежечасно следили во время прокладки метро через Волхонку. Если возникла хотя бы малейшая трещина, работы сразу бы остановили. Вот каково было отношение к зданию музея.

В 2014 году объявлен новый архитектурный конкурс, его требования уже более строги. Победу одержит тот, чьи планы будут «учитывать ценность исторической застройки и базироваться на принципах сохранения лица города и бережного встраивания новых архитектурных проектов в городскую среду». Это уже не первая инициатива по радикальному переустройству Волхонки, время покажет, насколько быстро и в каком объеме она воплотится в жизнь.

Резиденция московской власти неслучайно вот уже более двух веков располагается на Тверской, издавна считавшейся главной улицей Москвы. Обозначая своим существованием дорогу Москва - Тверь (вспомним поговорку «Тверь - в Москву дверь»), эта улица называлась также и Царской, ибо по ней въезжали в город торжественные процессии, возглавлявшиеся российскими монархами. Это случалось и в честь военных побед, и во время коронаций. Тверская еще и одна из самых старых московских улиц. В прошлом веке (по московским меркам - совсем недавно) при строительстве подземного перехода в районе Тверской площади были найдены археологические древности времен Дмитрия Донского. В земле нашли четыре слоя древних деревянных мостовых. Первая мостовая на Тверской появилась, по предположениям археологов, в XI веке. На глубине полутора метров обнаружился бревенчатый настил с выбоинами от колес карет и телег. Это и была первая улица, называющаяся «лежневой дорогой». Выглядела она следующим образом: снизу находились продольные дубовые бревна, на них сосновая мостовая, а сверху толстые доски. У края мостовой были найдены следы частокола, который окружал стоявшие рядом дома. Мостовая эта складывалась поначалу из небольших бревенчатых отрезков, которые каждый хозяин дома укладывал перед своим владением. Эти кусочки и слились постепенно в общее целое, образовавшее замощенную улицу.

Уже позднее, в середине XVII века при царе Алексее Михайловиче, Тверская получила более конкретные очертания, ее мостовая простиралась уже от Воскресенских ворот Китай-города до Земляного города, и потому ее называли «Большой мостовой улицей». Тверская на ночь закрывалась воротами. Делали это специальные люди - воротники, стражники ворот (о них напоминает нынешний Воротниковский переулок). Ворота на Тверскую находились в двух местах: в Белом городе и Земляном.

Для большей безопасности улицу перегораживали еще и поперек толстыми бревнами-решетками. И если вдруг враги пробрались бы через ворота на улицу, то и здесь полагалось стоявшим у решеток сторожам немедля трещотками оповестить местное население и созвать всех на помощь. Решетки начали охранять Москву по царскому указу Ивана III еще с 1504 года, а просуществовали они до времен Елизаветы Петровны.

До того как на Тверской установили освещение, в темное время суток горожане обходились фонарями, которые носили с собой. Но лишний раз на улицу старались не ходить. Того же, кто встречался воротникам и стражникам с фонарем, пропускали дальше только за специальную мзду. А если фонаря при путнике не было, то его могли запросто заподозрить в желании остаться незамеченным и, следовательно, совершить что-то нехорошее. Таких не пропускали, а задерживали и сажали в острог «предварительного заключения» до выяснения личности.

Подобные меры предосторожности предпринимались в связи с большим количеством «шальных людей», коих в Москве во все времена было в избытке. Известно, например, что еще в 1722 году Петр I посоветовал гостям, которые приехали в Кремль 1 января, чтобы поздравить царскую семью с Новым годом, разъехаться по домам засветло «во избежание какого-либо несчастья, легко могущего произойти в темноте от разбойников». А темнота, надо сказать, была повсеместная. Ведь во всем городе освещалось лишь Красное крыльцо перед Грановитой палатой Кремля, да и то по праздникам.

Только в 1730 году на улицах Москвы появились первые фонари, которые зажигали лишь в те вечера, когда в Кремле принимали гостей, чтобы последним было безопасно добираться восвояси. С конца XVIII века фонари стали освещать улицу постоянно. Но поскольку с фонарями был связан риск пожара, то в лунные ночи и летом их не зажигали.

Главная улица - Тверская - раньше всех остальных испытывала на себе всякие нововведения. Ее первой, например, замостили круглыми бревнами в XVII веке. В 1860 году на ней установили газовые фонари перед домом генерал-губернатора, здесь же впервые в 1896 году было проведено электрическое освещение. В 1876 году Тверскую начали асфальтировать. В 1820 году по Тверской пустили первый дилижанс, направляющийся в Санкт-Петербург. В 1872 году, опять же впервые в Москве, здесь была пущена конно-железная дорога от Кремля до Белорусского вокзала, а в 1933 году - первая троллейбусная линия.

В 1932-1990 годах улица носила имя Горького - великого пролетарского писателя, как тогда говорили. Особо памятных мест, связанных с жизнью и творчеством Алексея Максимовича, на Тверской улице не было. Но этот пустяк не являлся преградой для инициаторов переименования. Так как писатель был признан великим, то и мелочиться не следовало. Желание вождя всех народов «умаслить» Горького, опутать его крепкими нитями всенародной славы и почета достигло своей цели. Правда, практически в это же время сам Горький обратился к вождю с предложением увековечить его светлое имя в названии государственных премий. Мол, если премии будут называться Сталинскими, то это заставит «инженеров человеческих душ» трудиться с большей сознательностью над созданием лучших образцов новой советской литературы. Но Сталин в этот раз поскромничал и предложение Горького отклонил.

А вот именем Горького стали называть колхозы, предприятия, театры, парки культуры и даже города. В ноябре 1932 года писатель Борис Лавренев так выразился по этому поводу: «Беда с русскими писателями: одного зовут Мих. Голодный, другого Бедный, третьего Приблудный - вот и называй города».

Горькому же было не очень удобно - ведь его имя появилось на картах еще при жизни, но мнение писателя, наверное, учитывалось в последнюю очередь. Вся беда в том, что Сталин именно его выбрал в великие пролетарские писатели (как уже позднее утвердил Маяковского в роли великого поэта нашей эпохи). Правда, когда Горький тяжело заболел, его почему-то из СССР не выпустили. По улице Горького по советским праздникам двигались колонны демонстрантов.

Нынче улица вновь живет под своим историческим именем. И по праву остается главной в Москве, но это не единственное историческое наследство. По-прежнему жить на Тверской престижно и дорого. Здесь, похоже, никогда не селились случайные люди. Так было и во второй половине XVII века, когда северная часть участка, где нынче стоит дом московского генерал-губернатора, принадлежала главе Сибирского приказа (читай, министру) окольничему Б. Ф. Палибину. В гостеприимных хоромах Палибина зачастую селились приезжавшие в Россию послы, сетовавшие, что «до Тверской мостовой улицы грязь великая и ездить вельми трудно».

В 1728 году владение Палибина перешло к камер-юнкеру Н. И. Волкову. У Волкова был сосед - сенатор Я. Ф. Долгоруков, занимавший южную часть участка. В 1745 году Долгоруковы прикупили владения Волковых, увеличив границы своей усадьбы. А в 1775 году земля со всеми имеющимися на ней строениями была куплена выдающимся военачальником, покорителем Берлина, генерал-фельдмаршалом Захаром Григорьевичем Чернышевым (1722-1784).

В словаре Половцова о графе Чернышеве читаем: «Тринадцати лет он был записан в военную службу в 1735 г., а в начале 1741 г. пожалован капитаном. В следующем 1742 г. был отправлен в Вену дворянином посольства к бывшему в то время там чрезвычайному посланнику Людвигу Лапчинскому. Это пребывание в Вене расширило его умственный кругозор и обогатило разными познаниями, так как свободное время он употреблял на изучение иностранных языков и быта австрийцев.

По возвращении графа на родину мать его, графиня Чернышева, пользовавшаяся расположением императрицы Елизаветы Петровны, без труда поместила сына к великому князю камер-юнкером, с чином армейского полковника. Ум графа, любезность и ловкое обращение обратили на него внимание великой княгини Екатерины Алексеевны, умевшей различать людей.

В конце 1745 г. Чернышев был отправлен во Франкфурт на имперский сейм министром от великого князя Петра Феодоровича, как герцога Шлезвиг-Голштинского, для охранения его прав. Однако через несколько месяцев он должен был возвратиться в Петербург, не приступив даже к исполнению возложенного на него поручения, вследствие того что, как православный, он встретил на сейме много препятствий и затруднений, служивших во вред интересам великого князя.

Возвратившись в Петербург, граф Чернышев не потерял за кратковременное отсутствие своего значения, которым пользовался при дворе, где и пробыл до 1748 г.

За участие в походе на Рейн граф Захар Григорьевич, как командир С.-Петербургского полка, который был отправлен в поход, получил в 1750 г. чин генерал-майора, потому что неоднократно принимал участие в сражениях и был полезным членом военных советов .

В 1757 и 1768 гг. Чернышев находился при австрийской армии, разбившей наголову пруссаков. В 1758 г. произведен в генерал-поручики и получил орден св. Александра Невского. Участвовал в знаменитой Цорндорфской битве, где командовал гренадерами. В этой жестокой битве граф Чернышев переменил двух раненных под ним лошадей, потерял своих адъютантов и, наконец, был захвачен в плен около Корштена. Когда после битвы Захар Григорьевич, Салтыков и другие взятые в плен генералы были представлены Фридриху, то он, кинув презрительный взор и отвернувшись от них, сказал: “У меня нет Сибири, куда бы их можно было сослать; так бросьте их в казематы кюстринские. Сами они приготовили себе такие хорошие квартиры, так пусть теперь и постоят в них”.

Несмотря на протесты графа Чернышева, приказ был исполнен в точности. Однако в эту же осень, по договору об обмене пленных, он вернулся из плена и в 1769 году командовал отдельным корпусом, а в 1761 г. взял Берлин. За удачный поход на Берлин граф Чернышев получил польский орден Белого Орла.

Со смертью императрицы Елизаветы Петровны ход дел внезапно изменился. Император Петр III заключил перемирие с Фридрихом Великим, а войска, вверив командование над ними графу Чернышеву, присоединил к прусской армии. Фридрих Великий возложил на графа орден Черного Орла.

По воцарении императрицы Екатерины II граф З. Г. Чернышев в августе 1762 г. получил приказ от императрицы о возвращении войск из Пруссии в Россию. Приказ этот был получен им в Богемии, где Фридрих Великий готовился атаковать Дауна, укрепившегося в горах Богемии.

Приказ императрицы сильно огорчил короля, так как совсем его ослаблял и лишал возможности одержать победу над австрийцами. Поэтому он просил Чернышева дня два или три не объявлять об этом повелении императрицы никому, а, скрыв его, постоять с корпусом своим в назначенном ему Фридрихом месте, хотя бы даже и без дела. Чернышев решился исполнить эту просьбу короля и поставил корпус в таком месте, что не знавшие еще ничего австрийцы принуждены были отделить значительную часть армии против мнимого неприятельского корпуса, чем значительно ослабили свои силы, а Фридрих, имея перевес, принудил неприятеля оставить почти неприступные Богемские горы. Таким образом, Чернышев, не приняв участия в сражении, оказал Фридриху великую услугу, за что щедро был одарен им.

Императрица пожаловала графа генерал-аншефом, а в день коронования, при котором Чернышев исполнял должность верховного церемониймейстера, - кавалером ордена св. апостола Андрея Первозванного (24-го сентября 1762 г.). С этого времени деятельность графа приняла другое направление. Период его военной деятельности заканчивается и начинается второй - гражданской деятельности, открывший широкое поле его необычайным административным способностям.

Удостоенный особенной доверенности императрицы в 1763 году, граф Чернышев был назначен вице-президентом Военной Коллегии.

22 сентября 1773 года Захар Григорьевич получил чин генерал-фельдмаршала и должность президента Военной Коллегии, хотя уже в следующем году (1774) должен был подать в отставку, так как помощником у него был Потемкин, который тогда уже был в силе и не любил быть подчиненным. Более десяти лет граф Чернышев управлял Военной Коллегией с большим успехом и искусством. При нем изданы штаты, положения и инструкции для полков, водворены в войсках лучший порядок и благоустройство. После присоединения Белоруссии, которому он много содействовал, граф Захар Григорьевич назначен был наместником Полоцкой и Могилевской губерний. Тут он не щадил трудов, чтоб поднять благосостояние и благоустройство вверенного ему края, и добился желаемого. Белоруссия была приведена в цветущее состояние, как по внешнему своему виду, так и по внутреннему устройству. Императрица Екатерина, проезжая по вверенным графу губерниям, сказала: “Если бы я сама не видела такого устройства в Белоруссии, то никому бы не поверила; а дороги ваши, как сады”.

Когда все эти работы были закончены, отношение местных жителей к Чернышеву изменилось: неудовольствие перешло в уважение и признательность. Угрюмый, по утрам даже неприступный, он был добрым, сердечным человеком. Трудолюбивый, дальновидный и справедливый, в делах был строг и требовал точного исполнения обязанностей. Хотя он не был одарен блистательными качествами полководца, но среди администраторов занимал первое место и всегда имел голос в советах государственных.

При свидании императрицы Екатерины с австрийским императором Иосифом II в Могилеве в 1780 году его ожидали милость и расположение государыни. Со дня въезда (24 мая) императрица пробыла в Могилеве до 30 мая. Встреча была устроена великолепная. В трех верстах от города была устроена триумфальная арка, где встретил ее граф Чернышев с чинами губернии и дворянством с их предводителями. Однако на второй день пребывания императрицы в Могилеве между графом Чернышевым и Потемкиным произошел инцидент, лишивший и самого графа, и его подчиненных царских милостей. Он состоял в следующем: граф первым к награде панагией представил епископа Георгия через Потемкина, который тогда был в силе. Потемкин, желая сделать приятное графу, доложил государыне, вынес панагию и сказал: “Извольте отнести сами желаемое вами награждение епископу”. Гордый и самолюбивый граф ответил: “У вас есть на то адъютанты, а я уж стар для рассылок”.

Потемкин, обидевшись на его ответ, пожаловался государыне; она разгневалась на Чернышева и стала обращаться с ним холодно. Щедрые награды орденами и чинами, которые были приготовлены для чиновников белорусских губерний, остались неутвержденными.

Честный и откровенный граф не скрыл от подчиненных, что он был виновником очевидного нерасположения императрицы, и спустя несколько дней после ее отъезда сказал: “Ну, друзья мои, виноват, что никто из вас не награжден; признаюсь, некстати погорячился; ну вот, по крайней мере, жалование государыни жене моей разделю с вами” - и... разорвал жемчужное ожерелье сидевшей рядом с ним жены и разделил между присутствующими.

В 1782 году граф Чернышев был назначен главнокомандующим города Москвы. Вот что гласит рескрипт императрицы Екатерины от 4 февраля 1782 года: “По случаю смерти нашего генерала князя Долгорукого-Крымского, мы всемилостивейше препоручаем вам главную команду и попечение о сохранении доброго порядка во время отсутствия нашего в столичном нашем городе Москве и во всей Московской губернии, повелевая вам присутствовать Сената нашего в пятом департаменте, принять в команду вашу московскую дивизию и все войска, кои под ведением покойного князя Долгорукого-Крымского по сему месту находились, и управляя на основании постановлений и указов предместникам вашим данных, ежечасно доносить нам о состоянии города и губернии, о тишине и безопасности в оных и добром устройстве. По многим опытам усердия вашего к службе нашей мы совершенно уверены, что вы сие служение, из особливой нашей доверенности на вас возлагаемое, исправите ко благоугодности нашей”.

Как и везде, граф Захар Григорьевич и в Москве проявил свои административные способности. Москва ему обязана тоже многим. К тому времени скопилась масса бумаг по делам “колодников”, которые, вследствие нерадения чиновников, слишком затягивались. Это очень тяжело отражалось как на обвиняемых, так и на соответствующих учреждениях, которые должны были содержать этих лиц в заключении. Первым делом графа Чернышева было испросить разрешение у государыни “о более скором решении дел о колодниках”. Он немало заботился о внешнем виде города. Так, при нем были починены стены Китай-города, закончена в Кремле постройка присутственных мест; починены земляной и компанейский валы, построены каменные караульни у Варварских, Ильинских и Никольских ворот, ремонтированы рынки. Ему Москва обязана и многими украшениями. Простой московский народ говорил о нем простым купеческим тоном: “Хотя бы он, наш батюшка, два годочка еще пожил; мы бы Москву-то всю такову-то видели, как он отстроил наши торговые лавки и другие публичные здания”.

Граф Чернышев был награжден орденом св. Владимира в день его учреждения. Скончался он в Москве 29 августа 1784 года, на 63-м году от рождения».

Талантливый военачальник, обладатель многих военных орденов, заслуженных им не в царских будуарах, а на поле брани, Захар Григорьевич Чернышев служил московским главнокомандующим в 1782-1784 годах. С него-то и началась история резиденции московской власти на Тверской улице.

Как только не называлась эта важнейшая должность в Московской губернии - главноначальствующий, губернатор, генерал-губернатор, главнокомандующий, военный губернатор, военный генерал-губернатор, но суть оставалась одна - начальство над городом, причем во всем и везде. А главное - московский градоначальник отвечал за все, что происходило в подведомственной ему губернии.

Кажется, что со всей полнотой отразить весь смысл выполняемых московским градоначальником обязанностей удалось Екатерине II в своих «Наставлениях губернаторам» в 1764 году: «Губернатор недремлющим оком в Губернии своей взирает на то, чтобы все и каждый по званию своему исполнял с возможным радением свою должность, содержа в нерушимом сохранении указы и узаконения наши, чтоб правосудие и истина во всех судебных, подчиненных ему местах обитали и чтоб ни знатность вельмож, ни сила богатых совести и правды не могли помрачать, а бедность вдов и сирот, тщетно проливая слезы, в делах справедливых утеснена не была».

Градоначальство в Москве утвердилось в 1708-1709 годах в процессе петровских реформ, проводимых в области управления страной. Выстраивая новую вертикаль власти, первый российский император поделил страну на губернии. Как это ни странно покажется, но основной причиной, побудившей Петра к учреждению губерний, были его военные походы, прямым следствием чего было частое отсутствие царя в России и все возрастающие военные расходы.

Петр хорошо понимал, что его частые отлучки из Москвы не идут на пользу государству. Уделяя большое внимание внешним сношениям и военным делам, он все меньше времени тратил на решение внутренних проблем, государственный аппарат разбалтывался, эффективность царской власти снижалась. Так и возникла у Петра идея нарезать Россию на несколько крупных территорий во главе с верными ему людьми - наместниками, которые могли бы без лишних проволочек изыскивать необходимые средства на военные расходы .

Военные походы Петра требовали больших затрат, что в свою очередь вызывало необходимость пополнения государственной казны. А с этим были определенные проблемы. Государственные налоги и сборы со всей страны стекались в столицу, где расходились по московским приказам и, как правило, таяли там, как прошлогодний снег. Лишь малая часть собираемых средств вновь тратилась на насущные государственные нужды, как то: финансирование армии, производство и закупка вооружения. Петр одновременно с реформой госаппарата менял и фискальную систему, она должна быть такой, «чтобы всякий знал, откуда определенное число получать мог».

Это была не первая попытка царя-реформатора изменить систему власти в Москве, опиравшейся дотоле на приказы, существовавшие еще со времен Ивана Грозного и занимавшиеся каждый своим делом (потому и названия у них были сами за себя говорящие -счетный, челобитный, посольский, тайных дел и так далее). Находились приказы в Кремле.

Реформа самоуправления, предпринятая Петром в январе 1699 года, положила начало существованию в Москве совершенно нового учреждения: Бурмистерской палаты (или Ратуши), состоящей из представителей торгово-промышленного сословия. Как и многие новинки того времени, появление Ратуши стало результатом поездки молодого царя в Западную Европу, где подобные органы управления существовали издавна.

В подчинении московской Ратуши находились местные земские избы - выборные посадские органы во главе с земскими старостами, которых стали называть бурмистрами. Ратуша возглавлялась президентом и была коллегиальным органом, состоявшим из двенадцати бурмистров. Наделив Ратушу правом финансового контроля, Петр полагал, что сможет покончить с воровством воевод. Ратуша собирала в казну государственные платежи: налоги, таможенные пошлины, мзду с кабаков и харчевен, чтобы затем распределять накопленные деньги.

Волновала царя и необходимость увеличения государственных расходов, вести которые он также доверил Ратуше. Но здесь его ждало разочарование. Так, назначенный в 1705 году инспектором ратушного правления Алексей Александрович Курбатов беспрестанно докладывал царю о злоупотреблениях уже не только среди воевод, но и среди выборных московских бурмистров: «В Москве и городах чинится в сборах превеликое воровство... и ратушские подъячие превеликие воры».

Тем не менее, несмотря на коррупцию среди московских чиновников, Петру удалось добиться увеличения прибылей Ратуши, однако все возрастающих военных расходов они покрыть не могли. Терпение государя переполнилось, и он вновь решился на реформу -губернскую. Как справедливо отметил Василий Ключевский, «губернская реформа клала поверх местного управления довольно густой новый административный пласт. Петр поколебал эту старую, устойчивую и даже застоявшуюся централизацию. Прежде всего, он сам децентрализовался по окружности, бросив старую столицу, отбыл на окраины, и эти окраины загорались одна за другой либо от его пылкой деятельности, либо от бунтов, вызванных этой же деятельностью».

Своим указом от 18 декабря 1708 года Петр I создал следующие губернии: Московскую, Азовскую, Архангелогородскую, Ингерманландскую (с 1710 года Санкт-Петербургскую), Казанскую, Киевскую, Сибирскую и Смоленскую. С годами число российских губерний росло. В 1775 году их было уже 23, к 1800 году - 41, а к концу существования Российской империи уже 78.

В 1719 году губернии были подразделены на провинции во главе с воеводами, провинции же состояли из уездов, руководимых комендантами. А во главе губерний царь поставил главных начальников - губернаторов. Первым московским губернатором в 1708 году был назначен родственник царя Тихон Никитич Стрешнев (1644-1719), один из немногих бояр, бороду которого Петр пожалел. Стрешнева царь любил как отца родного, часто так и обращаясь к нему в письмах и при разговоре. Один из ближайших сподвижников Петра, Стрешнев пользовался его особым доверием, недаром еще в 1697 году именно его царь оставил управлять государством, отправившись в Западную Европу.

Наместниками остальных губерний Петр также поставил преданных себе людей, в частности столичным генерал-губернатором стал Александр Меншиков. Приставка «генерал» в его новой должности означала, что Меншиков управлял приграничной губернией и был в военном звании. Он-то и стал первым в России генерал-губернатором.

Главной задачей губернатора стал сбор доходов на содержание расквартированных на территории губернии войск, а также управление и надзор над этими войсками, контроль за работой судов. Занимались царские наместники и гражданским управлением, зачастую полагаясь в этой части своих полномочий на вице-губернаторов. Первый вице-губернатор появился в России уже при следующем после Стрешнева градоначальнике - князе Михаиле Григорьевиче Ромодановском, также петровском сподвижнике. Вице-губернатором при Ромодановском стал В. С. Ершов.

Как отмечал С. М. Соловьев, «при губернаторах находилась земская канцелярия, приводившая в исполнение все его распоряжения. Для суда учреждены были земские судьи, или ландрихтеры и обер-ландрихтеры, и чтоб дать им полную независимость, они и имения их были изъяты из-под ведомства губернаторского. Губернаторам предписывалось смотреть, чтобы не было волокиты и напрасных убытков челобитчикам всякого чина».

После того как столичные функции в 1714 году перешли к молодому и быстро растущему Санкт-Петербургу, значимость должности генерал-губернатора Москвы нисколько не уменьшилась. Москва - старая столица - своим многовековым опытом главного города Руси, а затем и Российской империи оказывала на жизнь страны огромное влияние. Именно здесь всегда решалась судьба России. Так происходило и в 1612-м, и в 1812 году, и уже гораздо позднее, когда никаких генерал-губернаторств не было и в помине, - в 1941 году. Важнейшим обстоятельством, определявшим значение фигуры московского градоначальника, было и то, что именно в Москве короновались на царствование все российские самодержцы. И от того, как была подготовлена и организована церемония, как проходила встреча нового государя (или государыни) Москвой и москвичами, зависело расположение самодержца к своему наместнику в Первопрестольной.

На протяжении двухсот лет место и роль главного начальника Москвы в системе самоуправления неоднократно менялась. И вызвано это было как объективной необходимостью, так и субъективными причинами. Ведь, как писал В. О. Ключевский, есть один симптом русского управления на протяжении столетий: «Это - борьба правительства, точнее, государства, насколько оно понималось известным правительством, со своими собственными органами, лучше которых, однако, ему приискать не удавалось». В 1719 году полномочия назначения губернаторов перешли к Сенату, важнейшему органу управления, созданному Петром для руководства страной в его отсутствие. В 1728 году при Петре II в соответствии с «Наказом губернаторам и воеводам и их товарищам» губернаторы получили право осуждать виновных на смертную казнь. Существенно расширились полномочия губернаторов и при Анне Иоанновне, давшей своему наместнику в Москве графу Семену Андреевичу Салтыкову (он был двенадцатым московским генерал-губернатором) следующие указания: следить и наблюдать за всеми московскими чиновниками и учреждениями, немедленно сообщать в столицу о непорядках и безобразиях, а в исключительных случаях для предотвращения оных принимать решения самому, на месте.

А в Екатерининскую эпоху, в 1764 году, в выпущенном «Наставлении» губернаторы и вовсе были названы «хозяевами» своих территорий. Причем хозяйские права не остались на бумаге: все учреждения губернии поступали в полное распоряжение их наместников с правом увольнения чиновников, а подчинялись наместники только лишь императрице и Сенату. Лишь двух генерал-губернаторов императрица выделила особо, издав для них отдельные «Наставления московскому и санкт-петербургскому генерал-губернаторам». В это время (1763-1772) Москвой управлял Петр Семенович Салтыков, сын того Салтыкова, о котором мы упоминали выше. Согласно высочайшим указаниям, П. С. Салтыков должен был раз в три года объезжать свои владения, чтобы поощрять крестьян самим выращивать хлеб, потому как они из-за своей лени этого не делают, а покупают его в городах. Из-за этого, беспокоилась Екатерина, хлеб в городах отличается такой дороговизной.

Однако переломным этапом в развитии городского самоуправления стала губернская реформа 1775 года, проведенная Екатериной II и надолго закрепившая новую структуру власти в губерниях. Итогом реформы, закрепленной в «Учреждениях для управления губерний Всероссийския империя», стало определение губернии как основной административно-территориальной единицы с населением в 300-400 тысяч человек. Во главе губернии стоял губернатор, опиравшийся на свою канцелярию - губернское правление, контролировавшее деятельность губернских учреждений . Решением финансовых вопросов занимался вице-губернатор, судебных - прокурор и так далее. Несколько губерний объединялись в генерал-губернаторство. Самих же генерал-губернаторов переименовали в наместников. Московский и санкт-петербургский генерал-губернаторы стали именоваться главнокомандующими (указ от 13 июня 1781 года «О новом расписании губерний с означением генерал-губернаторов»).

Суть этой реформы состояла в том, чтобы превратить генерал-губернатора в главный надзорный орган на местах, несколько подняв его статус как непосредственного руководителя губернией (эти функции оставили губернаторам), но с такими полномочиями, чтобы генерал-губернатор, если нужно, мог и поправить губернатора, принять решение за него. Губернатор выполнял административно-полицейскую функцию, а генерал-губернатор - еще финансовую и судебную. То есть генерал-губернатор - тот же царь, но в масштабах своей территории. Отличие лишь в том, что он не был помазанником Божиим и над ним был другой царь.

В Москве первым главнокомандующим и стал граф Захар Григорьевич Чернышев. И хотя управлял он недолго, но в наследство будущим начальникам Москвы оставил один из главных символов власти - свой дом на Тверской улице, где и по сей день размещается мэрия столицы.

В 1782 году Чернышев решил возвести на Тверской вместо старых, видавших виды палат новое здание. Трехэтажный особняк должен был стоять на высоком цоколе, выделяясь среди близлежащих невысоких построек своими внушительными размерами, монументальностью и строгой простотой главного фасада. Фасад был полностью лишен выступающего колонного портика и декоративных элементов, если не считать портала, подчеркивающего центральный въезд во двор.

На плане здание напоминало букву П - главный дом дополнялся двумя полукруглыми жилыми флигелями, выходившими во двор. Известный «Альбом партикулярных строений» Москвы приоткрывает нам тайну авторства всей усадьбы Чернышева: «Оное все строение построено и проектировано архитектором Матвеем Казаковым, кроме главного дома, который строен им же, а кем проектирован, неизвестно».

Фасад дома по центру был отмечен въездной аркой. Поднимавшиеся по трехмаршевой лестнице посетители попадали в Парадные сени, затем в Первую и Большую столовые, танцевальную залу, «Китайскую» гостиную, анфилада комнат заканчивалась личными покоями самого главнокомандующего.

В те годы происходила разборка стен Белого города, которые велено было снести еще при Елизавете Петровне. Оставшиеся от стен камни использовали для строительства дома Чернышева, а точнее усадьбы. За главным домом, выкрашенным в желтые и белые тона, скрывались многочисленные служебные постройки: «особливый домик с клюшничьей, молошней, скотной, птичником и коровником; конюшенный двор с амбаром, погребом, сараем для парадных карет, конюшней на двадцать восемь стойлов; третий двор - с кучерской, двумя прачечными, хлебной и квасной; на заднем дворе - двухэтажный флигель с девятью комнатами». Но пожить в своих покоях Чернышев не успел, скончавшись в 1784 году. Вскоре после его смерти казна выкупает особняк у вдовы графа Анны Родионовны Чернышевой за двести тысяч рублей, и отныне дом навсегда принадлежит государству в качестве резиденции московской исполнительной власти. Он так и упоминается в официальных бумагах: «Тверской казенный дом, занимаемый московским генерал-губернатором».

Изменение статуса дома - превращение его из частного владения в государственную собственность, потребовало его перестройки в целях дальнейшего увеличения и без того внушительных размеров. Московский главнокомандующий в 1790-1795 годах князь А. А. Прозоровский сообщал императрице в 1790 году: «В Тверском главнокомандующего доме. Оной разобран, как в полах, так и в потолках, и две стенки каменные подводят. Одну начали бутить, а для другой роют ров, но до материка не дошли и работы еще много весьма». Дом превратился во дворец, о размерах которого говорит хотя бы такой факт: для его отопления требовалось более шестисот пятидесяти саженей дров в год, сгоравших в пятидесяти двух русских печах и ста восьмидесяти двух голландских печах, а также четырех каминах.

Мы привыкли видеть красивую площадь перед генерал-губернаторским особняком на Тверской, в центре которой стоит памятник Юрию Долгорукову. Однако площадь здесь была не всегда. В 1790 году на ее месте стоял дом предшественника Чернышева на посту московского генерал-губернатора - князя В. М. Долгорукова-Крымского. Императрица велела выкупить у наследников князя это владение и присовокупить его к территории Тверского казенного дома.

По замыслу Матвея Казакова участок перед парадным въездом в дом московского генерал-губернатора должен был измениться до неузнаваемости, превратившись в одну из первых рукотворных площадей Москвы. Почему первых? Да ведь в нашем городе, в отличие от Петербурга, дороги и переулки проложены как бог на душу положит. Ну как же здесь образоваться красивым прямоугольным площадям?

Казаков задумал заполнить пространство площади симметрично расположенной галереей с колоннами. По углам должны были находиться помещения для караула - кордегардии, а в центре - большой камин для обогрева во время зимних холодов. Ну и как же без забора, естественного атрибута, олицетворяющего связь народа с властью. Забором планировалось оградить площадь по периметру.

Русско-турецкая война 1787-1791 годов с ее непомерными тратами не позволила полностью осуществиться планам Казакова. Место-то для будущей площади освободили, снеся старые постройки, а вот застроить не успели. И потому почти два десятилетия, до 1812 года, перед домом главнокомандующего был банальный огород.

1812 год послужил самой важной вехой в истории Тверского казенного дома. Московским главнокомандующим в мае 1812 года на место престарелого генерал-фельдмаршала Ивана Васильевича Гудовича был назначен граф Федор Васильевич Ростопчин. По мысли императора Александра I, Ростопчин должен был мобилизовать Москву на помощь армии в случае начала войны с Наполеоном.

Фигура Ростопчина относится к той весьма распространенной у нас категории исторических деятелей, оценку которых с течением лет невозможно привести к общему знаменателю. Казалось бы, что за двести лет, прошедшие с окончания Отечественной войны 1812 года, на многие трудные вопросы должны быть даны ответы, причем довольно определенные и точные. Но чем больше времени проходит с той поры, тем значительнее становится водораздел между противниками и сторонниками взглядов и деятельности графа, генерала от инфантерии Федора Васильевича Ростопчина. И ведь как только не называют Ростопчина -крикливый балагур без особых способностей, предшественник русских сотен, вредитель, победитель Наполеона, саботажник, борец с тлетворным влиянием Запада, писатель-патриот, а еще основатель русского консерватизма и национализма. Последнее определение стало популярным уже в наше время.

Воцарившись в Тверском казенном доме, Ростопчин начинает заниматься неотложными делами, впоследствии он напишет об этих днях: «Город, по-видимому, был доволен моим назначением». Еще бы не радоваться, ведь три недели в Москве стояла несусветная жара, грозившая очередной засухой, и надо же случиться такому совпадению, что именно в день приезда Ростопчина полил дождь. А тут еще пришло известие о перемирии в очередной войне с турками. Что и говорить, тут любой бы мог поверить в промысел божий. Похоже, что первым поверил сам Ростопчин. Тем не менее о положительной в основном реакции московского населения на назначение Ростопчина писал и чиновник генерал-губернаторской канцелярии Александр Булгаков: «Он (Ростопчин. - А.В.) уже неделю, как водворился. К великому удовольствию всего города». Со временем еще более укрепилась уверенность Булгакова, что Ростопчин это и есть тот человек, который так нужен сейчас Москве: «В графе вижу благородного человека и ревностнейшего патриота; обстоятельства же теперь такие, что стыдно русскому не служить и не помогать добрым людям, как Ростопчину, в пользе, которую стараются приносить отечеству». Новый начальник быстро уразумел, что уже сам возраст его будет служить главным подспорьем в завоевании авторитета у москвичей. В свои сорок семь лет он казался просто-таки молодым человеком по сравнению с пожилыми предшественниками.

Большое внимание он уделил пропагандистскому обеспечению своей деятельности, приказав по случаю своего назначения отслужить молебны перед всеми чудотворными иконами Москвы. Также Ростопчин объявил москвичам, что отныне он устанавливает приемные часы для общения с населением - по одному часу в день, с 11 до 12 часов. А те, кто имеет сообщить нечто важное, могут и вовсе являться к нему на Тверскую улицу не только днем, но и ночью. Это быстро произвело необходимое впечатление.

Но главное было - начать работать шумно и бурно, дав понять таким образом, что в городе что-то меняется. Кардинально он ничего не мог изменить, так как на это требовались годы. А быстро можно заниматься лишь мелочами. Он, например, отвечая на жалобы «старых сплетниц и ханжей», приказал убрать гробы, служившие вывесками магазинам, их поставлявшим. Также Ростопчин велел снять объявления, наклеенные в неположенных местах - на стенах церквей, запретил выпускать ночью собак на улицу, запретил детям пускать бумажных змеев, запретил возить мясо в открытых телегах. Приказал посадить под арест офицера, приставленного к раздаче пищи в военном госпитале, за то, что не нашел его в кухне в час завтрака. Заступился за одного крестьянина, которому вместо 30 фунтов соли отвесили только 25; посадил в тюрьму чиновника, заведовавшего постройкой моста на судах, снял с должности квартального надзирателя, обложившего мясников данью, и так далее. Организовал под Москвой строительство аэростата, с которого предполагалось сбрасывать бомбы на головы французов...

Наконец, Ростопчин упек в ссылку врача, что пользовал бывшего генерал-губернатора Ивана Гудовича. Звали эскулапа Сальватор, его выслали в Пермь, хотя у него уже лежал в кармане паспорт для выезда за границу. Виноват ли он был или нет - это было уже не так важно. Само распространение среди москвичей известия о раскрытии вражеской деятельности врача бывшего генерал-губернатора было инструментом в насаждении Ростопчиным шпиономании в Москве. Ее кульминацией стала жестокая расправа над сыном купца Верещагина 2 сентября 1812 года, о чем будет рассказано далее.

А еще по утрам он мчался в самые отдаленные кварталы Москвы, чтобы оставить там следы своей «справедливости или строгости». Рано утром любил он инкогнито ходить по московским улицам в гражданском платье, чтобы затем, загнав не одну пару лошадей, к восьми часам утра быть в своем рабочем кабинете в Тверском казенном доме. Эти методы работы он позаимствовал у покойного императора Павла I, правой рукой которого он был в период короткого его царствования. Возможно, что еще одно павловское изобретение - ящик для жалоб, установленный у Зимнего дворца, Ростопчин также применил бы в Москве, но война помешала. Как похвалялся сам Ростопчин, два дня понадобилось ему, чтобы «пустить пыль в глаза» и убедить большинство московских обывателей в том, что он неутомим и что его видят повсюду.

Федор Ростопчин

А тем временем «Великая армия» Наполеона, перешедшая Неман 12 июня 1812 года, все ближе продвигалась к Москве. И одного лишь сбора средств московским дворянством и купечеством на помощь армии было уже недостаточно. Ростопчин решает, что наиболее важным делом для него является распространение среди населения уверенности в том, что положение на фронте не так критично, что француз к Москве не подойдет: «Я чувствовал потребность действовать на умы народа, возбуждать в нем негодование и подготовлять его ко всем жертвам для спасения отечества. С этой-то поры я начал обнародовать афиши, чтобы держать город в курсе событий и военных действий. Я прекратил выпуск ежедневно появлявшихся рассказов и картинок, где французов изображали какими-то карликами, оборванными, дурно вооруженными и позволяющими женщинам и детям убивать себя».

До нашего времени дошло два десятка афиш или, как они официально именовались, «Дружеских посланий главнокомандующего в Москве к жителям ее». Они выходили почти каждый день с 1 июля по 31 августа 1812 года, а затем с сентября по декабрь того же года. Писал он их быстро. Например, когда граф узнал, что в Москву 11 июля 1812 года должен пожаловать император Александр I с проверкой, он тотчас сел за написание соответствующей афиши. После чего уже весь город знал о предстоящем приезде государя. Ростопчину не откажешь в деловой хватке - приезд императора, а точнее, его «пропагандистское обеспечение» сыграло свою решающую роль в огромном патриотическом подъеме, наблюдавшемся в Москве. Но в то же время в своих обращениях к народу, рассылаемых из резиденции генерал-губернатора, Ростопчин зачастую приукрашивал печальную действительность, внушая ложные надежды широким слоям московского населения.

Жизнь, однако, требовала и реальных действий. В Москве создавались огромные запасы продовольствия, обмундирования и фуража (все это потом досталось французам, правда ненадолго). Новобранцев обучали военному делу. Пополнялись склады с боеприпасами. Развертывались госпитали, самый большой из которых был создан в Головинском дворце.

Помимо активного участия московских ополченцев в боях с французами (необходимо отметить, что почти 20 тысяч москвичей сражались при Бородине), Москва снабжала армию и всем необходимым - провиантом, боеприпасами, подводами, лошадьми. Из афиши от 27 августа 1812 года мы узнаем: «Я посылаю в армию 4000 человек здешних новых солдат, на 250 пушек снаряды, провианта. Православные, будьте спокойны! Кровь наших проливается за спасение отечества. Наша готова; если придет время, то мы подкрепим войска. Бог укрепит силы наши, и злодей положит кости свои в земле Русской».

Ростопчин утверждал, что каждый день в течение почти двух недель августа отправлялось в армию по 600 телег, груженных сухарями, крупой и овсом. К сожалению, не все, что посылалось в армию, доходило до адресата. Ростопчин не раз жаловался главнокомандующему русской армией Кутузову на казаков, солдат и мародеров, грабящих обозы с посылаемым к армии имуществом. Для наведения порядка в городе Ростопчин испросил в столице разрешения отправлять в армию пьяниц и прочих «праздношатающихся» москвичей. А кабаки и питейные дома приказал закрыть. 18 августа Ростопчин в своей афише объявил о продаже оружия населению из арсенала, причем по сниженным ценам. Сабля стоила один рубль, ружье или карабин два-три рубля, у купцов же цены на оружие были завышены в десятки раз - сабля стоила 30-40 рублей, пистолеты в пределах 35-50 рублей.

Ростопчину впору было задуматься и об эвакуации казенного имущества. Во второй половине августа он дал указания о подготовке к эвакуации раненых, вывозе оружия и боеприпасов из арсенала (запасы оружия оценивались в 200 тысяч пудов!), отправке казны, архивов Сената, имущества Оружейной палаты, Патриаршей ризницы и так далее. Это был первый случай в истории Москвы, когда требовалась столь масштабная и оперативная эвакуация.

В то время существовало два способа вывоза имущества - гужевым транспортом и по реке. Главная трудность состояла в том, где взять такое количество подвод с лошадьми. Например, для вывоза казенного имущества и оружия из арсенала требовалось более 26 тысяч подвод. Но подводы использовались и для вывоза раненых, подвоза продовольствия и боеприпасов: так, летом 1812 года армия реквизировала для своих нужд до 52 тысяч подвод. Таким образом, ни лошадей, ни подвод катастрофически не хватало.

Приходилось делать выбор между использованием подвод для вывоза раненых или имущества. Особенно обострилась ситуация после Бородинского сражения, когда Москву накрыла волна прибывающих с фронта раненых. И потянулись по Тверской улице караваны с ранеными русскими солдатами и офицерами... Перед тем как проследовать мимо генерал-губернаторского дома, телеги с ранеными останавливались у Страстного монастыря: «Помню, у нас на площади остановился целый поезд с ранеными: все выбежали из соседних домов и окружили их с плачем. Всякий приносил им что мог: кто денег, кто что-нибудь съестное. Из нашего монастыря им приносили хлеб и просфоры», - вспоминала монахиня обители.

В предшествующие сдаче Москвы дни в город прибыло более 28 тысяч раненых. 30 августа Ростопчин приказал везти раненых сразу в Коломну, а 31 августа он и вовсе распорядился отправлять туда же пешком тех из них, кто мог ходить. Как сообщал граф, «от шестнадцати до семнадцати тысяч были отправлены на четырех тысячах подводах накануне занятия Москвы в Коломну, оттуда они поплыли Окою на больших крытых барках в Рязанскую Губернию, где были учреждены Гошпитали».

Остальные, кто не мог ходить и эвакуироваться, остались в Москве в полном распоряжении французских солдат. По разным оценкам, в Москве осталось от двух (сведения Ростопчина) до тридцати тысяч (информация Наполеона) раненых. Большая часть их погибла во время пожара.

Неудачной была и попытка вывезти по обмелевшей Москве-реке имущество и боеприпасы, назначенная буквально на последний день - 31 августа. 23 груженые барки сели на мель близ села Коломенского. Большая часть сопровождающих их чиновников и рабочих разбежалась. В результате непринятия своевременных мер по спасению казенного имущества лишь три барки доплыли до пункта назначения, тринадцать было сожжено, а семь достались французам. Часть боеприпасов все же удалось посуху вывезти в Нижний Новгород и Муром. То же, что не удалось затопить, Ростопчин распорядился раздать оставшемуся в Москве населению. Но ружей в арсенале оставалось еще много - более 30 тысяч, а об оставшихся огромных запасах холодного оружия и говорить не приходится.

Несмотря на явные просчеты и дезорганизованность эвакуации, Ростопчин положительно оценил ее ход: «Поспешное отступление армии, приближение неприятеля и множество прибывающих раненых, коими наполнились улицы, произвели ужас. Видя сам, что участь Москвы зависит от сражения, я решился содействовать отъезду малого числа оставшихся жителей. Головой ручаюсь, что Бонапарт найдет Москву столь же опустелой, как Смоленск. Все вывезено: комиссариат, Арсенал».

Позднее граф уточнил: «Тысяча шестьсот починенных ружей в Арсенале были отданы Московскому ополчению; что же касается до пушек, то их было девяносто четыре шестифунтового калибра с лафетами и пороховыми ящиками. Они были отправлены в Нижний Новгород до входа неприятеля в Москву, который нашел в Арсенале только шесть разорванных пушек без лафетов и две огромнейшие гаубицы».

Об успехе эвакуации докладывал Александру и Кутузов: «...Все сокровища, Арсенал и почти все имущества, как казенные, так и частные, вывезены, и ни один житель в ней не остался».

Однако вывезено оказалось далеко не все, что и стало известно в результате специального расследования: 20 сентября 1812 года Александр потребовал провести проверку того, как была организована и проведена эвакуация. В предоставленном императору рапорте одной из причин «потери в Москве артиллерийского имущества» было названо то, что «в последних уже днях августа месяца главнокомандующий в Москве г. генерал от инфантерии граф Ростопчин многократными печатными афишками публиковал о совершенной безопасности от неприятеля, из коих в одной от 30 августа изъяснением, что г. главнокомандующий армиями для скорейшего соединения с идущими к нему войсками перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него нападет, и что он, г. главнокомандующий армиями, Москву до последней крови капли защищать будет и готов хоть в улицах драться».

Уверенность Ростопчина в том, что Москва сдана не будет, не покинула его и после разговора с Кутузовым 30 августа. Со слов ординарца Кутузова князя А. Б. Голицына мы узнаем, что на этой встрече «решено было умереть, но драться под стенами ее (Москвы. -А.В.). Резерв должен был состоять из дружины Московской с крестами и хоругвями. Ростопчин уехал с восхищением и в восторге своем, как ни был умен, но не разобрал, что в этих уверениях и распоряжениях Кутузова был потаенный смысл. Кутузову нельзя было обнаружить прежде времени под стенами Москвы, что он ее оставит, хотя он намекал в разговоре Ростопчину». Таким образом, Кутузов не раскрывал перед Ростопчиным всех карт, возможно не надеясь на него.

Намеки Кутузова, о которых пишет его ординарец, возможно и дошли до Ростопчина. Не зря, сочиняя в этот день свою очередную афишку с призывом к москвичам взять в руки все, что есть, и собраться на Трех горах для сражения с неприятелем, Ростопчин выдавил из себя: «У нас на Трех горах ничего не будет».

Генерал-губернатор своими дружескими посланиями так приучил простой народ верить ему, что, действительно, 31 августа народ собрался на Трех горах, но, не дождавшись своего градоначальника, разошелся: «Народ был в числе нескольких десятков тысяч, так что трудно было, как говорится, яблоку упасть, на пространстве 4 или 5 верст квадратных, кои с восхождением солнца до захождения не расходились в ожидании графа Ростопчина, как он сам обещал предводительствовать ими; но полководец не явился, и все, с горестным унынием, разошлись по домам». Уныние, однако, вскоре переросло в другое чувство -озлобление. Люди поняли, что их обманули, что Москву никто защищать не собирается. А неявку градоначальника, весь август уверявшего их, что Москву не сдадут, многие расценили как банальную трусость. Откуда им было знать, что Ростопчин, созвав народ на битву, оказывается, надеялся, что «это вразумит наших крестьян, что им делать, когда неприятель займет Москву».

Крестьяне так и не поняли, что делать. Они занялись совсем другим. В городе начались погромы. Мародеры, дезертиры и колодники, выбравшиеся из острогов, стали взламывать кабаки и лавки, грабить опустевшие дома, нападать на благонамеренных москвичей. Вино лилось рекой по мостовым. Например, оставшийся в Москве начальник Воспитательного дома И. В. Тутолмин за голову хватался - все его рабочие и караульщики перепились, таская из разбитых кабаков вино ведрами. Полиция ушла из города. В Москве воцарился хаос.

Интересно, что Кутузов не позвал Ростопчина на военный совет в Филях, состоявшийся вечером 1 сентября. На этом совете и была решена судьба Москвы . Отсутствие Ростопчина можно считать кульминацией странных взаимоотношений между двумя главнокомандующими - Москвы и армии. Именно эти отношения, которые не назовешь искренними, и стали одной из причин падения Москвы. Читая их переписку в августе 1812 года, приходишь к выводу, что Кутузов Ростопчину не доверял.

«Последний день Москвы», как назвал его Лев Толстой, был ознаменован событием, наложившим свой трагический отпечаток на всю последующую историю дома на Тверской. В этот день разъяренная толпа притащила к резиденции московского главнокомандующего истерзанное тело купеческого сына Михаила Верещагина, чтобы затем зверски убить его . Князь Дмитрий Волконский свидетельствует: «Поутру 2-го числа, когда отворили тюрьмы, наш народ, взяв Верещагина, привязали за ноги и так головою по мостовой влачили до Тверской и противу дому главнокомандующего убили тирански. Потом и пошло пьянство и грабежи». Факт красноречивый - шпиона Верещагина лишили жизни напротив дома, олицетворявшего московскую власть.

Ростопчин сам раскрутил это дело. Еще в начале июля 1812 года москвичи узнали, что в городе раскрыт заговор. Дадим слово очевидцу, А. Д. Бестужеву-Рюмину: «Июля 3 дня выдано в Москве следующее печатное объявление: “Московский военный губернатор, граф Ростопчин, сим извещает, что в Москве показалась дерзкая бумага, где, между прочим вздором, сказано, что Французский император Наполеон обещается через шесть месяцев быть в обеих Российских столицах. В 14 часов полиция отыскала и сочинителя, и от кого вышла бумага. Он есть сын Московского второй гильдии купца Верещагина, воспитанный иностранцем и развращенный трактирною беседою. Граф Ростопчин признает нужным обнародовать о сем, полагая возможным, что списки сего мерзкого сочинения могли дойти до сведения и легковерных, и наклонных верить невозможному. Верещагин же сочинитель и губернский секретарь Мешков, переписчик их, преданы суду и получат должное наказание за их преступление”».

Михаил Николаевич Верещагин (род. в 1789 году) был известен в Москве как небесталанный переводчик ряда литературных произведений, следовательно, иностранные языки знал он хорошо. А потому перевести якобы подобранную им на улице газету с обращениями

Наполеона ему ничего не стоило. Неудивительно, что статью в упомянутой Бестужевым-Рюминым иноземной газете он прочел и принялся ее обсуждать вместе со своими приятелями: губернским секретарем Петром Мешковым и можайским мещанином Андреем Власовым, собравшимися в одной из московских кофеен. Было это 18 июня 1812 года.

Затем обсуждение перенеслось на съемную квартиру к Мешкову, где Верещагин и показал друзьям сделанный им на бумаге перевод из вражеской газеты. При этом он рассказал, что перевод он написал на московском почтамте, у сына почт-директора Ф. П. Ключарева.

Дальнейшая судьба перевода показательна и демонстрирует, как быстро расходились по Москве те или иные списки - переписанные рукой тексты. После ухода Верещагина к Мешкову заглянул владелец квартиры С. В. Смирнов, заинтересовавшийся содержанием попавшейся к нему на глаза бумаги. Ушел он от Мешкова не с пустыми руками, а со своей копией верещагинского перевода. Списки стали распространяться так быстро, что вскоре уже вся Москва имела их на руках, о чем, собственно, и пишет Бестужев-Рюмин.

Да что Москва - уже и вся Россия читала эти переводы. «4 июля 1812 года, - доносил 15 июля саратовский прокурор министру юстиции, - в Саратове появились списки будто с письма французского императора князьям Рейнского союза, в котором, между прочим, сказано, что он обещается через шесть месяцев быть в двух северных столицах».

Еще раньше, чем в Саратове, о дерзких бумагах узнали и в московской полиции. Для того чтобы найти первоисточник, потребовалась неделя. Поэтому совсем не кажется странным, что размотавший длинную ниточку, ведущую к Верещагину с Мешковым, квартальный надзиратель А. П. Спиридонов получил в награду золотые часы, он-то и арестовал главного переводчика.

Первый допрос состоялся 26 июня. Верещагин признался, что немецкую газету он подобрал на улице случайно 17 июня, в районе Кузнецкого моста. Прочитав напечатанное в газете послание Наполеона и придя домой, он записал по памяти его содержание. При этом он не стал скрывать сам факт перевода от домашних - отца и матери. В процессе следствия были допрошены самые разные свидетели, рассказывавшие, как и где узнали они впервые о переводе вражеской газеты. Но не это главное. Настоящим подарком дознавателям была всплывшая во время допросов фамилия Федора Ключарева, давнишнего заклятого врага графа Ростопчина. Ключарев был не только директором московского почтамта, но видным масоном. А масонов Ростопчин не любил (хотя и сам им являлся), благодаря чему во многом и добился должности московского главнокомандующего.

Ключарев стал масоном в 1780 году (за шесть лет до самого Ростопчина), близко сошедшись с Николаем Новиковым, сохранив с ним дружбу до конца дней опального издателя. Именно к Ключареву приехал Новиков после отсидки в Шлиссельбургской крепости (освободил его Павел I). Оно и понятно - еще в 1782 году в масонской иерархии Новиков являлся председателем директории восьмой провинции (то есть России), а Ключарев - одним из пяти членов этой директории.

Не раз Верещагина привозили к Ростопчину на Тверскую. Граф самолично допрашивал его, давая указания и следователям, в каком направлении вести дознание. Полученные не без помощи Ростопчина показания всех участников этого дела позволили завершить следствие в короткий срок. Свое окончательное мнение по делу 19 августа 1812 года вынес Сенат, приговоривший Верещагина к битью кнутом 25 раз и дальнейшей каторге. С Ключаревым обошлись мягче, выслав его вместе с женой в более теплые края, в Воронеж. Утром 2 сентября 1812 года Ростопчин находился в своем доме на Большой Лубянке, пределами которого, похоже, и ограничивалась в тот день его власть. У дома собралась огромная, возбужденная алкоголем и вседозволенностью толпа из представителей самых низших слоев общества. Услышав все громче раздававшиеся крики толпы, чтобы Ростопчин немедленно вел их на Три горы (а некоторые и вовсе кричали: «Федька - предатель, мы до него доберемся!»), он вышел на крыльцо и заявил: «Подождите, братцы! Мне надобно еще управиться с изменником!»

Тотчас Ростопчин приказал привести арестованных шпионов - купеческого сына Михаила Верещагина и учителя фехтования француза Мутона: «Обратившись к первому из них, я стал укорять его за преступление, тем более гнусное, что он один из всего московского населения захотел предать свое отечество; я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова. .. .Обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи, читал молитвы, я сказал ему: “Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству”». В рассказах очевидцев есть и другие свидетельства, показывающие, что первый удар саблей нанес сам Ростопчин.

Воспользовавшись тем, что внимание толпы переключилось на несчастного Верещагина (его привязали к хвосту лошади и потащили по мостовой по направлению к Тверской улице), Ростопчин быстро вышел на задний двор, сел в дрожки и был таков.

Как бы там ни было, Ростопчин не имел полномочий убивать Верещагина. Верещагин по какой-то причине оставался в московской тюрьме и не был эвакуирован вместе с другими заключенными. Не исключено, что Ростопчин заведомо рассчитывал использовать его в самый последний момент - отдать Верещагина на растерзание толпе, пожертвовав им ради своего спасения. В самом деле, как Верещагин и Мутон оказались утром 2 сентября в доме Ростопчина?

Значит, он заранее приказал их туда доставить. Удивляет и другое - русского Верещагин приказывает убить, а француза отпускает с миром, хотя он также был приговорен к ссылке. Где же логика? Похоже, она известна лишь самому Ростопчину, действия которого были осуждены самим Александром I, которому позднее лично пришлось извиняться перед отцом Верещагина (в 1816 году, во время своего визита в Первопрестольную, государь, стремясь загладить вину перед купцом, одарил его 20 000 рублями и бриллиантовым перстнем). Дело Верещагина было закрыто также в 1816 году.

В своих местами слишком подробных воспоминаниях Ростопчин почему-то замалчивает наиболее интересующие нас факты об организации поджога Москвы. И у него есть на то основания: зачем писать о том, чему нет материального, то есть бумажного, подтверждения? Распоряжения о поджогах в те безнадежные дни давались им на словах. Никаких письменных предписаний «не могло и быть. потому, что мы всегда получали словесные приказания. и равномерно доносили словесно», рассказывал квартальный надзиратель И. Мережковский, посылавшийся Ростопчиным на разведку в осажденный город.

Ценнейшим источником для потомков является «Записка» бывшего следственного пристава Прокофия Вороненко, написанная им в 1836 году. Этот чиновник привлекался Ростопчиным к организации московских пожаров 2 сентября 1812 года. Вот что он сообщает: «2-го сентября в 5 час. пополуночи он же (Ростопчин. -А.В.) поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в Комиссариат и на не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного холма и Симонова монастыря, и в случае внезапного наступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною и исполнено было в разных местах. до 10 часов вечера».

Огонь ненависти к французам бушевал в душе градоначальника Ростопчина и, разгоревшись до невообразимых размеров, перекинулся на всю несчастную Москву. Ненависть к врагу -качество хорошее, особенно если война идет на родной земле. Вопрос только в том, каким образом и в чем она должна воплощаться. У Ростопчина она воплотилась в принцип: «Так не доставайся же ты никому!»

Итак, Москву запалили уже в тот же день, как французы вошли в нее. Не успели французские генералы занять лучшие дома на Тверской улице и заняться переименованием городских площадей, как над многими районами появились клубы дыма. Прежде всего загорелись склады с провиантом - на Никольской, Варварке, около Каменного и Яузского мостов, в Китай-городе, на Покровке и Солянке, в Лефортове...

Действующей силой пожара стали поджигатели Ростопчина и ураганной силы ветер. Поджог Москвы осуществлялся системно. И запалили город не бродяги, как называл их Наполеон в письмах к Александру I. Бродяги вряд ли способны были на столь организованную, одновременную и слаженную работу. Поджигали Москву дворяне, агенты полиции, ремесленники, священники, переодетые в простолюдинов, нацепившие на себя парики и бороды, веером рассеявшиеся по Москве. Одни распространяли огонь факелами и пиками, вымазанными смолой, другие закладывали в печках оставленных домов гранаты, взрывавшиеся, когда французы пытались развести в них огонь.

Ростопчин позаботился и о поджоге домов своих близких. Так, он приказал спалить дом Протасовых, родственников своей жены: «У барышень Протасовых был в Москве дом на Пречистенке; в 1812 году оставался в нем дворник, который хотел беречь его вопреки неприятеля; раз ночью, когда он караулил его, он увидал верхового, который, поравнявшись с домом Протасовых, выстрелил из пистолета; дом загорелся, дворник принялся кричать, но верховой сказал ему: “Молчи, это приказал Федор Васильевич”. Дворник пошел с этим известием к барышням, уверяя их, что дом, верно, прежде еще был чем-нибудь намазан, что так легко загорелся от выстрела. Он сгорел со всем, что в нем было», - рассказывала современница. Русские и французы поменялись местами: первые хотели город уничтожить, вторые - спасти. И когда поджигателей ловили разъяренные французы, то зачастую убивали прямо на месте. Монахиням Страстного монастыря (также разоренного французами), не сумевшим эвакуироваться, еще долго снился Тверской бульвар, увешанный телами пойманных французами русских поджигателей.

Раненые русские солдаты, для эвакуации которых не хватило ни подвод, ни времени, были обречены на гибель вместе со всей Москвой: многие из них погибли, так и не сумев выбраться из охваченных огнем домов. Других же просто выкидывали на улицу, освобождая место для раненых французов.

Пожар бушевал всю неделю и затих к 8 сентября. А вот генерал-губернаторский дом на Тверской не сгорел, ибо страшной силы смерч каким-то образом обошел главную улицу Первопрестольной. И большая часть домов на Тверской осталась цела, сохранившись в качестве временного убежища для непрошеных гостей из Франции . Возвращаясь в Кремль из Петровского путевого дворца, Наполеон не узнал Первопрестольной: «Москвы - одного из красивейших и богатейших городов мира - больше не существует !» Прекрасные гостиницы, роскошные особняки и дворцы, отливавшие золотом своих куполов соборы - все то, что так пленило французов, обратилось в пепел. «Дым от пожарища густыми облаками окутал солнце, превратив его в кроваво-красный диск. Нельзя было различить направления улиц, лишь остовы каменных дворцов сохранили некоторые очертания того, чем они были раньше: очищенные от угля и пепла, эти остатки нового города походили скорее на остатки древностей», - переживал французский офицер Лабом. Московский пожар провел большую и жирную черту в истории города, отныне все, построенное в нем, разделялось границей - до и после 1812 года.

Но у московского пожара было и положительное свойство: французская армия лишилась зимней стоянки, на которую так рассчитывала после изнурительного похода: «Мы были господами Москвы, а между тем нам приходилось уходить из нее без всяких жизненных припасов и располагаться лагерем у ее ворот!» - писал граф де Сегюр, генерал из свиты

Наполеона. Все те огромные запасы продовольствия, что не были Ростопчиным и Кутузовым вывезены из Москвы, о которых с радостью докладывали Наполеону его генералы 2 сентября, оказались поглощены невиданным огнем и полностью уничтожены.

Ростопчин же мог быть доволен: следуя «русскому правилу», Москва не досталась злодею, обратившись в пепел и золу. Было понятно, что долго в городе французы не пробудут. Уже в двадцатых числах сентября началась эвакуация французских раненых в Смоленск. Вслед за ними повезли и то, что удалось награбить.

Следы пребывания в Москве французов были ужасными. Завоеватели вели себя в Москве как варвары - грабили, убивали, насиловали. С попадавшихся им москвичей прямо на улице снимали последнюю рубашку, а затем заставляли награбленное добро нести в казармы, которые они устраивали в православных храмах. Церкви они также приспособили под конюшни и склады с продовольствием. В самих церквях после посещения их французами не оставалось ничего ценного и святого - они обдирали позолоту с окладов икон, тащили шитую золотом парчу. Церковное золото и серебро они переплавляли тут же. В одном только Успенском соборе они переплавили 325 пудов серебра и 18 пудов золота. С колокольни Ивана Великого солдаты Наполеона сняли крест, надеясь поживиться его золотым покрытием. В кремлевских соборах они осквернили великокняжеские и царские гробницы, а также мощи святителей московских, выкинув их из гробниц. Москвичей - священников и мирян, пытавшихся сопротивляться средневековому вандализму, убивали.

Как с цепи сорвавшиеся французы обобрали до нитки Страстной монастырь: шарили по опустевшим кельям, тащили все, что хоть как-то блестело золотом и серебром. Сломав замок на кладовой, хранившей сундуки с вещами монашек, оккупанты унесли все. Но монастырскую ризницу им не суждено было найти. Старый шкаф с драгоценной утварью простоял под соборной крышей неподвижно, его не обнаружили. Кстати, богослужения новая власть разрешила уже через две недели после занятия Москвы, для чего французским генералом было прислано парчовое одеяние, мука и вино, растащенное ранее его солдатами.

Некультурно (мягко говоря) вели себя незваные гости в доме московского генерал-губернатора на Тверской. Поначалу там обосновался маршал Мортье, новый московский генерал-губернатор, «посредственный генерал, но сделавшийся любимцем Наполеона за оказанную им преданность во время адской машины, когда он был начальником парижского гарнизона», как оценивал его один из соотечественников. Здесь же находился военный комендант города генерал Мийо.

Территорию Москвы французы поделили на двадцать районов, с комендантами во главе. Создали они и местный муниципалитет из предателей, а также тех, кто не смог избежать этого под страхом казни. Не остались москвичи и без афишек, к которым так привыкли при Ростопчине, - первое обращение к горожанам появилось уже 2 сентября. В нем горожан призывали, «ничего не страшась, объявлять, где хранится провиант и фураж». А еще один новоявленный чиновник - обер-полицмейстер Лессепс - в своих «Провозглашениях» неоднократно пытался склонить местное население к сотрудничеству с оккупационной властью.

О том, что Тверской казенный дом был вполне пригоден для житья в первые недели оккупации, говорит тот факт, что именно в одном из его помещений жил в это время маленький Саша Герцен со своим отцом - помещиком Иваном Алексеевичем Яковлевым. Дело в том, что Наполеон, озадачившись необходимостью скорейшего заключения перемирия с русским царем, приказал искать в госпиталях и среди пленных какого-нибудь русского офицера из высоких чинов, чтобы использовать его как посредника для переговоров. И вскоре такого человека нашли. Им стал нашедший прибежище не где-нибудь, а на Тверской площади, помещик Яковлев с грудным младенцем на руках. Яковлева привели к Наполеону в Кремль, где император обязал его передать Александру I письмо о перемирии. Именно благодаря основателю «Колокола» мы знаем занимательные подробности, сложившиеся в легенду, неоднократно слышанную им с детства: «Наполеон разбранил Ростопчина за пожар, говорил, что это вандализм, уверял, как всегда, в своей непреодолимой любви к миру, толковал, что его война в Англии, а не в России, хвастался тем, что поставил караул к Воспитательному дому и к Успенскому собору, жаловался на Александра, говорил, что он дурно окружен, что мирные расположения его не известны императору. Отец мой заметил, что предложить мир, скорее, дело победителя.

- Я сделал что мог, я посылал к Кутузову, он не вступает ни в какие переговоры и не доводит до сведения государя моих предложений. Хотят войны, не моя вина, - будет им война.

После всей этой комедии отец мой попросил у него пропуск для выезда из Москвы.

- Я пропусков не велел никому давать, зачем вы едете? Чего вы боитесь? Я велел открыть рынки.

Император французов в это время, кажется, забыл, что сверх открытых рынков не мешает иметь покрытый дом и что жизнь на Тверской площади средь неприятельских солдат не из самых приятных. Отец мой заметил это ему; Наполеон подумал и вдруг спросил:

- Возьметесь ли вы доставить императору письмо от меня? На этом условии я велю вам дать пропуск со всеми вашими.

- Я принял бы предложение вашего величества, - заметил ему мой отец, - но мне трудно ручаться.

- Даете ли вы честное слово, что употребите все средства лично доставить письмо?

- Je mengage sur mon honneur (Ручаюсь честью, государь. - фр)

- Этого довольно. Я пришлю за вами. Имеете вы в чем-нибудь нужду?

- В крыше для моего семейства, пока я здесь, больше ни в чем.

- Герцог Тревизский сделает что может.

Мортье действительно дал комнату в генерал-губернаторском доме и велел нас снабдить съестными припасами; его метрдотель прислал даже вина. Так прошло несколько дней, после которых в четыре часа утра Мортье прислал за моим отцом адъютанта и отправил его в Кремль». В дальнейшем Яковлев выполнил обещание, и письмо Наполеона дошло до Александра I, но русский царь ответить не соизволил.

Уже в конце сентября 1812 года голод и холод вынудили оккупантов собираться восвояси. Герцогу Тревизскому - маршалу Мортье - уже было не до охраны от мародеров своей резиденции на Тверской. И потому там воцарился хаос. Французы разводили костры прямо внутри дома. Двери и рамы были выломаны для растопки, роскошные залы и гостиные оказались загаженными и заваленными трупами людей и лошадей. Вернувшиеся после изгнания французов москвичи увидели во дворце лишь снежные сугробы да стаи ворон.

А каковы же были итоги московского пожара? Согласно статистическим данным, из более чем девяти тысяч зданий сгорело почти шесть с половиной тысяч, то есть две трети всей городской недвижимости. Каменных домов уничтожено пожаром было более двух тысяч, деревянных - четыре с половиной тысячи. Сожжена была и половина всех московских церквей, их осталось чуть более сотни. Москва если не умерла, то была при смерти.

В Москву ее градоначальник вернулся из Владимира 24 октября и стал, насколько это было возможным, восстанавливать порядок в городе. Граф распорядился очистить и отмыть генерал-губернаторский дом, а первый этаж предоставить для размещения Московской казенной палаты и Губернского правления.

Вместе с Ростопчиным приехал и чиновник Александр Булгаков. 28 октября 1812 года он взялся за перо: «Я пишу из Москвы или, лучше сказать, среди развалин ее. Нельзя смотреть без слез, без содрогания сердца на опустошенную, сожженную нашу золотоглавую мать. Теперь вижу я, что это не город был, но истинно мать, которая нас покоила, тешила, кормила и защищала. Всякий русский оканчивать здесь хотел жизнь Москвою, как всякий христианин оканчивать хочет после того Царством Небесным. Храмы наши все осквернены были злодеями, кои поделали из них конюшни, винные погреба и проч. Нельзя представить себе буйства, безбожия, жестокости и наглости французов. Я непоколебим в мнении, что революция дала им чувства совсем особенные: изверги сии приучились ко всем злодеяниям... грабеж - единственное их упражнение. На всяком шагу находим мы доказательства зверства их».

Поначалу необходимо было накормить и обогреть переживших французскую оккупацию москвичей, по сведениям Ростопчина, в Москве к его приезду находилось до полутора тысяч человек «из бедного состояния народа в величайшей нужде: они были помещены по квартирам, одеты и кормлены в продолжение целого года на счет Казны».

Французы оставили в Москве и своих тяжелораненых - тысячу триста шестьдесят человек, голодных и истощенных солдат, собранных в Шереметьевской больнице (ныне Институт им. Склифосовского. - А.В.). Их тоже надо было откармливать и лечить. А еще надо было похоронить убитых и падший скот, предпринять меры к недопущению распространения эпидемий, к борьбе с мародерами. Была и еще одна задача - приструнить распустившихся без присмотра крестьян, тащивших что плохо лежало из разграбленных французами домов. Таких во все времена хватает. И ведь помногу брали - накладывали доверху чужим добром целые телеги.

Но основной задачей все же было восстановление сгоревшей Москвы (кстати, собственный дом Ростопчина остался цел и невредим). Для решения этой задачи 5 мая 1813 года император учредил Комиссию для строения Москвы во главе с Ростопчиным. Именно этой комиссии предстояло «способствовать украшению»

Москвы, а не пожару, как утверждал грибоедовский Скалозуб. Для воплощения планов Москве была дана беспроцентная ссуда в пять миллионов на пять лет . В комиссии работали лучшие зодчие - Бове, Стасов, Жилярди и другие.

Неудивительно, что решение такого большого числа проблем негативно отразилось на здоровье Ростопчина, у него участились обмороки и затяжная депрессия. Он «занемог» еще в октябре 1812 года, увидев, во что превратилась Москва. Рассуждать о «русском правиле» -это одно, а увидеть его практическое воплощение - совсем другое.

Физические недуги обострялись нравственными. Москвичи всю вину за потерю своего имущества возложили на Ростопчина. В открытую бранили его, независимо от сословной принадлежности, на рынках и площадях, в салонах и в письмах. О том, чтобы использовать довоенные методы управления, не было и речи - он не мог уже без охраны ходить по улицам. Отпала надобность и в агентах, Ростопчин и так знал, что авторитет его у москвичей - минимальный.

Характерный пример - письмо московской дамы Марии Волковой к своей петербургской родственнице Варваре Ланской от 8 августа 1814 года: «Если бы ты знала, какое вы нам окажете одолжение, избавив нас от прекрасного графа! Все его считают сумасшедшим. У него что ни день, то новая выходка. Несправедлив он до крайности. Окружающие его клевреты, не стоящие ни гроша, действуют заодно с ним. Граф теперь в Петербурге. Как его там приняли? Сделайте одолжение, оставьте его у себя, повысьте еще, ежели желаете, только не посылайте его к нам обратно». А ведь еще в июне 1812 года та же Волкова писала, что «Ростопчин - наш московский властелин. у него в тысячу раз более ума и деятельности». Как быстро поменялось общественное мнение!

После пожара граф сделал для Москвы несравнимо больше, чем в те несколько месяцев, что он успел совершить до французского нашествия. Но москвичи не простили ему пожара, связав с ним все свои беды и горести: «У Ростопчина нет ни одного друга в Москве, и там его каждый день клянут все. Я получил сотни писем из Москвы и видел много людей, приехавших оттуда: о Ростопчине существует только одно мнение», - писал Н. М. Лонгинов из Петербурга 12 февраля 1813 года С. Р. Воронцову.

Мы не случайно привели мнение именно петербургского жителя, приближенного ко двору, где к этому времени уже сформировалось мнение о необходимости смены ряда ключевых политических фигур. Востребованная накануне войны консервативная идеология уже не отвечала политическим реалиям. Авторитет Александра, въехавшего в Париж победителем, был как никогда высок. И если назначение Ростопчина было вызвано именно политическими причинами, то теперь эти же причины повлекли и обратный процесс. 30 августа 1814 года Ростопчин получил отставку.

Сменщиком графа на следующую пятилетку стал генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов. При нем дом генерал-губернатора обрел новый облик. Проект архитектора В. Мирошевского предусматривал изменение первоначальной безордерной композиции фасада и обработку центрального входа шестипилястровым портиком коринфского ордера. Увенчанный фронтоном портик объединял два верхних этажа. Оконные проемы были заключены в плоские ниши с полукруглыми завершениями.

Дом генерал-губернатора Москвы на Тверской улице. С литографии А. Кадоля, первая четверть XIX века

13 января 1815 года в генерал-губернаторском доме был дан бал по случаю дня рождения императора Александра I: «Тормасов дал нам роскошный бал в генерал-губернаторском доме. Кто бы мог подумать, смотря на пышный праздник, что два года тому назад Москву вконец разорили».

И если пожар 1812 года обошел стороной Тверской казенный дом, то пожар, случившийся в январе 1823 года, нанес его интерьерам непоправимый урон. Генерал-губернатором тогда был князь Дмитрий Владимирович Голицын, боевой генерал, участник Отечественной войны и заграничных походов русской армии. Он немедля распорядился начать восстановление своей резиденции на Тверской улице.

Защитник Москвы Голицын, сражавшийся за Первопрестольную на Бородинском поле, получил город как бы в награду. С 1820 года он без малого четверть века исправлял должность московского генерал-губернатора. Время это по праву называют эпохой Голицына. При нем Москва расцвела, окончательно исчезли следы грандиозного пожарища 1812 года, на Волхонке был заложен Храм Христа Спасителя, открылись на Театральной площади Большой и Малый императорские театры, Манеж, а также многие больницы, богадельни, приюты, училища и прочее...

Александр Пушкин, сочиняя «Путешествие из Москвы в Петербург» в 1833-1834 годах, отмечал прогресс, достигнутый за годы генерал-губернаторства Голицына: «Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение любит город, где Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова». Пушкин не слишком жаловал российских чиновников, но Голицына выделял среди других. Значит, было за что.

Талантливый полководец, отмеченный Суворовым и Кутузовым, да и просто храбрый человек, заботливый сын, просвещенный чиновник, любимый народом градоначальник, отстроивший новую Москву, - все это можно сказать о Дмитрии Голицыне. Но кроме этого Голицын приходился двоюродным внуком тому самому Захару Чернышеву, так что можно сказать, что генерал-губернаторский дом он получил по наследству.

Дмитрии Голицын, худ. Дж. Доу

Вскоре после приезда в Москву новый генерал-губернатор устроил смотр московским пожарным, приказав дать сигнал пожара флагом с башни каланчи, что стояла напротив его дома на Тверской. Скоростью, с которой пожарные прибыли на место, князь остался очень доволен и даже похвалил их. Ближайшая к Тверской площади Мясницкая пожарная команда явилась через три минуты, еще две - через пять, а остальные, из других районов, - через двенадцать минут.

В 1823 году Голицын приказал выстроить на Тверской площади новое пожарное депо с каланчой. Это изящное ампирное здание с дорической колоннадой украсило площадь перед особняком генерал-губернатора. Долгие годы, до 1917 года, оно было известно и как Тверская полицейская часть, куда доставляли провинившихся горожан. На втором этаже были камеры для государственных преступников, где некоторое время содержался драматург Сухово-Кобылин, обвиненный в убийстве любовницы. За время отсидки он сочинил свою «Свадьбу Кречинского».

Появление Голицына заметно оживило и культурную жизнь Москвы. Ему довелось управлять Москвой в ту золотую для русской литературы пору, когда в Москве жили и творили Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Жуковский, Вяземский, Тютчев, Погодин, Аксаков.

Градоначальник, как человек прекрасно образованный, понимал важность посильной поддержки и развития российской словесности. Князь был не просто доступен для литераторов, он стремился к общению с ними. В его доме на Тверской регулярно собирался литературный кружок, он сам выступил инициатором издания в Москве литературных журналов.

Когда мы говорим о пушкинской Москве, то имеем в виду Москву именно голицынского периода. После возвращения в родной город после пятнадцатилетней разлуки Пушкин жил и бывал в домах, отстроенных при Голицыне. Александр Сергеевич, привезенный по указанию царя в Москву в сентябре 1826 года, после встречи с самодержцем, разрешившим поэту жить в столицах, был нарасхват. Многие хотели бы его принять у себя. Со многими он хотел бы встретиться. О князе Голицыне Пушкин был наслышан. И градоначальник, в свою очередь, был прекрасно информирован о том, что Пушкин делает и говорит в Москве.

Дело в том, что в Белокаменную Пушкина пускали, но под надзором полиции. По должности генерал-губернатор Москвы просто обязан был держать Пушкина под контролем. Обычно, узнав о приезде Пушкина в Москву, князь давал немедленное предписание московскому обер-полицеймейстеру Д. И. Шульгину иметь «означенного отставного чиновника Пушкина под секретным надзором полиции». В ответ Шульгин, как правило, успокаивал градоначальника, что «в поведении Пушкина ничего предосудительного не замечено».

Интересно, что в 1833 году Голицын получил от своего петербургского коллеги письмо с вопросом - а по какой причине над Пушкиным вообще следует осуществлять надзор? В ответ Голицын написал, что сведений о том, по какому случаю признано нужным иметь Пушкина под надзором, у него не имеется. Но от надзора Пушкин все равно не избавился.

Сам поэт хорошо относился к Дмитрию Голицыну, ценил градоначальника за порядочность и истинную аристократичность. Судите сами. Успокаивая Вяземского, которого Фаддей Булгарин в своем доносе к царю обвинил в вольнодумстве и разврате, Пушкин пишет: «Для искоренения неприязненных предубеждений нужны объяснения и доказательства - и тем лучше, ибо князь Дмитрий может представить те и другие» (январь 1829 года). Следовательно, Пушкин надеялся, что Голицын поможет опровергнуть донос подлого Булгарина. Это яркий штрих к портрету князя, характеризующий не только его личные качества, но и уважение к нему при дворе. К Голицыну в Санкт-Петербурге действительно прислушивались, и причем очень чутко. Голицын, в свою очередь, привечал Пушкина.

Покровитель наук и искусств, Голицын по воскресеньям давал в своем особняке на Тверской популярные роскошные балы. «Были на славном балу у князя Дмитрия Владимировича; всякий был как дома, оба хозяева очень ласковы, и все были прошены во фраках», - отмечал современник.

Гвоздем бальной программы была постановка так называемых живых картин - немых сценок, представляемых гостями бала. Недаром многие зрители еще долго их обсуждали, и среди них был опять же Александр Пушкин. Коротая время по пути из Москвы в Петербург, Пушкин вспоминал: «Мое путешествие было скучно до смерти. Никита Андреевич купил мне бричку, сломавшуюся на первой же станции, - я кое-как починил ее при помощи булавок, - на следующей станции пришлось повторить то же самое - и так далее. Наконец, за несколько верст до Новгорода, я нагнал вашего Всеволожского, у которого сломалось колесо. Мы закончили путь вместе, подробно обсуждая картины князя Голицына».

Дом Голицына был для Пушкина притягательным еще и потому, что там состоялся один из первых выходов в свет Натальи Гончаровой на балу. На одном из своих первых балов у Голицына юная Натали сразу оказалась в круге света. «А что за картина была в картинах Гончарова!» - делился с Пушкиным Вяземский в январе 1830 года, то есть почти за год до бракосочетания поэта. В переписке братьев Булгаковых, неиссякаемом источнике сведений о московском житье-бытье, читаем: «Маленькая Гончарова, в роли сестры Дидоны, была восхитительна».

Однажды Вяземский, зная, что Пушкин давно влюблен в Гончарову, и увидав ее на балу у Голицына, попросил своего приятеля Лужина, который должен был танцевать с Гончаровой, заговорить с нею и с ее матерью мимоходом о Пушкине с тем, чтобы по их отзыву узнать, что они о нем думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Так Вяземский рассказывал П. И. Бартеневу.

В доме Голицына Пушкин встречал и других женщин. В 1827 году на балу у Голицына поэт, танцевавший с Екатериной Ушаковой мазурку, сочинил экспромт, ставший стихотворением: «В отдалении от вас...» Ушакова написала об этом так: «Экспромт... сказанный в мазурке на бале у князя Голицына». Незабываемые впечатления о встречах с Пушкиным на балу у московского генерал-губернатора остались у поэтессы Евдокии Ростопичной.

Приглашение Пушкина Голицыным в Тверской казенный дом, куда поэт приходил не раз и не два, в Петербурге могли трактовать и как личное участие градоначальника в надзоре над поэтом. И что любопытно, подобный же вывод был сделан одним из современников князя, московским поэтом Михаилом Дмитриевым, племянником знаменитого баснописца, и относится уже к послепушкинскому времени.

«В 1842 году учредились литературные вечера у генерал-губернатора Москвы, добродушного и благородного князя Дмитрия Владимировича Голицына, - пишет Дмитриев. - Мы этому очень удивились, потому что он был совсем не литератор. Но вот что было этому причиною. Ему велено было наблюдать, и наблюдать за всеми, бывающими на наших вечерах. Он, как человек благородный, нашел такое средство, чтоб этих же людей приглашать к себе и тем, с одной стороны, узнать скорее их образ мыслей, с другой -успокоить правительство тем, что они и у него бывают! И что же? Эти четверги князя были самыми приятными и лучше всех наших вечеров. На них говорили свободнее, чем у нас, потому что сам генерал-губернатор был свидетелем и участником этих разговоров: никого уже не боялись, а вредных политических рассуждений и без того никому не приходило в голову. На этих вечерах, по желанию хозяина, читались и стихи; кроме того, был всегда прекрасный и тонкий ужин, чего у нас не было! - Но будь другой на его месте, надзор принял бы другое направление».

Последнее соображение является очень важным с точки зрения оценки той роли, которую играл Голицын в определении политики власти по отношению к либеральным кругам Москвы. Ведь лучший способ контроля власти над инициативой снизу - возглавить ее.

Многие московские литераторы, преподаватели университета стремились попасть на четверги у князя. Один лишь Гоголь, которого Голицын очень ценил, находил ту или иную причину, чтобы не прийти. Например, сказывался больным. Интересен разговор между Шевыревым и Погодиным, с одной стороны, и Голицыным - с другой. Князь спрашивал: «А что же Гоголь?» - «Да что, Ваше сиятельство! Он странный человек: отвык от фрака, а в сертуке приехать не решается!» - отвечали ему. «Нужды нет; пусть приедет хоть в сертуке!» - парировал Голицын и смеялся.

Но однажды Гоголя все-таки удалось заманить. В феврале 1842 года на литературном вечере в генерал-губернаторском особняке на Тверской Николай Васильевич прочитал свою большую статью «Рим». Мы даже знаем точную дату, когда Гоголь пришел к Голицыну, - 4 февраля 1842 года. Шевырев просил Погодина: «Четверги открываются: завтра ты приглашен. - Гоголь обещал чтение, о котором я говорил князю Голицыну. Нельзя ли устроить его в этот четверг? Поговори ему и спроси у него».

Как пишет Дмитриев, Шевырев и Погодин «привели его и представили князю своего медвежонка. Он приехал во фраке, но, не сказав ни слова, сел на указанные ему кресла, сложил ладонями вместе обе протянутые руки, опустил их между колен, согнулся в три погибели и сидел в этом положении, наклонив голову и почти показывая затылок. В другой приезд положено было, чтоб Гоголь прочитал что-нибудь из ненапечатанных своих произведений. Он привез и читал свою “Аннунциату“, писанную на сорока страницах, тяжелым слогом и нескончаемыми периодами. Можно себе представить скуку слушателей: но вытерпели и похвалили. - Тем и кончились его посещения вечеров просвещенного вельможи...». Что и говорить, злыми словами написано, с плохо скрываемой завистью. Недаром автора этих воспоминаний прозвали лже-Дмитриевым.

Степан Аксаков рассказывал по-другому, по-доброму: «У Гоголя не было фрака, и он надел фрак Константина (сын С. Т. Аксакова. - А.В.). Несмотря на высокое достоинство этой пиесы, слишком длинной для чтения на рауте у какого бы то ни было генерал-губернатора, чтение почти усыпило половину зрителей; но когда к концу пиесы дело дошло до комических разговоров итальянских женщин между собою и с своими мужьями, все общество точно проснулось и пришло в неописанный восторг, который и остался надолго в благодарной памяти слушателей». Прошло всего два года, и о памятной встрече Гоголя и Голицына вспомнили в некрологе князя: «Давно ли, кажется, Гоголь читал у него в кабинете “Рим“? Давно ли мы все сидели тут кругом в житном общении мысли и слова?»

Как бы там ни было, но даже если сам Голицын и заснул под чтение Гоголя, то спал крепким и здоровым сном. Ведь скоро он вновь пригласил писателя к себе. Голицын все хотел, чтобы Гоголь почитал «Тараса Бульбу». Но читать пришлось Шевыреву - Голицын был в восторге, «ему очень понравилось - сколько он может оценить».

Лже-Дмитриев выдвигал свою версию странного нежелания Гоголя приходить к Голицыну, связывая ее с «неумением держать себя». А Голицын даже предлагал Гоголю какое-то место в Москве, с жалованьем, узнаем мы из переписки Аксаковых. Но Николай Васильевич отказался.

Далеко за пределы Москвы вышли слухи об эксцентрических выходках Гоголя в салоне московского градоначальника, наполняясь несуществующими и мифическими подробностями. Люди же, встречавшиеся с ним позднее, находили явное несоответствие рассказов про недоступность, замкнутость засыпающего в аристократической гостиной Гоголя тому реальному образу, в котором было столько одушевления, простоты, общительности, заразительной веселости.

Быть может, Голицын не представлял для Гоголя интерес как для писателя, поскольку не мог служить прототипом для создания какого-либо персонажа? В самом деле, московский градоначальник был полной противоположностью незабвенному городничему Сквозник-Дмухановскому или прожектеру Манилову.

Крепкая дружба связывала Голицына и его семью с Василием Жуковским, поэтом и воспитателем наследников престола, посвятившим градоначальнику стихотворение:

Друг человечества и твердый друг закона,

Смиренный в почестях и скромный средь похвал,

Предстатель ревностный за древний град у трона -

Каких ты доблестей в себе не сочетал?

Любовь высокую к святой земле отчизны,

Самозабвение и непрерывный труд,

В день брани - мужество, в день мира - правый суд,

И чистоту души и жизнь без укоризны.

Вельможа-гражданин! тебе в потомстве мзда!

И зависти назло уже сияет снова

Знакомая Москве бессмертия звезда

Еропкина и Чернышова!

Стихотворение, написанное 12 апреля 1833 года, так и называется - «Дмитрию Владимировичу Голицыну» и было прислано Жуковским из-за границы, когда поэт узнал о том, что общественность Москвы преподнесла своему градоначальнику необычный подарок - бюст из белого мрамора работы Витали. Упомянутые Жуковским Еропкин и Чернышев - предшественники Голицына на посту генерал-губернатора Москвы. А бюст при жизни Голицына так и не был установлен, что связывают с нежеланием Николая I, якобы заявившего, что ставить прижизненные изваяния чиновникам негоже.

В дневнике Жуковского имена князя и его жены встречаются неоднократно, особенно во время посещения поэтом Москвы. Так, путешествуя по России в 1837 году с наследником, будущим императором Александром II, Жуковский в период пребывания в Москве 23 июля -8 августа ежедневно виделся с Голицыным в его резиденции, обсуждая задуманный князем «прожект» описания Москвы.

«Прожект», о котором Голицын говорил с Жуковским, нашел свое воплощение в уникальной книге, на издание которой князь пожертвовал свои деньги, - «Памятники Московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы и древних видов и планов древней столицы». Авторами книги были видный русский историк, член Императорского общества истории и древностей российских И. М. Снегирев и художник академик Ф. Г. Солнцев. Книга печаталась в 1842-1845 годах и по сей день редко встречается в антикварных магазинах. Это был один из первых фундаментальных трудов, содержащий подробное описание соборных и приходских церквей, а также церковно-исторических памятников Москвы.

Как-то в 1837 году на очередном собрании литераторов у Голицына градоначальник предложил издавать в Москве новый журнал. Получить разрешение на выпуск такого журнала можно было лишь в Петербурге, а потому Голицын решил прибегнуть к помощи все того же Василия Андреевича Жуковского. Не прошло и четырех лет, как первый номер журнала вышел, назвали его «Москвитянин», этот «учено-литературный журнал» выходил ежемесячно с 1841 по 1856 год. Возглавляемый Погодиным, журнал исповедовал формулу «православие, самодержавие, народность». Может быть, поэтому он и просуществовал пятнадцать лет.

Еще один журнал, изданию которого способствовал градоначальник, - «Московский наблюдатель», выходивший с 1835 года. А вот журнал «Телескоп» и его авторов Голицын не смог спасти от монаршего гнева. Император распорядился П. Я. Чаадаева за его «Философические письма» лечить «по постигшему его несчастию от расстройства ума». «Заботу» о философе поручили Голицыну, благодаря которому тот просидел под полицейским надзором всего несколько месяцев и во вполне сносных условиях. Все это время его пользовал врач, которому Голицын наказал, чтобы за здоровьем Чаадаева пристально следили.

А когда произошло несчастье с видным археографом и историком К. Ф. Калайдовичем (он сошел с ума; как пишет А. Я. Булгаков, «14-е декабря его так поразило, что он от негодования занемог, а там и с ума сошел»), то Голицын выхлопотал для него пансион.

Не может не вызывать уважения и такой факт - в канцелярии генерал-губернатора на Тверской чиновником по особым поручениям служил поэт и друг Пушкина Адам Мицкевич, живший в Москве на положении ссыльного. Вряд ли такое назначение могло быть произведено без санкции князя. Этот факт говорит о многом. Голицын, не страшившийся неприятельской пули, не побоялся пригреть гордого поляка.

Голицын имел дело и с писателями-любителями. В его канцелярии служил Семен Иванович Стромилов, известный своими острыми эпиграммами. Он написал безжалостный памфлет на князя Волконского: «Вол, конской сбруею украшенный, стоял» - по случаю пожара Зимнего дворца. Сатира дошла аж до Петербурга. Там проведали, что автор ее живет в Москве, и наказали генерал-губернатору немедля найти остроумца и доставить в столицу, предоставив ему возможность продолжить свое творчество в казематах Петропавловской крепости. Сам Бенкендорф взял дело под личный контроль.

Голицыну не понадобилось много времени, чтобы найти автора. Он ведь сам набирал в свою канцелярию чиновников, молодых да ранних, и знал, кто и на что способен. Вызвав Стромилова к себе, он показал ему письмо из Петербурга. Стромилов помертвел. «Вот, -сказал князь, - бог дает вам, молодым, таланты, а вы обращаете их себе во вред. Пиши на меня, а это <...> не тронь». Он велел Стромилову тотчас ехать домой и сжечь все «результаты» творчества. В Петербург же генерал-губернатор отписал, что автора найти не удалось. Этот удивительный факт из биографии Голицына был опубликован почти через полвека после его смерти.

Когда в декабре 1825 года Голицын узнал о восстании декабристов в Петербурге и смерти столичного генерал-губернатора Милорадовича, с которым он бок о бок сражался в Отечественную войну 1812 года, горе его было безмерным. Милорадович погиб не в бою, а на Сенатской площади, защищая трон и отечество. И если бы Голицыну суждено было быть в тот день на месте Милорадовича, если бы в Москве совершилось то, что случилось в столице, несомненно, он поступил бы так же. Но в Москве такого не произошло. Собравшиеся 15 декабря 1825 года московские заговорщики не решились поднять восстание и арестовать генерал-губернатора Голицына.

То были трудные дни междуцарствия и неуверенности в будущем, питавшейся слухами и домыслами, доходившими из Петербурга. В ночь с 16 на 17 декабря Голицын в своем доме на Тверской наконец-то получил письмо от Николая I, в котором говорилось: «Мы здесь только что потушили пожар, примите все нужные меры, чтобы у вас не случилось чего подобного».

Привезший письмо от царя генерал-адъютант Евграф Комаровский позднее вспоминал: «Я приехал в Москву в ночь с четверга на пятницу и остановился у военного генерал-губернатора князя Голицына. Он мне сказал, что ожидал меня с большим нетерпением, ибо в Москве уже разнесся слух о восшествии императора Николая Павловича на престол, а между тем официального известия он не получал. Князь Голицын послал за старшим обер-прокурором правительствующего сената московских департаментов, князем Гагариным, чтобы оповестить господ сенаторов собраться в сенат для выслушания манифеста о восшествии на престол императора Николая I, и к архиепископу Филарету - для приведения к присяге в Успенском соборе в восемь часов утра. Я поехал с князем Голицыным в одной карете в сенат, где мне дан был стул. По прочтении манифеста и всех приложений отправились в Успенский собор».

Как следует из рассказа Комаровского, Голицын «нужные меры» принял: 18 декабря в Успенском соборе москвичи торжественно присягнули новому императору. Николай остался очень доволен Голицыным и тем, как присягнула Москва. Особенно порадовал его подарок московского купечества, преподнесенный Комаровскому, - вызолоченный кубок на блюде, весьма древней работы, с тысячью червонцами и надписью: «Вестнику о всерадостнейшем восшествии на престол императора Николая Павловича от московского купечества». Очень приятно было слышать самодержцу, что «московские купцы называют наследника престола - своим кремлевским, ибо его высочество действительно родился в стенах сего знаменитого и древнего жилиша наших царей».

Награда не заставила себя ждать - на Рождество Христово 1825 года государь пожаловал князю Дмитрию Голицыну высший орден Российской империи - орден Святого апостола Андрея Первозванного. За войну не получал он награды выше. Как сказано было в высочайшем рескрипте, Голицына наградили «в ознаменование того постоянного уважения, которым он пользовался от Императора Александра I, и сохранение в первопрестольной Столице примерного порядка, сопряженного с истинною пользою Отечества».

Как выяснилось позднее, Гражданская канцелярия Голицына была чуть ли не рассадником будущих декабристов. Экспедитором в канцелярии работал С. М. Семенов, названный Д. Н. Свербеевым «душою тайного политического общества, подготовившего мятеж декабристов».

К Б. К. Данзасу градоначальник и вовсе испытывал отцовские чувства: «Из служащих при князе Дмитрии Владимировиче взяты еще Кашкин молодой, Зубков и Данзас; этот последний был при князе, как родной сын», - сообщал 11 января 1826 года А. Я. Булгаков своему брату об арестах декабристов в Москве.

А после декабристской эпопеи отсидевшего в Петропавловке, а затем и на гауптвахте Данзаса в октябре 1829 года Голицын вновь взял на работу чиновником для особых поручений. Градоначальник не стеснялся демонстрировать публично свое расположение к Данзасу, появляясь на публике с ним рука об руку. Об этом сигнализировали в Петербург агенты Третьего отделения, отмечая, что в мае 1827 года Голицын появился в Сокольниках на народном гулянье в одной коляске с Данзасом: «Голицын не нашел себе другого собеседника и... появился с человеком, которого лета, пост и звание нимало не соответствовали особе генерал-губернатора!» В 1830 году Данзас принимал активное участие в борьбе с холерой.

Еще одним активным заговорщиком, пользовавшимся безграничным доверием Голицына, был Иван Иванович Пущин. С 1823 года он служил надворным судьей у Голицына, который был им чрезвычайно доволен за то, что Пущин «воевал против взяток». Пущин был еще и другом семьи Голицына. Как-то на балу у московского генерал-губернатора в особняке на Тверской князь Борис Юсупов заметил неизвестного ему человека, танцующего с дочерью градоначальника (Юсупов знал весь московский свет в лицо).

- Кто этот молодой человек? - спросил Юсупов.

- Надворный судья Пущин, - отвечают ему.

- Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное. Но для Голицына это было в порядке вещей. Жаль, что Пущина приговорили к вечной каторге, если бы ему разрешено было вернуться в Москву, несомненно, Голицын не оставил бы его без работы.

Борьба с холерой, охватившей Москву в 1830 году, также находится в ряду благородных деяний градоначальника. Эпидемия пришла с Ближнего Востока и завоевывала Россию с юга: перед холерой пали Астрахань, Царицын, Саратов. Летом холера пришла в Москву. Скорость распространения смертельной болезни была такова, что всего за несколько месяцев число умерших от холеры россиян достигло 20 тысяч человек.

Голицын объявил настоящую войну холере, проявив при этом качества прирожденного стратега и тактика. Каждый день в казенном доме на Тверской заседал своеобразный Военный совет - специальная комиссия по борьбе с эпидемией. Градоначальник окружил Москву карантинами и заставами. У Голицына в Москву даже мышь не могла проскочить, не говоря о людях. Сам Пушкин не мог прорваться в Москву к своей Натали. Направляясь из Болдина в Москву и застряв по причине холерного карантина на почтовой станции Платава, 1 декабря 1830 года поэт шлет в Москву Гончаровой просьбу: «Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну - и просить его употребить все свое влияние для разрешения мне въезда в Москву... Или же пришлите мне карету или коляску в Платавский карантин на мое имя». С колясками тоже были проблемы - Голицын приказал окуривать каждую коляску, въезжавшую в Москву.

Голицын организовал своеобразное народное ополчение. Сотни москвичей, среди них студенты закрытого на время карантина Московского университета, явились добровольцами на борьбу с болезнью, работали в больницах и госпиталях.

Один в поле - не воин, гласит народная мудрость. А потому Голицын собрал у себя и тех уважаемых горожан, что не покинули Москвы, призвав их стать подвижниками и взять под свое попечение и надзор разные районы Москвы. Каждый надзиратель имел право открывать больничные и карантинные бараки, бани, пункты питания, караульные помещения, места захоронения, принимать пожертвования деньгами, вещами и лекарствами. Среди попечителей были и те, кто воевал с Голицыным бок о бок. Например, генерал-майор и бывший партизан Денис Давыдов, принявший на себя должность надзирателя над двадцатью участками в Московском уезде, вследствие чего число заболеваний на подведомственной ему территории резко пошло на спад. С Давыдова Голицын призывал брать пример.

Как и в 1812 году, в 1830-м Москве пришла на помощь вся Россия. Достаточно сказать, что в Первопрестольную приехал сам император. Причем за несколько дней до этого, 26 сентября 1812 года, он написал Голицыну: «С сердечным соболезнованием получил я ваше печальное известие. Уведомляйте меня с эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды. Преданность в волю божию! Я одобряю все ваши меры. Поблагодарите от меня тех, кои помогают вам своими трудами. Я надеюсь всего более теперь на их усердие».

Но 29 сентября 1830 года Николай уже был в Москве. О том, как встретились царь и градоначальник, сохранилось занятное свидетельство Александра Булгакова. «Государь изволил прибыть 29-го сентября в 10 часов утра и вышел из коляски прямо в наместнический дом на Тверской. Люди бросились было докладывать князю Дмитрию Владимировичу, но Государь запретил говорить, а только приказал проводить себя прямо к князю, который, встав только что с постели, перед зеркалом чистил себе рот, в халате своем золотом. Государь тихонько к нему подкрался. Можно себе представить удивление князя, увидя в зеркале лицо Государя, тогда как он еще накануне имел от его величества приказание письменное посылать всякий день куриеров! Князь, не доверяя близорукому своему зрению, обернулся и увидел стоящего перед собою императора. Замешательство его было еще более умножено страхом: что должен был Государь подумать, найдя наместника своего в столь смутное время в 10 часов еще не одетого! Но милосердный Николай, обняв его, начал разговор сими словами: “J’espre, mon Prince, que tout le monde Moscou se porte aussi bien que vous” (Я надеюсь, мой Князь, что все в Москве так же хорошо себя чувствуют, как вы. - франц.). Потом, запретя князю одеваться наскоро, сел возле него и более получаса говорил о вещах самонужнейших, изъявляя благоволение свое за содействие, оказанное князю высшим и низшим классами: дворянства, купечества, медиков; одобрял взятые меры, кроме крестных ходов, находя, что прибегать должно к ним в самых крайностях и что они могут быть вредны по великому стечению народа в одно место».

Из приведенной цитаты следует, что Булгаков с некоторым сарказмом рисует образ Голицына - борца с холерой. Булгаков считал, что Голицын переоценил опасность эпидемии, что и вызвало приезд царя, упавшего как снег на голову московскому градоначальнику: «Конечно, князь Голицын предался с самого начала напрасному страху, который передал и в Петербург; надобно было поддержать написанное. После смертность, действительно, умножилась, но когда заставила Государя решиться ехать сюда, не было еще доказано, что точно умирали холерою, и самые сведения, ежедневно печатаемые о состоянии города, говорили глухо о умерших с признаками холеры».

Однако принятые Голицыным меры показали, что он отнюдь не преувеличил смертельную опасность и размеры эпидемии. Более того, в Москве, в отличие от других городов России, не случилось холерных бунтов. В Новгороде, например, в военных поселениях произошли волнения. Солдаты взбунтовались под предлогом, что их хотят отравить. «Генералы, офицеры и лекаря были все перебиты с утонченной жестокостью. Император отправился туда и усмирил бунт с поразительным мужеством и хладнокровием . Но нельзя допускать, чтобы народ привыкал к бунтам, а бунтовщики - к появлению государя».

Неспокойно стало и в столице. В эпидемии обвинили врачей: «Времена стоят печальные. В Петербурге свирепствует эпидемия. Народ несколько раз начинал бунтовать. Ходили нелепые слухи. Утверждали, что лекаря отравляют население. Двое из них были убиты рассвирепевшей чернью. Государь явился среди бунтовщиков».

В Москве же такого не было, опять же благодаря Голицыну. Николай потому и приехал в Москву, предполагая, если появится необходимость, вновь лично успокаивать народ, так сказать, применять ручное управление страной. Но этого не потребовалось. Пробыв в Москве десять дней, он уехал успокоенным и уверенным в скорой победе над холерой . При этом он вновь высоко оценил работу Голицына и всей его администрации. Вспоминаются слова Александра Герцена: «Князь Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства правительства».

В 1841 году Голицын удостоился титула Светлейшего князя с нисходящим потомством (Кутузов стал светлейшим в 1812 году). Это была очень высокая оценка всего сделанного Голицыным для Москвы. Отныне к князю следовало обращаться не «Ваше сиятельство», а «Ваша светлость». Жаль, что Голицыну оставалось слышать эти слова всего три года.

Многие знавшие Голицына москвичи отмечали его открытость и демократизм, да еще и чувство юмора. Два раза в неделю он принимал просителей у себя на Тверской. Но даже в неурочные дни и часы можно было попасть к нему на прием . Граф Соллогуб рассказывает такую интересную историю. Как-то в начале декабря по делам ехал он в Москву. Морозы стояли жестокие; верст сорок не доезжая до Белокаменной, Соллогуб оставил свой багаж на станции, а сам в легких санках пустился в Москву. Приехав в Москву, он обнаружил, что из всей обуви при нем лишь одни валенки. Тогда он решил послать слугу за сапогами к своему брату Сергею Голицыну (в свете его звали Фирсом). Фирс Голицын, известный шутник и сумасброд, сказал слуге, что он не тот Голицын, который должен дать сапоги. А настоящий Голицын живет на Тверской, в большом казенном доме.

Откуда слуге было знать все подробности о столь многочисленном роде Голицыных! Поверив сказанному, он отправился на Тверскую за сапогами. Что же было дальше?

«В то время Москвой управлял, в Москве царствовал, если можно так выразиться, князь Дмитрий Владимирович Голицын, один из важнейших в то время сановников в России. Это был в полном смысле настоящий русский вельможа, благосклонный, приветливый и в то же время недоступный. Только люди, стоящие на самой вершине, умеют соединять эти совершенно разнородные правила. Москва обожала своего генерал-губернатора и в то же время трепетала перед ним. К этому-то всесильному и надоумил Фирс послать моего человека. Тот, только что взятый от сохи парень, очень спокойно отправился в генерал-губернаторский дом и, нисколько не озадаченный видом множества служителей, военных чинов и так далее, велел доложить Голицыну, что ему нужно его видеть (Фирс строго-настрого приказал ему требовать - видеть самого князя). К немалому удивлению присутствующих (я, впрочем, забыл сказать, что мой посланный объявил, что он пришел от графа Соллогуба и что Голицын был с моим отцом в лучших отношениях), - итак, к немалому удивлению присутствующих, Голицын сам к нему вышел в переднюю.

- Что надо? - спросил генерал-губернатор. - Ты от графа?

- Никак нет, ваше благородие, - ответил мой посланный, - от ихнего сыночка, графа Владимира Александровича.

Голицын посмотрел на него с крайним изумлением.

- Да что нужно? - повторил он еще раз.

- Очень приказали вам кланяться, ваше благородие, и просят одолжить им на сегодняшний день пару сапог!

Голицын до того удивился, что даже не рассердился, даже не рассмеялся, а приказал своему камердинеру провести моего дурака в свою уборную или свою гардеробную и позволить ему выбрать там пару сапог. Надо заметить, что Голицын был мал ростом, сухощав и имел крошечные ноги и руки; увидав целую шеренгу сапогов, мой человек похвалил товар, но с сожалением заметил, что “эти сапоги на нас не полезут”. Камердинер генерал-губернатора с ругательствами его прогнал.

Надо вспомнить время, в которое это происходило, то глубокое уважение, почти подобострастие, с которым вообще обходились с людьми высокопоставленными, чтобы отдать себе отчет, до чего была неприлична выходка моего двоюродного брата. Возвратясь домой, слуга как сумел рассказал о случившемся. Все объяснилось. Я в тот же день ездил к генерал-губернатору извиниться, разумеется, всю беду свалив на ни в чем не виноватого слугу». В этом рассказе выражено многое. И отношение света московского к Голицыну, в котором мало было от подобострастия. А больше, понимания того, что градоначальник -вполне нормальный человек. И подтверждение того, что к Голицыну мог зайти любой, вне зависимости от достатка и знатности.

В 1843 году Голицын все чаще стал испытывать боли. Обращение в основанные при его горячим усердии больницы не помогло. Российские врачи не смогли определить причину недомогания, и Голицын выехал на лечение в Париж. Там и был ему поставлен тяжелый, неизлечимый диагноз.

Перенеся две операции, он скончался, не приходя в сознание, 27 марта 1844 года. Странная смерть - не в Москве, за которую дрался он и которой отдал четверть века своей жизни, а в Париже, и не от вражеской пули или от старой раны, а на операционном столе под скальпелем французского (!) хирурга.

Везли тело Голицына в Москву по тому же пути, который он когда-то прошел со своей конницей. Мимо Красного, через Бородино и Можайск. Когда доставили его в Можайск, мгновенно собрался народ, выпряг лошадей, и дальше Голицына везли на себе.

17 мая 1844 года Голицына привезли в Москву. Народ ждал уже у Поклонной горы. Гроб сняли с дорожного экипажа и поставили на черный катафалк. Чем ближе к сердцу Москвы он приближался, тем больше и больше валил народ поклониться своему градоначальнику. Лошадей выпрягли, а вместо них встали простые москвичи. Ямщики несли факелы. Народу было столько, что на Дорогомиловском мосту пришлось ставить полицейское оцепление.

18 мая гроб поставили в церкви Благовещения на Тверской улице. Здесь его отпевало московское духовенство во главе с митрополитом Филаретом, верным сподвижником князя в богоугодных делах. Днем и ночью около гроба Голицына стояли кирасиры полка, шефом которого он был долгие годы. Это император своей высочайшей волей прислал их из Петербурга.

19 мая из храма Благовещения Голицына повезли в последний путь, на Донское кладбище. День выдался дождливый, словно само московское небо оплакивало светлейшего князя.

Когда процессия двигалась мимо особняка генерал-губернатора, траурный поезд остановился. Двадцать пять лет входил на порог этого дома князь Голицын, «барич, вельможа, преблагороднейший и предобрейший человек, умноживший радость и веселие чваных москвичей», как оценивали его современники, человек «редких дарований, мужества и благоразумия».

На кладбище траурную процессию сопровождало до ста тысяч человек. Люди с непокрытыми головами крестились и кланялись своему генерал-губернатору. Впереди процессии шел взвод жандармов, за ними, за домоправителем и прислугой вели лошадь покойного в парадном уборе. Затем несли княжеский герб, за ним шли московские ямщики, цеховые ремесленники, мещане, купечество, дворяне и туча московских чиновников, «никому из которых власть его не была тяжела, из которых никто по совести не мог оскорбить блаженной памяти покойного». Похоронили Голицына в семейном склепе кладбища Донского монастыря - церкви Михаила Архангела.

Иная атмосфера царила в Тверском казенном доме в период пребывания в нем Арсения Андреевича Закревского, московского генерал-губернатора в 1848-1859 годах. Закревский, по мысли Николая I, должен был привести в чувство вечно недовольную Москву, которую распустил своей мягкостью прежний градоначальник, князь А. Г. Щербатов. С 1827 года, когда старая столица в отчете Третьего отделения была названа оплотом всех недовольных, мало что изменилось. Государь Николай Павлович дал Закревскому карт-бланш, причем и в прямом, и в переносном смыслах. «Меня обвиняют в суровости и несправедливости по управлению Москвою, но никто не знает инструкции, которую мне дал император Николай, видевший во всем признаки революции. Он снабдил меня бланками, которые я возвратил в целости. Такое было тогда время и воля императора, и суровым быть мне, по виду, было необходимо», - вспоминал сам Закревский.

Арсений Закревский, худ. С. К. Зарянко

Новый московский градоначальник был из той породы людей, энтузиазм и рвение которых по выполнению возложенных на них обязанностей по своему напору превосходят силу вышестоящих указаний. Его не нужно было специально подгонять и провоцировать на активные действия. Он и сам мог дать фору любому начальнику.

Как только не оценивали его! Нет, наверное, таких отрицательных эпитетов, которыми не наградили Закревского москвичи. Деспот, самодур, Арсеник I, Чурбан-паша и так далее. Как не вспомнить и об остроте князя А. С. Меншикова, пошутившего в присутствии царя, что Москва после назначения Закревского находится теперь «в досадном положении» и по праву может называться «великомученицей». Мучил Москву, естественно, Закревский.

По словам Б. Н. Чичерина, Закревский «явился в Москву настоящим типом николаевского генерала, олицетворением всей наглости грубой, невежественной и ничем не сдержанной власти. Он хотел, чтобы все перед ним трепетало, и если дворянству он оказывал некоторое уважение, то с купцами он обращался совершенно как с лакеями. Когда нужны были пожертвования, он призывал, приказывал, и все должно было беспрекословно исполняться».

Подобно городничему из гоголевского «Ревизора», Закревский относился к купеческому сословию с особым подозрением. Немало натерпелись от него торговые люди. А вот и мнение яркого представителя купеческого сословия, имевшего большой зуб на градоначальника. Купец Н. Найденов писал: «Закревский был тип какого-то азиатского хана или китайского наместника. Самодурству и властолюбию его не было меры, он не терпел, если кто-либо ссылался на закон, с которым не согласовывались его распоряжения. “Я -закон”, - говорил он в подобных случаях». Как было не возмущаться, ведь Закревский, в отличие от того же Д. В. Голицына, не уговаривал купцов жертвовать деньги, а заставлял это делать в приказном порядке.

Богатый московский купец Николай Петрович Вешняков вспоминал, что поскольку «Закревский инстанциям не придавал никакого значения, то стоило принести ему жалобу... как он весьма охотно принимал на себя роль судьи. В таких случаях к обвиняемому посылался казак верхом со словесным приказанием явиться к генерал-губернатору». Причем человеку не объявляли причину, послужившую поводом для вызова. В этом был весь смысл тактики Закревского - запугать человека заранее, «подготовить» его. Закревский принимал не сразу, а выдерживал вызванного в своей приемной на Тверской битый час. Вот так и маялись люди. А уже затем отчаявшегося в неведении и ожидании человека запускали к генерал-губернатору, объявлявшему несчастному свой приговор. «Хорошо было еще, -свидетельствует Вишняков, - если, проморивши в приемной целый день, Закревский ограничится выговором, хотя бы с упоминанием о родителях, и выгонит вон, но могло быть и хуже: Тверской частный дом находится прямо против генерал-губернаторского, и можно было получить там даровую квартиру. Можно было получить и командировку на неопределенное время куда-нибудь в Нижний Новгород или Вологду».

Уже в самом начале своего градоуправления Закревский продемонстрировал личное отношение к торговому сословию, «попросив», чтобы Московское купеческое общество пожертвовало дюжину троек с лошадями и телегами проходящим через Москву полкам. Купцы немедля исполнили «просьбу». Не замечать пожеланий генерал-губернатора было опасно. В этом случае Закревский обычно вызывал к себе городского голову и отчитывал его в нелестных выражениях за «невнимательность». Городского голову купца Кирьякова он прилюдно обозвал дураком за отсутствие рвения в пожертвованиях, в итоге тот вынужден был подать в отставку.

Чтобы нагнать страху на купцов, хватило всего лишь одного случая, когда некий купец, вызванный к Закревскому, отдал Богу душу от страха, еще не доехав до Тверской, в экипаже. Боялись Арсения Андреевича пуще холеры, опасались упоминать его всуе, даже при прислуге, чтобы не донесла. В каждом топоте копыт мерещилась слабонервным купцам зловещая тень казака с «приглашением» прибыть к генерал-губернатору на Тверскую.

«Дамы ездят по домам, купцов берут за бороды, подчиненным приказывают жертвовать», -писал современник. Среди дам была и супруга генерал-губернатора Аграфена Закревская, разъезжавшая по богатым домам как глава Благотворительного комитета по сбору пожертвований на Крымскую войну, начавшуюся в 1853 году.

Купцы не очень-то спешили открывать мошну. Апофеозом кампании по сбору «добровольных пожертвований» стал вызов зажиточной купеческой общественности в особняк генерал-губернатора на Тверскую. Канцелярия Закревского была полна приехавшими в тревожном ожидании богатеями. Наконец один из губернаторских чиновников достал толстую папку и, открыв ее, стал выкликивать купцов. Спрашивая фамилию, он глядел потом в папку, будто сверяясь со своим списком, и провозглашал сумму, которую данный купец обязан был пожертвовать. Далее все зависело от находчивости и храбрости купца. Кто понаглее, пробовал торговаться - кому же охота отдавать свои же денежки, пусть и на войну! Недаром гласит русская пословица: «Кому война, а кому мать родна!» Ну а те, кому не удавалось скостить сумму, уходили от губернатора тяжело вздыхая, с опущенной головой. Зато потом они получали благодарность за проявленное усердие - бумагу, которую надо было «хранить, вместе с прочими, в устроенном для высочайшей грамоты ковчеге».

Однажды за завтраком Закревскому попалась странная булка. Разломив ее, он увидел нечто, напоминающее таракана. «А подать сюда этого Филиппова!» Владелец известной на всю Москву пекарни, находившейся на противоположной стороне Тверской улицы, пришел быстро. Даже не пришел, а прибежал.

- Это что еще такое? - показал ему Закревский свою находку.

- Так изюм это, Ваше сиятельство!

- А ну ешь свой изюм, хитрый булочник!

Филиппову ничего не оставалось, как съесть булку. С тех пор и наладилось производство булок с изюмом. Москвичи прозвали их «булка по-закревски».

Уже в ноябре 1853 года в Москве объявили первый рекрутский набор, установивший следующую меру - в армию забирали по десять человек с каждой тысячи крепостных крестьян, ремесленников, рабочих... Всего, таким образом, Закревский должен был поставить под ружье почти тринадцать с половиной тысяч человек, что было больше на 4 % всего трудоспособного населения губернии. Естественно, что при таком подходе находилось немало и тех, кто пытался всеми силами избежать призыва. У кого были деньги - откупался, иные - дезертировали. Тех же крепостных, кто добровольно (не будучи призванным) хотел служить и являлся с этой просьбой к Закревскому, граф нередко отправлял обратно к барину.

Похоже, что Арсению Андреевичу было невдомек, что крепостное право настолько изжило себя, что стало причиной отставания уже не в сельском хозяйстве, а и в деле обороноспособности страны. Он по-прежнему считал, что все дело решает политическая благонадежность и преданность чиновников.

Даже в прошлую большую войну 1812 года дела по мобилизации московского населения обстояли лучше. Лишь 12 февраля 1855 года был избран начальник Московского дворянского ополчения генерал А. П. Ермолов (но Николай назначил графа С. Г. Строганова). И пока войска рядились да собирались, пока шли, война уже закончилась, и, к сожалению, не очень выгодным для России миром, лишившим ее права иметь военный флот на Черном море. По сути, это был плачевный результат всего николаевского царствования, опиравшегося на крепостное право, Третье отделение с его агентами, а еще на таких столпов, как граф Закревский, не сумевший толком даже собрать ополчение. Но позорный мир пришлось заключать уже на Николаю I, скончавшемуся в 1855 году, а его сыну Александру II.

Вот что занимает - если успехами в подготовке к новой войне Москва не могла похвастаться, то пышностью празднования прошлых побед Закревский поразил многих. Особенно запомнилось многим москвичам празднование сороковой годовщины освобождения Москвы от французов. Шестидесятидевятилетний ветеран Отечественной войны, Закревский не мог пройти мимо этой даты. В 1852 году он собрал у себя в особняке на Тверской на торжественный банкет более тысячи участников войны: «11-го октября минуло 40 лет, как Наполеон оставил Москву. В этот день граф Закревский собрал у себя уцелевших участников войны 1812 года. Их оказалось в Москве: 298 генералов, штаб- и обер-офицеров и 719 унтер-офицеров и рядовых, всего 1017 человек. Граф Закревский угостил их обедом». Торжественные речи и шампанское лились рекою, застолье длилось до рассвета.

А в самый разгар войны, в период обороны Севастополя, Закревский дал бал в честь столетия Московского университета (он приказал каждый день собирать студентов на построение и шагистику). А через несколько лет в Москве торжественно встретили и самих отважных героев обороны Севастополя.

На балах в генерал-губернаторской резиденции частым гостем в годы своей разгульной молодости был Лев Николаевич Толстой, находившийся в родстве с женой генерал-губернатора, приходившейся будущему писателю двоюродной теткой.

«Всю Москву замордовал, весь народ измучил», - говорили про Закревского. Арсений Андреевич считал необходимым совать свой губернаторский нос повсюду, даже в семейные дела горожан. Современник писал: «Он нагонял такой страх на москвичей, что никто не смел пикнуть даже и тогда, когда он ввязывался в такие обстоятельства семейной жизни, до которых ему не было никакого дела и на которые закон вовсе не давал ему никакого права». Если, например, Закревскому жена жаловалась на беспутного мужа-купца, то он требовал от купеческого сословия немедленно исключить его из своих рядов. Но купеческое общество не могло выполнить желание его сиятельства, поскольку не имело прав исключать купцов второй гильдии. А когда муж жаловался на жену, то Закревский, наоборот, обращался в купеческое общество с предложением наказать жену, хотя таких полномочий общество не имело.

Так, однажды осерчал Закревский на либерального литератора Н. Ф. Павлова, в начале 1850-х годов сочинившего на него острую эпиграмму, быстро ставшую популярной в Москве. И когда появилась возможность Павлова урезонить, Арсений Андреевич не преминул этим воспользоваться. Зная, как Закревский любит решать внутрисемейные дела, жена и тесть Павлова обратились к графу с жалобой на него. Дескать, Павлов своей неудержимой страстью к карточной игре совсем разорил семью, да к тому же содержит на деньги супруги многочисленных любовниц.

Несчастного Павлова арестовали и привели к Закревскому, который его лично допрашивал. Но этим дело не кончилось. Закревский велел провести у арестованного тщательный обыск, в результате которого в доме Павлова обнаружились антиправительственные рукописи, письма Белинского и еще «кой-какие стихи». Были все основания передать дело в Третье отделение, что Закревский немедля и сделал. Следствие велось чрезвычайно строго . Суровым был приговор - за картежную игру и хранение запрещенных цензурой книг Павлова со службы уволить (он был смотрителем 3-го московского уездного училища) и сослать в Пермь под строжайший надзор, что и случилось в апреле 1853 года. И хотя благодаря заступничеству друзей к концу года Павлова простили и вернули в Москву, приехал он надломленным и одиноким. Вот что значит - писать сатиру на Закревского...

С другой стороны, Павлову повезло - ведь Закревский мог вписать его имя в тот самый пустой бланк, данный ему государем. И тогда литератор мог отправиться в Сибирь надолго, если не навсегда.

Другого литератора - славянофила Хомякова Закревский как-то вызвал к себе, чтобы сообщить ему Высочайшее повеление не только не печатать стихи, но даже не читать их никому. Этот эпизод П. И. Бартенев описывает в ироническом ключе: «“Ну, а матушке можно?” - поинтересовался Хомяков. “Можно, только с осторожностью”, - улыбаясь, сказал Закревский, знавший Хомякова еще с Петербурга, когда тот служил в конной гвардии». Сам же Петр Иванович Бартенев, историк и один из первых пушкинистов, также был удостоен чести побывать на приеме у генерал-губернатора. Как-то раз неожиданно его затребовали к Закревскому, причем не объясняя причины. Едва только Бартенев вошел к генерал-губернатору, тот стал распекать его по полной программе за отвратительную выходку в Дворянском собрании. И чего только не пришлось Бартеневу выслушать в тот день, жаль, что все это относилось не к нему, а к его однофамильцу. Но сказать об этом Закревскому он не мог - граф даже слова не давал вставить. Лишь в конце обличительной тирады Закревский понял, что слова его звучат не по адресу. Но перед Бартеневым он так и не извинился. А находчивый историк попросил Закревского поведать об Аустерлицком сражении, что тот и сделал с удовольствием, сравнимым с тем, что он испытывал за пять минут до этого, отчитывая Бартенева. Когда в 1858 году исполнилось десять лет со дня пребывания Закревского на посту генерал-губернатора, его чиновники собрали по подписке капитал, на проценты с которого содержался инвалид в Сокольниках. Но не прошло и года, как Арсений Андреевич был отправлен в отставку. Случилось это 16 апреля 1859 года. К этому времени претензий к Закревскому накопилось немало. Нужен был лишь повод.

Основанием для отстранения Закревского стало замужество его дочери, которую он не просто любил больше всех на этой грешной земле, а даже обожал. Бывало, лишь для нее одной устраивал он домашние спектакли и концерты в генерал-губернаторском особняке на Тверской. Стремился удовлетворять все ее желания и растущие с каждым годом потребности. Так вышло и на этот раз. Лидия Арсеньевна Нессельроде решила выйти замуж вторично, и это при живом-то муже! Куда смотрел муж, спросите вы? С мужем они жили раздельно . Дочь Аграфены Закревской унаследовала не только ее гены, но и образ поведения: «У графини Закревской без ведома графа делаются вечера: мать и дочь, сиречь графиня Нессельроде, приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело. Так, на одном вечере молодая графиня Нессельроде досталась молодому Муханову. Он, хотя и в потемках, узнал ее и желал на другой день сделать с нею то же, но она дала ему пощечину», - писал Дубельт.

Аграфена Закревская, худ. Дж. Доу

Новым избранником Лидии оказался бывший чиновник канцелярии Закревского князь Дмитрий Друцкий-Соколинский. Отец не смел прекословить дочери и сам организовал незаконное венчание, вручив сомневающемуся священнику полторы тысячи рублей и пообещав, в случае чего, отправить его в Сибирь. После венчания молодых Закревский выдал им паспорт для отъезда за границу. Император узнал об этом последним. Участь Закревского была решена. Сам этот случай говорит о том, что для Арсения Андреевича закон был что дышло.

В Москве, правда, поговаривали и о другой причине отставки Арсеник-паши. Купцы приписывали себе в заслугу падение ненавистного им генерал-губернатора, более десяти лет наводившего на них страх и ужас. Якобы Закревский в привычной для него манере выгнал купцов из Манежа, где должен был состояться обед в честь военных, да еще и с участием молодого императора. Узнав об этом, Александр II и решил задвинуть Арсения Андреевича. Купцы расценили это как проявление защиты и заботы со стороны царя. Так это или нет, но в тот день, когда стало известно об отстранении Закревского от должности, во многих купеческих домах царил праздник.

Истинной причиной отставки Закревского было другое, более глубокое обстоятельство. Граф давно уже пересидел свой срок. И суть была не в его возрасте, а во взглядах. Его Россия, которую он, несомненно, любил, отошла в прошлое вместе с императором Николаем I. Закревский должен был бы уйти в отставку году этак в 1855-м.

Не то что он не хотел думать по-другому - граф попросту не мог мыслить иначе. В этом его взгляды очень схожи с образом мыслей Ростопчина, не разделявшего самодержавие и крепостничество. Хотя Ростопчин все-таки был по складу ума гражданским человеком.

Общая реакция просвещенного населения на увольнение московского генерал-губернатора была однозначной. Ее можно выразить словами Александра Герцена, вынесенными им в название своей статьи в «Колоколе»: «Прощайте, Арсений Андреевич!» Ненавистник Закревского, князь Меншиков выразился более грубо: «В день Георгия Победоносца всегда выгоняют скотину». Дело в том, что день отставки графа совпал с этим церковным праздником. На момент отставки ему было семьдесят пять лет - возраст солидный, но помехой для него не являвшийся. Кажется, что, будь Арсений Андреевич посговорчивей, он просидел бы в генерал-губернаторском особняке еще какое-то время. Ведь заменили его графом Сергеем Григорьевичем Строгановым, который был не намного младше - всего на одиннадцать лет.

Среди всех московских генерал-губернаторов дольше всех (двадцать пять с лишним лет!) в Тверском казенном доме пробыл князь Владимир Андреевич Долгоруков, единственный московский градоначальник, удостоенный чести быть почетным гражданином Москвы, московское «Красное Солнышко». Больше таких примеров столица пока не знает.

До него в знатнейшем роду Долгоруковых были и другие генерал-губернаторы Москвы. Это Василий Михайлович Долгоруков-Крымский (он управлял Москвой при Екатерине II) и Юрий Владимирович Долгоруков, московский градоначальник в павловское царствование. Для нас важно и то, что Владимир Андреевич Долгоруков - дальний потомок основателя Москвы Юрия Долгорукого, на личной печати которого был изображен Георгий Победоносец, ставший ангелом-хранителем древней русской столицы. Не случайно, что сегодня мы видим этого святого на гербе Москвы.

30 августа 1865 года Александр II назначил Владимира Андреевича Долгорукова генерал-губернатором Москвы. Князь пришел на место генерала от инфантерии Михаила Александровича Офросимова, руководившего Москвой чуть более года. Отставку Офросимова связывали с тем, что он якобы, вольно или невольно, покровительствовал московской дворянской фронде, которая, как мы уже знаем, зачастую смела иметь свое, особое мнение по важнейшим политическим вопросам. В данном случае императору не понравилось слишком активное «продавливание» московскими дворянами вопроса о необходимости для России конституции.

Владимир Долгоруков, худ. В. О. Шервуд

Таким образом, новый генерал-губернатор Долгоруков, вдоволь осыпанный царскими милостями на прежней службе, явился в Москву как человек из Северной столицы. Но было бы неверным думать, что князь должен был сосредоточиться на решении исключительно хозяйственных вопросов. В это время в Российской империи шла земская реформа - очень значительный шаг на пути к демократизации жизни общества, введению самоуправления на муниципальном уровне. Дело было новое и для властей, и для народа.

Император надеялся, что Долгоруков сможет с большей эффективностью реализовать все пункты «Положения о губернских и уездных земских учреждениях», утвержденного 1 января 1864 года, чем его столичный коллега граф Н. В. Левашов, который не нашел общего языка со столичными земцами, итогом чего стало закрытие земского собрания в столице «за возбуждение недоверия к правительству». За тем, как будет проведена земская реформа в Москве, внимательно следила и вся дворянская Россия.

Владимир Андреевич не заставил москвичей долго ждать себя и явился в Белокаменную уже через неделю после назначения - 9 сентября 1865 года. Но поскольку к приезду нового хозяина особняк на Тверской улице отделывали заново, несколько дней в новой должности князь прожил в гостинице «Шевалье» в Камергерском переулке (в этой гостинице, например, не раз останавливался Лев Толстой).

А уже 12 сентября состоялся большой прием всей московской верхушки в особняке генерал-губернатора. Долгоруков познакомился с представителями городских сословий, чиновниками своей канцелярии и московских учреждений, а также офицерами Московского военного округа. Все участники встречи остались довольны друг другом.

Следующей реформой после земской, с успехом осуществленной Долгоруковым в Москве, стали преобразования в области городского самоуправления, начало которому было положено еще в 1785 году после принятия царской «Жалованной грамоты городам». Основными этапами создания системы органов городского самоуправления являлись три городских устава Москвы: «Положение об общественном управлении Москвы» от 20 марта 1862 года (разработанного по образцу действовавшего в Петербурге Положения 1846 года), «Городовое положение» от 16 июня 1870 года и аналогичное положение от 11 июля 1892 года. Таким образом, московское городское самоуправление сложилось именно под влиянием Долгорукова и при его непосредственном участии.

Московская городская дума работала с 1863 года и при Долгорукове стала вполне самостоятельной и получила ощутимые права для управления московским хозяйством. Формировалась дума по сословному принципу, уравнивая представителей всех сословий требованием равного имущественного ценза. К управлению Москвой пришли как представители научной общественности (профессора Московского университета В. И. Герье, С. А. Муромцев), так и делегаты от деловых кругов (С. Т. Морозов, С. И. Мамонтов, братья Бахрушины).

Не случайно, что именно на долгоруковское время приходится период бурного развития Москвы как экономического и промышленного центра Российской империи. Это результат слаженного сотрудничества генерал-губернатора с Московской городской думой, в которой были представлены лучшие деловые люди Москвы. Еще одним значимым событием в жизни Москвы стало утверждение «Положения о московской городской полиции» 1881 года, изменившего административно-территориальное деление и систему полицейского управления города.

Порядок в городе целиком и полностью зависел от генерал-губернатора, в подчинении которого находилась полиция. А если в самой полиции беспорядок, то как же она может бороться сама с собою? Долгоруков обратил свое внимание на искоренение взяточничества и мздоимства среди стражей порядка. Особенно распустились младшие чины. Частные приставы и городовые смотрели на все сквозь пальцы, квартальные спали на посту, ночных обходов не делали.

По большей части в полиции оставались кадры, набранные туда еще при крепостном праве. А потому и методы их работы носили отпечаток старого, уже давно отжившего времени: «Полиции на улицах было немного... Внешним уличным порядком она мало занималась. Зато внутренний порядок был всецело в руках полиции, пред которой обыватель -ремесленник, мещанин, торговец и купец. - беспрекословно преклонялся», - писал очевидец. Тяжело было переделать полицейских чиновников, привыкших еще с дореформенных времен к такой работе: «Запьянствовавшие или иным способом провинившиеся кучера, повара и лакеи из крепостных отсылались их господами при записке в полицию, и там их секли». Многих нерадивых чиновников из полиции уволили, набрали новых. Подтянули дисциплину.

Распоясались и извозчики - ездили в рваных зипунах и на сломанных экипажах, как бог на душу положит, а не по правой стороне. За лошадьми не смотрели. А как вели они себя с пассажирами - в бойких местах, особенно на вокзалах, собирались кучками, бросая свои транспортные средства (нередко посреди мостовых), и как только показывался желающий ехать, бросались на него, чуть ли не разрывая на части. И каждый спешил оттянуть пассажира к себе. Этих приструнили быстро - за рваный зипун ввели штраф в один рубль, за сломанный экипаж - еще три рубля и так далее. Строго спрашивали за нарушение правил движения по московским дорогам.

Что уж говорить о московских обывателях - вместо того чтобы вывозить нечистоты и мусор, закапывали отходы жизнедеятельности прямо во дворе, значительно ухудшая санитарно-эпидемиологическую обстановку. Здесь тремя рублями не обошлось, самый большой штраф установили в 500 рублей, а крайняя мера, для тех, кто не понял, была определена в три месяца ареста.

А что творилось на мостовых, особенно в некотором отдалении от центральных улиц и площадей! Пешеходы буквально утопали в грязи. Особенно плохо обстояло дело весной и осенью. Навоза на улицах было столько, что прохожие нередко оставляли в нем свои галоши, еле успевая вытащить ноги. Иной раз нанимали извозчика, чтобы переправиться на другую сторону улицы. А уж московские лужи и вовсе стали притчей во языцех. Тут уж без сходней было никак...

Неудивительно, что при таких антисанитарных условиях смертность в Москве к середине 1860-х годов достигала 33 человека на 1000 жителей - цифра убийственная для большого города. Высокие показатели общей и детской смертности во многом были вызваны дефицитом больничных коек и родильных домов (в 1861 году более 95 % родов в Москве происходили на дому). А этот дефицит, в свою очередь, осложнялся неуклонным ростом работоспособного населения, требуя совершенно иного подхода к организации городского здравоохранения.

Ощущалась и насущная необходимость улучшения условий жизни рабочих, проживавших в скученности и грязи, что служило причиной эпидемических вспышек холеры, тифа, дизентерии. Пропасть между «дорогим врачеванием богатых и дешевым лечением бедных» в Москве, по оценке «Московского врачебного журнала», не отличала ее от «крупнейших и культурнейших столиц Европы».

В 1866 году на общественных началах был создан Московский комитет охранения народного здравия, пришедший к неутешительному выводу, что все московские больницы не могут вместить больных эпидемиологическими заболеваниями. И потому одновременно с наведением чистоты в городе Долгоруков большое внимание уделил развитию медицины и увеличению числа больниц в Москве.

При Долгорукове в разных районах открылись новые больницы: на Большой Калужской улице - Щербатовская и Медведниковская, 1-я городская детская больница в Сокольниках, Софийская на Садовой-Кудринской и Бахрушинская на Стромынке (это были больницы для бедных). А Басманная, Мясницкая и Яузская больницы лечили чернорабочих за счет средств Московской городской думы. В итоге почти за четверть века, с 1866 по 1889 год, число москвичей, получивших медицинскую помощь, увеличилось в семь раз - с 6 до 42 тысяч человек. Хотя в условиях увеличивающейся численности городского населения и этого было уже мало. В 1865 году на Арбате открылась амбулатория, бесплатно лечившая московскую бедноту. Ежегодно эту лечебницу посещали до 25 тысяч человек.

Модернизация транспортной инфраструктуры Москвы была бы невозможной без внедрения новых видов городского транспорта. Но как быть с давно устаревшими средствами передвижения - кабриолетами или, как называли их в народе, «калибрами», появившимися в Москве еще при генерал-губернаторе Дмитрии Голицыне? Владимир Долгоруков предпринял такой ход: с владельцев московских фабрик взяли подписку, что они не будут более делать новые кабриолеты и чинить старые. Подписка оказалась весьма действенной. Уже через три года ни одного кабриолета в Москве не осталось. Ни к чему они были в новой Москве.

Зато Долгоруков пустил в Москве конку - конно-железную дорогу, новый вид транспорта, получивший в 1880-х годах широкое распространение в крупных городах России. А в

Первопрестольной первая линия конки была открыта в 1872 году по случаю Политехнической выставки. Недаром она так и называлась - Долгоруковская линия и вела от Страстной площади до Петровского парка. В Москве рельсы конки протянулись по Бульварному и Садовому кольцам, а также из центра города на окраины.

Москвичи были очень благодарны Долгорукову за конку. Самый известный наш москвовед Владимир Гиляровский не раз пользовался новым видом транспорта. Заберется он, бывало, по винтовой лестнице на империал и «тащится из Петровского парка к Страстному монастырю» (империал - открытый второй этаж вагона конки, который обычно везли две лошади). Правда, не все могли залезть на империал по крутой лестнице, тем более женщины. Поэтому крутые лестницы постепенно заменили более пологими, а цену за проезд на империале установили в три копейки, в то время как на первом этаже плата за проезд была пятачок.

Правил лошадьми вагоновожатый, а продавал билеты, давал сигналы остановок и отправления кондуктор. Был и еще один начальник - на станции, через которую следовали экипажи. Первая станция находилась на Страстной площади. В 1889 году Долгоруковскую линию электрифицировали первой в Москве. Неслучайно уже в последующие годы именно по ней прошел и первый московский трамвай.

Электрификация Москвы тоже началась при Долгорукове. Ведь как раньше освещалась Москва? В лучшем случае - газовыми и керосиновыми фонарями, да и то в центре. А в переулках и по окраинам горели масляные фонари, ставшие к 1870 году анахронизмом. К тому же нередко конопляное масло попадало не туда, куда ему положено, а в кашу. Неудивительно, что по вечерам большая часть Москвы погружалась во тьму: «Освещение было примитивное, причем тускло горевшие фонари стояли на большом друг от друга расстоянии. В Москве по ночам было решительно темно, площади же с вечера окутывались непроницаемым мраком», - жаловались москвичи.

Электрический свет в Москву пришел в 1883 году, когда на Берсеневской набережной была открыта первая электростанция. Несмотря на то что мощности ее хватило лишь на освещение Кремля, Храма Христа Спасителя и Большого Каменного моста, это стало переломной вехой в истории Москвы. Через пять лет дала ток электростанция на Большой Дмитровке, позволившая электрифицировать городской центр. А в 1886 году была пущена в строй электростанция на Софийской набережной, дошедшая до нашего времени (МОГЭС). Вряд ли нужно пояснять, какой заряд для своего дальнейшего подъема получила московская промышленность.

Долгорукова называли «князюшкой», «московским Красным Солнышком», «хозяином» или «барином», говорили, что Москвою он правит «по-отцовски». Все верно, и естественно, как хороший хозяин он любил побаловать москвичей. Градоначальник часто устраивал в Москве праздники, пышно отмечал их так, чтобы они становились радостью для всех городских сословий. Он сам имел привычку появляться среди горожан в праздные дни. Таким он остался в памяти современников: «Его можно было встретить прогуливавшимся по Тверской в белой фуражке конногвардейского полка, форму которого он носил. На Масленице, на Вербе и на Пасхе он выезжал в экипаже на устраивавшиеся тогда народные гулянья и показывал себя широкой московской публике, сочувственно и приветливо к нему относившейся. Он отличался широким гостеприимством: кроме обязательного официального раута или бала 2 января, на который приглашалось все московское общество, все должностные лица, он давал еще в течение сезона несколько балов более частного характера для своего круга, конечно, очень обширного. Он принимал у себя царей Александра II и Александра III во время их приезда в Москву, угощал и увеселял приезжавших в Москву молодых великих князей и иностранных принцев. Такое широкое представительство обходилось дорого, превышало его жалованье, и он был, как и всякий добрый барин старого времени, в больших долгах», - вспоминал академик М. М. Богословский.

Однажды к Долгорукову на Тверскую пришел Лев Николаевич Толстой. Это было еще в то время, когда писатель не имел собственной усадьбы в Хамовниках. Разговор с генерал-губернатором вызвал у Толстого восторг, зашла речь и о бале: «Князь сказал ему, что когда Таня (которой было в то время лет семь-восемь) вырастет, он устроит для нее бал... И странно то, что Долгоруков свое слово действительно сдержал, и Таня была у него на балу, но это было уже в то время, когда отец пережил свой духовный переворот и от светской жизни и балов ушел безвозвратно», - вспоминала дочь писателя Александра.

Широкое гостеприимство князя, о котором свидетельствует академик Богословский, иногда обходилось Долгорукову действительно слишком дорого. Если верить Владимиру Гиляровскому, на торжественных приемах и блестящих балах в генерал-губернаторском особняке на Тверской улице появлялись не только должностные лица.

Светское общество, состоящее из усыпанных бриллиантами великосветских дам и их мужей в блестящих мундирах, разбавлялось (в немалой степени) замоскворецкими миллионерами банкирами, ростовщиками и даже скупщиками краденого и содержателями разбойничьих притонов. Это были своего рода новые русские того времени, причем всех мастей.

Они приходили на балы в мундирах благотворительных обществ, купленных за пожертвования, а некоторые - при чинах и званиях. «Подъезжает в день бала к подъезду генерал-губернаторского дворца какой-нибудь Ванька Кулаков в белых штанах и расшитом “благотворительном” мундире “штатского генерала”, входит в вестибюль, сбрасывает на руки швейцару соболью шубу и, отсалютовав с вельможной важностью треуголкой дежурящему в вестибюле участковому приставу, поднимается по лестнице в толпе дам и почетных гостей. А пристав, бывший гвардейский офицер, принужден ему ответить, взяв под козырек, как гостю генерал-губернатора и казначею благотворительного общества, состоящего под высочайшим покровительством. Ну как же после этого пристав может составить протокол на содержателя разбойничьего притона “Каторга”, трактира на Хитровом рынке?!

Вот тут-то, на этих балах, и завязывались нужные знакомства и обделывались разные делишки, а благодушный “хозяин столицы”, как тогда звали Долгорукова, окруженный стеной чиновников, скрывавших от него то, что ему не нужно было видеть, рассыпался в любезностях красивым дамам.

Сам князь, старый холостяк, жил царьком, любил всякие торжества, на которых представительствовал. В известные дни принимал у себя просителей и жалобщиков, которые, конечно, профильтровывались чиновниками, заблаговременно докладывавшими князю, кто и зачем пришел, и характеризовавшими по-своему личность просителя. Впрочем, люди, знакомые князю, имели доступ к нему в кабинет, где он и выслушивал их один и отдавал приказания чиновникам, как поступить, но скоро все забывал, и не всегда его приказания исполнялись», - пишет Гиляровский.

Всего лишь несколько ярких штрихов к портрету Долгорукова - но насколько же они меняют идеальный, вылизанный биографами портрет князя. Вот и история о том, как знаменитый аферист Шпеер, вхожий на балы к генерал-губернатору под видом богатого помещика, продал особняк на Тверской английскому лорду. «Шпеер. при первом же знакомстве очаровал старика своей любезностью, а потом бывал у него на приеме, в кабинете, и однажды попросил разрешения показать генерал-губернаторский дом своему знакомому, приехавшему в Москву английскому лорду. Князь разрешил, и на другой день Шпеер привез лорда, показал, в сопровождении дежурного чиновника, весь дом, двор и даже конюшни и лошадей. Чиновник молчаливо присутствовал, так как ничего не понимал по-английски. Дня через два, когда Долгоруков отсутствовал, у подъезда дома остановилась подвода с сундуками и чемоданами, следом за ней в карете приехал лорд со своим секретарем-англичанином и приказал вносить вещи прямо в кабинет князя...

Англичанин скандалил и доказывал, что это его собственный дом, что он купил его у владельца, дворянина Шпеера, за 100 тысяч рублей со всем инвентарем и приехал в нем жить. В доказательство представил купчую крепость, заверенную у нотариуса, по которой и деньги уплатил сполна. Это мошенничество Шпеера не разбиралось в суде, о нем умолчали, и как разделались с англичанином - осталось неизвестным. Выяснилось, что на 2-й Ямской улице была устроена на один день фальшивая контора нотариуса, где и произошла продажа дома».

Долгоруков был поражен ловкостью Шпеера, оказавшегося, к его удивлению, не богатым помещиком, а атаманом промышлявшей в Москве в 1870-х годах шайки «червонных валетов». После этого неприятного случая шайку поймали, но главарь ушел безнаказанным. Удар по репутации «хозяина» Москвы был таким сильным, что Долгоруков взял слово с фельетониста Пастухова, как-то пронюхавшего об этой истории, держать язык за зубами. Зубы у Пастухова оказались не такими крепкими.

Гиляровский объясняет факт неподкупности Долгорукова тем, что деньги ему не нужны были вовсе. Ведь в отличие от одного из своих предшественников, графа Закревского, красавицы жены, как и необходимости удовлетворять запросы ее любовников, Долгоруков не имел. В карты князь тоже не играл. Все, что нужно - благоволение двора и уважение москвичей, - было у него в достатке.

А в том, что главными приводными ремнями к концу градоначальства старого князя стали начальник секретного отделения его канцелярии П. М. Хотинский (через которого «можно было умелому и денежному человеку сделать все») и бессменный камердинер Григорий Иванович Вельтищев, не было ничего странного. У Закревского тоже был всесильный камердинер.

Одним из тех московских богатеев, дружбой с которым Гиляровский попрекает Долгорукова, был банкир Лазарь Поляков - видная фигура в московских деловых кругах. Он являлся не только главой ряда российских банков и крупных предприятий, но и финансистом строительства российских железных дорог, а также благотворителем, жертвовавшим деньги на Румянцевский музей и Музей изящных искусств. Поляков был частым гостем на балах в доме генерал-губернатора на Тверской, благодаря чему долгое время и после смерти Долгорукова его злопыхатели говорили, что князь чуть ли был не на содержании у банкира. Дескать, откуда Долгорукову было взять столько средств на шикарные балы, если сам он денег не считал, а потому и привлек Полякова.

И вот что интересно, уже много лет спустя Александр Солженицын также обвинял Долгорукова в нечистоплотности по причине его благосклонного отношения к Полякову, с которым князь Долгоруков вел дружбу и который, как утверждали злые языки, открыл ему в своем земельном банке текущий счет на любую сумму, а потому на банкира сыпались из года в год всякие почести и отличия.

Солженицын пишет, что Долгоруков был чуть ли не прикормлен Поляковым, так как «он отдал все свое состояние зятю, между тем любил и пожить широко, да и благотворить щедрой рукой». Влияние Полякова якобы проявлялось в том, что в Московской губернии Долгоруковым для него была создана благоприятная среда. Владея Московским земельным банком, в условиях отсутствия конкурентов он получал максимальную выгоду от того, что «не было дворянина-земледельца, который бы не закладывал свое имение», в итоге эти дворяне становились в «некоторую зависимость от банка». И на все это московский генерал-губернатор смотрел сквозь пальцы.

В итоге Солженицын делает такой вывод: «В. А. Долгоруков был весьма покровительствен к приезду и экономической деятельности евреев в Москве. Ключом к тому, очевидно, был ведущий банкир Москвы Лазарь Соломонович Поляков».

Трудно согласиться с таким радикальным выводом писателя, ибо Долгоруков был открыт для представителей всех конфессий Москвы. И потому свои поздравления князю на его очередные юбилеи присылали не только члены Еврейского общества, но и Магометанского общества, а также католики и протестанты Москвы. Что же касается утверждений академика Богословского об отсутствии у князя средств, из-за чего он был в большом долгу у того же Полякова, то уже после его смерти выяснилось, что Долгоруков был вполне платежеспособен. Более того, если он и просил пожертвований, то не для себя, а для московского простого люда, не имевшего возможности даже лечиться в больницах.

Достаточно лишь перечислить названия богаделен и больниц, на которые Владимир Андреевич потратил свои личные сбережения, чтобы убедиться в широте его души, в искренности его порывов: приют при Московском Совете Детских приютов, бесплатная лечебница при Комитете «Христианская Помощь» Российского общества Красного Креста, убежище для увечных воинов в селе Всесвятском, ремесленное училище при Мясницком отделении больницы для чернорабочих в Москве, Вяземский приют при Вяземском (Смоленской губернии) благотворительном комитете, мастерская для бесприютных в Москве...

Мы перечислили лишь те учреждения, что носили имя Долгорукова. Но ведь были и другие! Долгоруков подобно одному из его предшественников, князю Дмитрию Голицыну, своим примером показывал многоимущим москвичам, куда и как надо тратить сбережения.

Влас Дорошевич чрезвычайно удачно сформулировал способность Долгорукова пробудить в том или ином толстосуме щедрость: «И щелкнуть, но и обласкать умеет!» Был такой случай с ресторатором Лопашовым. Как-то в очередной раз, когда надо было пожертвовать энную сумму денег на благотворительную лотерею, он заартачился: «Надоело платить! Сколько можно!» Прознавший об этом Долгоруков вызвал Лопашова на прием к девяти часам, но не утра, а вечера. Лопашов не прийти не мог, а потому, отправившись к князю, захватил с собою на всякий случай несколько тысяч рублей.

И вот сидит он в приемной у генерал-губернатора один час, другой, третий - а князь его все не принимает. И уже под ложечкой сосет - Лопашов даже не поужинал перед выездом, и спать хочется. Любые бы деньги отдал, лишь бы домой отпустили. Лишь в два часа ночи двери начальственного кабинета распахнулись: «Князь вас ждет!»

Заходит ресторатор к Долгорукову и сразу с поклоном деньги вынимает: «Примите, Ваше сиятельство! Я не подписался на лотерею потому, что хотел иметь честь передать лично...»

А князь - сама любезность - улыбается, благодарит и руку жмет: «От всей души вас благодарю! От всей души! Я так и был уверен, что тут недоразумение. Я всегда знал, что вы человек добрый и отзывчивый! А теперь. Не доставите ли мне удовольствие со мной откушать? Мы, старики, не спим по ночам. Ужинаю поздно. Милости прошу. Чем Бог послал!»

Ужинали они до четырех часов утра, о чем Лопашов потом еще долго всей Москве рассказывал. Как не вспомнить тут другого генерал-губернатора, Арсения Закревского, который вот так же мог вызвать к себе под вечер иного купца, но ужинать он никому не предлагал!

Но вернемся к праздникам. Каждый год на шестой неделе Великого поста, в субботу, на Красной площади устраивали вербный базар и гулянье. Вдоль кремлевских стен ставили ряды из палаток и лавок, в которых продавали детские игрушки, сладости и всякие безделушки. Торговали здесь и иноземными лакомствами - греческие купцы привозили рахат-лукум, а французы пекли свои вафли. Особенно рад был этому простой народ.

Кульминацией праздника становились вербные катания с участием генерал-губернатора. «Хозяин Москвы» при полном параде выезжал верхом на породистом скакуне в окружении свиты. Особое впечатление это производило на тех, кто становился свидетелем зрелища впервые. Москвичи встречали этот торжественный разъезд, выстроившись вдоль Тверской улицы.

А на Рождество Долгоруков разрешал в Москве кулачные бои. «На третий день Рождества, такой порядок, от старины; бромлейцы, заводские с чугунного завода Бромлея, с Серединки, неподалеку от нас, на той же Калужской улице, “стенкой” пойдут на наших, в кулачный бой, и большое побоище бывает; сам генерал-губернатор князь Долгоруков будто дозволяет, и будошники не разгоняют: с морозу людям погреться тоже надо...» - писал Иван Шмелев.

Трудно найти такую область жизни Москвы, которая была бы обойдена вниманием генерал-губернатора. Например, развитие образования, как начального, так и высшего. За двадцать лет начиная с 1872 года число детских учебных заведений увеличилось более чем в семь раз, а количество учащихся выросло в шесть раз и достигло 12 тысяч человек. В сентябре 1866 года открылась Московская консерватория. В 1872 году на Волхонке в здании 1-й мужской гимназии торжественно открылись Московские женские курсы (или курсы профессора В. И. Герье), положившие начало высшему женскому образованию в России. В 1868 году на базе Московского ремесленного учебного заведения открылось Императорское техническое училище, готовившее механиков-строителей, инженеров-механиков и инженеров-технологов по уникальной системе образования. В 1865 году в Москве открыла двери для желающих получить образование в сельском хозяйстве Петровская земледельческая и лесная академия.

Тщанием Владимира Андреевича необычайно оживилась и культурная жизнь Москвы, важнейшим событием которой стало проведение первого Пушкинского праздника и открытие памятника А. С. Пушкину в 1880 году.

Долгоруков покровительствовал деятелям культуры. В октябре 1881 года к нему пожаловал сам Александр Николаевич Островский, озабоченный творческим упадком Малого театра. Драматург замыслил создать новый театр. Но где взять деньги на такое весьма затратное предприятие? По мнению Островского, привлечь средства мог бы Долгоруков. Гость начал с места в карьер. «- Князь, - обратился он к Долгорукову, - столько лет вы состоите всесильным хозяином Москвы, а до сих пор не поставите себе памятника.

- Какого памятника? - удивился генерал-губернатор.

- Должен быть построен театр вашего имени.

Долгоруков улыбнулся и мягко заметил:

- Я знаю, меня в шутку называют удельным князем, но, к сожалению, у этого удельного князя нет таких капиталов, которые он мог бы широко тратить.

- Я приехал к вам, князь, искать не ваших денег. Скажите одно слово - и московское именитое купечество составит компанию и явится театр».

Долгоруков инициативу Островского одобрил и помог найти мецената, которым оказался представитель семьи железнодорожных магнатов С. П. Губонин, без промедлений принявшийся за составление акционерного общества. А уже в ноябре Долгоруков отправил ходатайство о создании народного театра в Министерство внутренних дел. Но театра, правда, не получилось, так как вскоре вышло правительственное распоряжение о всеобщем разрешении частных театров.

Учитывая заслуги Долгорукова перед городом, неудивительно, что уже через десять лет после назначения его генерал-губернатором он был удостоен звания почетного гражданина Москвы, присвоенного ему городской думой в 1875 году. Кроме этого, князь был почетным гражданином и многих подмосковных городов: Вереи, Звенигорода, Дмитрова, Бронниц, Коломны, Волоколамска, Подольска, Павловского Посада. А через два года, в декабре 1877 года, по просьбе жителей Новослободской улицы Москвы ее переименовали в Долгоруковскую.

Долгоруков исповедовал принцип открытости: как его дом на Тверской был свободен для желающих посетить князя, так и Москва демонстрировала всему миру свои возможности. Это при Долгорукове в Москве прошла череда интереснейших выставок - Этнографическая в 1867 году, Политехническая - в 1872-м, Антропологическая в 1879-м, Художественно-промышленная в 1882-м, Ремесленная в 1885-м, Рыболовная в 1887-м, Археологическая в 1890 году, три выставки по конезаводству и другие...

Открытие Исторического музея и освящение Храма Христа Спасителя стало яркими событиями торжеств по случаю коронации императора Александра III в мае 1883 года. А какой незабываемой иллюминацией встретила императора древняя столица! Это было время настоящего триумфа Долгорукова.

Большой мастер в организации балов, на третий день коронации, 17 мая 1883 года, Долгоруков дал такой бал, который по роскоши затмил все прежние. На празднество съехалось более полутора тысяч гостей - императорская семья, дипломатический корпус, московская аристократия и проч. Уже задолго до подъезда к генерал-губернаторскому дому на Тверской гости могли услышать звуки государственного гимна, исполняемого оркестром, находящимся на площади перед особняком. Сама площадь и фасад здания были пышно украшены.

У входа в дом именитых гостей встречал сам генерал-губернатор. Государь император появился на празднике в том же мундире лейб-гвардии конного полка, что и хозяин бала Долгоруков. Императрице князь преподнес букет цветов. Первую кадриль начал сам император, рука об руку с королевой Греции, императрицу же вел в танце Владимир Андреевич. Закончилось все под утро торжественным банкетом.

15 мая 1886 года Долгоруков вновь удостоился высочайшей чести, получив от Александра III бриллиантовые знаки ордена Св. апостола Андрея Первозванного.

Апофеозом признания заслуг князя стало празднование четвертьвекового юбилея его службы генерал-губернатором Москвы. 31 августа 1890 года в Храме Христа Спасителя собрались лучшие люди Первопрестольной. К девяти часам утра в соборе собрались чиновники гражданского и военного ведомств, руководители учебных заведений, делегаты городских и общественных управлений, а также дамы высшего света. Все были при полном параде.

В 10 часов митрополит московский Иоаникий начал торжественную службу. Наконец, в 11 часов, появился и сам Долгоруков, принявший участие в литургии по случаю собственного юбилея. Затем митрополит обратился к нему с речью: «Редко, чтобы кто-либо прослужил 25 лет в одном и том же месте и на одном поприще и чтобы кто-либо прослужил четверть века на таком высоком посту, какой занимаете вы, - явление исключительное и едва ли не беспримерное», тем самым сформулировав одну из главных особенностей служения Долгорукова в Москве.

Напоследок митрополит преподнес сиятельному князю икону Рождества Иисуса Христа как «напоминание о трудах поднятых Вами при окончании, созидании и благоукрашении сего величественного храма». Приняв икону, Долгоруков вышел на крыльцо храма и увидел многотысячную толпу москвичей, приветствовавших своего градоначальника криками «Ура». Поклонившись в ответ на проявление народом своих чувств, Долгоруков сел в карету и направился в свой особняк на Тверской, где в два часа должен был начаться торжественный прием.

Дом генерал-губернатора был переполнен гостями, достаточно сказать, что приглашено было 120 депутаций, а пришло 280. Поздравления раздавались одно за другим. И кто только не прибыл в этот день, чтобы разделить радость с юбиляром! Московское духовенство, командование Московского военного округа в лице командующего генерал-лейтенанта А. С. Костанды, руководители соседних губерний, начальственные лица Московской губернии, дипломаты и многие другие...

Все поздравления сопровождались подношением адресов, выполненных на любой вкус и цвет, из ценных пород дерева, украшенных золотом и серебром. Многие дарили юбиляру иконы. Но были и подарки иного рода. Например, дворяне Московской губернии собрали капитал на учреждение в Московском университете Долгоруковских стипендий для студентов из потомственных дворян.

Московская полиция собрала капитал в 5000 рублей для воспитания на проценты с него одного бедного ребенка из лиц, служащих в полиции. А в Глазной больнице была учреждена койка имени Долгорукова. Московская городская дума в полном составе поднесла князю свой приговор об учреждении в Екатерининской богадельне отделения имени князя на 60 кроватей, а городской голова Н. А. Алексеев лично пожертвовал 6000 рублей на стипендию имени Долгорукова в университете.

Отвечая думцам, Владимир Андреевич сказал, что их решение всецело отвечает его желанию, как истинно доброе дело для наиболее несчастных жителей города Москвы. Юбиляр принимал поздравления два дня. Для каждого гостя нашел он доброе слово, каждому ответил и выразил благодарность. А вечером центр Москвы вспыхнул блестящей иллюминацией, особенно выделялась красотой Тверская улица, перекрытая для народных гуляний, продолжавшихся дотемна. Торжество закончилось вечерним приемом 2 сентября, на который князь пригласил 3000 человек. Это был последний юбилей князя, превзошедшего всех своих предшественников по числу лет, которые он провел на посту генерал-губернатора. И ведь что занятно - каждую пятилетку его службы в Москве отмечали как в последний раз - с подарками, подношениями и заверениями в преданности. Наверное, тезоименитство императоров не праздновалось в Москве так, как юбилеи Долгорукова. Москвичи привыкли к нему, он отвечал им тем же. «К Владимиру Андреевичу, крайне доступному, обращались все с просьбами самого разнородного, порою фантастического, но, в общем, всегда сверхзаконного порядка; князь обещал всем, а очень многим помогал своим крупным авторитетом и обширными связями в делах, по роду своему не подходивших ни к какому административному учреждению. Как ни мягок и по-магнатски вежлив был Владимир Андреевич, но в его просьбе слышался приказ, и не исполнить ее не решался никто. Он любил Москву, в которой чувствовал себя почти на положении старого удельного князя. Он знал свою Москву, и Москва знала и любила его», - отмечал историк.

А как же было не любить такого почти что своего человека. Ведь ему было свойственно многое из того, что так уважали москвичи. Так, известна была его религиозность. В 1867 году Долгоруков приказал изящно отделать домовый храм генерал-губернаторской резиденции, существовавший в здании с 1806 года на втором этаже неподалеку от парадной лестницы.

Присутствовать на торжественных молебнах в кремлевских соборах Долгоруков был обязан по должности. Но его не раз видели и на богослужениях в маленьких тесных церквях, спрятавшихся в московских переулках, причем, не желая быть узнанным, князь приходил часто не в мундире, а в партикулярном статском платье. А сколько раз его встречали в домовом храме Московского университета на Татьянин день!

Была у него еще одна привязанность. Долгоруков, например, любил попариться в популярнейших Сандуновских банях, где для него в отдельном номере семейного отделения всегда были приготовлены серебряные тазы и шайки. Хотя у князя в особняке были мраморные ванны. И все знали, что он это любит, и за это тоже уважали его. Была в самом факте посещения Долгоруковым Сандунов некая объединяющая его с остальными москвичами платформа.

Быть может, любовь к русской бане и березовым веникам и позволила Владимиру Андреевичу сохранить до преклонных лет отличную выправку и офицерскую стать. Не злоупотреблял он и всякого рода нехорошими излишествами. «Это был генерал еще николаевских времен, и по внешнему виду напоминавший эти или даже еще александровские времена, с зачесанными кверху височками, с нафабренными усами, невысокого роста, затянутый в мундир, в эполетах, с бесчисленными орденами на груди. Говорили, что он носит парик, что красится, что под мундиром носит корсет. Это был бодрый и даже молодцеватый старик-генерал», - отмечал Богословский.

Но и удельные князья стареют и болеют, особенно когда им за восемьдесят. И вскоре после грандиозно отпразднованного юбилея Владимир Андреевич запросился в отставку, последовавшую 26 февраля 1891 года. А вскоре Москва получила нового генерал-губернатора - великого князя Сергея Александровича Романова. Правда, злые языки утверждали, что Долгоруков ушел не сам, а его «ушли». Дескать, из-за его напряженных отношений с царской семьей. Не упускал он случая дать почувствовать царствующему дому, что происходит из древнего рода. А двор с трудом терпел его и в конце концов вынудил подать в отставку. А сам Владимир Андреевич уходить не собирался - хотел умереть в Москве, здесь, среди своих. Узнав же об отставке, сначала не поверил, прослезился и спросил: «А часовых. часовых около моего дома оставят? Неужели тоже уберут. и часовых?!» И часовых тоже убрали.

Как писал Влас Дорошевич, с отставкой Долгорукова «барственный период “старой Москвы” кончился. Пришли новые люди на Москву, чужие люди. Ломать стали Москву. По-своему переиначивать начали нашу старуху. Участком запахло. Участком там, где пахло романтизмом. И только в глубине ушедшей в себя, съежившейся Москвы накопилось, кипело, неслышно бурлило недовольство. Кипело, чтобы вырваться потом в бешеных демонстрациях, в банкетах и митингах, полных непримиримой ненависти, в безумии баррикад».

Лишенный смысла существования, вырванный из привычного ритма жизни, отъятый из любимой Москвы, бывший градоначальник выехал подлечиться во Францию. И так же как и Д. В. Голицын, Долгоруков скончался в Париже, 20 июня 1891 года. Похоронили князя, согласно завещанию, на Смоленском кладбище в Петербурге.

С 1891 по 1905 год московским военным генерал-губернатором был великий князь Сергей Александрович. Немедля взялся он за перестройку своей резиденции на Тверской.

По инициативе Сергея Александровича в 1892 году в доме на Тверской началось создание портретной галереи бывших московских генерал-губернаторов.

При великом князе в 1892 году закончилось строительство здания Московской городской думы на Воскресенской площади, начатое еще при Долгорукове, завершилось сооружение новой очереди Мытищинского водопровода в 1893 году. А в 1899 году открылось регулярное движение первого московского трамвая от Бутырской заставы до Петровского парка. Значительной вехой в культурной жизни Первопрестольной стало открытие в 1898 году Московского Художественного театра в помещении театра «Эрмитаж».

В немалой степени мнение о князе как о государственном деятеле сформировано под влиянием его специфической личной жизни, особенности которой он порою даже и не пытался скрывать. Были у него и вполне определенные политические взгляды. На следующий год после отставки Долгорукова князь не только перестроил его резиденцию, но и выслал из Москвы 17 тысяч ремесленников-евреев, из-за чего горожанам негде стало чинить обувь.

Следуя Высочайшему повелению от 15 октября 1892 года, «евреям отставным нижним чинам, служившим по прежнему рекрутскому набору, и членам их семейств, приписанным к городам внутренних губерний, а также тем, кои по выходе в отставку не приписались еще ни к какому обществу», воспрещалась приписка к податным обществам и причисление к ремесленным цехам Москвы и Московской губернии. Перечисленным лицам и тем, «которые приписаны к обществам в черте еврейской оседлости», был объявлен запрет на временное и постоянное жительство в Москве и Московской губернии. А тех, кто «окажутся на жительстве в Москве и Московской губернии ко времени издания настоящих правил, удалить, с членами их семейств, из названных местностей, в сроки, определяемые в каждом отдельном случае, по взаимному соглашению Московского Генерал-Губернатора и Министра Внутренних Дел».

За это распоряжение Сергея Александровича особенно не любили большевики, а на Западе до сих пор называют не иначе как «антисемитом № 2» (после его брата императора Александра III). Это прибавило черной краски к и без того нелицеприятному портрету великого князя.

Если Долгорукова москвичи величали «Красным Солнышком», а других генерал-губернаторов вообще никак не звали, то это еще ни о чем не говорит. Лучше не иметь никакого прозвища, чем то, которое народ дал великому князю. Имя Сергея Александровича прочно связано в истории России с ходынской трагедией, произошедшей во время коронации его племянника Николая II в мае 1896 года. После этого за ним закрепилось прозвище «князя Ходынского».

Как и все представители династии Романовых, Николай II короновался на царство в Успенском соборе Кремля. Произошло это 14 мая 1896 года. Во время церемонии случилась неприятность - когда государь поднимался по ступеням алтаря в соборе, дабы принять причастие, с его плеч упала цепь ордена Андрея Первозванного. Свидетели увиденного расценили произошедшее как плохое предзнаменование и предпочли не распространяться об этом. Но знали бы они, что это лишь мелочь по сравнению с тем, что произойдет через несколько дней на Ходынском поле и накрепко, навсегда станет частью истории дома Романовых.

Именно на этом поле, известном среди москвичей устраиваемыми здесь народными гуляньями и всероссийскими выставками, 18 мая 1896 года собрался народ, чтобы посмотреть на молодого царя и получить по случаю его восхождения на трон щедрые подарки. И хотя официально начало гулянья было назначено на 10 часов утра, люди стали собираться на Ходынском поле еще с вечера предшествующего дня. Это привело к тому, что к рассвету в ожидании гуляний и подарков здесь было уже полмиллиона человек, на что Ходынское поле никак не было рассчитано. А народ все прибывал и прибывал...

Как писал Лев Толстой в своем рассказе «Ходынка», «народу было так много, что, несмотря на ясное утро, над полем стоял густой туман от дыханий народа». А Максим Горький глазами Клима Самгина смотрел «с крыши на Ходынское поле, на толстый, плотно спрессованный слой человеческой икры».

Через несколько часов «икра» превратилась в месиво. В общей сложности в давке на Ходынке погибло не менее 1380 человек, примерно столько же из оставшихся в живых было изувечено. В чем же причина произошедшей трагедии, ставшей несмываемым пятном на биографии великого князя Сергея Александровича? Очевидец - Владимир Гиляровский, назвавший свой репортаж «Катастрофа на Ходынском поле», первопричиной считает неудачное расположение буфетов для раздачи кружек и угощений, которое «безусловно увеличило количество жертв». Плохая организация торжеств по случаю коронации Николая II и привела к столь печальным итогам. Городские власти не подготовились должным образом к проведению столь масштабного мероприятия.

Ни сам Николай II, ни его дядя не сочли нужным объявить траур. После того как поле очистили от трупов - хоронили на близлежащем Ваганьковском кладбище, - празднование по случаю коронации продолжилось, а на месте, где еще несколько часов назад среди гор из тел погибших москвичей стонали чудом уцелевшие люди, состоялся концерт. Царя приветствовали исполнением гимнов.

«Пир во время чумы» продолжился на приеме в Кремлевском дворце, на котором многочисленные придворные произносили льстивые речи о начале новой эпохи династии Романовых. Собравшиеся на торжество царские вельможи, иностранные дипломаты не слышали стонов умирающих в московских больницах людей. Конечно, осиротевшим семьям кое-чем помогли, одарив сотней-другой царских ассигнаций. Тем же, кто оставался в больницах, разослали по бутылке мадеры, из числа не выпитых на коронационном банкете. Так или иначе, на пожертвованиях императорская семья не обеднела - на коронацию казенных денег ушло куда больше.

Следствие признало виновными в трагедии московских полицейских, обер-полицмейстера и еще нескольких чиновников уволили. Самого же Сергея Александровича царь повысил, назначив еще и командующим войсками Московского военного округа.

1 января 1905 года великий князь перестал быть московским генерал-губернатором, а через месяц с небольшим грянуло возмездие. К смерти его приговорили наиболее радикальные представители российской оппозиции в отместку за Кровавое воскресенье, 9 января 1905 года, когда мирная манифестация была расстреляна войсками петербургского гарнизона.

Вот что писал один из свидетелей покушения на Сергея Александровича: «Без десяти минут в три... я взглянул в окно и увидел следующее. К Никольским воротам подъезжал на карете великий князь. а навстречу карете, но по тротуару шел какой-то человек с черными усами, одетый в суконную поддевку, черную шапку. На вид ему было лет около 30. Сначала он шел по тротуару, а потом при приближении кареты сошел на мостовую. Когда карета проехала мимо него, он быстро обернулся, выхватил из-под полы какой-то предмет, завернутый во что-то черное, и с силой бросил его в зад кареты. Блеснул огонь, в котором скрылась карета, послышался страшный, оглушительный удар, и я отлетел от окна вглубь комнаты сажени на четыре и упал на пол. Задребезжали и посыпались стекла. Когда я встал и подошел к окну, то мне представилась следующая картина.

Прямо против окна лежала какая-то груда. Снег был обрызган. Были разбросаны части рук великого князя и одна уцелевшая нога. Тут же лежала ось кареты и два колеса. Кучер, доехав до решетки, идущей от ворот до суда, здесь упал. Но потом поднялся, встал и оперся головой о решетку. В таком виде он был посажен, минут пять спустя, на извозчика и отвезен [в больницу]».

Кучер князя скончался от полученных ранений 7 февраля в Яузской больнице, перед смертью он рассказал следователю: «Отъехав от Николаевского дворца, я пустил лошадей крупной рысью. Проезжая по Сенатской площади, мы мало кого встречали. Я вез великого князя в генерал-губернаторский дом. Подъезжая к Никольским воротам, я направил лошадей немного левее считая от Николаевского дворца, чтобы быть как раз против ворот. Я видел, как стоявший на посту полицейский отдал великому князю честь. Вдруг, что-то точно разорвалось в воздухе, глаза мне закрыло облаком, и я почувствовал, что полетел вверх вместе с сиденьем. Боли я не чувствовал первое время никакой и не мог понять, что со мной происходит. Меня отнесло в сторону Окружного суда, и я крепко держался за решетку: мне представлялось, что я держу лошадей. Сиденье и передок кареты находились около меня.

Все это продолжалось несколько минут, а после у меня закружилась голова, и я стал терять сознание».

Вскоре после взрыва на Сенатскую площадь приехала супруга князя, великая княгиня Елизавета Федоровна, «встав на колени, она стала рыться в куче останков убитого князя, ощупывала руки, проводила по плечам, отыскивая голову». Собравшиеся на месте взрыва случайные прохожие пытались взять на память кто кусок шинели убитого, а некоторые -даже часть останков. По Москве пошла гулять острота: «Великий князь пораскинул мозгами».

В Санкт-Петербург, где в соборе Петропавловской крепости обычно хоронили Романовых, великого князя не повезли. Отпевали его в Алексиевской церкви Чудова монастыря, служивший панихиду митрополит Владимир назвал покойного мучеником (мог ли он предполагать, что это лишь начало мученичества Романовых). Николай II на прощание не приехал.

На месте гибели великого князя в апреле 1908 года установили памятный крест (автор В. М. Васнецов). А через десять лет крест был снесен по указанию Ленина. Сегодня крест воссоздан в Новоспасском монастыре. В память о своем убиенном супруге великая княгиня Елизавета Федоровна основала в Москве на Большой Ордынке Марфо-Мариинскую обитель, что было чрезвычайно высоко расценено современниками - как духовно-нравственный подвиг.

В советское время могила Сергея Александровича была утрачена, лишь в 1995 году, когда его останки обнаружились при раскопках в Кремле, они были перенесены в Новоспасский монастырь...

Почти двести лет просуществовали в России генерал-губернаторы. За это время в Москве сменилось пятьдесят руководителей города. Чаще всего менялись генерал-губернаторы в XVIII веке - почти сорок раз! А в XIX веке хозяев дома на Тверской было всего лишь двенадцать. Находились на этой должности люди разные: и прирожденные начальники, вписавшие в историю Москвы незабываемую страницу, и случайные, занесенные в Первопрестольную ветром политической конъюнктуры. Были среди них и представители знатных дворянских родов, причем нередко целыми семьями (да, есть примеры, когда сразу несколько поколений рода было представлено на генерал-губернаторском посту в Москве), были и люди худородные. Были и те, кто, родившись в России, до конца жизни говорил с французским акцентом и писал только по-французски. Были и другие, знавшие лишь русский язык. Обо всех и не расскажешь в одной главе, мы выбрали наиболее колоритные фигуры. Резиденция на Тверской меняла свое убранство почти при каждом новом генерал-губернаторе, перестраивались комнаты и залы, сооружались кабинеты и портретные галереи с изображениями самих хозяев дома. Чиновникам для их плодотворной работы требовалось все больше места и улучшения условий. Если же говорить о внешнем виде здания, то сегодня он не соответствует проекту Казакова. Слишком много перестроек пережил особняк, и лишь отдаленно напоминает он тот образ, который известен нам по картинам.

Дом генерал-губернатора, 1900-е годы

В марте 1917 года в доме генерал-губернатора засел Московский Совет рабочих депутатов, руководство которым с сентября перешло к большевикам. А ночью 26 октября 1917 года здесь активно стал «наворачивать» Военно-революционный комитет, одним из руководителей которого был А. Я. Аросев (отец народной артистки Аросевой О. А.). Более чем на семь десятилетий советская власть воцарилась в генерал-губернаторском особняке, за которым закрепилось название Моссовета.

Именно в эту эпоху особняк и пережил наиболее радикальные работы со времени постройки. Началось все с разборки флигелей усадьбы, а на их месте в 1930 году по проекту архитектора И. А. Фомина был построен административный шестиэтажный корпус в стиле конструктивизма. Затем, в 1937 году, здание передвинули более чем на 13 метров назад, тем самым поставив его на красную линию улицы Горького (бывшей Тверской). То был период, когда старая Москва принялась переезжать - дома ставили на домкраты и перевозили на новое место жительства, в результате узкие улочки расширялись, становясь проспектами. Победное завершение Великой Отечественной войны породило соответствующие требования к архитектуре, призванной отражать достигнутые успехи. Московские здания, в которых размещались органы власти, должны были обрести новый облик, более торжественный и парадный. Первым в этой очереди стоял дом Моссовета на улице Горького . С него и начали. Проект его перестройки создал в 1945 году Иван Жолтовский. Однако, ознакомившись с проектом, тогдашний председатель Моссовета Г. М. Попов раскритиковал работу известного и старейшего советского зодчего. Слишком скромным и недостаточно помпезным показалось чиновнику декоративное убранство здания.

Переезд бывшего дома генерал-губернатора

Следуя сложившейся к тому времени традиции, когда большие начальники лично вмешивались в работу деятелей культуры и искусства, товарищ Попов взял карандаш и пририсовал к фасаду здания колонны. Проявив таким образом неуважение к проекту Жолтовского, он вынудил архитектора и вовсе отказаться от дальнейшей работы. Зодчий сказал, что не хочет на старости лет позориться и уродовать дом московского генерал-губернатора. Ибо пройдет время, фамилию Попова никто и не вспомнит, а вот Жолтовского из-за этих колонн будут склонять налево и направо. Ведь никому не объяснишь, откуда они взялись.

Но так не думал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин, вместе со своими коллегами Посохиным, Молоковым и Благолеповым решившийся перестроить здание так, как надо Моссовету и его председателю. В итоге в 1945-1950 годах здание было надстроено двумя этажами, осуществлена его перепланировка, поменялся и внешний вид. Плоский пилястровый портик был заменен восьмиколонным портиком, поднятым на мощные пилоны. Выходящий на улицу фасад был декорирован скульптурными барельефами по проекту скульптора Н. Томского. Интерьеры реставрировались по проекту архитекторов Г. Вульфсона и А. Шерстневой, живопись на плафонах - под руководством А. Корина. Добавилась и высокая фигурная решетка по границе улицы.

В таком виде здание просуществовало до середины 1990-х годов, когда началась его новая перестройка. Интерьерам попытались вернуть их прежний, еще Матвеем Казаковым задуманный облик, изюминкой которого была знаменитая галерея залов.

Моссовет на улице Горького, худ. А. Герасимов, 1959

Согласно проекту Казакова, посетителей генерал-губернаторской резиденции встречала монументальная трехмаршевая лестница, по бокам которой тянулись медные балясины. Затем дорога вела в парадный Белый зал, стены которого были отделаны мрамором и украшены фигурными барельефами. Портик зала со спаренными колоннами поддерживал балкон, где во время приемов и балов размещались музыканты. На противоположной стене колонному портику отвечал портик с пилястрами. Отличался зал и большим зеркалом, зрительно увеличивающим размеры зала. Радовал глаз и наборный паркет с инкрустациями из темного дуба.

Особую торжественность приобретал зал в вечерние часы, когда зажигались пять бронзовых люстр. К Белому залу примыкал Голубой зал, также отделанный мрамором. Продолжением галереи залов служил Красный зал. Насыщенный цветом, лепкой и живописной декорацией, этот зал сильно контрастировал со строгим сдержанным оформлением Белого и Голубого. Цветовая гамма зала выстраивалась на сочетании красного, белого тонов и позолоты.

Простенки между окнами на всю высоту Красного зала были заполнены зеркалами в белых рамах, декорированных позолоченной лепниной. Зеркалами архитектор украсил также две угловые печи и беломраморный камин. Эти основные элементы внутреннего оформления здания во многом удалось восстановить в результате современной реконструкции.

Но чего не стали возвращать зданию, так это первоначального цвета, сегодня оно по-прежнему выдержано в красно-белых тонах. Поменялось и название, поскольку в октябре 1993 года в связи с ликвидацией советов народных депутатов Моссовет из этого здания выселили, и в настоящее время здесь размещается мэрия Москвы. А потому и советский герб с фронтона здания был снят, уступив место гербу Москвы с изображением на нем святого Георгия Победоносца.

Здесь мы поведем более подробный рассказ о том, кем был святой Георгий и как его изображение попало на герб Москвы. Христианская легенда о святом Георгии имеет множество вариантов, значительно различающихся между собой. Наиболее ранняя и подлинная (с точки зрения историков) легенда получила литературную обработку на востоке Греции. В 303 году римский император Диоклетиан начал гонение на христиан. Данному намерению противостоял молодой знатный каппадокинянин Георгий (Каппадокия - область в Малой Азии, некогда принадлежавшая Римской империи, а ныне являющаяся территорией Турции). На собрании высших чинов империи в городе Никомедии Георгий объявляет себя христианином и, несмотря на все доводы и уговоры, от истинной веры не отрекается. Тогда его помещают в тюрьму и в течение недели подвергают жесточайшим пыткам. Однако Георгий не только остается жив, но и успевает совершить несколько чудес, под влиянием которых императрица, некоторые из приближенных императора и даже один из палачей уверовали во Христа. На восьмой день Георгий соглашается принести жертву языческим богам, но, когда его торжественно приводят в храм, «он словом Божьим низвергает их в прах, после чего по приказу императора ему отсекают голову». На момент казни святому было около 30 лет.

Мэрия Москвы

В «Житии святого Георгия» ничего не рассказывается о другом подвиге святого, навеки закрепившем за ним титул Победоносца. Этому событию посвящена отдельная легенда, также имеющая множество вариантов, объединенных под общим названием «Чудо Георгия о змие». Истоки истории о юноше на белом коне, спасающем прекрасную царевну от неминуемой гибели в зубах дракона, безусловно, лежат в дохристианской мифологии. На протяжении тысячелетий в религиях европейских и ближневосточных цивилизаций именно борьба героя (бога, святого) со змеем (драконом, морским чудовищем) олицетворяла борьбу добра со злом и света с тьмой. В древнегреческих мифах, например, Зевс побеждает стоглавое огнедышащее чудовище Тифона, бог солнца Аполлон борется с чудовищным змеем Пифоном, непобедимый Геракл убивает Лернейскую гидру, а особенно ясная параллель с подвигом святого прослеживается в широко известном мифе о Персее и Андромеде.

Однако именно с момента создания легенды о Георгии Победоносце образ змея стал символизировать язычество и даже дьявола (как известно, тот обратился в змея, дабы соблазнить Еву), попираемого отнюдь не мечом, но словом Божьим. Заставив чудовище пасть к своим ногам при помощи молитвы, Георгий просит царевну обвязать шею дракона поясом и отвести его в город. Пораженные чудом, жители города уверовали во Христа и были крещены, а святой уехал совершать новые подвиги.

Почитание святого Георгия, возникшее, вероятно, на территории Каппадокии в V-VI веках, к IX-XI векам получило распространение почти во всех государствах Европы и Ближнего

Востока. Особенно любим он был в Англии: Ричард Львиное Сердце сделал святого своим покровителем, а Эдуард III учредил орден Подвязки, на котором был изображен змееборец. Однако именно на Руси Георгию, совмещающему одновременно три ипостаси: защитника, святого и покровителя земледелия и скотоводства, суждено было стать одним из любимейших святых.

Возможно, такая популярность была связана с перенесением черт и культов русских языческих богов на этого святого. С одной стороны, само имя Георгий, означающее «возделывающий землю», делало его преемником Велеса, Семаргла и Даждьбога. Недаром два ежегодных дня памяти святого отмечались соответственно 23 апреля (день начала полевых работ) и 24 ноября (небезызвестный Юрьев день, в который крестьяне имели право переходить от одного помещика к другому). С другой стороны, как покровитель князя и дружины, Георгий стал преемником Перуна - главного бога языческого пантеона славян. Кроме того, сам образ прекрасного и благородного юноши - воина, освободителя и защитника - не мог не вызвать симпатии всего народа.

Культ святого Георгия (Егория) на Руси стал распространяться сразу же после принятия христианства, причем не через Западную Европу, а непосредственно из Византии. Его изображения в виде всадника-змееборца встречаются уже в начале XII века. Их можно встретить на змеевике - амулете, на одной стороне которого сплетение змей, а на другой - Георгий, на фреске XII века «Чудо Георгия о змие», в церкви его имени в Старой Ладоге, на иконах XIV-XV веков новгородской школы.

Однако наибольшую роль в распространении и утверждении культа святого сыграл Ярослав Мудрый, принявший даже новое имя - Юрий (наряду с Егором ставшее русской версией греческого имени Георгий). В начале XI века на монетах и печатях Ярослава Мудрого впервые появляется изображение всадника с мечом в руке, попирающего змея. В честь святого покровителя был основан город Юрьев (ныне - Тарту), заложен Юрьевский монастырь в Новгороде, а позднее построен Георгиевский собор. С 1037 года день освящения храма был торжественно провозглашен ежегодным праздником - Юрьевым днем.

Основатель Москвы Юрий Долгорукий продолжил традицию, заложив в 1152 году город Юрьев-Польской, где в 1230-1234 годах был построен знаменитый Георгиевский собор. В том же 1152 году он строит на новом княжеском дворе во Владимире церковь Георгия. На печати князя тот же святой, стоящий во весь рост и вынимающий меч из ножен.

Окончательное утверждение всадника-змееборца на гербе Московского княжества произошло при Иване III и совпало по времени с завершением объединения основной части русских земель вокруг Москвы. Сохранилась печать 1479 года, на которой всадник, поражающий копьем змея-дракона, окружен надписью: «Печать великого князя Ивана Васильевича», а на обороте печати, не имеющем рисунка, надпись повторена, но к ней добавлено «всея Руси». С этого момента можно считать, что герб Московского княжества на какое-то время становится и гербом всей страны (кстати говоря, изображение Георгия сохранилось и на груди двуглавого орла - символа Российской империи).

До начала XVIII столетия всадники на русских печатях и монетах сохраняли вид коронованных змееборцев. Иностранцы отмечали во время путешествия в Россию (середина XVII века), что царь Алексей Михайлович «выпустил новую монету... со своим изображением на коне.». Далее описывается «печать на золотых грамотах, клеймах, копейках и проч. - с одной стороны двуглавый орел, а с другой - царь верхом на коне, под ногами которого что-то вроде дракона, коего он поражает копьем, как св. Георгий», и красная сургучная печать - «двуглавый орел и посредине его царь верхом».

С 1672 по 1741 год золотой двуглавый орел был законодательно закреплен как знак (клеймо) города Москвы. В 1688 году всадник с именем святого Георгия, щит православия (золотого двуглавого орла), изображен на личном флаге «царя московского» Петра I. А с 1696 года в качестве защитника золотого двуглавого орла появляется Высший Светлый Всадник (на белом осле) - Иисус Христос (гербовое знамя Петра I).

Преобразования Петра I не могли не коснуться и рассматриваемого нами предмета. Около 1688 года юный Петр ходил по реке Яузе, а в дальнейшем по Переславскому озеру под флагом «царя московского». Описание его штандарта размером 4,6*4,3 м следующее: «Флаг Его Царского Величества московского разделен натрое. Верхняя полоса белая, средняя синяя, нижняя красная. На синей полосе золотой с царской короною венчан двоеглавый орел, имеющий в сердце красное клеймо с серебряным св. Георгием, без змия».

С 1712 года полки русской армии получили новые знамена, на которых помещались гербы тех городов, где полки квартировали. На знаменах московских пехотинцев и драгун был изображен святой Георгий.

В 1722 году Петр I издал указы о создании Герольдии, введении должности герольдмейстера и определении туда на службу специального человека «для сочинения гербов». Первым герольдмейстером стал стольник С. А. Колычев, которому царь особенно доверял. Пьемонтский дворянин граф Франциск Санти, знаток геральдических наук и художник, прибывший в Россию, а прежде служивший гофмаршалом и тайным советником у ландграфа Гессен-Гомбургского, получил чин полковника и 12 апреля 1722 года был зачислен в Герольдию «товарищем герольдмейстера».

В сентябре 1722 года «герб его императорского величества с колорами или цветами своими» описывался так: «Поле золотое, или желтое, на котором изображен императорский орел песочной, то есть черной, двоеглавой. На орловых грудях изображен герб великого княжества Московского. на котором изображен Святой Георгий с золотою короною.» Петровская эпоха закончилась в 1725 году. Ее итогом в сфере государственной (то есть государевой) символики являются черный двуглавый орел как «герб его императорского величества» и святой Георгий как «герб великого княжества Московского».

Между тем история Светлого всадника на московском и российском гербах развивалась своим чередом. Сенатский указ от 11 марта 1726 года (при Екатерине I) предписывал, в каком поле (щита) какому изображению в государственном гербе быть: «орел черный. в желтом поле. в нем ездца в красном поле».

Указом Верховного тайного совета от 10 июля 1728 года (при Петре II) определялся рисунок государственного герба, где «в середине того орла Георгий на коне белом, побеждающий змия, епанча и копье желтые, венец желтый же, змий черный, поле кругом белое».

Самый ранний, дошедший до нас акварельный рисунок графа Франциска Санти - 1730 года - «Герб для знамен Московского полка» (ныне находится в Эрмитаже). Какое отношение имеет воинский знак московского полка к знаку города, становится ясно из указа Правительствующего сената от 8 марта 1730 года: «.следовало изготовить для полков знамена, а для губернаторов печати». С 1741 года святой Георгий начинает встречаться на пробирных клеймах московских монетных дворов.

В 1770-1780-е годы «товарищем герольдмейстера» был немец подполковник И.И. фон Энден. Именно его стараниями Москва впервые и получила свой городской герб: «Святой Георгий на коне против того ж, как в середине Государственного герба, в красном поле, поражающий копьем черного змия». Фон Энден подготовил и указ, подписанный Екатериной II 20 декабря 1781 года, по нему «в средине того орла Георгий на коне белом, побеждающий змия, епанча и копье желтые, венец желтой же, змей черный, поле кругом белое, а в середине красное». Можно сказать, что благодаря в том числе и немецкому подполковнику, состоявшему на службе у русской императрицы, столица сегодня имеет свой герб, эталон которого каждый москвич и гость столицы может увидеть на фронтоне дома № 13 по Тверской улице.

8 декабря 1856 года свой герб обрела и Московская губерния: «В червленом щите святой Великомученик и Победоносец Георгий в серебряном вооружении и лазуревой приволоке (мантии), на серебряном, покрытом багряной тканью, с золотою бахромой, коне, поражающий золотого, с зелеными крыльями, дракона золотым, с восьмиконечным крестом наверху, копьем». А 16 марта 1883 года Москве был присвоен герб уже как столице губернии. По своему описанию он полностью совпадал с гербом самой Московской губернии.

Герб Москвы - столицы Московской губернии, 1883

С образом св. Георгия связан не только герб Москвы, но и один из самых почетных орденов Российской империи, учрежденный Екатериной II. Императрица, между прочим, сама и стала первым Георгиевским кавалером первой степени в русской истории. А за ней орден получили практически все выдающиеся полководцы России: Суворов, Румянцев, Орлов-Чесменский, Потемкин, а затем Барклай-де-Толли, Кутузов, а кроме них еще и множество крупнейших политических деятелей, включая великих князей и королей дружественных России государств. После революции традиция эта была прервана, и лишь 2 марта 1992 года Президиум Верховного Совета Российской Федерации постановил «восстановить российский военный орден Святого Георгия и знак отличия Георгиевский крест». А указ Президента РФ от 8 августа 2000 года официально утвердил статут ордена Святого Георгия. Кстати будет вспомнить здесь Марину Цветаеву, вдохновленную святым Георгием на написание стихотворения еще в 1918 году :

Московский герб: герой пронзает гада.

Дракон в крови. Герой в луче. - Так надо.

Во имя Бога и души живой

Сойди с ворот, Господень часовой!

Верни нам вольность, Воин, им - живот.

Страж роковой Москвы - сойди с ворот!

И докажи - народу и дракону -

Что спят мужи - сражаются иконы.

В настоящее время границы бывшей усадьбы московского генерал-губернатора на Тверской улице значительно расширились за счет строительства новых административных зданий на месте снесенных памятников архитектуры (по Вознесенскому переулку). Теперь здесь, наверное, можно было бы поместить всех московских генерал-губернаторов за их двухвековую историю города вместе с их чиновниками. А недавно над бывшей усадьбой вновь выросли строительные краны...

В 1862 году на Каланчевском поле появился невзрачный деревянный домик, из окон которого можно было наблюдать, как пассажиры прибывших в Москву по Рязанской железной дороге поездов с трудом выбираются из вагонов. Это было первое здание Казанского вокзала. Тогда он звался еще Рязанским, поскольку открыт был после начала движения на участке Москва - Рязань. Вокзал сдали в эксплуатацию с недоделками, да и сама железная дорога была мало приспособлена под пассажирское движение: «Пока в устройстве дороги еще много несовершенств, ни на одной станции вокзалы еще не отстроены», в «большинстве платформы не готовы и из вагонов пассажирам приходится выпрыгивать, снимать с лестниц, а дам выносить на руках», - жаловались приезжающие и встречающие.

Вскоре, в 1864 году, был построен каменный павильон вокзала (автор проекта - архитектор Матвей Юрьевич Левестам). Небольшое здание Рязанского вокзала имело общую кровлю с дебаркадерным покрытием над путями и платформами. Над входом поднималась башенка с часами. Вокзал был тесен, неудобен и - с архитектурной точки зрения - совсем невыразителен.

Первое каменное здание вокзала просуществовало около полувека, при этом оно многократно достраивалось, изменялась внутренняя планировка помещений. В связи с открытием в 1893 году Московско-Казанской железной дороги поток пассажиров резко вырос, что и вызвало необходимость строительства уже нового, третьего по счету здания вокзала, о чем в 1910 году публично объявило правление Акционерного общества Московско-Казанской железной дороги.

Рязанский вокзал

Дорогой этой владел Николай Карлович фон Мекк, председатель правления общества. Он-то и был главным заказчиком, вкусы которого играли первостепенную роль в выборе победителя закрытого конкурса «Ворота на Восток», для участия в котором пригласили А. В. Щусева, Ф. О. Шехтеля и малоизвестного петербуржца Е. Н. Фелейзена. Такой весьма скромный состав участников уже на первый взгляд вызывает вопросы: неужели в Российской империи было мало зодчих, проекты которых могли быть достойны внимания одного из богатейших людей страны?

Но Николай Карлович фон Мекк имел такое право - самому устраивать конкурс и выбирать победителя. Будучи юристом по образованию и человеком по-своему уникальным, он детально освоил железнодорожное дело. Мог работать и стрелочником, и машинистом, и путейцем, правда, такой необходимости у него не было, поскольку отец его Карл Федорович, потомок обрусевших немецких баронов, крупнейший капиталист и один из создателей системы путей сообщения России, оставил после своей смерти в 1876 году приличное состояние четырем сыновьям и супруге - Надежде Филаретовне фон Мекк.

Надежда Филаретовна использовала наследство в том числе и для поддержки Петра Ильича Чайковского, с которым ее связывали дружеские отношения. А на племяннице великого русского композитора был женат сам заказчик проекта вокзала - Николай Карлович фон Мекк, известный также как покровитель и почитатель Михаила Александровича Врубеля и других русских художников.

Влияние Николая Карловича, который во много раз увеличил протяженность унаследованных от отца железных дорог, опутавшего ими всю империю, было посильнее, чем у иных царских министров. У него была своя империя, в которой он стал королем. Порой его называли теневым министром экономики. Ведь чем являются железные дороги для такой огромной страны, как Россия? Это кровеносные артерии, по которым непрерывно идет снабжение всеми необходимыми для предприятий ресурсами, перевозятся огромные объемы произведенной продукции.

Николай фон Мекк, худ. Б. Кустодиев

Он далеко смотрел, видел большие перспективы дальнейшего развития железных дорог вглубь России, на Восток. А потому новый вокзал призван был по его замыслу олицетворять неразрывную связь Европы с Азией, подчеркивать весь длинный путь, от его начала - из древнейшей Первопрестольной - до конца, который был еще не виден и должен был быть обозначен в облике вокзала сочетанием самых различных стилей, символизирующих переплетение культур и эпох многовековой истории России. Николаю фон Мекку было на что строить Казанский вокзал для своей дороги, приносившей достаточно большую прибыль. В 1911 году чистый доход от ее эксплуатации составил свыше трех миллионов рублей -примерно такую же сумму владелец дороги и выделил на строительство нового вокзала.

Но фон Мекк был богат не только деньгами, но и внутренней культурой, привитой матерью, а потому его выбор Алексея Щусева в качестве победителя конкурса выглядит весьма удачным и с высоты сегодняшних лет. К этому выбору была косвенно причастна и великая княгиня Елизавета Федоровна, благотворительными учреждениями которой заведовал племянник Николая Карловича, Владимир Владимирович, тоже фон Мекк и тоже меценат и коллекционер.

Но были и другие ходатаи, так Михаил Васильевич Нестеров признавался, что это он назвал фон Мекку фамилию Щусева: «Московско-Казанская железная дорога решила построить новый многомиллионный вокзал. Стоявшие тогда во главе акционеров дороги фон Мекки, по моей рекомендации, остановили свой выбор на входившем в известность Щусеве. Он должен был сделать предварительный проект, представить его фон Меккам, а по утверждении назначался конкурс, на котором обеспечивалось первенство за Щусевым. Он же должен был быть и строителем вокзала. Таким образом, Алексею Викторовичу предоставлялась возможность не только создать себе крупное имя, но и обеспечить себя материально».

А уже в осенние дни 1911 года Нестеров напишет: «Здесь, в Москве, понемногу все оживает, начинают копошиться с выставками... Из больших художественных новостей самая любопытная - это на днях утвержденный к постройке вокзал Московско-Казанской ж. д. Щусева. Постройка громадная, целая площадь - стоимостью в 2 000 000 р. Проект сделан на конкурс с Шехтелем и каким-то еще немцем, которых Щусев “раскатал” основательно. Постройка будет украшением Москвы и могла бы быть не помехой и в Кремле Московском. Стиля русского, смешанного; вошли и старые соловецкие башни, и стиль Петра I, и Сумбекина башня в Казани, все это очень талантливо, остроумно переработано, вложено много красоты, чудесно применены мозаики - плоскости по белой Сумбекиной башне, забранные мозаикой малахитового цвета с золотым орнаментом вокруг громадных старинных курантов. Черепица, камень белый и вообще тон всей массы предпочтительно белоснежный. Москва “декадентская” и Москва современных “ампирчиков” очень освежится, получив такое вдохновенное сооружение, и оно будет прекрасным дополнением типа гражданской архитектуры к нашей церковке на Ордынке. Готов вокзал должен быть через три года. Теперь у Щусева, кроме Ордынки, два громадных заказа - Странноприимный дом (с церковью) в Италии (Бари) и новый вокзал в Москве, затем ряд меньших работ (церковь Харитоненко, кн. Щербатову - Школьный городок и т. д.), в общем миллиона на три, если не больше. И все это с “моей легкой руки”. Хотелось бы, чтобы он с годами перестал быть легкомысленным и самонадеянным, что часто ему вредит и делает его довольно несносным. Работы на Ордынке двигаются, пишу последнюю стену, - а потом все проходить придется, просматривать. Время наступает самое приятное, работается легко, весело...»

По-дружески пожурив Щусева за его самоуверенность (что есть, то есть!), тем не менее Нестеров дал его работе высокую оценку: «Постройка будет украшением Москвы и могла бы быть не помехой и в Кремле Московском»! Что и говорить, услышать от признанного мастера такое дорогого стоит.

Работа над проектом вокзала обещала немало творческих открытий и новаторских решений. Ведь главного заказчика обуревали благородные помыслы превращения Московско-Казанской железной дороги в лучшую дорогу России, внешний облик которой должен быть оригинальным и своеобразным. И Казанский вокзал, и встречавшие пассажиров менее масштабные остановочные павильоны и станции, через которые проходила дорога, своим внешним видом призваны были создавать ощущение необъятности территории, по которой протянулась железнодорожная магистраль. 29 октября 1911 года Щусев был утвержден главным архитектором строительства Казанского вокзала . Строительство же планировалось закончить к 1 ноября 1916 года. Да и сам Алексей Викторович, судя по его словам, не рассчитывал на то, что процесс возведения нового вокзала на Каланчевке затянется, отмерив на это максимум три года. А чтобы постоянно присутствовать на стройке вокзала, он переехал из Петербурга в Москву, поселившись вместе с семейством в Гагаринском переулке в доме номер 25, где расположилась и его мастерская.

Дом этот был старинным, связанным с памятью о декабристах. Здесь, в частности, жил член Северного и Южного обществ декабристов Петр Свистунов. У Свистунова, прожившего 85 лет, часто бывал Лев Толстой, интересовавшийся его воспоминаниями о долгих годах каторги. Захаживал на музыкальные вечера в Гагаринский переулок и Петр Чайковский.

При Щусеве этот иссякший было поток выдающихся деятелей русской культуры вновь обрел полную силу. Кого в его особняке только не было! Внук Алексея Викторовича и его тезка, Алексей Михайлович Щусев, унаследовавший от деда талант зодчего, вспоминал, как приходили в Гагаринский переулок Нестеров, Корин, Рерих и многие другие.

Запомнилась ему и «угловая комната в этом доме, что когда-то была домашней мастерской деда. Там он зимней ночью 1924 года набросал первые эскизы мавзолея. Рождение мавзолея происходило в результате изучения не только русского, но, в первую очередь, мирового опыта строительства сооружений такого рода. К работе Щусев отнесся крайне ответственно . Первый проект родился за одну ночь. Потом пришло выверенное, точное решение -определились необходимые пропорции и масштабы. На Красной площади был создан фанерный макет в натуральную величину».

Удивительной атмосферой были наполнены стены особняка, который обживала большая семья архитектора. Атмосфера для Щусева играла огромную роль. И мастерская нужна была соответствующая, большая, поскольку для работы над проектом требовалось немало помощников, причем талантливых. В мастерской трудились Никифор Яковлевич Тамонькин, Андрей Васильевич Снигарев, Илья Александрович Голосов, Виктор Дмитриевич Кокорин и многие другие, некоторые стали впоследствии известными зодчими благодаря пройденной ими щусевской школе.

Когда работа над проектом вокзала перешла в практическую стадию, Щусев выбрал для мастерской одно из помещений, оставшихся от старого вокзала. Обстановка там царила удивительная, современник, заглянувший в 1914 году к Щусеву «в его огромную мастерскую при вокзале, где кипела работа и где рисовальщики за столами, как в большой лаборатории, заготовляли все чертежи», увидел, как «словно оркестр музыкантов, каждый у своего пюпитра, исполняли свою партию под палочку дирижера-архитектора Щусева, - это было интересное зрелище. Сосредоточенная работа и большое увлечение создавали особую атмосферу, столь далеко уносившую от войны и лазаретной жизни, где тоже кипела работа». Окунуться в творческую атмосферу однажды пришел Федор Иванович Шаляпин, для которого Щусев проектировал дачу в Крыму. От того памятного посещения осталась старая фотография, в центре которой стоит великий русский певец, окруженный сотрудниками мастерской во главе с самим мастером.

На первом этапе часть сотрудников мастерской Щусев отправил по пути, когда-то проторенному им в студенческие годы, - в Казань (куда же ехать в первую очередь архитекторам Казанского вокзала?), Ярославль, Ростов Великий, Рязань, Нижний Новгород, Астрахань и другие российские города, известные своей неповторимой архитектурой. География поездок красноречиво говорит о том, какие именно памятники зодчества должны были изучаться, чтобы послужить основой для нового грандиозного сооружения, должного украсить Москву и стать одним из ее символов.

Существовало и еще одно важнейшее обстоятельство: Казанский вокзал строился не на пустом месте и был отнюдь не первым в Москве. Уже встречали пассажиров Брестский (современный Белорусский), старый Брянский (нынче на его месте Киевский) и Курский вокзалы, в начале ХХ века открылись Виндавский (мы его знаем как Рижский), Саратовский (теперешний Павелецкий) и Бутырский (нынешний Савеловский) вокзалы. А на Каланчевской площади стояли первый московский вокзал - Николаевский (архитектор К. А. Тон; 1891 год) и Ярославский вокзал (архитектор Ф. О. Шехтель; 1902-1904 годы).

Федор Шаляпин в мастерской Щусева при Казанском вокзале, 1919

Так что Щусев должен был создать такой проект здания, который затмил бы собою все имеющиеся в Москве вокзалы. И, надо сказать, это ему удалось, что стало понятным еще до окончания строительства. Так, Нестеров вспоминал: «Как-то Щусев пригласил смотреть большую модель Казанского вокзала, тогда как самое здание уже было выведено вчерне по верхний карниз так называемой Сумбекиной башни. Николаевский вокзал перестал казаться большим».

Иными словами, условия своеобразного творческого соревнования, в которое вступил Щусев, были очень серьезными. И участвовал в нем помимо современного классика Федора Шехтеля еще и основоположник русско-византийского стиля Константин Тон - зодчий давно ушедший, но незримо присутствовавший на Каланчевской площади со своим Николаевским вокзалом. Щусев бросил им вызов.

Ну а заказчик денег на достижение этой честолюбивой цели не жалел и аналогичную задачу ставил перед исполнителем. Щусев наконец-то получил своего Медичи, пусть не во Флоренции, но в Москве. Князь и меценат Сергей Щербатов в этой связи писал: «Все предприятие, по-московски широкое и талантливо задуманное, было для меня вообще как нельзя более по сердцу. Пахнуло эпохой Медичи, когда к общественному зданию (интересно было, что именно вокзал - современное общественное здание было решено обратить, при всей утилитарности подобного здания, в художественный памятник) привлекались художественные силы.

Постройка нового огромного вокзала по планам талантливого архитектора Щусева в Москве была тогда подлинным событием и событием во всем художественном мире. Масштаб задания был огромный, и в этом почине, в самой идее было много талантливого, свежего, а на фоне исторических событий чего-то весьма отдохновительного и целебного. В этом предприятии и в неукоснительном проведении широкого плана с художественной идеей, в него вложенной, символизировалась твердая вера, что за Россию не страшно, что победа будет несомненная и что “матушка-Москва” не дрогнет, не испугается и будет жить своей жизнью, как бы ни бушевала буря.

Николай Карлович фон Мекк, председатель Правления Московско-Казанской ж. д. (впоследствии расстрелянный большевиками), был человеком весьма незаурядным. С огромной энергией, огромной работоспособностью, организаторским даром сочеталась в нем талантливая инициатива, свежее дерзновение и несомненный интерес к искусству. Тонкий вкус и чутье его племянника (уже упомянутый нами В.В. фон Мекк. - А. В.) направляли этот интерес в должную сторону, и удачное соединение и сотрудничество обоих, дяди и племянника, обеспечивали интересное разрешение, при большом таланте Щусева, указанной задачи.

Щусев долго работал над проектом вокзала-дворца, меняя его много раз. Задача была очень сложная, так как по идее заказчиков растянутое в длину огромное здание должно было символизировать собой единение России с Азией, то есть символизировать значение железнодорожного пути. Потому оно должно было вобрать в отдельных частях - и в архитектурной разработке, и во внутренней отделке стен - разные стили и притом представлять собой нечто цельное, некий синтез русско-азиатской России. Разработка отдельных стилей Щусеву удалась лучше, чем приведение в единство архитектурных масс, над которыми маячила башня азиатского стиля. В смысле разработки отдельных частей, он проявил тонкий вкус, знание и большую находчивость. Как бы то ни было, можно смело утверждать, что такого художественного разрешения трудной проблемы вокзального здания нигде нет и не было, и потому этот вокзал в Москве явился событием и останется как подлинный памятник искусства в эпоху крайнего практицизма и утилитарности».

Создавая образ Казанского вокзала, которому предстояло стать яркой иллюстрацией неорусского стиля Щусева, зодчий принял за основу русское гражданское зодчество XVII века. Это был смелый шаг, поскольку в прежних проектах он ориентировался на богатое художественное наследие церковной архитектуры.

Алексей Викторович так объяснял свои предпочтения: «Что касается мотивов самой архитектуры, то для таковых выбрана эпоха XVII века. Эпоха наиболее гибкая по мотивам архитектуры, не имеющая к тому же церковного характера, столь сжившегося вообще с представлением о русском стиле».

«Фасад Казанского вокзала прорисован мною в хороших четких пропорциях и деталях. Мне удалось поймать дух настоящей русской архитектуры без фальсификации, без приукрашивания...» - рассказывал Щусев в автобиографии. Те же эмоции испытали и читатели журнала «Зодчий», увидевшие опубликованный проект нового московского вокзала на страницах этого авторитетного издания.

Со страниц журнала открылась удивительная и непривычная доселе композиция. Будто спаянные друг с другом вокзальные павильоны подчинены главной вертикали -многоярусной башне, прообразом которой послужили кремлевская Боровицкая башня и башня Сююмбике Казанского кремля. При этом здания не лишены свободы и самостоятельности. Башня задает сооружению активную динамику, оригинально связывая фасады.

Спаянность разных вроде бы павильонов скрывала истинный замысел автора - объединить под одной крышей вестибюль, кассы, залы ожидания, подсобные помещения вокзала. Помимо этого Щусев спроектировал для прибывающих поездов и огромный перрон, покрытый железобетонными перекрытиями, к сооружению которого впоследствии привлекли фирму «Бари»: «Сильное впечатление оставляют ряды мощных железобетонных арок, несущих высокое перекрытие зала-перрона. Интерьер башни и перрона своим колоссальным масштабом и величием своего облика невольно вызывает воспоминания о фантастических архитектурных видениях в гравюрах Пиранези».

При взгляде на Казанский вокзал Щусева порою возникало ощущение, что создано оно не одним, а несколькими зодчими, причем сразу нескольких длительных исторических периодов. И в то же время комплекс зданий представляет собою целостный архитектурный ансамбль, в единстве которого трудно усомниться.

Не мешает целостному восприятию постройки и более чем двухсотметровая протяженность вокзала, сделавшая его и по этой причине уникальным. Нарочитое нарушение симметрии, одинокая башня в сочетании с разновеликими массами архитектурных объемов должны были открывать здание заново с каждой новой точки площади. Желая согласовать монументальную постройку с уже имевшимися на Каланчевской площади вокзалами и в то же время придать ей индивидуальность, Щусев представил вытянутые в линию корпуса, вместившие разнообразные по функциям помещения, в виде различных по высоте, ширине и ритмике объемов с отдельными островерхими кровлями, промежуточной часовой башенкой и высокой угловой ярусной башней над основанием в виде арочного проезда.

Многие искусствоведы и исследователи архитектуры отмечали, что на Каланчевской площади Щусеву удалось создать самый настоящий сказочный городок в русском стиле: «Весь красочный нарядный городок как бы хранит обещание того чудесного и нового, что встретит путешествующий в тех краях, куда ведет эта дорога. Впечатлению сказочности способствуют не только разнообразные формы зданий, но и сочетания и цветовые сопоставления различных материалов, использованных в постройке, и разнообразие декора, где каждая деталь была продумана и тщательно проработана и самим Щусевым, и его помощниками под его руководством. Цветовая гамма зданий вокзала является одним из средств достижения впечатления жизнерадостности и праздничности... В постройках были применены материалы различного цвета. На фоне стен красного кирпича детали орнаментики выполнены из естественного мячковского камня теплого молочного цвета. Это сочетание великолепно звучит, особенно при лучах солнца».

Творческие достижения Щусева, воплотившиеся в проекте Казанского вокзала, позволили увидеть в его авторе и задатки незаурядного скульптора: «Принято отмечать живописность общей композиции вокзальных зданий, подразумевая под термином “живописность” то прихотливое разнообразие форм, сочетающихся в общий комплекс, которое напоминает о композиции ныне не существующего Коломенского дворца и древнерусских монастырских комплексов. Такая живописность некоторыми исследователями считается одним из важнейших принципов русской национальной архитектуры. Если обратиться не к способу сочетания, а к самим частям, составляющим ансамбль Казанского вокзала, то это произведение скорее следовало бы назвать скульптурным, воспользовавшись термином из того же круга художественных категорий», - отмечал Н. Б. Соколов.

Высокую оценку заслужил вокзальный ресторан, напоминающий трапезную палату московского боярина XVII века. Щусев крепко рассчитывал здесь на художников и скульпторов, произведения которых позволили бы выйти за пределы архитектурного пространства и, умножив высоту зала, прорваться за границу свода здания. Но о художественном оформлении разговор был еще впереди .

А пока на стадии обсуждения проекта нашлись и те, кто не согласился с идеей Щусева разместить башню вокзала не в середине фасада, а справа от центра. По мнению критиков, перенос башни в середину значительно украсил бы здание, но Щусев-то, со своей стороны, стремился к совершенно другому эффекту, как раз отсутствию симметрии, что и было одним из ярких проявлений стиля московского барокко XVII века, положенного автором в основу своего неординарного проекта. Три месяца продолжался спор, пока, наконец, все разногласия уладились и точка зрения Щусева была принята за основу. Зодчему удалось убедить всех в своей правоте, и в итоге 12 ноября 1913 года проект Казанского вокзала был утвержден. Два года - непривычно много - работал Алексей Викторович над этим проектом (а ведь в это время велась работа и по другим направлениям), но ведь и объем-то был какой!

А предложенную Щусевым башню минарета пришлось убрать, ее из уважения к населяющим Восток России миллионам мусульман автор включил в эскиз вокзала в 1912 году, вход в мечеть планировался из зала ожидания. Однако эта идея не получила «высочайшего» одобрения и не была реализована.

Начало Первой мировой войны не остановило планы Н.К. фон Мекка, а даже наоборот -вызвало еще большую потребность в его кипучей деятельности. Его железная дорога стала активно использоваться для перевозки продовольствия и фуража для воюющей армии.

К 1915 году на месте будущего вокзала удалось закончить закладку фундаментов и построить главную башню. Нестеров писал: «На днях поеду на Казанский вокзал. Щусев звал посмотреть модели постройки вокзала. Сооружение очень интересное, и думаю, оно займет среди московских архитектурных красот не последнее место. Здание в минувший сезон доведено почти до верху Сумбекиной башни и представляет массив, перед которым противоположный старый Николаевский вокзал кажется игрушкой. Все минувшие дни у нас была зима, со снегом и морозцем, сегодня пошел дождь и поползло...»

А вот что сообщала газета «Московские ведомости»: «Новый Казанский вокзал, сооружаемый по проекту и под наблюдением А. В. Щусева, будет грандиозным сооружением, выходя фасадами на Каланчевскую площадь, Рязанский проезд и Рязанскую улицу. Общий объем всего помещения составит 60 тыс. куб. сажен. Постройка вокзала с полным его оборудованием исчислена по смете в 7 млн. Центральный вход, ведущий с площади в вестибюль, будет увенчан башней - башней княжны Сююмбеки в Казани с гербами Казанского царства - золотым стилизованным петушком, тут же под башней - громадные часы.

Постройка Казанского вокзала в Москве. Линогравюра Фалилеева, 1916

Обширный вестибюль будет отделан с роскошью, стены украсят панно работы Н. К. Рериха, изображающие битву с татарами при Керженце и покорение Казани. Пол в вестибюле из черного и красного порфира. Расположенный рядом с перронным залом зал ожидающих восьмигранной формы, со звездчатым сводчатым куполом, просветы которого будут расписаны в восточном вкусе. Из вестибюля и перронного зала выходы ведут в громадный зал-ресторан I-го и II-го классов. Он будет обставлен в стиле Петровской эпохи. Стены затянуты зелеными с розовым шпалерами. Деревянный резной плафон будет изображать в аллегорическом виде города и народности тех губерний, с которыми соприкасается линия Московско-Казанской железной дороги. Особый вестибюль для прибывающих пассажиров, отделенный от зала-ресторана служебными помещениями, выводит с платформы приходящих поездов прямо на Рязанский проезд.

Правая часть здания вокзала по Каланчевской площади отводится под багажный зал и зал III-го класса. Вход в багажный зал расположен вблизи центрального входа и будет украшен гербами Москвы, Рязани и Казани. Для пассажиров IV-го класса и воинских команд отводится особое помещение. Центральную часть вокзала займут 6 крытых платформ, длиной по 80 сажен, с 12-ю подъездными к ним путями».

К живописному оформлению Казанского вокзала привлекли весь цвет тогдашнего изобразительного искусства, это были Александр Бенуа, Борис Кустодиев, Зинаида Серебрякова, Мстислав Добужинский, Николай Рерих, Александр Яковлев, Иван Билибин, Евгений Лансере. Со всеми художниками Щусев работал в творческом содружестве. Например, о работе с Бенуа он писал: «Над отделкой ресторана вокзала пришлось много поработать и по деталям сложной орнаментации. Первые эскизы отделки сделал я. Затем включился приглашенный Александр Бенуа. Он сначала повернул характер орнаментики немного в сторону Рококо, но затем направил и ее в характере Петровской эпохи московского периода».

А вот фон Мекки (дядя и племянник) приглашали художников по своему вкусу, с чем Щусеву приходилось считаться. Так, для росписи зала ожидания первого класса они позвали князя Сергея Щербатова, даже не имевшего профессионального образования, но бравшего уроки живописи у Игоря Грабаря и Леонида Пастернака. Вот что он рассказывает. «Мой друг Воля Мекк (В.В. фон Мекк. - А.В.), столь же сильно, как и я, все ужасы войны переживавший (он служил в Красном Кресте и был прикомандирован к организации имп. Александры Федоровны), меня понимал со свойственной ему сердечной чуткостью. Верил он и в мое искусство и, видимо, в мой вкус. В эту эпоху переживаемого мною мучительного душевного кризиса, огорченный моим пессимизмом, он стремился, чтобы я ушел, более чем когда-либо, в искусство, вернулся к своей профессии, как только все по части лазаретной службы и организации госпиталей в Нарском районе и московском моем доме будет налажено. Как всякая хорошо слаженная машина, пущенная в ход, лазаретная организация, обставленная надежными кадрами, требовала, конечно, контроля, душевного участия, но уже не требовала, как первоначально, затраты всего времени и всех сил; и это время и эти мои силы Мекк с большим тактом решил использовать для дела, ему порученного правлением Московско-Казанской ж. д.

- Знаешь что, Сережа, - сказал он, зайдя ко мне. - Я хочу сделать тебе очень интересное предложение: правление Московско-Казанской ж. д. решило через меня обратиться к тебе с просьбой взяться за исполнение росписи Казанского вокзала. Не пугайся, если я скажу тебе, что имеется в виду тебе предоставить роспись первого класса, то есть, как видишь, главного зала. Нужно исполнить пять панно с сюжетами и, не скрою, больших размеров, 3 1/₂ на 21/2 саженей каждое, и декорировать плафон. Тебе дается полная свобода для твоей творческой фантазии, в которую я верю. Ты представь проекты, макет, и если они, во что я хочу верить, будут интересны, то с Богом! Обдумай и ответь мне на этой неделе. Теперь распределяются заказы на декоративные панно.

Конечно, я был немало ошеломлен. Большая ответственность меня пугала, оказанное мне доверие было мне приятно, и подобная задача не могла не заинтересовать меня.

Как я уже сказал, внутренние декорации должны были быть исполнены также в разных стилях и долженствовали быть поручены художникам, могущим наиболее ярко представить тот или другой стиль в своем творчестве согласно предрасположению и таланту каждого.

Для росписи стен третьего класса, задуманного в азиатском стиле, был предназначен художник Яковлев. Будучи хорошим рисовальщиком, Яковлев, по мнению фон Мекков, был значительно слабее в чувстве красок. Потому он был на средства правления дороги командирован в Китай, чтобы проникнуться благородным колоритом китайского искусства, его углубленной и радостной гаммой красок. Этой поездке, кончившейся долгим пребыванием в Китае, Яковлев был обязан не только спасением от военной опасности, но и безмятежным благополучным житьем художника вдали от развертывающейся трагедии, что содействовало его дальнейшим успехам в Париже. Китай был использован в связи с изменившимися событиями уже не для московского вокзала, а для Парижской выставки, и командировка московскими Медичи оказала Яковлеву, вывезшему из Китая обильный материал, большую услугу.

Роспись столовой была поручена Александру Бенуа, давшему эскиз некоего триумфального шествия с колесницей, запряженной почему-то быками. Помнится, как я не мог удержаться от смеха, когда в общем малокультурный Щусев стал уверять меня, что белые быки и символизируют “Европу”. Эта экскурсия в мифологию (“Похищение Европы”) была чрезвычайно комична. Два декоративных панно для стен у входных дверей были заказаны Билибину. Я жалел, что обойден был художник Стеллецкий, видимо не бывший в фаворе у Мекков. Хотя и слабый рисовальщик, он хорошо чувствовал цвет и обладал декоративным талантом. Его лучшее произведение, иллюстрации к “Слову о полку Игореве”, это доказали. В мою бытность членом Совета Третьяковской галереи я выдержал настоящий бой, но мне удалось все же провести на Совете ряд декоративных гуашей этого несколько недооцененного у нас художника.

Обдумав, я с волнением и радостью принял сделанное мне предложение, и, следя за лазаретами, где все было хорошо налажено, я заперся в мастерской на вышке моего дома.

Для меня вставал со всей остротой вопрос, не один раз меня в жизни мучивший, о праве целиком отдаваться искусству, когда столько тревожных переживаний, столько беды, столько властно навязывающих себя обязанностей кругом, о праве полного отхода (кстати не легко дающегося) от жизни.

Огромный зал, для которого мне предстояло исполнить панно с декоративной сюжетной росписью, представлял собой пятиугольник, крытый куполом пятигранным с нервюрами, отделяющими своды, сходящиеся к центру. Зал не имел окон, но двумя широкими пролетами соединился со смежной ему светлой столовой, которую должен был расписать А. Бенуа. Каждое мое панно в верхней части должно было заканчиваться полукругом и должно было иметь, как мне указал Мекк, З,5 саженей в высоту и 2,5 - в ширину. Подобного размера холсты (заменяющие фрески), конечно, не могли бы исполняться в моей мастерской, будь мои проекты приняты, но об этом я пока не думал - нужно было сначала выдержать “экзамен”, представить проекты в красках и макет всего зала.

Помнится, видение всей композиции мне явилось ночью, и вполне ясно представились мне два панно, третье в моем воображении развилось позже, дня через три. Мне так отчетливо представились композиции и даже вся раскраска, что я, помню, сразу бегло нарисовал панно на листах блока и раскрасил акварелью, чтобы спешно зафиксировать то, что мне представилось.

Мне сразу представились композиции на три темы, по моему мнению соответствовавшие заданию: город, деревня и промысел, и лишь много позже пришли в голову композиции двух остальных панно, требовавших чисто декоративного разрешения, а не сюжетного...

Я считал несвоевременной работу по третьей композиции до того, пока два первых проекта не пройдут через жюри. Закончив их, я в тяжелых белых рамах поставил их на мольберте в мастерской и, конечно, с волнением ждал, прежде всего, как всегда строгой оценки Воли Мекка, посредника в заказе. Он пришел смотреть проекты не один, а с художником Нестеровым и, поднявшись с ним в мастерскую, просил меня оставить их одних. Я вполне понял мотив этого желания обменяться впечатлениями без присутствия автора. Когда оба спустились ко мне в кабинет с довольными лицами, высказывая свое полное одобрение, это было для меня уже радостным предзнаменованием, что и на жюри правления проекты будут одобрены.

Мекк, как и я тоже, обычно бывал очень строг в суждениях об искусстве, часто был нетерпим и резок, при всей его деликатности, эта резкость, выражающаяся в кратких обрывистых определениях, нередко с иронической усмешкой и острым словцом, а иногда и некая капризность меня в данном случае несколько пугала. Нестерова, которого я тогда еще мало знал, я и впрямь опасался, зная его тяжелый, крутой, часто неприятный нрав. Потому его очаровательная улыбка, освещавшая его строгое, умное лицо, и сияющее удовлетворенное лицо Мекка были для меня столь приятными, после минут остро пережитого беспокойства - вдруг не понравится?

Нестеров, как мне сказал потом Мекк, очень заинтересовался “духом” композиций и вложенным в них “чувством” понимавшего поэзию русского крестьянства, “истинно русского помещика”. Колоритное задание, думается, было более понятно Мекку, так как Нестеров, в этом отношении обладая несомненной духовностью, что я ценил в нем, как колорист, был художником не столь одаренным.

Проекты на жюри правления ж. д. были единогласно приняты, о чем мне с радостью сообщил лично ко мне приехавший с поздравлением председатель Н.К. фон Мекк».

У Щербатова с Щусевым порою случались и творческие разногласия: «Роспись двух стен с широкими пролетами в столовую Бенуа мне долгое время не могла ясно представиться. Я набрасывал разные эскизы, меня самого не удовлетворявшие. Орнаментальную разработку нужно было объединить в гармонии с сюжетными композициями других стен; пересыщать новыми сюжетами уже и без того богатую содержанием роспись зала было бы для него слишком большой перегрузкой. Я советовался с Мекком и Щусевым, и им обоим, согласным с этим моим мнением, неясно представлялось, какой тип росписи этих двух стен наиболее мог бы подойти... “Прелестно!” - в один голос воскликнули Щусев и фон Мекк, бывший также в мастерской, в то время когда я принес проекты. “Очень занятно!” - Я очень обрадовался. Роспись двух последних стен я задумал таким образом.

По обе стороны пролетов, на обеих стенах, огромные фигуры, своего рода кариатиды: молодая баба в красной рубахе с закинутой на голову смуглой рукой, держит на голове золотой сноп, в опущенной руке серп. Ей соответствовала на другой стороне фигура парня-жнеца в серо-голубой рубахе и лаптях с косой на плече. На другой стороне торговка ситцами и разносчик с лотком. Фигуры на белом (слегка патинированном) фоне; они вкомпанованы в длинные овалы, составленные из стилизированных в барочном стиле жирных стеблей и листьев. Овалы густого синего цвета, какой бывает на русских чайниках, и кое-где горят красные стилизованные маки.

Вскоре после того, что все проекты заслужили одобрение и приняты были к исполнению, началось все то, что является бичом во всей художественной жизни, - зависть, интриги, злобные подвохи, желание напортить и спихнуть с места с целью его самому занять. Ущемленное самолюбие, недружелюбные враждебные инстинкты и прежде всего и главным образом ревность, во все времена отравлявшая художественную атмосферу и для меня невыносимая. Я отлично понимал, что, получив такой заказ, являющийся, конечно, значительным событием, завистливые и обиженные чувства скажутся и возникнут прежде всего на почве материальной заинтересованности.

И вот, в одно из моих посещений мастерской Щусева, я услышал вдруг от него такое неожиданное заявление: “А я решил изменить пропорции вашего зала”. - “Как? - спросил я. - И это после того, что все проекты уже сделаны по точно данным мне вами лично размерам, как я знаю, установленным Правлением ж. д.!” - “Ну что ж, срежьте по две фигуры - перекройте, что это вам стоит; архитектура важнее росписи”. Эта разыгранная наивность была столь неубедительна, что я сразу почувствовал, в чем дело, заключавшееся в желании отбить у меня охоту и отшить меня после законного ясно предвиденного моего возмущения. Понял это, конечно, и Мекк, которому я сообщил немедленно о неожиданном для меня сюрпризе. Он, конечно, возмутился, но не удивился, так как он был человеком, искушенным горьким опытом.

“Размеры утверждены и изменены не будут, Щусеву будет сказано, что нужно, а ты берись за работу и начинай с Богом”. Эти слова меня окончательно успокоили, и Щусев был со мной с той поры несколько сконфуженно любезен. Все вошло в норму».

Эстетствующий князь Щербатов, видимо, не мог постичь всего огромного масштаба грандиозного строительства, осознать его глубочайший смысл. В его словах чувствуется некоторая снисходительность по отношению к Щусеву, вызванная, скорее всего, не слишком знатным происхождением зодчего, как думал Щербатов. Да, между князем и архитектором была большая дистанция, но не социального, а образовательного характера. Щербатову само все плыло в руки, а Щусев добился положения в обществе исключительно своими силами. И большую золотую медаль Академии художеств получил он не за происхождение, а за талант. К слову, уже будучи автором Марфо-Мариинской обители, архитектор так и не дождался заказов от петербургских богатеев, ярким представителем которых и был князь Щербатов.

На Щербатова Щусеву жаловался и Александр Бенуа: «Господи Боже мой, что за сумасшедший дом вся наша матушка Россия и, в частности, какая сплошная ерунда наша художественная жизнь! ...Добужинский, и Серебрякова, и Лансере, и бедный больной Кустодиев немало уже потрудились над общей задачей. Что же теперь, потому только, что какой-то дилетантишка вздумал мне напакостить в отместку за мое выступление в защиту Грабаря, все эти отличные художники также должны ретироваться или почтительно ждать, пока князь Щербатов не удостоит, наконец, отнестись к нашему труду с благорасположением? Это же, дорогой, невозможно. Это же настоящий скандал», - писал художник зодчему 17-18 ноября 1916 года.

Но и в Москве нашлись критики, называвшие художников, участвующих в росписи грандиозного здания, «вокзальными». Этим выражением отметился известный литератор Давид Бурлюк, попытавшийся таким образом задеть Бориса Кустодиева, что выглядело совершенно несправедливо. Ведь Кустодиев для написания плафонов (по приглашению Щусева) на тему «Присоединение Казани к России» поехал в Италию: «Я был очень доволен, остановившись в Милане. Там очень хороший музей Брера с чудными фресками Бернардино Луини, хорошими венецианцами и Рубенсом, которого я много смотрел для своих плафонов».

Жаль, что роспись так и не была осуществлена, а оставшиеся эскизы хранятся в Государственной Третьяковской галерее. К сожалению, не украсили вокзал и два огромных панно Николая Рериха - «Сеча при Керженце» и «Покорение Казани», о которых писали «Московские ведомости». Та же участь постигла и прекрасные плафоны Зинаиды Серебряковой, создавшей для Казанского вокзала серию своих замечательных одалисок.

В марте 1917 года Алексей Щусев писал Александру Бенуа: «Все сооружение рассыпалось как-то даже без облака пыли и очень быстро». Зодчий имел в виду падение монархии Романовых, не предвещавшее стране ничего хорошего. Первая мировая война, а затем и война гражданская не дали осуществиться многим прекрасным замыслам. А после 1917 года разошлись и пути многих участников сооружения вокзала.

Николай фон Мекк не уехал из России, как многие представители богатого сословия. Но в России советской такой человек вряд ли мог прожить долго. Его арестовывали девятнадцать раз. Последний арест состоялся в 1929 году, тогда же его и расстреляли. А вдова фон Мекка после расстрела мужа оказалась в крайне тяжелом материальном положении. Щусев не побоялся помогать ей - и не только деньгами, он приютил ее у себя в доме в Гагаринском переулке, несмотря на отсутствие у нее разрешения проживать в Москве.

Князь Сергей Щербатов успел покинуть родину, долго скитался с континента на континент. И умер в своей постели, в девяносто лет. На чужбине нашли вечный покой Зинаида Серебрякова, Николай Рерих, Александр Бенуа. Иван Билибин умер в блокадном Ленинграде.

Казанский вокзал стал самым длительным проектом Щусева, проектом всей его жизни. Он то и дело возвращался к нему: «Кончить такое большое сооружение, как вокзал, мне не удалось, он так и остается до сих пор незаконченным: дальние башни не осуществлены, внутренняя отделка не закончена», - писал архитектор в 1947 году. А закончен вокзал был уже после смерти зодчего. В Москве лишь одно здание строилось дольше - Храм Христа Спасителя. Но все же Щусев осуществил свою мечту - создал «Хованщину» в русской архитектуре. Напомним, что эту оперу Модеста Мусоргского называли народной музыкальной драмой, а В. В. Стасов и вовсе считал ее «истинным подвигом», где все «сочинено и выполнено необыкновенно даровито, картинно и верно».

Что-то удивительно схожее есть в судьбах этих двух великих произведений - «Хованщины» и Казанского вокзала. Мусоргский задумал писать оперу в 1872 году, но так и не увидел ее на сцене, не закончив партитуру и скончавшись в 1881 году. Щусев же увидел свой проект воплощенным, но работал над ним всю оставшуюся жизнь, а окончательно закончена работа по постройке Казанского вокзала была уже после смерти зодчего. Получается, что и для Щусева, и для Мусоргского эти произведения с момента возникновения их замысла стали делом всей жизни.

Еще более глубоким видится смысловое единство двух произведений, созданных в разных жанрах - музыки и архитектуры. В «Хованщине» Мусоргский сумел раскрыть всю глубину духовной трагедии народа, произошедшей вследствие насильственного слома и крушения многовекового жизненного уклада старой Руси. Композитор воплотил в опере те глубокие пласты народной жизни, из которых и складывается русская история.

Щусев же, начав работу над вокзалом, стал свидетелем очередной трагедии планетарного масштаба, которая развернулась на просторах некогда огромной Российской империи. Столетиями собиралось это географическое, политическое и гуманитарное пространство. Революции 1917 года и Гражданская война перевернули все вверх дном...

Мусоргский написал оперу о русском разломе, а Щусев сам при нем присутствовал и продолжал создавать свой Казанский вокзал, ставший уже не только «Воротами на Восток», а символом трансформации России самодержавной в Россию большевистскую.

Творческой удаче Щусева способствовало то, что он, не занимаясь подражательством и заимствованием, смог мастерски использовать накопленное художественное богатство своего народа, что роднит его не только с Мусоргским, но и с такими композиторами, как Римский-Корсаков и Глинка.

Начавшаяся Первая мировая война не могла не повлиять на темпы строительства. Оно и понятно: речь шла уже не о том, как проторить пути на Восток, а как защитить дорогу на Запад. Резко возрос спрос на строителей фортификационных сооружений и тех, кто вообще мог держать в руках лопату для рытья окопов. Щусеву пришлось проявить неимоверные усилия, чтобы уберечь от мобилизации хотя бы часть своих сотрудников и строителей.

Петр Нерадовский вспоминал: «Помню, в 1915 году на Казанском вокзале шли строительные работы. Санитарный поезд, в котором я служил во время войны, сдав раненых, до отправки на фронт стоял на Казанском вокзале. Я часто встречался здесь с Щусевым. После утреннего завтрака мы с ним шли на вокзал в чертежную мастерскую, заставленную длинными столами, за которыми работали помощники архитектора. Щусев подходил к каждому, не спеша, внимательно рассматривал чертежи, говорил помощнику свои замечания, затем, продолжая обсуждать и давать пояснения, как-то незаметно брал чистую кальку, накладывал ее на часть большого чертежа и уверенно наносил на ней акварелью исправление, которое преображало деталь. Нужно было видеть, как во время длительного обхода легко и изобретательно из-под кисти Щусева появлялись новые элементы постройки, каждый раз в измененной расцветке. Так руководил Щусев разработкой своего проекта, не жалея сил, перерабатывая его в целом, не пропуская ни одной детали и добиваясь высокого строительного качества».

В 1938 году Щусев рассказывал: «Все помнят, как мировая война обескровила страну настолько, что социальный заказ в архитектуре совершенно выпал из жизни. Во время войны строились походные бани, дезинфекционные пункты, но крупных заказов не было. Из монументальных построек строился во всем Союзе почти один Казанский вокзал, а я был производителем его работ. Я прочно засел на постройке, стараясь не бросить его, так как знал, что в противном случае работу не закончить. Все, что закон революции национализировал, - собирали, материал складывали в кладовую, и у меня на постройке теплилась какая-то жизнь». Щусев занимался самыми разными вопросами, вплоть до обеспечения своих сотрудников калькой и карандашами. В одном из сохранившихся документов эпохи 1917 года он подписывается как «академик-прораб».

А иногда он был и бухгалтером, выплачивая из собственного кармана жалованье строителям. Это было в те дни, когда Акционерное общество Московско-Казанской железной дороги распалось, а большевикам было не до вокзала.

Трагические события довольно серьезно отразились на проекте Щусева, внеся свои поправки, главным образом идеологического толка. Например, не могло быть и речи о постройке Царской башни, предназначенной для размещения в ней императорской семьи (этот проект был осуществлен уже в 1997 году). Да и сама дорога стала государственной, поэтому и сроки ее окончания были поставлены иные, к новым праздничным датам.

Неслучайно, в ноябре 1919 года, к двухлетию Октябрьской революции, было объявлено о сдаче Казанского вокзала в эксплуатацию.

Щусеву пришлось отказаться от некоторых деталей архитектурной отделки вокзала, казавшихся излишеством в условиях дефицита средств на продолжение строительства. Как пишет зодчий, он «урисовал детали». Поэтому по сравнению с построенным вокзалом макет здания, который Щусев показывал Нестерову в своей мастерской, выглядел более богатым. «Модель Казанского вокзала была исполнена к моменту постройки и была в деталях наряднее, чем теперь. При разработке я сильно урисовал детали, что видно по наброскам углем для двориков вокзала и другим деталям, которые в процессе работы выявили то или иное направление мысли», - рассказывал Щусев в автобиографии.

Тем не менее упрощение декоративного оформления не привело к снижению художественной выразительности здания, придав ему лаконизм и простоту, свойственные авторскому почерку таких выдающихся русских зодчих, как Баженов и Воронихин.

Но не одним лишь вокзалом занимались в щусевской мастерской, заново отстроить предстояло железнодорожные сооружения всего восточного железнодорожного направления, берущего начало от московской Каланчевки. Щусев задался целью создать единый архитектурный ансамбль на всем протяжении дороги: «Железнодорожные сооружения особенно легко поддаются объединению в ансамбли. Сама езда по железной дороге, сопровождаемая быстрым мельканием перед глазами пассажира путевых зданий, содействует этому, как бы связывая их между собой».

Исходя из этого интереснейшего высказывания, Щусев проделал огромный объем работы, проектируя вместе со своими сотрудниками здания самого разного предназначения - станции, депо, жилые дома железнодорожников, склады и так далее, оформленные в едином стиле, провозглашенном в проекте Казанского вокзала. Создавая проекты типовых вокзалов Казанской железной дороги, Щусев трудится и над оформлением железнодорожных мостов и тоннелей.

И всегда это было что-то оригинальное и нестандартное. Например, станция в Керженце погружала в атмосферу знаменитой керженской медвежьей охоты, станция в Семенове напоминала древнерусскую крепость, а портал тоннеля, пробитого через горный уральский хребет, встречал поезда огромной каменной маской жителя Дальнего Востока, олицетворяющего бескрайние восточные просторы России (над этой композицией Щусев работал уже в советское время). И откуда только бралось у зодчего столько ярких идей!

Казалось, что ни один, даже самый малый полустанок не мог скрыться от его пристального внимания.

Годом окончания первого этапа строительства Казанского вокзала считается 1926-й, когда на небольшой вокзальной башенке (похожей на колокольню Сан-Марко в Венеции), увенчанной колоколом, заиграли удивительные часы, заказанные Щусевым у петербургских часовщиков. Циферблат часов украшен изящными знаками зодиака, изготовленными по эскизам зодчего. В 1941 году колокол сорвало ударной волной во время бомбежки Москвы, восстановили его на прежнем месте лишь в 1970 году.

Тем временем по левую сторону от вокзала в 1925 году вырос и Дом культуры железнодорожников, также спроектированный Щусевым (известный читателям как место действия романа «Двенадцать стульев» - именно это здание выстроили на найденные в стуле бриллианты мадам Петуховой). Первоначальный проект предусматривал возведение здесь магазина. Неудивительно, что Щусева волновали не только потребности железнодорожного хозяйства, но и вопросы культуры. Ведь события 1917 года вызвали в стране и культурную революцию.

То, что рядом с вокзалом выстроили дом культуры, вполне соответствует первоначальному смыслу самого слова «вокзал», о чем немногие знают. Самые первые в мире вокзалы открыли свои двери пассажирам в Англии в 1822 году, да и слово «вокзал» имеет английское происхождение. В пригороде Лондона в XVII веке во владении некоей Джейн Вокс и находилось здание, ставшее вокзалом. Так, по имени владелицы, распоряжавшейся Воксхоллом, и стали впредь именовать подобные здания. Сначала, правда, Воксхолл был известен как парк и увеселительное заведение. Получается, что Щусев вернул вокзалу его первоначальный смысл. Щусевский вокзал - это еще и очаг культуры.

Клуб железнодорожников и Казанский вокзал

В этой связи выглядят весьма уместными наблюдения писателя Виктора Некрасова, автора романа «В окопах Сталинграда»: «Вспоминается Казанский вокзал в Москве. Строил его ныне покойный Щусев, один из лучших архитекторов своего времени, автор множества архитектурных памятников, в том числе и Мавзолея Ленина. Построен Казанский вокзал давно - в 1910 году. Это крупнейший в нашей стране вокзал, если не считать Новосибирского. Он тоже тупиковый, поэтому параллель с Римским вокзалом - правда, выстроенным на сорок лет позднее - вполне уместна. Что же поражает в нем, кроме размеров? Архитектура. За основу взята башня Суюмбеки в Казани - очень любопытный и характерный памятник архитектуры XVIII века. Мысль, значит, такая: ты едешь в Казань -вот она тебе уже здесь, в Москве. Мысль, не лишенная остроумия, но, в общем, довольно нелепая. Над всем зданием господствует сделанная с большим вкусом, но абсолютно ненужная уступчатая башня, вариация на тему Суюмбекиной. Фасад здания раздроблен, внутренность перегружена архитектурными, лишенными конструктивного значения деталями. Громадные балки на потолке зала ожидания ничего не несут, они подвешены к потолку, они только украшение в угоду стилю, вернее стилизации.

Общее впечатление: грандиозный терем, сказочный дворец, казанский кремль - все что угодно, только не вокзал. То же впечатление и внутри. Здесь все рассчитано не на спешащего на поезд пассажира, приходящего за пять минут до его отхода, а на пассажира, ожидающего часами. Для него-то, очевидно, и расписаны талантливой кистью Лансере плафоны и стены вокзала. Именно для него, сидящего на своих тюках и чемоданах. А так - начнешь рассматривать и на поезд опоздаешь».

Таково мнение писателя, а вот мнение художника Казимира Малевича: «Когда умер во времени почтенный Казанский вокзал (а умер потому, что платье его не могло вместить современный бег), думал я, что на его месте выстроят стройное, могучее тело, могущее принять напор быстрого натиска современности.

Завидовал строителю, который сможет проявить свою силу и выразить того великана, которого должна родить мощь.

Но и здесь оказался оригинал. Воспользовавшись железными дорогами, он отправился в похоронное бюро археологии, съездил в Новгород и Ярославль, по указанному в книге умерших адресу.

Выкопал покойничка, притащил и поставил на радость Москве. Захотел быть националистом, а оказался простой бездарностью. Представляли ли себе хозяева Казанской дороги наш век железобетона? Видели ли они красавцев с железной мускулатурой -двенадцатиколесные паровозы?

Слышали ли они их живой рев? Покой равномерного вздоха? Стон выбега? Видели ли они живые огни семафоров? Видят ли верчу - бег едущих?

Очевидно, нет. Видели перед собою кладбище национального искусства, и всю дорогу и ее разветвления представляли кладбищенскими воротами - так оно получилось при постройке, хотящей быть шедевром современности.

Задавал ли себе строитель вопрос, что такое вокзал? Очевидно, нет. Подумал ли он, что вокзал есть дверь, тоннель, нервный пульс трепета, дыхание города, живая вена, трепещущее сердце? Туда, как метеоры, вбегают железные 12-колесные экспрессы; задыхаясь, одни вбегают в гортань железобетонного горла, другие выбегают из пасти города, унося с собою множества людей, которые, как вибрионы, мечутся в организме вокзала и вагонов. Свистки, лязг, стон паровозов, тяжелое, гордое дыхание, как вулкан, бросают вздохи паровозов; пар среди упругих крыши стропил рассекает свою легкость; рельсы, семафоры, звонки, сигналы, груды чемоданов, носильщики - все это связано движением быстрого времени, возмутительно медлительные часы тянут свои стрелки, нервируя нас.

Вокзал - кипучий “вулкан жизни”, там нет места покою.

И этот кипучий ключ быстрин покрывают крышей старого монастыря.

Железо, бетон, цемент оскорблены, как девушка - любовью старца.

Паровозы будут краснеть от стыда, видя перед собою богадельню. Чего же ждут бетонные стены, обтянувшие дряхлое тело покойника? Ждут новой насмешки со стороны живописцев, ждут лампадной росписи».

Как видим, автор «Черного квадрата» так и не понял ни Щусева, ни его проект. Да вряд ли он вообще мог это принять. Другое дело, что приведенные нами мнения очевидцев, не увидевших вокзала в этой грандиозной постройке Щусева, говорят, прежде всего, об образности творческого языка архитектора, создававшего партитуру своей «Хованщины».

В 1930-е годы вместо эмигрировавшего Александра Бенуа и его «Триумфов.» росписью интерьеров Казанского вокзала занялась семья Лансере - отец и сын. Академик и сверстник Щусева, Евгений Лансере-старший, разрабатывавший до 1917 года панно на тему «Россия соединяет народы Европы и Азии», через пятнадцать лет работал над несколько другой темой, которую можно обозначить как «Братских народов союз вековой» (в общем-то, небольшая разница). В таком духе исполнен плафон ресторана, удостоившийся похвалы Щусева: «Орнаменты лепили по шаблонам на местах в зале ресторана. Живопись исполнял Е. Е. Лансере в новой советской тематике: живопись он исполнил блестяще и показал себя прекрасным художником-декоратором».

Архитектор Алексей Щусев

Схожие ощущения выразил и Нестеров: «Я был у Лансере на Казанском вокзале, видел его работы (плафоны, панно) для буфетного зала. Хорошо.» Или: «Хорошие панно и плафоны написал Лансере на Казанском вокзале (Щусевском). Лансере - милый талантливый человек» (из писем 1933-1934 годов).

Интересно, что, характеризуя Лансере-старшего, Щусев называет его. композитором! В 1934 году Щусев писал: «Лансере - рисовальщик и композитор европейской известности».

Сам же Щусев любил себя называть дирижером: «Он сам очень любил говорить, когда я с ним работал в Третьяковской галерее: “Пойдите продирижируйте, чтобы все было как надо”. И сам он любил выступать в роли этого организатора труда, дирижера, которому знаком каждый инструмент и знаком исполнитель на этом инструменте, сила его таланта, что можно от него требовать. И от каждого он требовал по тем способностям, которые он безошибочно в человеке угадывал», - вспоминал архитектор Николай Георгиевич Машковцев.

Какие ошеломляющие, опять же музыкальные аналогии приходили на ум Щусеву в процессе творчества! Но разве это удивительно? Вспомним, что князь Щербатов назвал Щусева дирижером. Получается, что сам процесс грандиозной работы, в который Щусев сумел вовлечь стольких незаурядных людей, навевал его участникам такие нестандартные мысли. Да, не зря занялся Алексей Викторович своей архитектурной «Хованщиной»!

После смерти Лансере-старшего в 1946 году его замыслы материализовал сын,

Е. Е. Лансере-младший. Интерьеры Казанского вокзала украсили панно победной тематики.

Следующие пятнадцать лет (после 1926 года) Щусев не прекращал трудиться над проектом вокзала, завершив очередной этап работы перед самой войной, в 1941 году. Интересно, что когда он решил облицевать здание вокзала ценным уральским мрамором «уфалей», символизирующим богатство восточных регионов страны, это не было воспринято коллегами как творческая удача: «Для русской архитектурной практики не характерно применение столь ценного материала для наружной отделки зданий. Используя для облицовки вокзала мрамор, Щусев трактовал традиции народного искусства. Вместе с тем мраморная облицовка обозначала появление в архитектуре вокзала новой темы и новых приемов композиции, не приведенных еще по характеру архитектурной выразительности в полное единство с тем основным замыслом сооружения, который был создан до войны». А ряд искусствоведов и вовсе признали мраморную облицовку испортившей облик вокзала, переодевшегося из красного цвета в белый.

А дело в том, что изначально Щусев планировал применить для облицовки не только белый, но и красный мрамор, что соответствовало цветовой гамме вокзала. Но, как пишет Павел Викторович Щусев, «в самый разгар работ организация, поставлявшая облицовку, отказалась дать материал требуемого цвета и фактуры. Вместо него она предложила использовать полированный серо-голубой мрамор, оставшийся после постройки метро. Чтобы не останавливать работ, Алексей Викторович вынужден был в последний момент, скрепя сердце, примириться с этим досадным фактом, но он остался крайне недоволен результатом работы, противоречащим художественному замыслу вокзального комплекса. Дальнейшие работы по реконструкции были прерваны наступлением войны, что сильно огорчало Алексея Викторовича».

Тем не менее специалисты сходятся на мнении, что цветовая гамма вокзала является одним из средств достижения впечатления жизнерадостности и праздничности.

После смерти Щусева на протяжении второй половины ХХ века развитие Казанского вокзала продолжалось. В 1950-е годы выстроили подземный зал для пригородных касс, сообщающийся со станцией метро «Комсомольская», спроектированной архитектором уже после войны.

С каждым очередным десятилетием замысел Щусева приближался к своему окончательному воплощению. 1970-е годы были отмечены крупномасштабной реконструкцией вокзала, во много раз приумножившей его пропускную способность. 1990-е годы ознаменовались постройкой новых залов ожидания и новых переходов к поездам. Уникальное по площади крупнопролетное перекрытие простерлось над вокзальными платформами. А к 1997 году там, где раньше были задворки вокзала, появились и новые корпуса, выстроенные на основе сохранившихся чертежей Алексея Щусева, и задуманная им Царская башня. Многолетняя эпопея создания Казанского вокзала, длившаяся почти семь десятилетий, наконец-то завершилась. А само здание вокзала стало памятником его автору и вдохновителю -Алексею Викторовичу Щусеву.

Десять веков назад земли современного Царицына заселяли древнеславянские племена вятичей. Как гласит «Повесть временных лет», название племени происходит от имени его родоначальника - Вятко (уменьшительная форма славянского имени Вячеслав): «Были ведь два брата у ляхов - Радим, а другой - Вятко. Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи». Есть, правда, иная версия, согласно которой вятичи принадлежали к финно-уграм. Вятичи были широко расселены по территории современной Москвы.

Были их поселения и на землях современного Царицына и окрестностей. В ходе археологических раскопок в долине реки Язвенки обнаружились следы древних деревень -селищ, в которых жили племена вятичей. Здесь следует отметить, что зачастую деревни вятичей и обосновывались по берегам рек. Дома вятичей напоминали современные землянки, площадью 10-20 квадратных метров. Нередко первый этаж дома утопал в земле, служа основой срубленному из бревен второму этажу. Внутри стены обкладывались деревом, завершались такие дома двускатными крышами.

Селища находились на значительном расстоянии друг от друга. Защитой от нападений служили глубокие рвы и земляные валы. Вокруг поселений возводились высокие стены из земли, в которых пробивались ворота. Подойти к воротам можно было через мост, перекинутый через ров, нередко наполненный водой. Такие укрепленные поселения уже назывались не селищами, а городищами.

Вятичи были язычниками, все важные вопросы решались на вече. Во главе племени стоял князь. Основным промыслом их была охота, из чего можно предположить, что некогда царицынские леса были весьма богаты дичью. Соболь, белка, куница - шкурками этих ценных пушных зверей вятичи платили дань Хазарскому каганату (потомки тех белок чувствуют себя в нынешнем Царицыне весьма вольготно).

Если мужчины племени охотились, то женская часть занималась сбором грибов и ягод. Кроме того, вятичи слыли хорошими земледельцами и скотоводами. На развитость этих видов деятельности указывают найденные на месте селищ железные орудия труда - топоры, сохи и серпы.

До наших дней с тех времен дошли остатки погребальных курганов, разбросанных по царицынскому парку. Их можно увидеть сегодня рядом с Башней-руиной и павильоном Нерастанкино. Своих покойников вятичи предавали огню, создавая затем на месте пожарища насыпные курганы. Число близлежащих курганов могло исчисляться десятками, это указывает на то, что в отдельных местах современного Царицына были сосредоточены кладбища вятичей.

«Повесть временных лет» свидетельствует: «И если кто умрет, совершают над ним тризну. После нее складывают большой костер, кладут на него мертвеца и сжигают. После этого, собрав кости, складывают их в малый сосуд и ставят на столбе у дороги. Так делают вятичи и ныне».

Раскопки, проводившиеся с начала XIX века, позволили обнаружить в могильниках немало интересного. Среди найденных в них предметов - медные и бронзовые женские украшения: бусы, кольца, перстни, браслеты, а также глиняная посуда. А в 1944 году в одном из курганов был найден железный скобель, инструмент для плотницкого дела, что говорило о том, что это было захоронение мужчины. Богатую пищу для размышлений дали археологам и многочисленные монетные клады, свидетельствовавшие о развитой торговле с другими, довольно отдаленными землями. Торговля осуществлялась по рекам.

Антропологи нарисовали следующий характерный портрет представителя племени вятичей: длинный череп, узкое лицо, крупный нос с высокой переносицей, темно-русый цвет волос.

Начавшееся в XIII веке татаро-монгольское нашествие прервало поступательное течение повседневной жизни вятичей, которым не помогли ни глубокие рвы, ни земляные валы. Поработившие Русь азиатские завоеватели огнем и мечом уничтожали славянские племена, заставляя их покинуть веками насиженные места. Из всех царских усадеб Москвы, Царицыно - единственное, в названии которого прямо указано его предназначение. Сразу ясно, кто им владеет, чья это вотчина. Русским царям оно принадлежало издавна. Известно, что в конце XVI века усадьбой владела царица Ирина Федоровна, супруга царя Федора Иоанновича и сестра Бориса Годунова. От палат царицы сохранились остатки лестницы. А от времен Годунова нынче остались близлежащие Борисовские пруды.

Наступившие после смерти Годунова смутные времена надолго закрепили за здешней местностью название Черная Грязь - непролазную весной и осенью пустошь. Интересно, что такое название не оригинально для Москвы. Так, нам хорошо известна Садовая-Черногрязская улица, являющаяся частью Садового кольца. Так вот, прозвана она так по речке Черногрязке, когда-то протекавшей в здешних местах, благодаря чему они превратились в сырое, никогда не просыхающее болото. Есть устойчивая версия, что и село Черная Грязь также получило название по Черногрязке, только это, видимо, была другая Черногрязка. «От грязи еще никто не умирал», - гласит народная мудрость. Действительно, не всякая грязь вредна, а бывает она еще и полезна. С этой-то полезностью и связывают название Черная Грязь. До сих пор на территории Царицына можно встретить людей с бидонами и канистрами, спешащих к якобы чудодейственным ключам с родниковой водой. Они уверяют, что вода из царицынских родников обладает исцеляющей силой. Слава своеобразной водолечебницы закрепилась за Царицыным давно, а когда-то были известны и местные грязи.

Геологи утверждают, что в Царицыне глубоко под землей под ледником сокрыты черные глины юрского периода, насыщенные сероводородом и фауной (аммонитом). Они-то и отдают на поверхность земли черную грязь. Легенда о том, что грязелечение в здешних местах полезно для здоровья, зародилась давно. Связана она с именем великой княгини Соломонии Сабуровой, которая никак не могла родить наследника своему супругу великому князю московскому Василию III. В надежде стать матерью Сабурова не раз обмазывала себя черной грязью.

Однако Василий III не дождался чуда деторождения, приказав отправить Соломонию в Угрешский монастырь. Там-то она и родила наследника. Узнавшая об этом новая жена государя Елена Глинская решила извести Соломонию и ее ребенка. Согласно еще одной легенде, перед кончиной Соломония прокляла и род Глинской, и Черную Грязь. Если следовать логике, то проклятие сбылось - у Елены Глинской родился сын, нареченный Иоанном Грозным.

Начало царствования новой династии Романовых в 1613 году по-своему отразилось на продолжении истории Черной Грязи. Молодой самодержец Михаил Федорович Романов в 1625 году овдовел, его первая супруга Мария Владимировна скончалась через несколько месяцев после свадьбы (то ли от родовых схваток, то ли в результате «порчи»). На устроенном вскоре смотре невест царь выбрал себе в жены Евдокию Лукьяновну Стрешневу, скромную и добродетельную девицу, по словам современников «благородную не по крови, а по существу».

Матери царя выбор сына не пришелся по сердцу. «Государь! Таковым избранием ты оскорбляешь Бояр и Князей, знаменитых своими и предков заслугами; дочери их, ежели тебе и не по нраву, то, по крайней мере, не менее Стрешневой добродетельны... А Стрешнев кто? Человек неизвестный!» В ответ царь отвечал: «Он дворянин. Сего довольно. Одна только бедность отделяет его от боярства. Скудную долю его я дополню щедростью!»

Отец невесты, обедневший калужский дворянин Лукьян Степанович Стрешнев, во время смотрин находился в своей деревне в Калужской губернии. Туда-то с доброй вестью и отправились царские послы. Можно представить неожиданную радость отца, ведь он действительно был настолько беден, что даже пахал рука об руку со своими немногочисленными крепостными.

Царь Михаил Федорович исполнил свое обещание: вскоре после свадьбы, состоявшейся в феврале 1626 года, его тесть Лукьян Степанович перебрался в Москву, поближе к трону. С тех пор его имя часто упоминается среди ближней царской челяди. Стрешнев вместе с царем участвует в праздничных богослужениях, парадных выездах, приемах иностранных посольств и торжественных обедах. За обеденным столом он, как правило, сидит неподалеку от самодержца.

В 1630 году Михаил Федорович произвел тестя в окольничие. Это был второй после боярина думный чин Боярской думы. В обязанности окольничего входило, как правило, руководство приказами, командование полками, участие в посольствах. Число окольничих было ограничено, обычно этот чин имело одновременно лишь десять - пятнадцать человек. Жалованье окольничего могло составлять до трехсот рублей.

Постепенно Лукьян Стрешнев вошел в число самых состоятельных людей государства. А тогда богатство измерялось размерами земельных угодий и числом работавших на них крепостных. Ему принадлежали вотчины в семи уездах. Помимо Кремля, где Стрешнев владел большим двором, в Москве он был хозяином усадеб в Романовом переулке, в Старом Ваганькове, на Божедомке.

Благосостояние Стрешнева прирастало и подмосковными землями. 26 января 1633 года он гуртом за семьдесят с лишним рублей прикупил пустоши на юге от Первопрестольной - Черногрязскую, а также Бобынино, Коржавино и Орехово. Так началась счастливая пора в жизни Черной Грязи, ставшей центром вотчины нового боярина - Лукьяна Стрешнева. Боярским чином одарил его царь в январе 1634 года.

Очередной чин вновь поспособствовал обогащению царского тестя, решившего расширить границы своих владений. И в 1635 году Лукьян Степанович приобрел вдобавок к Черной Грязи соседнюю деревню Бабкино.

Штрихи к портрету Лукьяна Стрешнева добавляет забавная легенда, согласно которой была в его черногрязских платах потайная комната, о которой не знали даже слуги. В ней хранился его старый тулуп и нательная рубаха, напоминавшие о том времени, когда их владелец самолично пахал землю. Заходя в эту каморку, Стрешнев якобы разговаривал сам с собой: «Помни, Лукьян, откуда ты вышел! Кем ты был, а кем стал. Не забывай Бога! Живи по библейским заповедям. Не убий, не укради».

Подобная характеристика, скажем прямо, не свойственна возвысившимся в одночасье персонажам. Недаром есть поговорка «Из грязи в князи». Но в данном случае можно перефразировать: «И в князи, и в грязи», если учесть, что Черная Грязь была продана Стрешневу по указу царя.

Стрешнев часто наезжал в свою вотчину поохотиться. Сохранился интересный документ 1643 года - письмо стольника Ивана Бегичева к Семену Стрешневу, сыну боярина. Бегичев пишет: «Когда с тобою я шествовал из вотчины твоей, зовомой Черная Грязь, на лов звериный».

Семен Стрешнев унаследовал Черную Грязь по смерти своего отца в 1650 году. В том году он был возвращен из трехлетней опалы - в 1647 году царь Алексей Михайлович (приходившийся Стрешневу племянником) отправил его воеводой в Вологду, подозревая в нелояльности. Как признался на допросе в приказе крестьянин из села Коломенского Симон Данилов, арестованный за колдовство, он не раз бывал в доме у Стрешнева в Черной Грязи: «Шептанье и чародейство и ворожбу делали во многих домах; у Семена Лукьяновича Стрешнева ведомством (волшебством. - А.В.) своим, и шептаньем, и кореньем лечил людей - Сережку Немчинова да Мишку Трубача от падучей болезни и псарских ребят; а в подмосковной Стрешнева деревне на Черной Грязи лечил лошадей и из конюшни дьявола выгонял травами и кореньем и ворожбой с наговоры и, в воду положа коренья и травы, приговаривали многия свои ведомския слова и воду крестил своею рукою по трижды и кореньем и травами их Семеновых людей окуривали и водою окачивали и спрыскивали, и то Семен ведал и в те поры сам тут был. Дьяволов выгонял при Семене Стрешневе и на Московский двор к Стрешневу ходил и в деревню на Черную Грязь приезживал и прихаживал почасту».

Колдовство и чернокнижничество считалось за тяжкое преступление. И вдвойне тяжким потому, что означенный выше крестьянин-колдун, вхожий в дом Стрешнева, жил в дворцовом селе Коломенском. Следовательно, возникала прямая угроза жизни царя. Колдуны могли навести порчу и на семью самодержца. Это явный криминал - за такое чудотворцам и всем, кто им потворствовал, была прямая дорога в острог. Семена Стрешнева от более тяжкой кары спасло его родство с царем, любого другого бы отправили туда, куда Макар телят не гонял. Боярина отослали в Вологду. Водился за Семеном Стрешневым и еще один грех. Он будто бы называл себя дома не иначе как патриархом, совершая благословение по-патриаршему. Кроме того, он и свою собаку прозвал Никоном-патриархом. За это патриарх проклял Стрешнева, а когда тот поклялся на Библии и отрекся, то Никон проклятие снял.

При Семене Стрешневе Черная Грязь преобразилась. Для постоянного проживания здесь возвели богатые хоромы, при которых были всевозможные хозяйственные постройки: мыльни, погреба, «сушило», «рубленая поварня», псарный двор и тому подобное. При усадьбе разбили большой фруктовый сад. В дошедших до нас описях имущества Семена Стрешнева Черная Грязь упоминается уже как сельцо, сообщается, что там, где «была пустошь Черная Грязь на речке на Городне», стоит уже «двор боярской» с «деловыми людьми».

Бездетный Семен Стрешнев скончался в 1666 году, после чего Черная Грязь перешла к его вдове Марии Алексеевне. Когда же в 1673 году ушла из жизни и она, то усадьба за неимением прямых наследников отошла в казну. В 1682 году по именному указу царей Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича Черная Грязь из казны была отдана «в вотчину по родству боярину Ивану Федоровичу Стрешневу, чем владел наперед сего брат ево боярин Семен Лукьянович Стрешнев».

Иван Федорович приходился двоюродным братом царице Евдокии Лукьяновне. Но когда пишут об этом, то забывают упомянуть, что братьев с таким именем у царицы было два. И потому называли их Иван Федорович Большой и Иван Федорович Меньшой.

Иван Федорович Большой - стольник (в 1636-1654 годах), в 1654 году пожалован в окольничие, с 1676 года - боярин. Состоял в большом доверии у царя Михаила Федоровича. Был наделен правом принимать дары для подношения их членам царской семьи, за что получал немалое жалованье. Упрочил свое влияние и при следующем русском самодержце -Алексее Михайловиче, прислуживал ему за праздничным обедом в день его венчания на престол в сентябре 1645 года, исполняя роль чашника. Участвовал в польских походах 1654 и 1656 годов.

Карьера Ивана Федоровича Большого продолжилась и при царе Федоре Алексеевиче, во время венчания которого в июне 1676 года Стрешнев нес скипетр, а при выходе из Успенского собора - державу. В том же году боярин выезжал вместе с царем в Троице-Сергиеву Лавру, Александровскую слободу, Переславль-Залесский, Саввино-Сторожевский монастырь.

Одна из дочерей Ивана Федоровича Большого - Евдокия - была отдана замуж за князя Василия Васильевича Голицына (тот самый, что прославился как фаворит царевны Софьи) и родила ему шестерых детей. Одному из них, своему старшему внуку Алексею Васильевичу Голицыну, в 1684 году Стрешнев и отписал Черную Грязь. Алексею было девятнадцать лет, а его отцу Василию Голицыну - сорок один год. Он-то фактически и стал владельцем Черной Грязи.

Василий Голицын - один из наиболее известных и ярких представителей княжеского рода Голицыных, изрядно послуживших на благо нашего Отечества. Рядом с его именем неслучайно употребляют эпитет Великий, но не только для того, чтобы выделить его среди прочих Голицыных. Так оценивается его государственная деятельность, начиная с царствования Алексея Михайловича, при дворе которого Василий Голицын находился в качестве стольника с 1658 года. Он был прекрасно воспитан и образован, знал иностранные языки (греческий, латинский, немецкий), отличался высокой культурой. Прирожденная любознательность, склонность к наукам и приобретенные на придворной службе соответствующие качества позволили молодому князю довольно скоро сделать политическую карьеру. Первым серьезным итогом стало пожалование его в бояре в 1676 году только что вступившим на престол царем Федором Алексеевичем. Причем Голицын стал первым, получившим этот чин при новом монархе, что сразу выделило его среди прочих придворных и подчеркнуло особую роль в правительстве.

В том же году царь отправляет Голицына на Правобережную Украину, подвергающуюся набегам крымских татар и турок. В 1681 году после подписания мирного договора с турками Голицын был отозван в Москву. Царь поручает ему реформу армии: «Ведать ратные дела для лучшаго своих государевых ратей устроения и управления». Основу русской армии отныне составляют «полки нового строя» и стрелецкие полки под единым командованием, собранным в Разрядном, Рейтарском и Иноземном приказах.

Василий Ключевский справедливо отмечал, что Голицын, младший из предшественников Петра, ушел в своих планах гораздо дальше старших. А дипломат де Ла Невилль утверждал, что Голицын даже намеревался освободить крестьян от рабства, наделив их землей. Что бы ни говорили, но реформаторская деятельность Голицына получила в сфере государственного управления дальнейшее развитие, благодаря, прежде всего, поддержке царя Федора Алексеевича. Так, в результате экономической реформы 1679-1681 годов мелкие налоги заменили единой податью, оптимизировав тем самым доходы казны, направив их на содержание армии и чиновничества.

Голицын выступил и в роли первого застрельщика отмены местничества - устаревшей к тому времени системы подбора кадров не по их достоинствам, а по знатности. Местничество сдерживало развитие страны, снижая эффективность государственного управления.

Несмотря на активное сопротивление боярской знати (сам Голицын вел свое происхождение от литовского князя Гедимина), эту реформу также удалось довести до конца. В январе 1682 года Земский собор постановил: «Да погибнет во огни оное Богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовью отгоняющее местничество и впредь да не вспомянется вовеки!» Под судьбоносным решением первой стояла подпись Василия Голицына, исполнявшего должность главы Пушкарского приказа с 1677 года. В 1682 году царь Федор Алексеевич серьезно занедужил, у постели слабеющего государя Голицын проводил дни и ночи. Тут же и царская сестра - Софья, с которой у него сложились тесные отношения. Емкую характеристику этой связи дал Казимир Валишевский: «Ближе всех к Софье стоял Голицын - она любила его. Царевне было двадцать пять лет, но ей можно было дать сорок. Она обладала пылким и страстным темпераментом, но не жила еще. Теперь ее ум и сердце проснулись. С безумной смелостью бросилась она в водоворот жизни и отдалась подхватившей ее кипучей волне. Она любила и искала власти. Она втянула в борьбу человека, без любви которого успех не дал бы ей удовлетворения. Она толкнула его на путь, ведущий к власти, которую хотела разделить с ним». В мае 1682 года темпераментная Софья захватила власть в государстве. Перед Голицыным открывалась блестящая перспектива.

В тот год, когда Голицыны стали владельцами Черной Грязи, Василий Васильевич достиг своего могущества. Стараниями царевны Софьи он стал главой Посольского приказа, иначе говоря, министром иностранных дел. И эта должность оказалась ему ближе всего. Голицын был известным западником, чувствовал себя среди иностранцев как рыба в воде. Один из дипломатов рассказывал: «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь итальянского государя. Разговор шел на латинском языке обо всем, что происходило важного тогда в Европе; Голицын хотел знать мое мнение о войне, которую император и столько других государей вели против Франции, и особенно об английской революции; он велел мне поднести всякого сорта водок и вин, советуя в то же время не пить их. Голицын хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей, сделать их людьми, трусов сделать храбрыми, пастушеские шалаши превратить в каменные палаты. Дом Голицына был один из великолепнейших в Европе».

И верно, дом князя в Москве в Охотном ряду (на месте современного здания Государственной думы) был обставлен по европейскому образцу. Потолки были обтянуты золоченой кожей, а в одной из комнат потолок расписали под звездное небо. Чего здесь только не было - изящная мебель, картины, часы, книги, астролябия. «В спальне в рамах деревянных вызолоченных землемерные чертежи печатные немецкие на полотне; четыре зеркала, две личины человеческих каменных арапские; кровать немецкая ореховая, резная, резь сквозная, личины человеческие и птицы и травы, на кровати верх ореховый же резной, в средине зеркало круглое, цена 150 рублей. Много было часов боевых и столовых во влагалищах черепаховых, оклеенных усом китовым, кожею красною; немчин на коне, а в лошади часы. Шкатулки удивительные со множеством выдвижных ящиков, чернилицы янтарные. Три фигуры немецкие ореховые, у них в срединах трубки стеклянные, на них по мишени медной, на мишенях вырезаны слова немецкие, а под трубками в стеклянных чашках ртуть», - читаем у С. Соловьева.

В общем, не дом, а сказка. Таким он пожелал видеть и свой загородный дворец в Черной Грязи. Редкие свидетельства очевидцев заставляют полагать, что в общих чертах хоромы Голицына походили на дворец Алексея Михайловича в Коломенском. К тому же и Софья, бывая в Коломенском, часто навещала Голицына в его новом имении. А принимать царевну следовало в подобающих условиях.

Палаты Голицына в Черной Грязи стояли примерно там же, где сегодня возвышается царицынский дворец Екатерины II. Сохранилась опись имущества, конфискованного у Голицыных в 1689 году, в которой описание дома занимает довольно пространное место.

Палаты окружал деревянный частокол, образуя обширный двор размером более половины гектара. Сразу напротив передних ворот стоял большой двухэтажный дворец, состоящий из столовой палаты и жилых хором, связанных между собою переходной избой. А «кругом хором гульбище, балясы точеные». Вход в хоромы был отмечен изящными крыльцами.

Если планировка хором включала в себя вполне обычные сени, светлицы, чердаки и так далее, то их убранство отличалось завидным богатством. Уже одно обилие многочисленных окон, поблескивающих дорогим по тому времени стеклом, свидетельствовало о щедрости хозяев, не скупившихся на расходы: «Восемь окошек столярных, в них оконцы слюдяные, и в том числе четыре окончины кубовастых (бутылочных. - А.В.), а четыре - клинчатых». Так отразился вкус Голицына, московский дом которого также имел большое число окон.

Отделкой интерьеров занималась артель живописцев К. И. Золотарева, благодаря чему оригинальным и ярким вышел интерьер хором. Вот лишь некоторые отраженные в описи моменты: «Стены обиты полотном и писаны травы живописной», «подволока (потолок. - А.В.) обита кожами немецкими, золочеными», «в комнаты двери столярные, писаны живописным письмом» под мрамор, а еще обитые красным сукном лавки, оконные рамы, «сшитые в алый и желтый шахмат», изысканные печные изразцы. Стены хором украшали «фряжские листы» - гравюры.

Богатым стало и хозяйство княжеской усадьбы, обслуживанием которой занималось немало крестьян, работавших в «поварне о трех шатрах» и «скатертной» избе, на конюшне и пасеке, на воловьем и солодовенном дворах, в птичнике (где держали даже павлинов и журавлей), во фруктовых садах. Помимо яблонь в Черногрязских садах росли груши, вишня и слива. Ну и куда же без крыжовника, малины и смородины...

Разводили в усадьбе и рыбу, чему способствовало строительство плотин на пруду и реках. Что здесь только не водилось - осетры, сомы, щуки, лещи, стерляди, голавли, язи, судаки, налимы, караси. Размеры и глубина пруда возросли в несколько раз, прежний по сравнению с ним казался просто большой лужей. Тот самый остров, что сегодня украшает Верхний Царицынский пруд, насыпали именно при Голицыне. Время стерло с лица земли постройки того короткого периода, когда Голицын владел Черной Грязью, а пруд остался. И это лучшая память о том времени.

В описи остался и храм, строительство которого началось при Голицыне, - Живоносный Источник во имя Богородицы, заложенный в 1683 году. Церковь с подобным же названием строилась в это же время и на Воробьевых горах, в царской вотчине Софьи, что неслучайно.

Голицын, имевший огромное влияние на царевну Софью, чувствовал себя самодержцем и за пределами своей усадьбы, которой ее прежнее название Черная Грязь уже мало соответствовало. А потому князь велел после постройки храма называть свою усадьбу Богородское. В описи 1689 года она так и значится.

В проведении внешней политики Голицын развил похвальную активность, за что в 1684 году удостоился титула «Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегатель, ближний боярин и наместник новгородский». В частности, он пытался играть на противоречиях между Польшей и Турцией с целью не допустить их союза против России, чего в итоге удалось достичь. В 1686 году был подписан «Вечный мир» с Речью Посполитой. Среди успехов российской дипломатии в Европе было и подтверждение в 1683 году Кардисского договора между Россией и Швецией. Обратил свой взор Голицын и на азиатское направление, упирая на развитие отношений с Китаем, в результате чего в 1689 году был заключен Нерчинский договор. Последствием успехов Голицына во внешней политике стало объявление войны Турции и Крымские походы в 1687 и 1689 годах. В это время Голицын редко появляется в своей подмосковной вотчине, поскольку лично возглавляет походы русской армии к Перекопу против Крымского ханства. Первый поход в Крым 1687 года окончился ничем, что сам Голицын объяснял крайне неудачными условиями для ведения войны, а именно недостатком воды и продовольствия, а также пожаром в степи, устроенным самими крымцами.

Однако набирающие вес противники Голицына за его спиной шептались о взятке, якобы данной князю поляками, заключившими мир с Россией: «В том же году приходили из Польши великие и полномочные послы о договоре вечного мира, чтоб помириться вечным миром, и того же году вечный мир с поляками состоялся. Да тем же вышеписанным польским послам на договоре вечного мира дано казны великих государей 200 000 рублей, и ту вышеписанную великих государей данную казну царственной большой печати и великих посольских дел сберегатель, ближний боярин, и наместник новгородский, и дворовый воевода князь Василий Васильевич Голицын с теми польскими послами разделил пополам» (ну что тут сказать - коррупционеров у нас всегда хватало). Именно это перемирие и вынудило русских выступить против Крымского ханства. Говорили и об отсутствии у ближнего боярина военного таланта.

Второй поход, состоявшийся через два года, повлек еще большее снижение политического рейтинга Василия Васильевича. Как утверждал окольничий Иван Желябужский, Голицын взял у татар две бочки золота: «А боярин князь Василий Васильевич Голицын у стольников и у всяких чинов людей брал сказки, а в сказках велено писать, что к Перекопу “приступать невозможно потому, что в Перекопе воды и хлеба нет”. И после тех сказок он, боярин князь Василий Васильевич Голицын, взял с татар, стоя у Перекопа, две бочки золотых, и после той службы те золотые явились на Москве в продаже медными, а были они в тонкости позолочены». А тем временем, пока Голицын бесплодно воевал в Крыму, в Москве возмужал новый и сильный государь и в будущем не менее активный реформатор Петр Алексеевич Романов. В августе 1689 года он отстранил свою сестру Софью от власти вместе с ее невезучим фаворитом. Указом от 9 сентября Голицын был лишен боярского звания, всех привилегий и имущества, многих вотчин и поместий и сослан на Север. Так в один день оборвалась политическая карьера Василия Васильевича, закончилось и его владение Черной Грязью. Вотчина вернулась в казну под старым названием. «В том же году пытан и казнен, по извету Филиппа Сапогова, ведомый вор и подыскатель Московского всего государства бывший окольничий Федька Шакловитый. А ведомый же вор и собеседник его, Федькин, полковник Сенька Резанов бит кнутом, и отрезан ему язык, и сослан в ссылку. А иные товарищи их стрельцы, Оброська с товарищи, казнены, а иные их товарищи сосланы в ссылку. А казнены у Троицы в Сергееве монастыре. Да в то же время, в том же монастыре, по ведомости и по сыску, отняты чести у бояр, у князь Василья Васильевича да у сына его князь Алексея Васильевича Голицыных, и написаны были в дети боярские по последнему городу, и сосланы в ссылку в Пустоозеро, с женами и с детьми. А в сказке им было сказано, что отняты чести за многие их вины. А поместья их и вотчины розданы в раздачу», - читаем у И. Желябужского.

Несмотря на столь короткий срок, в течение которого Голицыны были здесь хозяевами, последствия для Черной Грязи оказались более чем серьезными. И дело не только в знаменитых прудах, и по сей день формирующих неповторимый ландшафт Царицына. Главным стало то, что место для царской резиденции уже было выбрано. На нем впоследствии и строились дворцы.

Двадцать лет забвения Черной Грязи прервал Петр I, решив в 1712 году подарить вотчину новому союзнику - молдавскому господарю Дмитрию Константиновичу Кантемиру. Широкий царский жест имел несомненный политический подтекст . Петр таким образом благодарил Кантемира за его пророссийскую политику, согласно которой Молдавия должна была избавиться от турецкого ига и войти в состав России на правах автономии. При этом утверждалась наследственная монархия Кантемиров.

Все бы так и было, если бы не поражение русских войск в Прутском походе, предпринятом Петром I в 1711 году. Турки оказались сильнее, в итоге Петр отвел войска из окружения ценой сдачи Азова, отвоеванного у османов еще в 1696 году. Правда, турецкий визирь Мегмет-паша потребовал еще и выдачи Кантемира, приравняв его поведение к предательству. Но Петр благородно отказал, объявив, что «я лучше уступлю туркам всю землю, простирающуюся до Курска, нежели выдам князя, пожертвовавшего для меня всем своим достоянием. Потерянное оружием возвращается; но нарушение данного слова невозвратимо, отступить от чести - то же, что не быть государем».

О присоединении Молдавии пришлось забыть - самим бы унести ноги. Кантемир вместе с сотнями своих бояр и их семьями (общим числом в три тысячи) бежал в гостеприимную Россию, где его приняли как родного. У самого Кантемира была большая семья: жена Кассандра Кантакузен (она оказалась плохой предсказательницей), дочери Мария и Смарагда, сыновья Матвей, Константин, Сербан и Антиох.

Всех их надо было где-то поселить и накормить. А в России и своих вельможных нахлебников с большими ложками и семьями было предостаточно. Но разве у нас принято считать деньги, когда речь идет о временном пребывании на нашей территории чудом спасшейся верхушки дружественного режима? Всех разместили, и, естественно, за счет казны.

Затем, в ответ на частые и амбициозные просьбы Кантемира вспомнить данное ему Петром слово, царь даровал ему титул светлейшего князя (небывалое отличие!), право судить или миловать прибывших с ним соотечественников, а также кучу имений вместе с крестьянами. Среди них была и приглянувшаяся молдавскому господарю Черная Грязь, владельцем которой он стал в 1712 году.

Что увидел Кантемир в подаренной ему вотчине, иллюстрирует опись 1713 года: «В селе Черной Грязи церковь деревянная во имя Пресвятые Богородицы Живоносного Источника. В этой церкви местные иконы и утварь, строения Василья Голицына. Двор вотчинников, что был государев, не огорожен. На том дворе хоромного строения восемь светлиц. На тех светлицах четыре светлицы, три чердака. В светлицах печи муравленые. Промеж светлиц сени и чуланы. И то строение ветхое, во многих местах обвалилось. На том же дворе две избы людских».

На предмет того, строил ли Кантемир собственный дом в Черной Грязи, есть разные мнения. Одни считают, что он лишь ограничился подновлением старых голицынских палат. Другие говорят о некоем доме в китайском стиле, сооруженном при Кантемире.

Так, Пыляев несколько раз пишет про обширные деревянные палаты, в которых в тишине и уединении жил и воспитывался молодой сын Кантемира - князь Антиох, и что там, где были кантемировы палаты, позднее возвели купальню для Екатерины II. Но что бы ни построил Кантемир, денег у него было предостаточно, благо что ежегодная пенсия в 6000 рублей от Российского государства и доходы от имений позволяли осуществить многие мечты.

Как мог проводить время Кантемир в Черной Грязи? Согласно свидетельству современника, «князь Димитрий был средняго росту, более сух, нежели толст. Вид имел приятный и речь тихую, ласковую и разумную. Вставал он обыкновенно в пять часов по утру и, выкурив трубку табаку, пил кофе по турецкому обыкновению; напоследок в кабинете своем упражнялся в науках до полудни; сие было часом его обеда. На столе любимое его кушанье -цыплята, изготовленные с щавелем. Он не пил никогда цельнаго вина с тех пор, как случилось ему быть больну две недели от излишества онаго: сей случай вселил в него омерзение к питию. Он имел привычку несколько спать после обеда, потом возвращался паки к учению до семи часов. Тогда он входил в домашния свои дела и надзирал над своим семейством. Он ужинал с оным в десять часов и ложился в полночь. В последовании, будучи сделан членом сената, находил себя обязанным переменить образ жизни».

Упражнение в науках со временем стало главным занятием Дмитрия Кантемира, начисто отбив у него охоту к политической деятельности. Тем более что сохранявшееся и даже укрепившееся расположение царя Петра к нему этому всячески способствовало. Жил Кантемир в России «как у Христа за пазухой».

Еще с тех времен, когда молодой Кантемир жил в Константинополе с 1687 по 1691 год в качестве заложника (его отец Константин Кантемир в это время также был господарем Молдавии), он много времени уделял изучению восточных языков, а также истории, философии, математики, географии. Тут надо отметить, что отец Кантемира по происхождению совсем не молдаванин, а татарин. Он верно служил турецкому султану, даже спас в одном из сражений его гарем, за что и был назначен молдавским господарем. А тогда было принято сыновей отправлять к султану в залог их верности.

Еще до переселения в Россию Дмитрий Кантемир написал «Иероглифическую историю», первый роман на молдавском языке, а также музыкальный трактат. В России навыки литератора и ученого ему пригодились. До сих пор специалистами высоко оценивается его научный труд «Книга Систима, или О состоянии мухаммеданской религии», а еще были «Историческое, географическое и политическое описание Молдавии», «Хроника стародавности романо-молдовлахов» и так далее. А «История возвышения и упадка Оттоманской империи» была переведена на английский, немецкий, французский языки,

благодаря чему Вольтер называл ее своей настольной книгой по истории Востока. Международное признание Кантемира-ученого выразилось в избрании его членом Берлинской академии наук в 1714 году (ее первый президент и основатель - Готфрид Вильгельм Лейбниц). Кантемир стал первым российским ученым - членом Академии наук другого государства. Когда несколько лет назад обсуждался вопрос - кого считать первым российским востоковедом, то большинство специалистов сошлись во мнении, что это не кто иной, как Дмитрий Кантемир. А днем востоковедения принято считать 10 июля 1711 года, когда в городе Яссы Кантемир дал клятву на верность России.

Правда, в личной жизни его постигло большое горе: через два года после приезда в Россию ушла из жизни его супруга Кассандра. В 1718 году он женился вновь, на Анастасии Ивановне Трубецкой, дочери так называемого последнего боярина (последнего из всех, носивших этот чин), генерал-фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого. Занятно, что счастливый отец только-только вернулся в Россию - с 1700 года, с самого начала Семилетней войны, он находился в шведском плену. Его обменяли на шведского генерала лишь в 1718 году. Роль посаженого отца на брачном торжестве исполнял царь Петр, державший венец над головой невесты. Анастасия Ивановна была очень хороша. «Войдя туда, где стояла княгиня Валахская, я был поражен красотой ее стана и лица, она, бесспорно, одна из прекраснейших женщин во всем Петербурге. Хотя я и прежде имел счастие видеть ее в Швеции (где она несколько лет находилась в плену с отцом своим, генералом князем Трубецким, и одной или двумя сестрами) при бракосочетании нынешней королевы и кроме того не раз, и она тогда уже слыла за красавицу, однакож теперь нашел ее еще красивее и приятнее, она блондинка, высока ростом и имеет прекрасные руки и чудный цвет лица. На веке левого глаза у нее маленькое черное пятно, издали похожее на мушку, но это нисколько не вредит красоте и живости ее глаз, напротив делает их еще более выразительными», -писал камер-юнкер Берхгольц в своем дневнике в 1721 году.

В 1720 году Анастасия Ивановна родила дочь, которую нарекли Екатериной-Смарагдой, в честь скончавшейся за год до этого дочери Кантемира от первого брака - Смарагды. Жили Кантемиры в своем большом московском каменном доме у Варварских ворот Китай-города, пожалованном молдавскому господарю Петром I еще в 1711 году.

А Петр, в свою очередь, положил свой хищный глаз на другую дочь князя, молдавскую раскрасавицу Марию. Когда смотришь на ее портрет, трудно не согласиться с великим реформатором в превосходной оценке ее качеств. Мария Кантемир попала в Россию в одиннадцатилетнем возрасте. В Черной Грязи прошло ее взросление. Она, как и другие дети молдавского господаря, получила прекрасное образование. Поговаривали при дворе, что роман Петра со смуглянкой завязался в 1721 году в Петербурге и что Мария должна была родить сына - наследника Петра, который в этом случае бы развелся со своей Екатериной.

«В случае рождения сына у княгини, царица опасается развода с нею и брака с любовницею, по наущению Валахского князя», - сообщал в депеше французский дипломат Кампредон в июне 1722 года. Но роды оказались преждевременными, ребенок погиб. И планы семьи Кантемиров породниться с царем (если они, конечно, были) не осуществились. Но положение самого князя при дворе нисколько не ослабло, а даже наоборот.

В 1722 году Дмитрий Кантемир в Черной Грязи принимал очень важную персону, герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского, жениха цесаревны Анны Петровны. «Вечером, в 7 часов, его высочество ужинал в небольшом обществе у графа Бонде. 23-го, в 10 часов утра, его высочество в сопровождении графа Бонде, Альфельда и меня поехал на извозчичьих лошадях в деревню Черную Грязь, принадлежащую князю Валашскому, куда, в особой карете, отправился вслед за нами и камеррат Негелейн. Хотя в этот день дежурными были полковник Лорх и майор Эдер, однако ж они остались дома, и вместо них поехали мы. Дом в Черной Грязи (до которой от нашей Слободы будет верст двенадцать) построен на китайский манер, с отлогими крышами на два ската, с галереями, по которым можно ходить перед окнами вокруг всего строения, и со многими маленькими башнями, со всех сторон открытыми и обтянутыми только парусиною для свежести воздуха и защиты от солнца. Он весь деревянный, но так как раскрашен и стоит на высоком месте, то издали кажется великолепным. Комнаты внутри его, кроме одной залы, очень невелики, низки и с низенькими окнами, исключая, впрочем, еще комнатку в правом павильоне и во втором этаже, которая довольно высока и служит князю спальнею, потому что находится близко от одной из галерей, откуда прекрасный вид. Теперь, как сказано, это имение принадлежит князю Валашскому, получившему его в подарок от императора; но сперва оно принадлежало князю Голицыну, который был замешан в деле царевны Софии и сослан к самоедам, а прежде правил всем государством. Управляющий этой деревни, какой-то калмык, везде нас водил и все нам показывал. Осмотрев дом и сад, мы отправились в обратный путь», - писал Берхгольц.

С 1721 года - сенатор, с 1722 года - действительный статский советник, Кантемир стал одним из ближайших советчиков царя по восточной политике. «Оный господарь - человек зело разумный и в советах способный» - заслужил Кантемир царскую похвалу. Петр взял его с собою в Персидский поход 1722 года, где Кантемир заведовал государственной канцелярией. Он также предложил царю создать типографии с арабскими шрифтами, чтобы усилить идеологическую работу среди народов Кавказа и Персии.

Научный авторитет Кантемира вполне мог позволить ему, а не Лаврентию Блюментросту, стать первым президентом Петербургской Академии наук. Однако его научная карьера была прервана ранней кончиной в возрасте сорока девяти лет. Это случилось в 1723 году в его орловском имении Дмитровка (ныне г. Дмитровск Орловской области). Похоронили князя в Новогреческом монастыре в Москве; в 1935 году по просьбе румынского правительства его останки были перенесены в город Яссы.

По причудливому стечению обстоятельств неподалеку от нынешнего Царицына есть Кантемировская улица и одноименная станция метро. Может показаться, что названы они так в честь Кантемира. Это и верно, и неверно. Кантемировка - так называется деревня в Воронежской области, когда-то принадлежавшая Кантемирам . В годы Великой Отечественной войны в районе Кантемировки героически сражались воины 4-й танковой дивизии. В честь этой дивизии и названа улица рядом с Царицыном . Так имя князя Дмитрия Кантемира осталось на карте Москвы.

Кантемир оставил после себя немало наследников, в отличие, например, от одного из бездетных Стрешневых, владевших Черной Грязью ранее. И это должно было внушать определенный оптимизм. Ибо одно дело, когда имение оказывается без наследника, считаясь выморочным, и переходит в казну с неясной перспективой, совсем другое - когда передается к члену семьи, новому хозяину.

Но вот здесь-то и возникла неожиданная сложность. Дело в том, что Кантемир написал завещание, которым внес еще большую путаницу в вопрос, кому и чем владеть. Вспомним сказку Шарля Перро «Кот в сапогах», согласно которой отец оставил каждому из трех сыновей часть имущества: старшему - дом, среднему - мельницу, младшему - кота. Так вот, умнейший человек своего времени Дмитрий Кантемир такого распоряжения не отдал. Он только лишил своего старшего сына Матвея, мота и игрока, права наследования, а про остальных трех написал так: «Прошу, чтобы (кроме Матвея) кто-нибудь из трех наследником был, как указы повелевают, а от сих трех лучшим рассуждаю сына Константина, а в уме и науках понеже меньшой мой сын от всех лучший, ежели впредь не в хуже переменится; прошу кого-нибудь из трех, то есть Константина, Сербана, Антиоха, по Вашему Величества рассуждению определить в наследство».

Просьба эта была обращена к царю Петру, который в ту пору был озабочен схожей проблемой. Он и рад был бы, в свою очередь, распорядиться имеющимся в его власти государством, да вот беда - такого числа сыновей, как у Кантемира, у него и в помине не было. Вот ведь как бывает - немалое число фавориток приблизил к себе царь, даже дочь Кантемира Марию, а сына и наследника порядочного у смертного одра ни одного не оказалось. Потому и написал еле-еле: «Отдать все...» А кому следовало отдать - так и непонятно до сих пор.

Своим чудным завещанием Дмитрий Кантемир облек наследников на многолетнюю тяжбу за его имущество, заставив их не раз и не два помянуть отца и мужа не совсем добрым словом. Да, недаром гласит пословица, «дружба - дружбой, а денежки врозь».

Так кто же должен был стать новым владельцем Черной Грязи - этот вопрос не был решен окончательно ни при Петре Алексеевиче, ни при сменившей его Екатерине I. Не до того им было. Между родственниками - четырьмя сыновьями Дмитрия Кантемира, их сестрой Марией и их мачехой Анастасией Трубецкой - велся бесконечный спор, о коем можно написать целую диссертацию. Все они апеллировали к сменяющим друг друга властителям на российском троне, доказывая свою правоту. Вот уже и болезный малолетка Петр II отошел в мир иной, а Анна Иоанновна разорвала подписанные собственноручно кондиции, наконец, свергли Анну Леопольдовну с ее Бироном, и к власти на гвардейских штыках пришла Елизавета Петровна. Все эти годы, изведя тонны бумаги, наследники писали и писали свои челобитные в надежде отхватить кусок пожирнее. В конце концов, компромисс оказался таковым: вдове княгине Трубецкой отходила почти треть всех дворов и крестьян Черной Грязи, а старшему сыну Константину Кантемиру доставались оставшиеся семьдесят процентов недвижимого имущества усадьбы.

За это время много воды утекло. Вдова Дмитрия Кантемира успела вторично выйти замуж за прусского принца и вторично же овдоветь в 1745 году. Младший сын Антиох Кантемир как уехал в 1732 году послом в Европу, так и жил там до своей смерти в 1744 году. Думается, что он-то и стал счастливым обладателем наследства своего отца, только не материального, а духовного. Антиох перенял у него склонность к литераторству, развив ее до завидных высот, став первым русским сатириком. И когда сегодня произносят фамилию Кантемир, то первое, за что ее почитают, - это вклад в развитие русской литературы.

Что же до Константина Кантемира, то он принялся активно осваивать доставшуюся ему часть отцовской усадьбы. И в этом ему помогала супруга. Еще в 1724 году молодой князь женился на представительнице рода Голицыных Анастасии Дмитриевне Голицыной. Вот так причудливая судьба Царицына совершила крутой поворот, а фамилия Голицыных вновь широко зазвучала в старом имении. Были отстроены новые хоромы из камня под черепичной крышей (по другую сторону оврага), обновлялась церковь Живоносный Источник.

Хозяйство усадьбы приносило приличные барыши, крестьяне собирали с черногрязских полей хороший урожай различных зерновых культур (гречки, овса, ячменя), шедший на продажу. Доход давали и местные сады. Важной прибыльной статьей стала продажа вина в построенном питейном доме, что стоял по дороге на Каширу (а когда у нас это приносило убыток!). Так что Кантемиры, мягко говоря, не бедствовали.

Сохранившиеся приходно-расходные книги тех лет немного приоткрывают нам завесу частной жизни хозяев Черной Грязи. Особенно любили они покушать, приглашая на званые обеды представителей московской знати. Столы ломились от деликатесов. Среди продуктов, купленных к этим столам, есть и настоящая экзотика (по сегодняшним временам): белуга, семга, визига, сиг, сазан, икра черная соленая, икра свежая, икра паюсная, рыжики вологодские соленые, сахар канарский и так далее. Употребляли господа и «егурт». Любили также попить кофе (чай был очень дорог), поиграть в шахматы, послушать хор певчих, которых специально сюда заказывали. Константин Кантемир был еще и страстным курильщиком, для чего в изрядном количестве закупали табак.

Детей у них не было, а потому, когда в 1746 году ушла из жизни Анастасия Дмитриевна, а за ней через год и Константин Дмитриевич, сызнова началась наследственная тяжба. Ничего так не вызывает волю к жизни, как желание заполучить наследство. Некоторым, думается, это придает дополнительные моральные и физические силы. Казалось бы - вот оно, рядом, только руку протяни, ан нет, всегда найдется, откуда ни возьмись, еще кто-то с подобными намерениями. На этот раз к тяжбе подключилась сводная сестра Кантемиров (дочь Дмитрия Кантемира от второго брака с Трубецкой) Екатерина-Смарагда, которой ее мать отказала Черную Грязь в качестве приданого.

И здесь вновь возникают Голицыны. В 1751 году Екатерина-Смарагда вышла замуж за капитана лейб-гвардии Измайловского полка Дмитрия Голицына, на свадьбе гулял не только весь полк, но и императрица Елизавета, благоволившая к своей статс-даме. В том же году в Черную Грязь прибыл чиновник вотчинной конторы с намерением на месте оформить недвижимое имущество Екатерины-Смарагды Кантемир-Голицыной, которой полагалась одна четверть Черной Грязи. Из бумаг мы узнаем, что обнаруженный в селе «двор и поныне весь пуст». Иными словами - Черная Грязь переживала период запустения.

Новая владелица не жила в имении. Намереваясь излечиться от бесплодия, она в 1755 году выехала с мужем в Париж. Хотя ей надо было бы остаться в Черной Грязи - тогда, быть может, и семейная жизнь бы наладилась, и детки пошли. В жизни чего только не бывает...

Вместо того чтобы заниматься сельским хозяйством в Черной Грязи, Екатерина Голицына с головой окунулась в светскую жизнь королевского Парижа. Ее приятельницей стала знаменитая мадам Помпадур, открывшая для русской княгини двери в покои самой королевы Франции. Слишком близкая дружба Голицыной с влиятельными особами женского пола до сих пор является основанием для всевозможных инсинуаций. В 1761 году Екатерина Голицына скончалась, завещав временное управление своими деревнями надворному советнику Богдану Васильевичу Умскому.

А вот оставшиеся в живых братья Матвей и Сергей Кантемир никуда не делись. Пережив своих двух братьев, Константина и Антиоха, они наконец осуществили свою заветную мечту, став владельцами Черной Грязи, правда, только на три четверти. Не зря говорят, что в России надо жить долго! Став законными хозяевами села в 1755 году, они принялись делить Черную Грязь, на этот раз между собою.

Матвею достался бывший дом его брата Константина, а также «мельницы с прудами, рыбою, мельниковыми дворами, нижний вотчинниковый двор с большими новыми хоромами». Сергею отошел «верхний вотчинников двор со всем находящимся на оном строением и каменной поварней». Сады Черной Грязи и кленовую рощу, на месте которых впоследствии пророс нынешний Царицынский парк, братья поделили почти пополам. Интересно, что местные крестьяне выказали недовольство таким разделом. Князь Матвей Кантемир скончался в 1771 году. Похоронили его на территории храма Живоносный источник, который при нем и был отстроен из кирпича. Прошло чуть более месяца, как не стало и его супруги, урожденной Аграфены Яковлевны Лобановой-Ростовской, с которой они жили в браке с 1735 года. Детей они не нажили. Супругу похоронили рядом с мужем.

Незадолго перед смертью князь составил завещание, которым все недвижимое имущество оставлял младшему брату Сергею. Но не за так, конечно. Сергей должен был оплатить его немалые долги. Правда, имущество покойного брата того стоило. К тому же у Сергея Кантемира не было жены из рода Голицыных, и даже вообще из какого-либо захудалого рода. С русско-турецкой войны еще при Анне Иоанновне он привез в качестве трофея пленную турчанку, на ней и женился. И потому за каждую лишнюю десятину Черной Грязи князь готов был сражаться до последнего.

Что же касается одной четверти Черной Грязи, принадлежавшей сводной сестре Кантемиров до ее кончины в 1761 году, то эта часть села перешла князьям Трубецким, ее родственникам по матери. А на дворе уже стояла Екатерининская эпоха. И вот в 1775 году последний из сыновей молдавского господаря, князь Сергей Кантемир, вспомнил, что, когда в 1751 году его сводная сестра вступала в наследство своей части Черной Грязи, то ей якобы несправедливо была присужена сельская мельница. Князь принялся за старое - сел писать жалобы...

Если бы не судьбоносный визит Екатерины II, мигом прекративший более чем полувековую наследственную тяжбу, Черная Грязь так и осталась бы ярким примером человеческой жадности и алчности, а еще многих других (не обязательно отрицательных) качеств.

Исторический день наступил 16 мая 1775 года. Государыня находилась в тот день в Коломенском, откуда выехала поутру, изволив посетить владение Сергея Кантемира. Вероятно, императрица уже знала по рассказам того же Григория Потемкина о существовании недалеко от Москвы райского уголка, каким-то чудом остававшегося до сего времени вне внимания нескольких поколений российских монархов. К Потемкину императрица испытывала сердечную привязанность всю свою царственную жизнь, возможно, она даже сочеталась с князем тайным браком. Мнение главного фаворита имело солидный вес в ее глазах.

Реакцию Екатерины II на увиденную красоту можно обозначить несколькими словами -любовь с первого взгляда. Женщина всегда остается женщиной, даже на троне. И к любвеобильной российской императрице это относится в первую очередь. О ее влюбчивости ходили легенды. Одних фаворитов историки насчитали более двух десятков! А последний ее любимец - фаворит Платон Зубов - был более чем вдвое ее моложе.

В 1775 году императрице было сорок шесть лет. Она находилась в том возрасте, про который говорят: «В сорок пять баба ягодка опять». Поэтому слетевшие с царственных губ слова: «Люблю и хочу!» - подлежали немедленному исполнению. Быть может, заехав в Черную Грязь в другое время года - осенью или зимой, государыня не впечатлилась бы представшими глазу красотами. Но надо было приехать сюда именно весной, когда вокруг все цвело и пело, когда, как говорится, «журчат ручьи». Царица попала в Черную Грязь в удивительную пору.

Екатерина II, худ. Ф. Рокотов, 1770

Из камер-фурьерского журнала известно, что Екатерина, приняв от крестьян хлеб-соль, три часа «соизволила гулять по саду и по всем увеселительным местам». Неясно, виделась ли государыня с хозяином имения Сергеем Кантемиром, да в этом и не было надобности. Вряд ли он мог повлиять на ее решение.

А через два дня императрица подписала указ, в котором говорилось: «Адам Васильевич, за купленную Нами деревню Черная Грязь у отставного бригадира князя Сергея Кантемира, заплатить ему из Кабинета двадцать пять тысяч рублей». Упомянутый Адам Васильевич -это действительный тайный советник Олсуфьев, на которого Екатерина приказала оформить покупку. На а как же четверть села, что принадлежала Трубецким? Она-то куда делась? Чуть позже ее купили у князя Ивана Трубецкого всего за пять тысяч рублей, императрица явно сэкономила. А все имение целиком императрица переписала на себя 27 июля 1775 года.

Как только все случилось, Екатерина немедля распорядилась начать строительство летнего временного дворца, что и было сделано по проекту зодчего Петра Плюскова. Григорий Данилевский так пишет об этом в романе «Княжна Тараканова»: «Лето 1775 года императрица Екатерина проводила в окрестностях Москвы, сперва в старинном селе Коломенском, потом в купленном у князя Кантемира селе Черная Грязь. Последнее, в честь новой хозяйки, было названо Царицыном и со временем, по ее мысли, должно было занять место подмосковного Царского Села.

У опушки густого леса, среди прорубленных вековечных кленов и дубов, был наскоро выстроен двухэтажный деревянный дворец, с кое-какими службами, скотным и птичьим дворами.

Из окон нового дворца императрица любовалась рядом обширных, глубоких прудов, окруженных лесистыми холмами. На неоглядных скошенных лугах копошились белые рубахи косцов и красные и синие поневы гребщиц. За этими лугами виднелись другие, еще не тронутые косой, цветущие луга. Далее чернели свежераспаханные нивы, упиравшиеся в новые зеленые холмы и луга. И все это золотилось и согревалось безоблачным вешним солнцем.

Здесь жилось просто и привольно. В наскоро приноровленные, весь день раскрытые окна несся запах сена и лесной древесины. В них налетали с реки ласточки, с лугов стрекозы и мотыльки.

Свита с утра рассыпалась по лесу, собирала цветы и грибы, ловила в прудах рыбу, каталась по окрестным полям.

Екатерина, тем временем, в белом пудромантеле и в чепце на запросто причесанных волосах, сидя в верхней рабочей горенке, писала наброски указов и письма к парижскому философу и публицисту барону Гримму.

План Черной Грязи и окрестных земель, снятый после покупки усадьбы Екатериной II в 1775 году

Она ему жаловалась, что ее слуги не дают ей более двух перьев в день, так как им известно, что она не может равнодушно видеть клочка чистой бумаги и хорошо очиненного пера, чтоб не присесть и не поддаться бесу бумагомарания.

И в то время, когда целый мир ломал голову над политикой русской императрицы: что именно она предпримет относительно разгромленной ею Турции? или повторял запоздалые вести об укрощенном заволжском бунте, о недавней казни Пугачева и о захваченной в Ливорно таинственной княжне Таракановой, - Екатерина с удовольствием описывала Гримму своих комнатных собачек.

Этих собачек при дворе звали: сэр Том Андерсон, а его супругу, во втором браке, леди Мими, или герцогиня Андерсон. Они были такие крохотные, косматые, с тоненькими умными мордочками и упругими, уморительно, в виде метелок, подстриженными хвостами. У собачек были свои особые, мягкие тюфячки и шелковые одеяла, стеганные на вате рукой самой императрицы.

Екатерина описывала Гримму, как она с сэром Томом любит сидеть у окна и как Том, разглядывая окрестности, опирается лапой о подоконник, волнуется, ворчит и лает на лошадей, тянущих барку у берега реки. Виды однообразны, но красивы. И сэр Том с удовольствием глядит на холмы и леса и на тихие, тонущие в дальней зелени сады и усадьбы, за которыми в голубой дали чуть виднеются верхи московских колоколен. Сельская дичь и глушь по душе сэру Андерсону и его супруге. Они ими любуются, забыв столичный шум и блеск, и неохотно, лишь поздно ночью, идут под свое теплое, стеганое одеяло.

Хозяйке также нравятся эти глухие русские деревушки, леса и поля.

“Я люблю нераспаханные, новые страны! - писала Екатерина Гримму. - И, по совести, чувствую, что я годна только там, где не все еще обделано и искажено”».

Данилевский не преувеличивает: Екатерина была помешана на собаках. И таскала их с собою по всей Российской империи. Этих двух левреток по кличкам Сэр Том Андерсон и Леди Андерсон императрице подарил англичанин барон Димсдейл. Большую честь оказали ливретки местным крестьянам, посетив Царицыно. Мужики да бабы с открытыми ртами смотрели на это чудо заморское. А их обладательница (в том смысле, что Екатерина была владелицей и крестьян, и собак) сама выгуливала сэра и леди по тропинкам и лужайкам своей резиденции, что было весьма удобно - о приближении государыни придворные узнавали, заслышав лай собак. Не раз и не два убегали они на прогулке от своей хозяйки. Тогда все - и свита, и прислуга, и крестьяне - разом, побросав работу, отправлялись ловить собак. Простому народу с трудом давались причудливые имена животных, которых надо было звать в царицынских кущах по имени. Поди выговори - язык сломаешь! А посему за глаза их называли шавками.

На знаменитой картине В. Боровиковского «Екатерина II в Царскосельском парке на фоне Чесменской колонны, воздвигнутой в честь победы русского флота» именно левретка занимает центральное место, а не Чесменская колонна, теряющаяся где-то вдалеке. Любимых левреток государыня распорядилась хоронить в Царском Селе, приказав соорудить для них что-то вроде мавзолея, напоминающего уменьшенную копию египетской пирамиды. Хорошо, что сия честь миновала Царицыно.

Екатерина признавалась: «Я всегда любила зверей, животные гораздо умнее, чем мы думаем». Зная об этом, барон Гримм прислал в Царицыно двух больших белых какаду, один из которых постоянно повторял на французском языке: «Где правда?» Это было еще до Великой французской революции, а потому подарок императрица приняла.

Чтобы левреткам и попугаям было комфортно приезжать в Царицыно, Екатерина велела привести в порядок и неказистую грязную Каширскую дорогу. Как же без этого - плохие дороги являются одной из вечных российских бед, а потому императрица «высочайше указать изволила, чтоб по дороге от села Коломенского к Черной Грязи на имеющейся речке Беляевке построить такой мост, которой бы водою не поднимал... и оной мост в силу оного повеления в 1775 году вновь сделан бревенчатой длиною 19, шириною 18 аршин, высотою 4-х аршин за 71 рубль 15 копеек».

Екатерине не терпелось поскорее воспользоваться своим новым приобретением, не дожидаясь возведения нового моста, и она продолжала наведываться в Черную Грязь, наблюдая за строительством деревянного дворца. Впрочем, как писал Гаврила Державин, побывав в новом владении государыни в июле 1775 года, это был не дворец, а маленький домик, не более чем из шести комнат состоящий. Камер-фурьерский журнал свидетельствует, что в одном лишь июне 1775 года она приезжала сюда чуть ли не каждые три дня.

В один из приездов в Царицыно Екатерина стала зрительницей красочного шоу, устроенного специально для нее Потемкиным, который, как мы знаем, слыл признанным мастером подобных штук. Недаром его именем называют особый способ втирания очков -«потемкинские деревни» (хотя в последнее время заговорили о том, что это сущая клевета на князя). Как бы там ни было, на этот раз Потемкин не стал строить декорации, а как профессиональный продюсер разыграл спектакль из пейзанской жизни под названием «Праздник урожая».

Как водится на таких мероприятиях, всем крестьянам было велено переодеться в праздничные наряды. Центральная роль отводилась здоровым косарям-молдаванам, одетым в яркие косоворотки и шелковые шаровары, - известно, что Екатерина любила высоких и широкоплечих мужчин. Пока крестьяне с песнями и плясками косили траву, женщины в красочных сарафанах водили вокруг хороводы. Наконец и сам Потемкин присоединился к группе косцов, демонстрируя свое умение и в крестьянском труде. Получилась прямо-таки идиллия власти и народа. Ну как было не полюбить таких людей! Все закончилось праздничным фейерверком.

Наконец, получив в последний день июня известие, что дворец готов, Екатерина решает переехать в Черную Грязь. Тот день вышел для императрицы весьма насыщенным, с утра она осматривала стройку на Ходынском поле, где вскоре ожидались празднества по случаю мирного договора с турками. Затем вернулась в Коломенское (не ближний свет по тем временам!). Казалось бы, что после столь напряженного дня царица могла бы и отдохнуть, ноги-то не казенные! Но, видимо, охота пуще неволи. Уже под вечер, в седьмом часу, со свитой государыня собралась в свою новую усадьбу. Ехать туда было около часу.

У дворца Екатерину хлебом-солью встречает уже не толпа крестьян, а генерал-прокурор князь А. А. Вяземский. После чего государыня заходит в свои покои, где и остается до утра. Переполненная чувствами, не в силах побороть эмоциональное возбуждение, императрица... садится за письменный стол, решив доверить впечатления бумаге. Она пишет письмо французскому энциклопедисту Фридриху Мельхиору Гримму, где впервые дает Черной Грязи новое название: «Мое новое владение я назвала Царицыном, и, по общему мнению, это сущий рай. На Коломенское никто теперь и смотреть не хочет. Видите, каков свет! Еще не так давно все восхищались местоположением Коломенского, а теперь все предпочитают ему новооткрытое поместье».

Отныне здесь никакая не грязь, а Царицыно. Официальное же решение об употреблении этого наименования было объявлено 13 августа, когда «Ея императорское Величество Высочайше повелеть изволили: купленное у отставного бригадира князя Сергея Кантемира и причисленное в ведомство Главной дворцовой канцелярии село Черная Грязь отныне именовать селом Царицыном».

Почти неделю провела здесь Екатерина. Отдохнула прекрасно . Компанию ей составил сын Павел вместе со своей семьей. Досуг царского семейства был организован по первому классу. Ведь чем обычно развлекалась государыня в Коломенском? Прогулки да игра в карты. А в Царицыне? Главное, чем оно выгодно отличалось от Коломенского, это зеркальные рукотворные пруды, обрамленные потрясающей красоты берегами. Вот на эти-то пруды и спустили небольшую флотилию, оснащенную маленькими пушками, стреляющими настоящими ядрами. На своеобразные маневры избаловавшаяся государыня могла взирать непосредственно из своих покоев. А еще Екатерина устроила смотр гренадерам, разбившим неподалеку свой бивак, а также выстояла литургию в храме Живоносный источник.

Отдых царицы прервали торжества на Ходынском поле, во время которых она проживала во дворце на Пречистенке. В конце июля она вновь возвращается в теперь уже Царицыно, где развлекается рыбной ловлей, а потом утоляет голод ухой, сваренной на берегу пруда из пойманной крестьянами рыбы.

Все эти дни общество императрицы разделяет не только ее сын с семьей, но и князь Григорий Потемкин. В таком составе, да еще и с участием московского духовенства, широко отмечается 6 августа в Царицыне праздник Преображения Господня. По этому случаю офицеры Преображенского полка, полковником которого являлась Екатерина, были угощаемы вином и водкой. Ну и опять уха, катание на лодках на пруду. Из Царицына государыня выбиралась в Кусково, Перерву и Ясенево.

В Коломенском к услугам Екатерины был выстроен оперный дом, где она смотрела игру французских актеров, потому и в Царицыне она велела сделать временную театральную сцену, чтобы не изменять своим привычкам. Так, 26 августа государыня «соизволила следовать за сад в рощу, где по способности сделано было из дичи наподобие театра место, и тут играли французские актеры оперу-комик». Вероятно, сцена была устроена на склоне того самого холма, где нынче стоит павильон Нерастанкино, из которого открывается прекрасный вид на искусственный остров Русалочьи ворота. Предание гласит, что название это также связано с театральными затеями Екатерины. Якобы к этому острову вел подземный ход, по которому на него попадали крепостные девушки, изображавшие русалок. Что же до холма, то о его волшебных акустических свойствах давно ходит слава. Неудивительно, что в 1939 году здесь снималась знаменитая сцена из кинофильма «Музыкальная история», когда главный герой Петя Говорков в исполнении Сергея Лемешева поет песню.

По всей видимости, сентябрь 1775 года выдался холодным, поскольку в последние дни августа царица выехала в Москву, где и жила в Пречистенском дворце, ей было не до русалок. А свой прощальный визит Екатерина совершила в Царицыно 28 сентября.

Как следовало из сборника «Описание Московской губернии» 1781 года, составленного в процессе работы Комиссии по учреждению губерний под руководством А. А. Вяземского, недвижимое имущество императрицы представало в следующем составе: «Ея Императорскаго Величества дворцы:

1. В Коломенском селе, которое лежит при реке Москве вниз в семи верстах от города. В оном селе в день Вознесения Господня бывает торг, на котором приезжающие из Москвы и ближних селениев купцы и торговцы торгуют российскими разными сукнами, крестьянскими шапками, холстом альняным и посконным, харчевыми припасами и щепетильным товаром.

2. Дворец при селе Воробьеве, на самом лутчем и вышшем Воробьевской горы месте, от города в 4 верстах. Здесь было только каменное основание, но Ея Императорское Величество указала перенесть на оное бывшией Пречистенской деревянной дворец, которой на том основании расположен. С сего места весь почти город как на картине изображается. Равным образом и дворец сей со всякаго не закрытаго и высокаго места в городе взору представляется.

3. Петровской дворец есть новое великолепное здание, в котором вкус готической древности с искусством и правилами нынешней архитектуры соединяется.

4. Измайловский дворец в 7 верстах от Москвы при реке Яузе и селе Измайлове. Плодовитыя сады, зверинец, наполненный оленями, кабанами, зайцами и другими зверми, есть все то, что в оном достойнаго примечания найти можно.

5. Село Царицыно на речке Городенке, в котором Ея Императорскаго Величества великолепнаго здания дворец. Столко же особливою приятностию садов, чистотою вод, как бывшим частым в оном водворением Великия Екатерины Вторыя прославляющейся.

6. Село Хорошево, в котором Ея Императорскаго Величества деревянной дворец и конский завод.

7. Село Люберцы, в котором также Ея Императорскаго Величества каменной и деревянной дворцы и сад.

8. Сверх того Дворцы Ея Императорскаго Величества находятся в селе Тайницком и Алексеевском».

В приведенной описи императорских дворцов Москвы царицынский уже присутствует и удостоен, наверное, самых высоких эпитетов. Пока. До увольнения Баженова остается еще пять лет. Он еще в фаворе. Когда вообще могла возникнуть у царицы идея поручить именно этому зодчему проектирование нового дворца в своем владении? Скорее всего, во время Ходынских торжеств 1775 года, подготовку к которым неоднократно инспектировала Екатерина. Строительством на Ходынке занимались именно Василий Баженов и Матвей Казаков. Именно для этих двух архитекторов строительство в Царицыне станет важнейшей вехой биографии.

К тому времени два великих зодчих уже почти семь лет работали вместе в Экспедиции кремлевского строения, специальном учреждении, созданном в июле 1768 года для сооружения Большого Кремлевского дворца по проекту Василия Баженова. Позже его функции значительно умножились - оно стало отвечать за строительство во всех императорских дворцах Москвы и окрестностей.

В судьбах Баженова и Казакова, творчество которых принято относить к псевдоготике, немало общего. Они были почти погодками, родившись с разницей в год, Баженов в 1837-м, Казаков в 1838-м. Баженов появился на свет в Калужской губернии и привезен в Москву. Казаков - уроженец Первопрестольной. Оба почти одновременно стали учиться в школе гражданской архитектуры, организованной Д. В. Ухтомским. Но если Казаков пробыл в школе Ухтомского до 1760 года, то Баженов уже в 1755 году был определен в Московский университет, где изучал иностранные языки.

С этого времени Баженов идет как бы на шаг впереди Казакова. В 1756-1759 годах он проектирует колокольню Никольского собора в Петербурге, параллельно занимаясь в Академии художеств под руководством Чевакинского, Кокоринова и Деламотта. С 1760 года Баженов уже «архитектурии-помощник в ранге прапорщика» едет в Париж, а затем в Рим на стажировку. В Италии на зодчего обращают внимание, избирают академиком Флорентийской и Болонской академий, членом Клементийской и Римской академии Св. Луки.

А Казаков в это время и не думает о загранице, ему поручают восстановить после пожара Тверь, чем он с успехом и занимается в 1764-1766 годах. Путевой дворец в Твери - одна их первых его больших построек. За ним следует еще один престижный заказ на выполнение проектов «фасадической части» Воспитательного дома на Москворецкой набережной.

Баженов же вскоре после возвращения в Россию в 1765 году обращает на себя внимание Екатерины II. Она назначает его архитектором при Артиллерии с чином капитана Артиллерийского и берет его в свое ведение. Обращает на себя внимание, что проекты Баженова в эти годы так и остаются на бумаге. Это, например, «проект увеселительному императорскому на Екатерингофском месте дому» и проект Института для благородных девиц при Смольном монастыре в Петербурге. При этом они получают высокую оценку коллег.

Вид села Царицына. Проект В. Баженова, 1776

В 1768 году императрица соглашается с проектом постройки Большого Кремлевского дворца Баженова. Он задумал создать дворец, «достойный к прославлению Российской державы». С этого времени два архитектора начинают работать вместе. По настоянию Баженова главным его помощником с назначением «заархитектором» был утвержден Матвей Казаков.

Баженов так охарактеризовал своего коллегу и друга перед императрицей: «Он по знанию архитектуры столько приобрел и впредь к большим делам способен, а сверх того в случае болезни моей самую должность отправлять может».

1 июня 1773 года состоялась торжественная церемония закладки Большого Кремлевского дворца. Строительная площадка была оформлена деревянными щитами с начертанными на них стихами, славящими Москву и Екатерину:

Да процветет Москва

Подобьем райска крина,

Возобновляет Кремль

И град Екатерина.

Жаль, что сама государыня этих слов не прочитала, ибо церемонию своим присутствием не почтила, сказавшись больной. Похоже, что Екатерина так и не определилась окончательно -какую из столиц она любит больше: Москву или Санкт-Петербург. А ведь еще Дени Дидро ей советовал: «Прикажите сначала перенести в ваш московский дворец большую часть картин - там они будут полезнее, чем в петербургском дворце, потому что станут доступнее для учащейся молодежи, - а затем почаще ездите туда сами и проводите в Москве сначала два месяца в году, потом - три, потом - шесть и кончите тем, что поселитесь там совсем. А что касается зданий, которые пришлось бы Вам построить в Москве, то издержек жалеть не следует - по сравнению с важностью дела, деньги ничего не значат. Вы как бы еще раз оснуете Москву».

Совет великого просветителя не проник в сердце непоследовательной императрицы, а потому денег на строительство Кремлевского дворца она не давала. Деньги-то как раз многое значат, особливо в деле строительства такого грандиозного здания. Работы почти не финансировались. На вопросы Баженова Екатерина отвечала: «Прибавки суммы денег ныне не будет, а производить работы из прежде определенных денег, располагая на что оных стать может».

Это была первая катастрофа Баженова, мечтавшего воплотить в камне свои архитектурные идеи планетарного масштаба. Не зря стажировался архитектор на тлетворном Западе. Кое-кто из придворных уже тогда разглядел в сложной символике Большого Кремлевского дворца масонские мотивы. И это тоже сыграло свою роль в крахе проекта.

Хотя с высоты сегодняшнего дня отстранение Баженова кажется нам верным. Сегодня его бы просто заклевали защитники архитектурной старины. В самом деле, ведь он замахнулся на святое - на кремлевскую стену, которую, несмотря на отсутствие финансирования, даже успели разобрать к 1775 году (ее потом пришлось восстанавливать тому же Казакову). Вместо стены должна была появиться сплошная череда зданий, а многие постройки времен еще Ивана Грозного намечалось снести.

Вместо дворца в Кремле пресытившаяся барыня на троне вздумала в 1774 году выстроить себе резиденцию на Пречистенке. Проект нового дворца она поручила создать Матвею Казакову, которого она как бы отняла у Баженова, причинив ему еще больший моральный ущерб. Хотя впоследствии она и выказала недовольство Пречистенским дворцом (ей было в нем слишком тесно), для Казакова это стало началом нового этапа архитектурной карьеры. Заказы на него посыпались как из рога изобилия. Первым стал проект Петровского путевого дворца, предназначенного для остановок государыни по дороге в Москву.

А Баженов в этом же 1775 году приступил к работе над проектом резиденции в Царицыне, представлявшейся зодчему как камерная усадьба для императрицы и ее ближнего круга. Итогом напряженного труда архитектора стали два варианта, последний из которых более всего понравился заказчице. Екатерине были представлены тщательно исполненные фасады и планы дворца. По нетривиальному замыслу Баженова архитектурный ансамбль состоял не из одного огромного дворца, а из нескольких небольших зданий, одно из которых предназначалось самой Екатерине, а другое - семье сына, великого князя Павла. Большой дворец и симметричный ему дворец Павла были сходны по планировке. Были также спроектированы Средний и Малый дворцы и три кавалерских корпуса.

Многочисленная прислуга должна была жить в специальном кухонном корпусе, в коем кроме обширного внутреннего двора планировалось устроить «погреба, ледники, три кухни, кондитерские, словом все надобности» и жилые помещения. Ни разу и нигде еще среди царских резиденций кухонный корпус не достигал таких размеров, как в проекте Баженова, показавшего себя еще и знатоком кулинарии.

Василии Баженов в кругу семьи, худ. И. Некрасов, 1770-е годы

Естественно, что для такого масштабного строительства надобно было снести уже имеющиеся постройки, оставшиеся от усадьбы Кантемира. Так, Малый дворец возводился на месте старой беседки. Такая же участь предназначалась и княжескому каменному дому, строительный материал которого очень пригодился бы при возведении всякого рода корпусов и вспомогательных «домиков». Лишь храм Живоносный источник Баженов решил не трогать, удачно вписав его в архитектурный ансамбль. Храм в дальнейшем мог бы выполнять роль домашней церкви, непременной составляющей любой царской резиденции. Также архитектор предусмотрел в проекте и большой мост через овраг, и величественную часовую башню, и здание конюшен.

Почти все постройки будущей резиденции отражены на «Генеральном плане села Царицына», нарисованном Баженовым в декабре 1776 года. На нем присутствуют изображения утвержденных к постройке зданий, нет только высокой башни с часами, конюшни и моста через овраг. Зато мы видим на плане оранжерею, занимающую место между дворцами (позже ее заменил корпус для внуков императрицы, Александра и Константина). Нет и выстроенной позднее каменной ограды, соединившей кухонный корпус с дворцом великого князя.

Нельзя не обратить внимание на то, что все строения царицынского ансамбля на плане являются строго симметричными геометрическими фигурами. Например, шести- или восьмигранниками. Кухонный корпус - большой квадрат, Малый дворец - полукруг, и все у Баженова строго геометрично. Те же приемы зодчий применил и при планировке интерьеров зданий. Получается, что Баженов был не только мастером «архитектурного театра», но и «певцом геометрии». В 1775 году наученный горьким опытом Баженов составил «Памятную записку, что доложить Ее Императорскому Величеству по селу Царицыно», в которой во избежание повторения недавней катастрофы отметил наиболее важные с его точки зрения вопросы: «Откуда деньги получать на строение села Царицына, чтоб работникам не замедливать уплату одного дня по окончании их дел; также выдавать за треть или на половину работы, а особливо тотчас платить по окончании дня без всякого притеснения поденщикам». Волновало его и то, где брать строительный материал: «Дрова на обжиг кирпича, черепицы и извести, наймом или покупать или партикулярно».

Осознавая, что коротким расположением государыни надо пользоваться (пока она не передумала), для ускорения строительства Баженов намеревался «взять заимообразно или в зачет с заводов Кремлевской Экспедиции» кирпич.

В записке отражена и вечная кадровая проблема нехватки трезвых рабочих рук. «Подрядчиков, знающих свое дело, усердных и нежадных к большому интересу, беречь таких и отдавать им против других в будущий год с малою и передачею, а незнающих и не своего дела и в торги не допускать; ибо такие только бывают при переторжке для магарычей, а если за ним установится цена, то такой совсем и дело оставит». А с текучкой Баженов тоже призывает бороться, дабы «они не расходились лутчие по другим городам». Записка эта показывает, что Баженов был не только талантливым зодчим, но и хорошим организатором, что свойственно далеко не всем архитекторам. Из сохранившегося письма Баженова к П. Завадовскому от 11 июня 1776 года мы узнаем и о начале строительных работ: «Прошедшего мая было зачато строение, то есть мост и три домика от него к церкви, которая уже прежде сего тут была».

Любопытная деталь. Из документов, датируемых 1776 годом, известно, что Баженов изначально планировал несколько иное цветовое оформление фасадов архитектурного ансамбля, предполагая использовать цветные изразцы. Но понимания у Екатерины эта идея не встретила, а жаль, в этом случае так называемый псевдоготический стиль царицынских построек заметно разбавился бы старомосковскими архитектурными мотивами. А изразцы, несомненно, украсили бы внешний вид зданий. Их отсутствие Баженов компенсировал белым камнем.

На все про все своим указом от 20 ноября 1775 года Екатерина отпустила из казны тридцать тысяч рублей: «На строения, которыя Мы производить указали в селе Царицыне по планам и под смотрением архитектора Баженова». Но это лишь на год. Впоследствии ежегодно до 1780 года на строительство Царицына выделялась аналогичная сумма.

Баженов всю свою душу вложил в этот проект, еженощно и ежечасно находясь на стройке (он и семью перевез сюда в 1776 году), за исключением тех случаев, когда необходимость вынуждала его выезжать в столицу. Как, например, 7 октября 1777 года, когда Екатерина дала ему аудиенцию, на которой он «отменно удостоен был названием первого архитектора», что и почитал «за верх благополучия».

Дела шли по плану. В 1778 году завершилось возведение Малого дворца, подобного большой беседке, из больших окон его главного зала открывалась захватывающая панорама Царицына. В основном отстроили и Средний дворец, внутри которого Баженов спроектировал просторную двусветную галерею, предназначенную для увеселительных мероприятий (ныне Оперный дом). Закончили и Камер-юнфарский корпус (для камер-юнгфрау), Фигурные ворота.

Фигурные ворота, чертеж В. Баженова

А вот с Большим мостом через овраг возникла заминка, которой способствовала богатая подземными ключами почва, что вызвало необходимость дополнительных строительных работ по усилению фундамента, вбиванию свай. Сооружение моста затянулось.

В 1779 году началось строительство последних дворцов - Большого и для великого князя, у которого в 1777 и 1779 годах соответственно родились сыновья Александр и Константин. Ради них Баженов и решил изменить планировку резиденции, выстроив внукам императрицы отдельный корпус, что вполне соответствовало тому влиянию, которое она имела на детей сына, и подчеркивало крайне ущербное положение, в котором находился Павел Петрович.

В 1782 году в гости к Баженову пожаловал ученый-энциклопедист и естествоиспытатель Николай Яковлевич Озерецковский. Он записал в своем дневнике, изданном как «Путешествие по России», следующее (орфография сохранена): «Июня 13-го, понедельник. Были в Царицыне, где строится огромной готической архитектуры дворец под предводительством господина Божанова, у котораго мы и обедали. Редко можно найти приятнейшаго в сем роде местоположения, каков есть Царицын. Он стоит на высоких холмах, окружен речками, прудами, который высушаются и обратно наводняются, и прекрасными рощами из высоких и густых древ состоящих. Управляет сим местом один отставной пример-майор, фамиль его Корачинской. Хотя определенная сумма на содержание садов и весьма малая, ибо она состоит только в 500 рублей, на оные не только он должен содержать сад, платить работникам, строить оранжереи, покупать деревья, но и чинить многия деревяныя строения, которые тут находятся. Однако ж сей вышеупомянутой Корачинской, будучи великой охотник до садоваго, так размножил плодоносныя деревья, что он от плодов оных получает уже порядошный барышь».

Упомянутый в записи Василий Яковлевич Карачинский - управляющий усадьбой, назначенный Екатериной II еще в 1775 году. Он упоминается и в одном из указов императрицы: «УКАЗ НАШЕМУ КАБИНЕТУ. На производство в селе Царицыне строений под смотрением архитектора Баженова повелеваем отпустить в нынешнем 1785-м году к камергер князю Тюфякину пятьдесят тысяч рублей, да особо для садовых в том же селе работ пять тысяч рублей в распоряжение майора Василья Карачинскаго. Екатерина. В С<анкт> П<етер>бурге февраля 14 1785-го года».

Сады, поразившие Озерецковского, к этому времени действительно расцвели в том числе и благодаря выписанным из Европы садоводам Ф. Риду и И. Мурно. В июле 1784 года Баженов в письме к канцлеру Безбородько с удовлетворением отмечал, что Царицыно «за девятилетнее время столь оделось приятными рощами и видами разных картин, что едва ли в самой Англии таковое место найдется».

И сегодня, несмотря на более чем два столетия, прошедших с того времени, мы находим подтверждение гармонии с природой, с учетом которой Баженов создавал свой проект. Он удачно использовал роскошный ландшафт Царицына. Его здания ни в коей мере не нарушали красоту здешних мест, а кажется, что и стояли тут всегда. Вот почему природа стала одной из главных составляющих архитектурного ансамбля.

Баженов сохранил и оранжерейную традицию, идущую еще от Кантемиров. Зодчий выстроил каменные оранжереи для выращивания в них экзотических плодов - апельсинов, абрикосов, арбузов, персиков, которые можно было бы подавать к царскому столу.

Наибольшие по размаху строительные работы пришлись на 1784 год, в течение которого возводились Кухонный корпус с галереей и два кавалерских корпуса, а также Большой мост. Началась и отделка во дворцах. Возросший объем работ требовал и увеличения числа занятых рабочих. Помимо каменщиков, нужны были и штукатуры, плотники, печники, представители других строительных специальностей общим числом более тысячи человек. Всю эту трудовую армию надо было кормить и содержать, но финансирование явно не соответствовало масштабу строительства. На это обстоятельство Баженов указывает в своем письме канцлеру Безбородько в сентябре 1784 года: «Я со всеми моими собранными силами и ревностию, чтобы угодить монархине нашей рвался, мучился и построил весьма много, в обоих порученных мне местах (по указанию Екатерины строился еще и дворец в соседнем Булатникове. - А.В.). Но что же теперь со мною делается: получено только денег сначала в марте пятьдесят тысяч, коими кое-как удовольствованы были поставщики и подрядчики. Взойдите, милостивый государь: возможно ль столь огромное здание строить столь малыми деньгами. Штукатуры с триста человек ряжены по контракту за 8450 рублей, а выдано им только 2450 рублей, но когда они получат шесть тысяч рублей, еще неизвестно. Сим бедным надо идти по домам своим - что они принесут женам и детям! Бедные плотники, кузнецы, печники, столяры, и всякие другие мастеровые все терпят. Но и я принужден занять на себя еще пять тысяч рублей и те все истратил на крайние надобности по строению. Со всем тем еще приступают, просят и мучить будут поставщики, да и все не отступают и не дают нигде мне прохода. Моего терпения более нету: я принужден буду бежать из Москвы к вам; оставлю жену, детей в болезни, из коих сына одного уже и похоронил на сих днях».

Баженов, как мы убеждаемся, тратил на строительство свои кровные деньги, ради чего продал дом в Москве. Он также брал деньги в долг, который к 1784 году достиг 15 тысяч рублей.

Лишь осенью 1784 года поступили долгожданные 75 000 рублей, а Баженов ожидал получить вдвое больше. Несмотря на это, в 1785 году строительство продолжалось и выходило на финишную прямую, что внушало архитектору уверенность в долгожданном успехе всего предприятия. Ведь не могла же, в самом деле, главная заказчица не оценить грандиозности реализованного плана!

Однако иссякание денежного потока могло свидетельствовать и о том, что интерес Екатерины II к строительству дворца в Царицыне постепенно угасал. Еще в 1779 году она сетовала барону Гримму: «Стройка - дело дьявольское: она пожирает деньги, и чем больше строишь, тем больше хочется строить. Это - болезнь, как запой». Но ведь всякий запой когда-то кончается, если, конечно, он не хронический.

Что послужило причиной наступившего равнодушия Екатерины к Царицыну? На этот вопрос могла бы ответить сама стареющая монархиня. Но официально-придворная версия гласит: завистники убедили ее, что Баженов не просто украсил дворцы масонской символикой, но задумал создать вместо дворцового ансамбля прямо-таки монастырь. Вместо собора у него - увеселительный дворец, храмы он заменил беседками для кавалеров и дам, и тому подобное. Иными словами, это есть не что иное, как издевательство над православием. В таком свете и представили Екатерине II творчество Баженова его недруги.

Придраться, конечно, было к чему. Московский главнокомандующий Яков Брюс, в частности, разглядел, «что корпус, назначенной для кавалеров, много теснит строение и в некоторых покоях отнимает частию свет», о чем и сообщил Екатерине.

Что же до масонского монастыря в Царицыне - поклонников хватает и у этой версии, в подтверждение которой некоторые до сих пор пытаются разгадать некий заложенный Баженовым в проект тайный смысл. Его ищут в богатой масонской символике царицынских построек, представляемых чуть ли не зашифрованным «архитектурным справочником» тайного ордена.

3 июня 1785 года государыня наконец-то добралась до Царицына и «изволила быть в тамошнем каменном дворце, по возвращении из онаго благоволила быть в саду». Осмотр длился час-два, не более. Возможно, что в саду императрица самолично и объявила неудовольствие Баженову: и лестницы ей показались узкими, и потолки низковаты, и вообще сплошная темень. Зато она проявила к зодчему высочайшую милость: позволила его жене и детям поцеловать свою царственную руку. К внешнему виду дворца особых претензий Екатерина не предъявила.

Ну что же, вероятно, в чем-то императрица оказалась права. За десять лет, истекших с начала работы над дворцом, немало воды утекло. Екатерина изрядно располнела (да и Российская империя заметно выросла в своих пределах). А фавориты ей требовались все моложе. Чего же удивляться, что во дворец она - грубо говоря - просто не пролезла.

8 июня 1785 года Екатерина сообщала великому князю Павлу: «Я здорова и уже на обратном пути; ночевать буду в Торжке, а завтра приеду в Вышний Волочек. Петровский дом очень хорошенькая квартира, два другие же, т. е. новые дворцы, Московский и Царицынский, не окончены; последний внутри должен быть изменен, ибо так в нем бы невозможно жить; Коломенский же такой, каким я его оставила. Москва улучшается ; строят много и весьма хорошо; водопровод большое предприятие, над которым теперь работают».

Из этого короткого письма мы узнаем, что помимо дворца в Царицыне продолжалось строительство и еще одной царской резиденции. Московским государыня называет Екатерининский дворец в Лефортове, возводившийся еще более длительный срок. Так откуда же взять денег на все? К тому же у Екатерины зародилась новая всепоглощающая идея - выстроить в окрестностях Петербурга еще один грандиозный дворец, на мызе Пелла. Своими размерами он значительно превосходил царицынский ансамбль. «Все мои дворцы только хижины по сравнению с Пеллой, которая воздвигается как феникс», - писала императрица барону Гримму в 1786 году. А назревающая война со Швецией требовала от казны расходов еще большего порядка.

Но пока она надеется изменить интерьер дворца в Царицыне, что и поручает Баженову, а также Казакову: «Сделать планы о переправке со сметами». Свое влияние на Екатерину употребил и Григорий Потемкин, который и привез Екатерину впервые в Черную Грязь. Он уверял, что все еще можно поправить. Его тоже можно было понять.

Из представленных в начале 1786 года проектов перестройки резиденции в Царицыне государыне не понравился ни один. А в феврале того же года обнародовано было распоряжение Екатерины II «О разборке в селе Царицыне построенного главного корпуса до основания и о производстве потом (нового здания) по вновь конфирмованному, учиненному архитектором Казаковым плану». Иными словами, к сносу приговаривались корпуса дворцов, а второстепенные постройки - корпуса, мосты, ворота и беседки - оставались на своих местах. Новый проект Казакова превращал камерный дворец императрицы в парадную резиденцию.

Так вновь пересеклись пути Баженова и Казакова, выбор кандидатуры которого в качестве автора нового дворца в Царицыне был очевиден, ибо императрице весьма понравился его Петровский путевой дворец. Для Баженова же это стало второй катастрофой, его едва не хватил удар.

Но проделанная им работа не осталась недооцененной. Баженов и сегодня видится как смелый и талантливый новатор, жаль, что этого не поняла Екатерина. Выдающийся искусствовед М.А. Ильин писал: «Баженов решил создать совершенно новый тип усадьбы. Обычно загородная царская усадьба мало чем отличалась от дворца в столице, разве только большей площадью и большим количеством построек. По мысли зодчего, новая резиденция должна была получить совершенно иной характер, далекий от пышных и величественных дворцовых резиденций. Он не только хотел применить традиционную для древней Руси живописную композицию усадебного ансамбля, но подчеркнуть масштабом построек и характером убранства интимность и лирическую задушевность русской архитектуры.

Если классические сооружения располагались по геометрически правильным осям и в полной симметрии друг с другом, то древнерусские усадьбы и боярские дворы в городе производили не меньшее впечатление совершенно иным расположением построек. Древнерусский зодчий ценил живописную асимметрию различных зданий, образовывавших не менее цельную единую композицию. Это качество и решил Баженов осуществить в своем новом проекте. Эти принципы живописной композиции, введенные в русскую архитектуру Баженовым, в XVIII веке нашли себе быстрое признание и распространение. Различные по форме и убранству павильоны стали наполнять сады и парки многих русских усадеб.

Царицыно было существенным продолжением предыдущих частных построек Баженова, выполненных им в том же духе. Кремлевские зубцы и башни, остроконечные пирамиды и оригинальные декоративные мотивы - все это еще раз послужило для убранства павильонов Царицына. Белокаменные висячие гирьки-шишки в арках окон и ворот, тонкие декоративные колонны и другие детали древнерусского зодчества вновь нашли здесь себе широкое применение.

Особенно богаты этими мотивами “фигурный мост”, мост через овраг, “фигурные ворота”. Так, розетки с остроконечными “лучами” на мосту через овраг навеяны деталями церкви XVI века в селе Острове, расположенном в семи верстах от Царицына. К новым формам, выдуманным Баженовым, относится завершение маленького павильона, предназначавшегося для интимного пребывания Екатерины. Из резного белого камня на красном фоне Баженов создал белокаменный вензель императрицы, обрамленный лучами. Этот вензель напоминал о событии, имевшем место здесь еще до постройки здания. Тут заседал военный совет, решавший важнейшие вопросы войны с Турцией. Так называемый оперный дом - дворец для официальных приемов - Баженов украсил контурным белокаменным государственным гербом. В арке “фигурных ворот” он повесил замечательную ажурную белокаменную резьбу, державшуюся на невидных снаружи железных связях.

Кроме того, Баженов изобрел интересную кладку из специального ромбовидного кирпича, который то выступал вперед, то западал вглубь стены. Благодаря этому стена выглядела как ковер, покрытый косыми шахматными клетками. Всю усадьбу должна была завершить высокая башня, близкая по своим очертаниям к Утичьей башне Троице-Сергиевской Лавры.

Присматриваясь к зданиям, созданным Баженовым в Царицыне, видишь, что архитектор нигде не дает торжественно-величественных и монументальных форм. Наоборот, всюду видно желание при общем жизнерадостном характере новой национальной архитектуры сделать ее формы близкими человеку, соответствующими ему всем своим видом, строем, масштабом. Баженов не увлекается здесь массивностью средневековых крепостных форм. Он глубоко претворяет и видоизменяет их, добиваясь совершенно нового выражения, соответствующего его взглядам на общество и на задачи архитектуры.

Один лишь этот перечень новых архитектурных приемов и деталей говорит об исключительной фантазии Баженова. Начав новую работу, Баженов, как всегда, загорался, забывая обо всем. Он дни и ночи мог просиживать над проектом, рисуя все новые и новые варианты, пока не добивался того, чего хотел. Баженов был одержим идеей возрождения русской национальной архитектуры, не щадил себя, бескорыстно и радостно отдавался этому великому подвигу - в нем он видел свое призвание.

Баженов смело брал древнерусские архитектурные формы, оживлял их своей творческой фантазией и наполнял новым содержанием с такой силой выразительности, что они получили право на существование наряду с классикой. Даже больше того: архитектурные принципы древнерусской архитектуры проникали в его классические произведения, видоизменяли классику, насыщали ее формы и приемы необыкновенной внутренней силой. Благодаря этому архитектура русского классицизма приобретала в руках Баженова особое своеобразие, отличавшее его произведения среди других произведений этой эпохи глубоко национальными чертами.

В эпоху неизменно повторявшихся гладких стен, фронтонов и колонн произведения Баженова поражали современников новизной форм, необычайностью и остротой приемов, расцветкой и оригинальностью деталей. Казалось, красный кирпич и белый камень внесут однообразие и скуку в многочисленные здания, созданные Баженовым в этом духе. Нет, Баженов, применив эту цветовую гамму, не только возродил художественную расцветку древнерусского искусства, но внес в архитектуру необычайную жизнерадостность, которой так богато древнерусское зодчество.

Особенно поучительно сравнение дворца, выстроенного в Царицыне Казаковым, и павильонов, созданных Баженовым. Казаков аккуратно вытесал каждый камень, подогнал деталь к детали, линию к линии. Павильоны же Баженова производят такое впечатление, словно они созданы по волшебству, а не тяжелым трудом каменщика. Каким-то особым, ни с чем не сравнимым очарованием веет от баженовских произведений. Внимательно изучая произведения Баженова, мы можем восстановить ход его мыслей, путь его творческих исканий, и каждый раз он предстает перед нами ярким, оригинальным, неповторимым мастером русской архитектуры».

По легенде, Екатерина сказала Казакову: «Как все хорошо! Какое искусство! Это превзошло мое ожидание; нынешний день ты подарил меня удовольствием редким; с тобой я сочтуся, а теперь вот тебе мои перчатки, отдай их жене и скажи ей, что это память моего к тебе благоволения». Восторг императрицы вызвал пока еще не проект новой резиденции в Царицыне, а здание Сената в Кремле, выстроенное Казаковым. Вот и опять стечение обстоятельств : Баженову в Кремле строить не дали, а Казакову - пожалуйста. Если раньше Екатерина говорила «мой Баженов», то теперь своим стал Казаков. Еще Грибоедов писал: «Минуй нас пуще всех печалей / И барский гнев, и барская любовь». Да, слишком скоротечно и переменчиво расположение власти. Казакову это тоже предстоит пережить, но потом, а пока государыня восхищается им - в доказательство прочности купола Сената, 25-метровый диаметр которого делал здание уникальным, Казаков залез на его вершину и простоял до тех пор, пока не сняли поддерживавшие его леса. И все это на глазах у Екатерины и ее свиты.

Подобных же впечатлений она ждала и от нового царицынского дворца. Матвей Казаков спроектировал Большой дворец состоящим по сути из двух самостоятельных зданий, соединяла которые обширная галерея. Правое крыло здания предуготовлялось Екатерине, левое - Павлу Петровичу. Галерея же предназначалась для устройства тронного зала, сравнимого по величине с аналогичными помещениями императорских резиденций в Царском Селе и Петергофе. Это вполне отвечало видению императрицы и ее представлениям о масштабах собственного величия и грандиозности всего ею сделанного для своих подданных. Дворец Казакова уже никак не походил на «игрушечные» корпуса Баженова. Монументальность, державность, мощь - вот те качества, которые с лихвой воплотила в себе новая императорская резиденция.

Большие масштабы сооружения подчеркивались восемью высокими гранеными башнями, отдаленно напоминающими башни Кремля. Из окон дворца должна была открываться отличная перспектива на царицынские пруды. Но вот загвоздка - вид загораживали Большой Кавалерский и Камер-юнфарский корпуса, а посему их приговорили к сносу.

Осуществленный проект дворца по проекту М. Казакова

Казаков быстро снес стены баженовских дворцов Екатерины и Павла, и 18 июля 1886 года состоялась закладка фундамента нового трехэтажного дворца. Но ломать - не строить. Скорость сноса прежних зданий оказалась обратно пропорциональна темпам возведения корпуса Казакова. Если разделить затраченное на строительство время, получается, что на каждый этаж уходило по три года (в это время шла очередная русско-турецкая война). Да к тому же в 1791 году скончался князь Григорий Потемкин, остававшийся главным вдохновителем продолжения строительства. Не откажись Казаков от третьего этажа, то вчерне законченный дворец не появился бы и к 1794 году, когда он уже был покрыт временной крышей. Тогда же были снесены мешавшие Большой Кавалерский и Камер-юнфарский корпуса Баженова.

Несмотря на откровенное неприятие императрицей баженовского проекта, Казаков (надо отдать ему должное) исполнил внешний вид здания в том же псевдоготическом стиле, хотя классицизм был тогда в большем почете. Остались и прежние декоративные элементы -красный кирпич в гармоничном сочетании с белым камнем. А вот архитектурный ордер получил куда более масштабное развитие, и потому фасад украсился крупными деталями -полуколоннами и пилястрами. Их можно было заметить издалека.

Помимо Царицына вялотекущая стройка велась и в близлежащих селах Булатникове (там предполагалась резиденция Потемкина) и Конькове (дворец для великих князей). Но Екатерине не суждено было увидеть новую резиденцию - в ноябре 1796 года она скончалась. Конец наступил и царицынской эпопее, со смертью Екатерины строительные работы полностью остановились.

Взобравшийся на престол после стольких лет унижения и ожидания Павел старался повернуть вспять все, начатое при его матери. Возможно, проживи он дольше, и в Царицыне вновь закипела бы стройка. И снесли бы казаковский дворец, чтобы на его руинах восстановить справедливость, то есть корпус Баженова. А почему бы и нет? Новоиспеченный император был готов на многое, лишь бы это противоречило деяниям Екатерины II. Новые похороны его убиенного отца Петра III - один из подобных примеров. В этой же последовательности стоят и снятие опалы с масонов, освобождение Николая Новикова.

Павел не забыл, что связь его с масонами поддерживал именно Василий Баженов, с которым он познакомился еще в юном возрасте (о встречах с наследником престола зодчий написал в записке, найденной при аресте Новикова в 1792 году). Многих членов тайного ордена государь призвал на государственную службу, а Баженову он присвоил чин действительного статского советника и поручил работу над проектом Михайловского замка. В 1799 году Павел назначил Баженова «первым по временам вице-президентом Академии художеств», поручив ему заняться вопросами изучения истории русской архитектуры. Но воспользоваться новыми привилегиями в полной мере зодчий не успел, в августе 1799 года он ушел из жизни.

Имя Баженова до сих пор связывается с теми или иными памятниками архитектуры, однако серьезные подтверждения его авторства отсутствуют почти в каждом таком случае. Даже с Пашковым домом не все ясно - где, например, вещественные доказательства того, что талантливая рука Баженова нарисовала удивительный образ этого здания? Вот и остается доверять лишь легендам да гипотезам. И лишь с Царицыном нет никаких сомнений, так что давнее присвоение одной из прилежащих к усадьбе улиц имени Баженова выглядит не только закономерностью, но и данью зодчему за его исключительное дарование.

Жаль, что улица Казакова находится довольно далеко отсюда (в окрестностях Курского вокзала), рядом бы они хорошо смотрелись, ведь архитекторы были крепко связаны при жизни. Да и в наше время их имена упоминаются рядом. Сложилась такая традиция: когда трудно назвать автора проекта некоего старинного здания XVIII века, то нередко сначала называют имя Баженова, а затем Казакова. Кстати, Казаков построил гораздо больше своего учителя и друга, но, так же как и он, не смог пережить уничтожения своих зданий. Только в его случае причиной послужила не взбалмошная императрица, а пожар Москвы 1812 года. Казаков находился тогда в Рязани, где и узнал о катастрофическом пожаре: сердце его не выдержало. Так что Царицыно - это еще и памятник двум великим зодчим России, а также и монаршим глупостям вкупе с абсолютизмом, добавим мы. Кроме того, этот архитектурный ансамбль оказал настолько мощное влияние на развитие русской архитектуры, что стал основой самостоятельного направления в отечественном зодчестве . Но подобных по масштабу построек после уже не было, на сегодняшний день это самый большой и единственный в России дворцовый ансамбль в псевдоготическом стиле.

Снос баженовского дворца в Царицыне и неудача с возведением нового здания по проекту Казакова дали богатую пищу для размышлений многим поколениям исследователей. Списать все на вечное проклятие - это у нас в порядке вещей. А уж в случае с Царицыном и к бабке ходить не надо. Впечатлительные граждане излагают вот уже много лет такую легенду.

Якобы после начала строительства из Москвы в Петербург пришла депеша, в которой до сведения Екатерины II доводилось: в Царицыне периодически в самых разных ипостасях проявляет себя нечистая сила. Главным образом она материализуется в виде каких-то мохнатых карликов, то и дело выскакивавших перед обалдевшими крестьянами. И как их только ни пытались ловить, вооружившись топорами да вилами, - все без толку. А прибывшего из столицы с разведывательной целью царского посланца карлики и вовсе выгнали из лесу. Тогда в Царицыно смело отправилась сама императрица, взяв с собою целый гвардейский полк. Но многочасовые прогулки по усадьбе в сопровождении гвардейцев ничего не дали - государыня не нашла подтверждения слухам. Будучи в сильном расстройстве, Екатерина и решила уже выстроенный дворец сломать. Дальше еще страшнее. Будто бы рассерженный Баженов в отместку решил «испортить» Царицыно, для чего где-то нашел молдавского колдуна. А тот и рад совершить свое темное дело. За кучу золотых монет он рассыпал в Царицыне некую «заговоренную соль». Потому-то Казаков и не достроил свой дворец, а затем запустела и вся усадьба. Вот такая, понимаешь, история. Но, видно, проклятие уже перестало действовать, так как в наше время дворец заново покрыли крышей, что-то там достроили и перестроили (не без этого) и открыли для посещения.

Отчего живут такие легенды? Оттого, что нет иного серьезного объяснения историческим фактам. Да и как обоснуешь тот или иной каприз монарха? Сатрап - он и есть сатрап.

Другое дело, что люди имеют некоторую склонность к фантазированию и домысливанию вполне определенных версий. И вряд ли в Москве есть иной архитектурный ансамбль, до сих пор привлекающий к себе внимание всякого рода сказками. Здесь по-прежнему на глаза впечатлительным гражданам попадаются летающие тарелки и черные монахи. Порою на парковых дорожках в Царицыне можно встретить людей с металлическими рамками в руках - они ищут центры биолокации (или как там это еще называется). А еще совсем недавно в Царицыне собирались, привлекая всеобщее внимание, последователи Толкиена, сражавшиеся друг с другом на рыцарских турнирах. Они отчасти стали достопримечательностью усадьбы. Ну и конечно, энтузиасты-скалолазы, залезавшие на руины казаковского дворца, от них и вовсе спасу не было. В то же время нельзя не согласиться со странным невезением так и не состоявшейся царской резиденции.

Александр I хотел было поселить здесь свою мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, дабы ограничить ее влияние на своих братьев - Николая и Константина. Но дальше бумажных проектов дело не двинулось.

В начале XIX века в Царицыне чаще видели не государя, а П. С. Валуева, начальника Кремлевской экспедиции строений. Под его руководством архитектор Иван Еготов, любимый ученик Казакова и Баженова, занимался обустройством царицынского парка, приводя его в божеский вид. Он спроектировал и построил каменные парковые павильоны и беседки Миловида, Нерастанкино и храм Цереры. Ему же приписывают и Оранжерейный мост, возведенный в стиле баженовских построек, соединявший Кухонный корпус с оранжерейным хозяйством.

Башня-руина - тоже дело рук Еготова, хотя легенда гласит, что выстроена она по прихоти Екатерины, увидавшей похожую развалину на рисунке некоего художника. А художник этот приплыл в Россию на корабле с княжной Таракановой и графом Орловым из Италии. Вот государыня и решила поставить своеобразный памятник из грубого камня несчастной княжне в Царицыне. Занятное предание опровергается последними историческими изысканиями, согласно которым башня выстроена в 1804-1805 годах по проекту Ивана Еготова. Поначалу башню венчал бельведер, но нынче от него и следа не осталось, только извилистая лестница. Почти сразу же после появления башни на крутом холме, отмечающем излучину Верхнего Царицынского пруда, ее нарекли чертовой лестницей. Лестница так устроена, что спуститься с башни труднее, чем забраться. Ну как тут не чертыхаться? Зато вид хороший!

Из этой же серии построек, что и башня-руина, - арка-руина того же автора. Стоит она на острове Русалочьи ворота, разделенном когда-то на две части. Арка, подобно Колоссу

Родосскому, опиралась на два разделенных водой куска земли. Под аркой проплывали лодки с отдыхающими, в основном влюбленными парочками... В 1820-х годах, когда Царицыно находилось в ведении князя Николая Юсупова, ряд парковых построек снесли, а с дворца поснимали белокаменные портики и увезли в Архангельское.

Еще один внук Екатерины - Николай I и вовсе остался недоволен местоположением резиденции, а также внешним видом постепенно разрушавшегося дворца. В 1835 году он распорядился снять обмеры с дворца с целью его приспособления под казарму или военное училище. Видимо, размеры здания и суммы, необходимые на его восстановление, были настолько велики, что до этого не дошло и о Царицыне опять позабыли.

В 1860-х годах уцелевшие царицынские корпуса сдали в аренду под заводские цеха. Потом вновь запустение. Все это самым худшим образом отражалось на состоянии дворца, постепенно превращавшегося в руины наподобие римского Колизея. Его тоже предприимчивые римляне чуть было не растащили: камни-травертины служили очень прочным материалом для строительства частных домов.

Так происходило и в Царицыне, все, что можно было отколоть, - откололи и унесли. К концу XIX века дворец лишился кровли, печных изразцов, наличников и так далее. Но стены оказались крепкими, что говорит о качестве строительства более двух столетий назад.

В свидетельствах той эпохи в описании дворца чаще всего встречается эпитет «мрачный». Так пишет о нем Иван Тургенев в «Накануне»: «Солнце уже высоко стояло на безоблачной лазури, когда экипажи подкатили к развалинам Царицынского замка, мрачным и грозным даже в полдень. Все общество спустилось на траву и тотчас же двинулось в сад. Погода была чудесная. Все кругом цвело, жужжало и пело; вдали сияли воды прудов; праздничное, светлое чувство охватывало душу».

В «Указателе селений и жителей уездов Московской губернии, составленном по официальным сведениям и документам К. Нистремом» 1852 года читаем: «Московский уезд. Царицыно, село 5-го стана, Дворцовой Конторы, Царицынской волости, 105 душ м. п., 131 ж., 1 церковь, 31 двор. Здесь находится Царицынское Волостное Правление и живет Главный Смотритель Государственных Волостей. Царицыно отличается красотою местоположения; готический дворец мрачной архитектуры, окружен тенистым садом, обширными прудами; повсюду уединенныя места для прогулок; посреди рощи разбросано несколько домиков, на одной возвышенности замечательная беседка, которую Императрица Екатерина II назвала Миловидою, по ея красивому местоположению. Царицыно было подарено Петром Великим Князю Контемиру, бывшему Молдавскому Господарю. Императрица Екатерина II купила его и воздвигнула в нем дворец, для котораго план делал Баженов, а главный корпус построен Казаковым. Отсюда идет дорога к прекрасным дачам гр. Толстого и Князя Гагарина. 12 верст от Серпуховской заставы, на Каширской Дороге».

Павильон «Миловида» в 1900-е годы. С открытки

Если рукотворная часть усадьбы ветшала, то ее природа становилась еще краше вследствие отсутствия внимания к ней человека. И если верить процитированному указателю, постепенно парки и сады Царицына, а не мрачный дворец, превратились в глазах обывателей в главную достопримечательность.

Еще в 1823 году знаток русской старины П. П. Свиньин замечал: «Вступая в сад, зритель невольно забудет строения царицынские и пленится прелестью природы, - обширные пруды, тенистые аллеи, зелень с умением прибранная, бесконечные дорожки, беседки и домики, везде разбросанные, беспрестанно занимая зрение, производят разнообразные впечатления, и прогулка в садах царицынских оставит в душе приятнейшее воспоминание». Герои Тургенева любовались царицынскими красотами из беседки Миловида: «Между тем все общество подошло к беседке, известной под именем Миловидовой, и остановилось, чтобы полюбоваться зрелищем Царицынских прудов. Они тянулись один за другим на несколько верст; сплошные леса темнели за ними. Мурава, покрывавшая весь скат холма до главного пруда, придавала самой воде необыкновенно яркий, изумрудный цвет. Нигде, даже у берега, не вспухала волна, не белела пена; даже ряби не пробегало по ровной глади. Казалось, застывшая масса стекла тяжело и светло улеглась в огромной купели, и небо ушло к ней на дно, и кудрявые деревья неподвижно гляделись в ее прозрачное лоно. Все долго и молча любовались видом...

Часы летели; вечер приближался. И все засуетились, встали и пошли в направлении к замку, где находились экипажи. Проходя мимо прудов, все остановились, чтобы в последний раз полюбоваться Царицыном. Везде горели яркие, передвечерние краски; небо рдело, листья переливчато блистали, возмущенные поднявшимся ветерком; растопленным золотом струились отдаленные воды; резко отделялись от темной зелени деревьев красноватые башенки в беседках, кое-где разбросанных по саду. “Прощай, Царицыно, не забудем мы сегодняшнюю поездку!” - промолвила Анна Васильевна».

В последней трети XIX века Царицыно стало деятельно осваиваться дачниками, а причиной сего стало открытие железнодорожного сообщения в 1865 году по Московско-Курской железной дороге. Особенно людно было в летние месяцы, иметь дачу в Царицыне стало весьма престижно, что отражало формирование новой культуры дачного отдыха в России, и в Москве в частности. Кто раньше мог позволить себе иметь дачу? Лишь богатые да сиятельные москвичи. Свои загородные имения они называли «подмосковными».

Царицынские дачи появились и на месте знаменитых баженовских оранжерей, представлявших собою к середине XIX века хорошо развитое хозяйство, самое лучшее в окрестностях Первопрестольной. Если постройки бывшей резиденции пришли в упадок, то здесь вышло все с точностью до наоборот: фруктами из оранжерей кормили всю Москву, да и доход был приличный. А в питомнике выращивали саженцы для обновления царицынских садов, на продажу.

«Царицынские оранжереи находятся в самом цветущем состоянии. В окрестностях Москвы они не имеют равных себе ни по обширности своей, ни по достоинству лелеемых в них плодов», - писал П. П. Свиньин в 1839 году в очерке «Царицыно».

Отдых в Царицыне приобрел все признаки цивилизованности. К услугам жителей дачных поселков были почта и телеграф, аптека, магазины и ресторан, лодочная станция и купальни, летний театр с синематографом и, конечно, рыбная ловля. О рыбе, водившейся в царицынских прудах (их еще называют цареборисовскими), ходили легенды издавна. Местные жители рассказывали, что в конце XVIII века в прудах Царицына выловили огромных размеров щуку, в жабрах которой нашли золотое кольцо с выгравированной надписью «Посадил царь Борис Федорович». Это дало некоторым повод утверждать, что щуки живут более двух веков.

Довольно скоро число москвичей, имеющих дачи или арендующих их на лето, стало быстро расти. К концу века количество дач в Царицыне превысило тысячу. Царицыно полюбили представители русской интеллигенции. На берегах царицынских прудов предавались неге Лев Толстой, Иван Бунин, Андрей Белый, Михаил Врубель, Федор Шаляпин, Леонид Собинов, Петр Чайковский, Федор Достоевский и многие другие. Сам Чехов рассматривал возможность купить дачу в Царицыне, о чем писал своей супруге Ольге Книппер. Легенда гласит, что вырубка царицынских садов послужила основой для написания пьесы «Вишневый сад».

Поначалу Царицыно не привлекло писателя. Николай Телешов рассказывал: «Вспоминается, как встретились мы однажды в вагоне. Встреча была совершенно случайная. Он ехал к себе в Лопасню, где жил на хуторе, а я - в подмосковную дачную местность Царицыно снимать дачу на лето .

- Не ездите на дачу, ничего там интересного не найдете, - сказал Чехов, когда узнал мою цель. - Поезжайте куда-нибудь далеко, верст за тысячу, за две, за три. Ну хоть в Азию, что ли, на Байкал. Вода на Байкале бирюзовая, прозрачная: красота! Если времени мало, поезжайте на Урал; природа там чудесная. Перешагните непременно границу Европы, чтобы почувствовать под ногами настоящую азиатскую землю и чтоб иметь право сказать самому себе: “Ну, вот я и в Азии!” А потом можно и домой ехать. И даже на дачу. Но дело уже будет сделано . Сколько всего узнаете, сколько рассказов привезете! Увидите народную жизнь, будете ночевать на глухих почтовых станциях и в избах совсем как в пушкинские времена; и клопы вас будут заедать. Но это хорошо. После скажете мне спасибо. Только по железным дорогам надо ездить непременно в третьем классе, среди простого народа, а то ничего интересного не услышите. Если хотите быть писателем, завтра же купите билет до Нижнего. Оттуда - по Волге, по Каме...

Он начал давать практические советы, как будто вопрос о моей поездке был уже решен. На станции Царицыно, когда я выходил из вагона, Антон Павлович на прощанье опять сказал: - Послушайтесь доброго совета, купите завтра билет до Нижнего.

Я послушался и через несколько дней уже плыл по реке Каме без цели и назначений, направляясь пока в Пермь. Дело было в 1894 году».

В Царицыно зазывал писателя и его двоюродный брат Михаил Чехов, живший в Новом Царицыне на даче купца И. А. Бабаева, на дочери которого он женился в 1888 году. «Пожертвуй хоть один час, навести нас», - умолял Михаил Антона в 1892 году. Отчего же было не навестить - Царицыно лежало на пути в Мелихово. Через десять лет, когда врачи отсоветовали Чехову жить в Крыму, его отношение к Царицыну изменилось.

Книппер-Чехова вспоминала, что зимою 1904 года «мы приискивали клочок земли с домом под Москвой, чтобы Антон Павлович мог и в дальнейшем зимовать близко от нежно любимой Москвы. И вот мы поехали в один солнечный февральский день в Царицыно, чтобы осмотреть маленькую усадьбу, которую нам предлагали купить. Обратно (не то мы опоздали на поезд, не то его не было) пришлось ехать на лошадях верст около тридцати. Несмотря на довольно сильный мороз, как наслаждался Антон Павлович видом белой, горевшей на солнце равнины и скрипом полозьев по крепкому укатанному снегу! Точно судьба решила побаловать его в последний год жизни».

Но оказывается, что Антон Павлович совсем не наслаждался, а даже наоборот: «Простите, я замерз, только что вернулся из Царицына (ехал на извозчике, так как не идут поезда, что-то там сошло с рельсов), руки плохо пишут», - из письма к Л. А. Авиловой от 14 февраля 1904 года.

Про Царицыно говорили разное, супруга писателя поверила слухам, что там не слишком хороший климат, сырой и влажный и что те, кто живет там, часто болеют лихорадкой. Чехов пытается переубедить жену, место ему все-таки понравилось : «Ты бранишь Царицыно, т. е. пишешь про лихорадки, а я все же стою за Царицыно. Ведь если владелица утверждает, что на месте ее дачи лихорадок нет, то надо ей верить больше, чем Гриневскому, который из всего, что врачу следует знать, знает только одну десятую. И если в Царицыне заболеешь лихорадкой, то ведь до Москвы рукой подать, а зимою никаких лихорадок нет. Главное -пешком ходить на станцию, много поездов. Рассуди, дуся... Не ходи за толпой. Ведь про лихорадки говорит толпа, больше по слухам», - писал он 12 марта 1904 года из Ялты.

Упоминаемая владелица - Анна Андреевна Езучевская, вдова ученого и конструктора Д. П. Езучевского. Она продавала дачу после смерти мужа. Дом был хороший, деревянный, в нем можно было жить и в холодное время года. «Дача построена очень основательно для зимнего жилья. Езучевский сам строил дачу для себя. И как человек обстоятельный, строил прочно и удобно; сам он жил на ней всем семейством много лет подряд и лето и зиму», -сообщал Чехову профессор В. Н. Львов.

Помимо дома на участке были и флигеля, хозяйственные постройки, сад и огород. Дача стояла на Поповой горе, неподалеку от Большого моста Царицыно. Место было чрезвычайно живописное. Зная это, Езучевская заломила немалую цену: «Милая моя дуся, собака, ты еще не уехала, стало быть, получишь мое письмо. Маша приехала. Говорит, что за дачу в Царицыне хотят 11 тыс. Ну, это дорого. В Царицыне тем хорошо, что близко от станции, можно пешком ходить - это главное. А нет ли там других дач? Или около Бутова, или Подольска? Только непременно около станций. Тебе, дуся, некогда, ты уезжаешь, мне бы самому следовало заняться дачным вопросом и помочь тебе, но обстоятельства сложились преглупо, раньше мая не попаду в Москву», - сообщал Чехов Книппер 30 марта 1904 года из Ялты.

Чехов насколько возможно занимается дачным вопросом, пытаясь снизить стоимость дачи: «Спишись с Езучевской, напиши, что дом уже стар, нужно произвести много всяких поправок, нужно делать ватер, скоро уже кончится аренда и проч. и проч., а потому если она возьмет с нас 8 тысяч, то это будет совсем справедливо; напиши ей кстати же, что в Царицыне продаются и другие дачи, вообще проявляется склонность к продаже дач, а не к покупке. Если она согласится, то тотчас же я переведу ей часть денег», - из письма от 24 марта 1904 года.

Многие в окружении писателя поддержали его желание поселиться в Царицыне. «Сегодня получил от Ивана (брат. - А.В.) письмо насчет Царицына; ему нравится», - писал Чехов 18 марта 1904 года из Ялты. Вот и редактор газеты «Русские ведомости» В. М. Соболевский отмечал: «Дача расположена в самом лучшем месте Царицына, безусловно сухом, построена она и приспособлена для удобного, постоянного, круглый год, житья. Если Вы хотите устроиться там, то нельзя сомневаться, что материальная выгода в условиях с Вами будет у них на последнем плане», - из письма к Книппер от 20 апреля 1904 года.

Чехов любил рыбалку и готов был «ехать и в Швейцарию, только ведь там нельзя удить рыбу!». А царицынские пруды издавна славились обилием рыбы, как мы знаем. И это тоже сыграло свою роль в окончательном выборе писателя, где же все-таки купить дачу. Еще до приезда в Царицыно он в качестве варианта называл Химки. Но рассказы о том, что в Царицыне водятся какие-то неестественных размеров осетры (по три пуда) сыграли свою роль.

Что кроме рыбалки еще нужно было Антону Павловичу? Чтобы гости не ездили, а если бы и пожаловали, то не на ночь. А значит, дача требовалась небольшая, камерная. В его письме от 16 января 1903 года говорится: «У дачи должны быть два достоинства, обязательные: близость воды рыболовной и отсутствие или не близкое присутствие жилых мест. Желательно было бы иметь только 2-3 комнаты, чтобы летом никто не оставался ночевать». Но чем-то пришлось бы поступиться - Москва близко, как же тут без гостей. Зато супруга, актриса МХТ, могла бы ежеминутно прилетать к нему, как она выражалась.

То были последние месяцы жизни писателя и врача. Понимал ли Чехов, что дни его сочтены и туберкулез добивает его? В одном из последних писем он с поразительной уверенностью пишет: «Пятого уже переберемся». Он имеет в виду пятое мая, когда он начнет свою жизнь в Царицыне на даче. Однако обострившаяся болезнь вынудила его выехать не в Царицыно, а в Германию. 2 июля он умер в Баденвайлере. Дача в Царицыне так и осталась «мифической», как назвала ее Книппер-Чехова.

С началом советской власти пропало и само название Царицыно. Теперь это место назвалось Ленино. Сохранившийся Первый кавалерский корпус стали обживать всякие там райкомы и исполкомы. А в пригодном для жилья Кухонном корпусе устроились коммуналки.

В 1927 году в Третьем кавалерском корпусе открылся первый историко-краеведческий музей, в котором можно было ознакомиться с чертежами и документами по истории Царицына. Через десять лет музей уступил место сельскому клубу. После войны уцелевшие постройки предполагалось приспособить в библиотеку и выставочные залы.

В 1960 году случилось историческое событие: Царицыно вошло в состав Москвы, что внушило уверенность в скором начале реставрационных работ. Сама усадьба с Борисовскими прудами превратилась в охранную зону. И лишь в 1972 году было озвучено решение о начале реставрации архитектурного ансамбля под эгидой Академии художеств СССР. Здешние колоритные места должны были принять в свои границы молодых живописцев, студентов Суриковского института (и по праву - в селе Царицыно, например, родился художник Николай Соколов, один из Кукрыниксов). В 1984 году в Царицыне был образован Государственный музей декоративно-прикладного искусства народов СССР.

Окончательно судьба Царицына была решена уже в наше время. Бывшая царская резиденция превратилась в музей, открытый после кардинальной реставрации в 2007 году. Много было озвучено претензий к методам восстановления бывшей царской резиденции. Некоторые считают, что после достройки дворец уже не может считаться памятником архитектуры. Другим не нравится стеклянная крыша над Хлебным домом, третьим - фонтан с музыкой и так далее. Но ведь на всех не угодишь. В конце концов, и про римский Колизей говорят, что он в значительной степени достроен, ибо за столько веков его давно должны были растащить.

Учитывая, как распорядилась баженовским дворцом Екатерина, можно сказать, что осуществленная «реставрация» - это еще не самое страшное, Царицыно видело и худшие времена. А белки здесь все равно водятся!

Немного в Москве зданий, находящихся на площадях своего имени в единственном числе. Манеж - одно из них. Его величина позволяет ему делать свое присутствие на Манежной площади вполне самодостаточным. Да и площадь под стать громаде Манежа - такая же огромная.

Обширное пространство Манежной площади образовывалось постепенно. Поначалу как такового его вообще не было, поскольку застройка на месте площади была довольно частой. Когда-то стояла здесь стрелецкая слобода Стремянного конного полка, затем дома кремлевской челяди, торговые ряды да лабазы. Нередко случались пожары. И лишь в 1838 году после сноса старых кварталов наметились нынешние границы Манежной.

К концу 1930-х годов площадь значительно расширила свои пределы, разделившись на Староманежную и Новоманежную. Но в народе ее по-прежнему звали Манежной. В 1967 года Манежная лишилась своего имени и обрела новое название: площадь 50-летия Октября, о чем свидетельствовал долгое время маячивший в центре площади закладной камень. На нем было написано, что скоро площадь украсится памятником по случаю славного юбилея революции. Однако мечтам этим не суждено было сбыться... Монумент не поставили, зато название в начале 1990-х годов площади вернули, и она вновь теперь Манежная.

По большим советским праздникам, сопровождавшимся военными парадами, на Манежной площади выстраивались войска Московского гарнизона - настолько многочисленным было количество военной техники и военнослужащих - участников парада. Отсюда они следовали на Красную площадь.

Во времена перестройки и гласности Манежная площадь превратилась в место сбора политически активной части нашего общества. По выходным, и не только, здесь собирались многотысячные митинги. В настоящее время проведение на Манежной площади подобных мероприятий, как и скопление большого количества людей, просто невозможно, так как к 850-летию Москвы под площадью открылся торговый центр. Вспоминается лишь одно недавнее столпотворение на Манежной, приведшее к человеческим жертвам, - погром, устроенный находящимися на площади футбольными болельщиками, смотревшими игру на большом мониторе.

Строительство подземного торгового центра вызвало разные толки у москвичей, но одну положительную сторону оно точно имеет - при раскопках на Манежной площади было обнаружено немало археологических древностей. Их хватило на отдельный Музей археологии, созданный в 1997 году как филиал Музея истории Москвы.

Расположен музей под землей, в специально для этих целей построенном помещении. Вход в него - на Манежной площади. Основу экспозиции составляют материалы археологических раскопок. Один из самых интересных экспонатов - часть Воскресенского моста.

Переброшенный через реку Неглинку, мост соединял Китай-город с Белым городом. В начале XVII века мост был деревянным, затем его перестроили в камне. В таком виде он и прослужил до 1819 года, когда был разобран в связи с сооружением подземного коллектора реки. Теперь это музеефицированный памятник архитектуры конца XVI - XVII века. В экспозициях музея также можно увидеть и уникальные денежно-вещевые клады разного времени, найденные в Москве.

Как раз за два года до подземного обустройства Неглинки на площади и был выстроен Манеж. «Прямоугольное или круглое здание без внутренних перегородок (иногда огороженная площадка) для тренировки лошадей, обучения верховой езде, конноспортивных соревнований» - так гласит определение слова «манеж». Если исходить из него, то получается, что большую часть своего существования в Москве Манеж использовался не по назначению. Но ведь это и к лучшему. Сколько событий в культурной жизни нашей страны связано с Манежем, сколько исторических фактов стали таковыми благодаря тому, что в Манеже уже давно не обучают верховой езде и не тренируют лошадей.

Московский манеж - не первый в России, еще в начале XIX века в Санкт-Петербурге был построен Конногвардейский манеж (арх. Д. Кваренги). Тогда возводимые манежи принято было называть более сложным немецким словом - экзерциргауз.

«Суровость климата и продолжительные зимы, препятствующие обучению войск, заставили в некоторых германских городах построить такие здания, где непогода или температура воздуха не мешала бы экзерцициям солдат: от того и происхождение слова “экзерциргауз”. Император Павел I велел построить несколько экзерциргаузов в Петербурге: из них находящийся при Михайловском дворце - наибольший. Когда после бедствий 1812 года Москва возникала из пепла, император Александр приехал в древнюю столицу и оставался в ней довольно долго. В Москве поэтому было собрано много войск и оказалась особенно ощутительною необходимость в экзерциргаузе», - писал современник.

Московский манеж был построен в 1817 году к пятилетию со дня победы России в Отечественной войне 1812 года. Автор проекта здания - военный инженер, генерал-лейтенант Августин Августинович Бетанкур (1758-1824). Августин - так его звали на русский лад, а вообще-то он был испанцем по имени Агустин, родившимся на Канарских островах.

В 1781 году он окончил Королевскую академию изящных искусств в Мадриде. Его большое дарование и талант изобретателя проявились уже в молодости - Бетанкур, в частности, усовершенствовал технологию производства шелковых тканей .

А. Бетанкур

В Испании Бетанкур проявил свой организаторский талант в области дорожного и мостового строительства. Его успехи были оценены довольно высоко - в 1803 году он стал главным интендантом испанской армии. В его обязанности входило обеспечение войск продовольствием, оружием и сопутствующим военным имуществом.

Известия о талантливом инженере дошли и до России, и в 1808 году Александр I пригласил Бетанкура на службу с зачислением в армию в чине генерал-майора. В 1816 году Август Бетанкур возглавил «Комитет для приведения в лучшее устройство всех строений и гидравлических работ в Санкт-Петербурге и прикосновенных к оному местах». Этот комитет руководил всеми крупными архитектурно-строительными работами тогдашней российской столицы. Здесь служили крупнейшие зодчие того времени К. И. Росси и В. П. Стасов. Работа под руководством Бетанкура оказала большое влияние на начинающего свой профессиональный путь Константина Тона. Бетанкур помог ему освоить принципы архитектурной организации городских пространств, что сказалось впоследствии на необыкновенной точности, с которой Тон вписывал свои постройки в городскую среду.

Когда знакомишься с результатами кипучей деятельности Бетанкура, удивляешься широте его интересов. Наверное, России он принес больше пользы, чем Испании. Вот лишь небольшой список добрых дел Бетанкура: переоборудование Тульского оружейного завода с установкой там паровых машин, созданных по его же проекту; постройка в Казани новой литейной для пушек; углубление порта в Кронштадте и сооружение канала между Ижорским заводом и Петербургом с применением изобретенной им же в 1810 году паровой землечерпательной машины; проектирование и сооружение здания Экспедиции заготовления государственных бумаг в Петербурге (ныне Гознак); строительство Гостиного двора в Нижнем Новгороде...

В 1819 году Александр I поручает Бетанкуру руководить строительством российских дорог -он назначается главным директором путей сообщения России (министром путей сообщения на современный лад). Вскоре появился и первый значительный результат: к 1822 году в России построена первая большая шоссейная дорога Петербург - Новгород - Москва. Но и этого Бетанкуру оказалось мало, он обратил свое внимание на судоходные пути России, добившись и здесь больших успехов.

Вернемся, однако, к главному, как у нас многие считают, творению Бетанкура - Манежу. Возводилось это здание под руководством не самого автора проекта, а инженера Льва Львовича Карбонье (1770-1836). При строительстве Манежа были применены уникальные не только для архитектуры того времени, но и для современного зодчества методы создания огромного внутреннего пространства («79 сажен длины и 21 сажень ширины») на деревянных стропильных фермах из вековой лиственницы. Здание было перекрыто кровлей, которая поддерживалась полностью деревянной конструкцией. Огромные фасады Манежа словно прорезывались арочными окнами. Всеобщую архитектурную гармонию дополнял пояс строгих дорических колонн.

Манеж, 1817. Акварель арх. А. Бетанкура

Открыли Манеж в присутствии Александра I менее чем через год после начала строительства, 30 ноября 1817 года, в пятилетнюю годовщину победы над Наполеоном, отмеченную парадом. Событие это и впрямь было выдающееся - посреди сгоревшей Москвы, можно сказать, на пепелище, выросло новое, красивое здание.

Дадим слово очевидцам открытия Манежа: «Внутренность здания представляет собой гигантскую залу, где свободно может маневрировать целый полк солдат, и над всем этим пространством прямой потолок не поддерживается ни одною колонною. Зала так велика, что огромные камины по стенам и окна, которые везде могли бы служить огромнейшими дверьми, кажутся только соразмерными в этом здании. Фундамент здания углублен на две сажени. Толщина стен 4,5 аршина».

Среди тех, кто маневрировал в Манеже, были и солдаты Семеновского полка, батальон которого приходил сюда из Хамовнических казарм под командой полковника Леонтия Гурко. Однажды произошел в Манеже такой случай: «Когда полк пришел в манеж, людям, как водится, дали поправиться, затем учение началось, как всегда, ружейными приемами. Гурко заметил, что один солдат не скоро отвел руку от ружья, делая на караул, и приказал ему выйти пред батальоном, обнажить тесаки, спустить с провинившегося ремни от сумы и тесака.

Брат мой повысил шпагу, подошел к Гурко, сказал, что солдат, выведенный из фронта, числится в его роте, поведения беспримерного и никогда не был наказан. Гурко так потерялся, что стал объясняться с братом перед фронтом по-французски. И солдат не был наказан.

Когда ученье кончилось, солдатам дали отдохнуть, а офицеры собрались в кружок пред батальоном, тогда я взял и поцеловал руку брата, смутив его такой неожиданной с моей стороны выходкой», - вспоминал поручик Матвей Муравьев-Апостол.

План московского Манежа в XIX веке

Оценили по достоинству Манеж и солдаты, целыми днями занимавшиеся муштрой не на открытом воздухе, под солнцем или дождем, а в отапливаемом помещении. Но не прошло и года, и то ли от бесконечных парадов, то ли по причине чересчур скорого строительства две стропильные фермы дали слабину, короче говоря, треснули. Их довольно быстро заменили опять же под присмотром того же Карбонье.

Но уже через год, в 1819-м, лопнули еще несколько ферм. Тогда, наконец, эту череду происшествий связали с недостаточной проработанностью проекта. Якобы кровля здания не предусматривала естественных отверстий для проветривания, а потому, раскаляясь на солнце, медная крыша отдавала свое тепло стропилам, приходящим в негодность вследствие такой щедрости. Тогда и прорезали в кровле специальные окна, названные по имени сработавшего их мастера Слухова слуховыми. Такая вот занимательная московская легенда.

Официальная же история гласит: Бетанкур сам предложил переделать кровлю, что и было предпринято особой комиссией по обследованию конструкции кровли под руководством инженера-полковника Я. Де-Витте.

В 1823-1824 годах по проекту и под руководством военного инженера полковника Р. Р. Бауса и при участии инженера А. Я. Кашперова был произведен монтаж новой кровли, основание которой покоилось уже не на 30, а на 45 фермах.

В 1824 году за Манеж взялся известный русский зодчий, приверженец стиля ампир Осип Иванович Бове (1784-1834), который уже ранее участвовал в архитектурном оформлении здешних мест. Бове принадлежит главенствующая роль в создании облика послепожарной Москвы на основе утвержденного в 1817 году генерального плана, по которому уже весь город должен был стать своеобразным памятником Отечественной войне 1812 года. Включенный Александром I в Комиссию о строении Москвы, Бове отвечал за восстановление центра города: Тверской, Арбатской, Пресненской, Новинской и Городской частей. А в 1814 году он стал главным архитектором «фасадической части», наблюдающим за проектами и их «производством в точности по прожектированным линиям, а также выдаваемым планам и фасадам».

Неутомимый труженик, Осип Бове не только надзирал за фасадами, но и создал ряд блестящих архитектурных ансамблей, один из которых - Театральная площадь с ее Большим и Малым театрами - стал визитной карточкой Москвы. А еще был Александровский сад, Триумфальная арка (та, что ныне переехала на Поклонную гору), 1-я Градская больница и прочее и прочее...

Работая над обновлением Манежа, Бове создал проект декоративного скульптурного убранства фасада здания в античных мотивах - с деталями военного снаряжения римских легионеров. Эти элементы оформления нашли свое место как на фасаде, так и в интерьере здания в 1825 году.

Фасады Манежа, 1825

Была у зодчего и еще одна задумка - поместить на простенках Манежа дюжину чугунных горельефов «Военные доспехи», образ которых был создан Бетанкуром. Но в связи с тем, что рисунки Бетанкура так и не удалось найти, а сам их автор скончался в 1824 году, Бове пришлось заново делать эту работу. Правда, в итоге горельефы так и не появились на Манеже.

Чтобы максимально продлить жизнь деревянной крыше Манежа, его чердак был буквально засыпан махоркой - слоем в полметра высотой. Махорка своим запахом отпугивает всякого рода грызунов и вредных насекомых, питающихся древесиной, вот почему и через сто лет после открытия Манежа его уникальные деревянные конструкции выглядели как новенькие.

Изящной составляющей образовавшегося на Манежной площади архитектурного ансамбля стали Кремлевские сады, проект которых разработал Бове в 1820-1823 годах, еще при жизни Александра I. Сады выросли на месте спрятанной под землю реки Неглинки, что текла через весь центр Москвы, от современной улицы с таким же названием через Театральную площадь. А ведь Неглинка могла бы и не спрятаться - предполагалось, что она даст свою воду для наполнения прудов, кои должны были быть вырыты в садах.

Указ императора Александра I предусматривал обустройство нескольких садов: Верхнего, Среднего и Нижнего. Верхний сад известен гротом «Руины», или «Итальянским гротом», хранящим память о событиях 1812 года - его стены выложены камнями, найденными на пепелище московских зданий. Аналогичную смысловую нагрузку несут и чугунные ворота в сад, изготовленные по чертежам архитектора Е. Ф. Паскаля, украсившего ограду военной символикой.

В 1856 году Кремлевские сады получили новое название, под которыми мы знаем их и сегодня. Здесь появился большой, объединенный Александровский сад.

Манеж первоначально был предназначен для проведения военных смотров, поэтому здание было задумано так, чтобы одновременно вмещать две тысячи человек. Постепенно расширялся диапазон использования больших площадей Манежа, здесь проводились концерты, выставки, народные гулянья.

В течение своей долгой жизни в Манеж неоднократно приходил Лев Толстой. С возрастом цели его посещений менялись. Его приводили сюда еще ребенком. «Учились ездить верхом в манеже», - запишет он в конспекте своих воспоминаний. А еще будущего писателя, как любого мальчика, очень привлекали военные зрелища, «хождение в экзерциргауз и любование смотрами».

7 марта 1851 года он, тогда еще и не думавший о писательстве, законспектировал по порядку весь свой прошедший день: «Утром долго не вставал, ужимался, как-то себя обманывал. - Читал романы, когда было другое дело; говорил себе: надо же напиться кофею, как будто нельзя ничем заниматься, пока пьешь кофей. - С Колошиным не называю вещи по имени, хотя мы оба чувствуем, что приготовление к экзамену есть пуф, я ему этого ясно не высказал. - Пуаре принял слишком фамилиарно и дал над собою влияние: незнакомству, присутствию Колошина и grandseigneur’cmby (высокомерию. - А.В.) неуместному. -Гимнастику делал торопясь. - К Горчаковым не достучался от fausse honte (лени. - фр.). - У Колошиных скверно вышел из гостиной, слишком торопился и хотел сказать что-нибудь очень любезное - не вышло.

В Манеже поддался mauvaise humeur (плохое настроение. - фр.) и по случаю барыни забыл о деле. У Бегичева хотел себя выказать и, к стыду, хотел подражать Горчакову. Fausse honte (лень. - фр.). - Ухтомскому не напомнил о деньгах. - Дома бросался от рояли к книге и от книги к трубке и еде. - О мужиках не обдумал. - Не помню, лгал ли? Должно быть. - К Перфильевым и Панину не поехал от необдуманности».

В этот период Лев Николаевич занимался самоанализом, пытаясь посвятить себя конкретному и полезному делу. Манеж был одним из непременных мест посещения в период его холостяцкой жизни. А еще в более зрелом возрасте уже всемирно известный писатель приходил сюда обучаться велосипедной езде, которая активно развивалась в Москве. В 1884 году в городе было создано Московское общество велосипедистов-любителей, затем Московский клуб велосипедистов, а в последующие годы - Московский кружок любителей велосипедной езды.

Военных смотров в Манеже проводилось все меньше, а концертов все больше. Вот почему герой пьесы Александра Грибоедова «Горе от ума» Платон Михайлович Горич, старый приятель Чацкого по полку, не находит себе места в Москве. Он «теперь в отставке, был военный», «московский житель и женат» на Наталье Дмитриевне, которая уверена, что «с храбростью его, с талантом, когда бы службу продолжал, конечно, был бы он московским комендантом». По словам жены, он «город любит», но склонен к ученьям и смотрам, к манежу и оттого скучает в Москве.

А вот Антон Павлович Чехов был от празднеств в Манеже не в восторге. В своих «Осколках московской жизни», публиковавшихся с 1883 по 1885 год, он пишет: «Французы хороши не только у себя во Франции. На праздниках они соорудили в Благородном собрании такой бал, какого давно не видала Москва. Билет за вход стоил 6 руб. Но не жалко было этих денег.

Французы взяли их недаром. Они шикнули перед московской публикой и дали ей все то, что может дать за русские деньги подвижной французский человек.

Зато жалко было рубля, который пришлось заплатить за вход на гулянье в Манеже. Сколько было вкуса на французском бале, столько самой ярой казарменной безвкусицы расходовалось заправилами манежных гуляний. Размалеванные рожи на стенах, музыка, от которой бегают по спине мурашки и лопаются барабанные перепонки, самоделковый Петрушка, хохлацкий водевиль, ломающиеся акробаты и другие прелести. Ходишь, ходишь по Манежу, и совестно делается: серьезный, мол, человек, а куда попал! Гулянья эти устроены с благотворительною целью, но не думаю, чтобы эта цель могла оправдать неряшливое отношение к публике, дающей рубли».

А вот о встрече нового, 1885 года в Манеже: «Москвичи рады случаю выпить, а потому новый год был встречен с объятиями распростертыми. Выпили ланинской жижицы, побалбесили в маскараде Большого театра, опохмелились и теперь вкушают новое счастье. Судя по количеству разбитых бутылей, испорченных животов и подсиненных физиономий, это новое счастье должно быть грандиозно, как железнодорожные беспорядки. Мраком неизвестности оно не покрыто, а потому предвкушения и пророчества не составляют особой трудности...

Маститые заправилы “гуляний в экзерциргаузе”, сиречь в манеже, скромны, как девы. На афишах, окутывающих теперь московские столбы и заборы, не выставлены “действующие лица”, и, таким образом, благодарящему человечеству не ведомо, кого благодарить и благословлять нужно... Фабула и интрига манежных гуляний такова. Ежегодно в манеже устраиваются в пользу приютов народные гулянья. В этом году благотворитель Шадрин взял на откуп гулянья и был так любезен, что не только принял на себя все хлопоты по устройству, но даже уплатил приютам за “фирму»” 2600 руб.! Щедрость необыкновенная.. Кроме 2600 руб., из страха конкуренции пришлось уплатить по 200 рублей “отступного” гг. Антонову, Александрову и Липскому, дабы последние “не отбили”, что в общей сложности составляет 3200 руб. - деньги немалые и благотворителю честь делающие. А кроме денег, сколько тратится времени на перекладывание выручки из кассы в свой карман, сколько идет мышечной силы на беганье, сколько пошло красноречия на покупку “фирмы”! И все это безвозмездно, задаром. Благодарное потомство, где ты? Потомство и приютские дети поблагодарят г. Шадрина, современники же почти ничем не платят ему за его необычайную благотворительность. Цена за вход на гулянья 1 р., на гуляньях же ежедневно бывает не более 5-8 тыс. человек, поверивших афишам, а потому выручка самая пустая - по 5-8 тыс. каждый день, не больше. Кроме того, г. Шадрин ухитрился продать торговцам места “по 5 р. за сажень” - себе в убыток. Жестокий содержатель буфета Мельников заплатил ему аренды только 1600 р. (с того же Мельникова урвали по 200 р. “лапки”, или отступного, гг. Александров и Антонов, отчего цена на водку и бутерброды повышается, как ртуть в термометре, опущенном в горячую ванну). “Коробки с сюрпризами”, вся сюрпризность которых заключается только в том, что счастливец получает вместо ожидаемой серебряной вещи бронзовую ушную ложечку, лотереи, разочаровывающие не столько проигрывающих, сколько выигрывающих, черкесы, продающие тульские изделия. все это дает кучу денег; но никаких денег не хватит отблагодарить за безвозмездные хлопоты. г. Шадрин сияет и вырос на полтора вершка. Тонкая деликатность никогда не подаст вида, что она в убытке. А приютам, право, следовало бы быть поделикатнее и не злоупотреблять любезностью благотворителей. Они должны были бы взять хлопоты на себя.

Гулянья сами по себе нестоящие. Если и есть в них что-нибудь веселое, так это г. Шадрин с комп., все же остальное мучительно и скучно, как казарменный спектакль. Экзерциргауз обращен для публики в экзекуцгауз.»

Манеж, напомним, выстроили в память об Отечественной войне 1812 года, но, интересно, что бы сказали ветераны кровопролитных сражений, узнав о том, что в этом здании устраивались представления с участием свиней. Этих животных дрессировал Владимир Дуров. Свинство в Манеже не прошло мимо Чехова. 16 марта 1885 года писатель отметил:: «Москва питает пристрастие к свинству. Все свинское, начиная с поросенка с хреном и кончая торжествующей свиньей, находит у нас самый радушный прием. В Москве уважаются в особенности те свиньи, которые не только сами торжествуют, но и обывателей веселят. Когда купцы “стрескали” свинью клоуна Танти, то место ученой свиньи не долго оставалось вакантным. Клоун Дуров, соперник Танти по части свинства, обучил фокусам другую свинью и дал опечаленным москвичам забыть о покойнице, переваренной купеческими желудками. Дуровская ing^ nue доставляет обывателям самые эстетические наслаждения. Она пляшет, хрюкает по команде, стреляет из пистолета и не в пример прочим московским хрюкалам. читает газеты. На последнем гулянье в манеже Дуров предложил, как один из фокусов, чтение свиньею газет. Когда свинье стали подносить одну за другою газеты, она с негодованием отворачивалась от них и презрительно хрюкала. Сначала думали, что свинья вообще не терпит гласности, но когда к ее глазам поднесли “Московский листок”, она радостно захрюкала, завертела хвостом и, уткнув пятачок в газету, с визгом заводила им по строкам. Такое свинское пристрастие дало право Дурову публично заявить, что все вообще газеты существуют для людей, а популярная московская газета и проч. Публика, читающая взасос “Московский листок”, не обиделась, а, напротив, пришла в восторг и проводила свинью аплодисментами.»

«Московский листок» был довольно популярной газетой, тираж ее рос не по дням, а по часам благодаря тому, что главный редактор Пастухов печатал серию рассказов о разбойнике Чуркине, сопровождавшихся жуткими и душещипательными подробностями. Зрители, находившиеся в тот день в Манеже, заметили, что свинья обратила внимание именно на субботний номер «Московского листка», где и был напечатан очередной опус о Чуркине. Это и вызвало их восторг, а не то, что их сравнили со свиньями, читающими любимую газету.

Дуров в своей книге «Мемуары дуровской свиньи, или Теория первоначальной дрессировки» в 1892 году счел нужным поведать читателям об этом случае. Он также утверждал, что его вместе с любимой свиньей выслали «в 24 часа из Москвы по распоряжению генерал-губернатора кн. Долгорукова, так как эта газета была его любимой газетой». Мы в этой книге о Долгорукове также рассказываем, но вряд ли «Московский листок» был его любимым листком. Долгоруков читал его, но до тех пор, пока не возмутился - сколько же можно рекламировать в довольно массовой московской газете такой неблаговидный образ, как разбойник Чуркин, да еще и в образе народного героя-избавителя. Мало того что «подвиги» Чуркина сочинялись Пастуховым во всех подробностях, так он еще и снабжал свои рассказы соответствующими иллюстрациями: картинами краж и грабежей. Но ему-то от этого только лучше: тираж не удвоился, а даже утроился.

И вот как-то раз вызывает Долгоруков Пастухова к себе и говорит: «- Вы что там у меня воров и разбойников разводите своим Чуркиным? Прекратить его немедленно, а то газету закрою!

Струсил Н. И. Пастухов. Начал что-то бормотать в защиту, что неудобно сразу, надо к концу подвести.

- Разрешаю завтра последний фельетон!

- Да как же! Ведь Чуркин!

- Удави Чуркина или утопи его! - рассердился князь и повернулся спиной к ошалевшему Н. И. Пастухову.

- Ваше сиятельство. Ваше сиятельство.

В. А. Долгоруков вопросительно обернулся.

- Завтра кончу-с! То есть так его расказню, что останетесь довольны!

И расказнил! На другой день появился последний фельетон: конец Чуркина, в котором свои же разбойники в лесу наклонили вершины двух берез, привязали к ним Чуркина и разорвали его пополам».

Так рассказывает Гиляровский в «Москве газетной». Кстати, Чехов Гиляровского недолюбливал, в письме к Лейкину от 22 марта 1885 года, сетуя на бедность фактами для очередных своих «осколков», он жалуется: «Фельетона пока нет, потому что материала буквально - нуль. Кроме самоубийств, плохих мостовых и манежных гуляний, Москва не дает ничего. Схожу сегодня к московскому оберзнайке Гиляровскому, сделавшемуся в последнее время царьком московских репортеров, и попрошу у него сырого материала. Если у него есть что-нибудь, то он даст, и я пришлю Вам обозрение, по обычаю, к вечеру вторника. Если же у него ничего нет и если чтение завтрашних газет пройдет так же бесплодно, как и чтение вчерашних, то придется на сей раз обойтись без обозрения».

Но надо же такому случиться - после выступления свиньи в Манеже ничего заслуживающего внимания в Москве больше не происходило. 1 апреля Чехов писал: «Шлю Вам обозрение. Понащипал с разных сторон событий и, связав, даю... Беда мне с этим фельетоном! Миллион терзаний! Москва точно замерла и не дает ничего оку наблюдателя».

А вот простому народу гулянья в Манеже нравились: «Пойдем это мы в манеж (недалеко от нас, на Моховой, где и по сейчас находится). 30 копеек билет стоило. А там диво дивное. Весь зеленью, гирляндами прибран, цветов, цветов!.. В одном углу хор цыган, в другом венгерцы поют, пляска русская, песельники выступают, музыка. Сластями торгуют, напитками. Лотереи да затеи прочие во всех концах. Глаза разбегаются. Это, значит, на Святках, на Масленой и на Святой игрища разные устраивали», - вспоминала свою дореволюционную молодость московская мещанка Наталья Алексеевна Бычкова (1860-1942) - дочь бывшего крепостного. «Кроме своей замечательной громадности Манеж достопамятен также несколькими празднествами, совершившимися в его стенах. Первое и самое знаменитое происходило во время коронации государя императора Николая Павловича в 1826 г.: тут московское купечество имело счастие угощать своего государя со всем его августейшим семейством, множеством генералов и избранных чинов гвардии. Другое празднество подобного же рода было в 1839 г., когда через Москву проходил отряд гвардейцев, присутствовавший при открытии Бородинского памятника и затем при закладке храма Христа Спасителя. Купечество угощало гвардейцев, при чем присутствовал и сам государь. В 1872 г. в здании Экзерциргауза помещались некоторые отделы Политехнической выставки, причем из Александровского сада был сделан туда ход на подмостках, и в окна входили, как в двери», - писал московский старожил Иван Кондратьев.

В 1865-1867 годах в Манеже проходила Этнографическая выставка, цель которой состояла в изображении повседневного быта всех народов России с помощью фигур из папье-маше, одетых в костюмы. Сооружались декорации, а костюмы были настоящими, глаза для фигур привезли из-за границы - их нужно было слишком много. Изготовленные фигуры несли в Манеж на носилках, поэтому нередко москвичи принимали их за покойников и при этом крестились. Выставку в Манеже посетил Александр II, но пробыл там недолго - назвав изображенных в папье-маше людей уродами, быстро удалился.

А Политехническая выставка, проходившая в Москве в течение всего лета 1872 года, неслучайно послужила прорывом в области пропаганды промышленных, сельскохозяйственных, военных, научно-технических и культурных достижений Российской империи. Ведь приурочена она была к двухсотлетию Петра I, русского царя, прорубившего окно в Европу.

За три летних месяца выставку посетило около 750 тысяч человек. Для того чтобы осмотреть экспозицию, многие ее посетители приезжали не только из других городов, но и из-за границы. А смотреть было на что - в работе 25 отделов выставки участвовало более 12 тысяч экспонентов (из них две тысячи - иностранные). Для размещения всех не хватило даже Манежа, а потому временные павильоны построили в Александровском саду, на Кремлевской набережной и Варварской площади.

Правда, пришлось вырубить часть Александровского сада. Купец второй гильдии Н. П. Вишняков сетовал, что ради Политехнической выставки было вырублено много старых деревьев и кустарников; только часть вырубленного была посажена вновь, и не особенно толково. Так, гора второго сада, которая теперь представляет из себя безотрадную лысину, была прежде обсажена деревьями и составляла славный уютный уголок. Тут можно было присесть, подышать вечерним воздухом и полюбоваться на перспективу зелени садов к Манежу, на Пашков дом.

Но были и такие достижения, которые не могли вместиться не в одно из зданий. Самыми большими экспонатами были паровозы (их поставили на набережной) и пароходы (они пришвартовались на Москве-реке). Вскоре после закрытия выставки многие ее уникальные экспонаты заняли свое место в Политехническом и Историческом музеях, также созданных при Долгорукове.

Одной из целей грандиозного смотра была не только демонстрация того, на что способна Российская империя, но и создание будущего Музея прикладных знаний, известного нам сегодня как Политехнический музей. В экспозицию музея вошли многие технические новинки с выставки. Что же касается экспонатов исторического отдела выставки, показывавшего посетителям Манежа портреты деятелей Петровской эпохи во главе с самим царем-реформатором, а также изделия и предметы искусства того времени, то в дальнейшем они явились основой собрания другого - Исторического музея. Почетным президентом музея в январе 1873 года согласился стать наследник престола, будущий император Александр III. Одним из инициаторов создания музея стал граф А. С. Уваров.

В 1894 году в Манеже прошло прощание с безвременно скончавшимся в Ливадии на пятидесятом году жизни императором Александром III. Покойного государя привезли в древнюю русскую столицу из Севастополя, чтобы затем направиться в Петербург, место его последнего упокоения.

А с конца XIX века Манеж служил московской полиции очень удобным местом для содержания в нем буйствующих революционных студентов Московского университета. «С каждым годом все чаще и чаще стали студенты выходить на улицу. И полиция была уже начеку. Чуть начнут собираться сходки около университета, тотчас же останавливают движение, окружают цепью городовых и жандармов все переулки, ведущие на Большую Никитскую, и огораживают Моховую около Охотного ряда и Воздвиженки. Тогда открываются двери Манежа, туда начинают с улицы тащить студентов, а с ними и публику, которая попадается на этих улицах», - свидетельствовал Владимир Гиляровский.

В декабре 1905 года во время вооруженного восстания Манеж был оцеплен войсками. «12 декабря. Сегодня все еще продолжается. Ночью слышались раскаты выстрелов. С утра стали рассказывать разные страсти: будто восставшие добираются до барона Будберга, который живет против нас, и чуть только появятся попытки напасть на его дом, как нашу Моховую атакуют войсками. В 12-м часу мы отправились в Охотный за припасами. Вследствие забастовки, подвоза нет. Того и смотри останется Москва без съестных припасов. В мясных все говорят, что сегодня продают последнее мясо (повысили на 7 коп. на фунт: с 17 коп. до 23 коп.), а завтра лавки закроют. У Смирнова есть и масло и молоко, которое вдвое продается дороже. И это все раскупается. У Манежа кругом стоят часовые (по одному с прохода) и никого мимо не пропускают. Чтоб попасть в Охотный, надо пройти Александровским садом», - отмечала в дневнике Екатерина Яковлевна Кизеветтер, жена известного историка, профессора Московского университета, кадета А. А. Кизеветтера.

С распространением в России кино Манеж превратился еще в самый большой кинотеатр. В 1909 году на масленичных гуляньях в Манеже состоялся массовый киносеанс. Александр Ханжонков, один из пионеров российской кинематографии, показывал здесь немой фильм по стихотворению Лермонтова «Песня про купца Калашникова». Режиссером был В. Гончаров, в роли Калашникова снялся П. Чардынин, а Алены Дмитриевны - А. Гончарова. Основой послужили рисунки В. М. Васнецова и К. Е. Маковского. Музыку сочинил М. М. Ипполитов-Иванов. В то время музыка к немым кинолентам записывалась на граммофон, а затем записи рассылались вместе с копиями фильма. Показ фильма в Манеже привлек огромное число зрителей, число которых превышало несколько тысяч человек.

В феврале 1917 года Манеж оставался одним из последних очагов сопротивления императорской России. «28 февраля жители Москвы как низших, так и высших классов возмутились против старого правительства и решили его свергнуть. Уже давно чувствовала Россия, что правительство их притесняет. Я, очевидец всего, что произошло в Москве, хочу описать тебе. Сперва заметны стали на улицах толпы людей. Стали принимать деятельное участие студенты: собирались толпами и добивались удаления государя и старого правительства. Войска того же хотели и разделяли мнение народа. Присоединялись к нему без колебаний. Это было самым важным, без чего народ не добился бы своей цели. И тогда стали ездить солдаты, студенты на автомобилях с обнаженными шашками и красным флагом. Народ их встречал громогласным “ура!”. Единение было необычайное, и поэтому революция прошла некровопролитно, за исключением немногих случаев. Это единственная революция, прошедшая без крови и жертв. Единственное сопротивление оказывали жандармы и полиция. И когда войска подошли к Манежу, в котором укрывались жандармы, то они не хотели сдаваться. Солдаты объявили, что будут стрелять. Тогда жандармы сдались, но не перешли к ним и остались верны старому правительству. Полиция поступила так же», - читаем мы в переписке москвичей той эпохи.

В 1917 году наступила и новая эпоха в истории Манежа: отметив вековой юбилей, здание стало использоваться как гараж для правительственных автомобилей. По-своему откликнулся на этот факт Владимир Маяковский:

Раньше царевы конюшни были.

Теперь отдыхают рабочие автомобили.

Новое предназначение Манежа, атмосфера бензиновых выхлопов не способствовали сохранению его как памятника русского зодчества. Ветшала кровля, пришли в негодность и знаменитые лиственничные стропила, которые уже не защищались от порчи махоркой, растащенной на самокрутки победившим пролетариатом...

Осенью 1941 года Манеж опустел, а бомбежки Москвы стали еще интенсивней. Тогда многие московские здания снаружи и сверху преобразились, а на площадях было начерчено некое подобие жилых кварталов, чтобы ввести в заблуждение немецких пилотов. Значительные габариты создавали определенную сложность для маскировки Манежа. Его накрыли защитной сеткой, фасад и крышу частично закрасили черной краской. Принятые меры позволили Манежу пережить тяжелые времена.

После войны никаких машин в Манеже уже не было, а с 1957 года он стал Центральным выставочным залом, в котором устраивались художественные выставки. Об одной из них стоит рассказать.

Если Александр II, удалившийся с Этнографической выставки в 1867 году, не позволил себе учить уму-разуму ее организаторов, то другой глава государства, на этот раз советского, посетивший одну из выставок в Манеже в 1962 году, устроил там грандиозный скандал.

Это был Никита Сергеевич Хрущев. Как свидетельствовали очевидцы, «1 декабря 1962 года на пороге Центрального выставочного зала стоял пожилой человек с отечным лицом, явно переживавший внутренние колебания». Это и был Хрущев - Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета министров СССР. Первый вопрос, заданный им, был: «Где у вас тут праведники, где грешники?», что означало явное замешательство дорогого гостя.

Гроза разразилась почти сразу же, как только Хрущев подошел к картинам художников 1920-х годов Древина, Фалька и Татлина. Дело в том, что рядом с картинами висели и ценники на них, причем цены были указаны дореформенные, с тремя нулями. «За такую-то мазню? Деньги наших трудящихся!» - немедленно отреагировал Хрущев и предложил художникам сразу же приобрести «билет до границы». Кто-то из соратников Хрущева, видимо, хотел поставить его в явно неудобное положение, так как художники, которых предложил выслать из страны Никита Сергеевич, уже скончались к тому времени, а некоторые и вовсе были расстреляны еще в 1937 году.

Чем дальше в лес, тем больше дров - так можно охарактеризовать продолжение экскурсии Хрущева по Манежу: «Не допущу такого! Не позволю тратить народные деньги! Нашему народу такое не нужно !»

Но встреча с «таким» Хрущеву еще предстояла на втором этаже, где были выставлены картины студии независимых художников «Новая реальность» и находились сами авторы полотен. Почти сразу же Хрущев своеобразно их поприветствовал: «Вот... говорят, что у вас... мазня, и я. согласен». Картины молодых художников как-то сразу не приглянулись Никите Сергеевичу. Почему, например, на картине, изображающей Кремль, плохо прописаны зубцы? Почему на другом холсте завод «Красный пролетарий» имеет лишнюю трубу? Почему центр цементной промышленности город Вольск нарисован в пыли и дыму, тогда как это образцовый и чистый город? А почему лица людей на картинах так написаны, что ничего не разберешь?

В ответ на это художники попытались что-то такое возразить, дескать, они «так видят», это «художественный образ» и что они имеют право на субъективное восприятие действительности. Но Хрущев уже их не слышал. Воодушевленный поддакиванием своих соратников, то и дело выкрикивавших угрозы в адрес художников: «Всех на лесоповал!», он стал подходить к авторам картин и спрашивать: «Кто твой отец?»

Но, к его глубокому огорчению, никто из художников не мог быть уличен в нерабоче-крестьянском социальном происхождении. Более того, многие из них участвовали в Великой Отечественной войне. И надо сказать, что художники дали вполне достойный отпор Хрущеву с его предложением выехать из страны, как, например, художник Элий Белютин, руководитель объединения «Новая реальность», заявивший: «Вы можете сделать со мной что угодно, но не лишить права быть похороненным в этой земле».

Сам Элий Билютин вспоминал: «Хрущев остановился. В дверях задержалась свита. Надо всем поднималась худая зловещая голова Суслова. Хрущев оглядывал стены. Картины чем-то ему, наверное, нравились, и это задерживало его. Он явно не мог к чему-то намеченному приступить и начинал злиться. Менялся на глазах, мрачнел, бледнел. Эта эмоциональность была удивительна для руководителя государства. И, глядя на его опустошенное, недовольное лицо, я почти физически услышал, как заскрипело колесо Фортуны. Действие спектакля началось еще внизу. Мы были его лишенными права голоса свидетелями.

Поначалу Хрущев начал довольно спокойно рассматривать экспозицию. За долгие годы пребывания наверху он привык посещать выставки, привык к тому, как по единожды отработанной схеме располагались работы. На этот раз экспозиция, особенно в первой части, была явно иной. Речь шла об истории московской живописи, и среди старых картин были, хотя и немного, те самые, которые Хрущев, появившись с начала 1930-х годов около Сталина, привык безоговорочно запрещать. В своей новой ипостаси либерала он, может быть, и не обратил бы на них никакого внимания, если бы не услужливая подсказка В. Серова. Как один из секретарей Союза художников РСФСР, он сразу перехватил инициативу в пояснениях. Председатель Союза художников СССР Сергей Герасимов, президент Академии художеств Борис Иогансон, руководитель собственно МОСХа Мочальский упорно молчали.

Серов начал называть цены и негодовать по их поводу, хотя как член закупочной комиссии сам непосредственно участвовал в установлении стоимости каждого приобретаемого полотна. Серов ловко жонглировал старыми и новыми цифрами. Только что была осуществлена денежная реформа, превратившая рубль в гривенник. Коэффициент один к десяти Серов использовал против тех, кто в глазах Хрущева не мог быть полноценным художником.

“Разве эта живопись - вы только посмотрите, Никита Сергеевич, как намазано! - стоит таких денег?”. “Обнаженная” Фалька, закупленная за бесценок по сравнению со стремительно множившимися олеографиями самого В. Серова, неожиданно превратилась в предмет фантастической спекуляции. Первая работа художника, приобретенная государством после его возвращения в 1939 году из Парижа, и к тому же посмертно! Но магия цифр была неотразима, Хрущев начал терять контроль над собой. И все-таки продолжал колебаться. Это эмоциональное колебание еще явно можно было остановить, если бы Ильичев, будучи председателем Идеологической комиссии, того захотел. Но он был всего лишь услужливым газетчиком, и где ему было сравниться с Сусловым, который тут же начал развивать тему “мазни”, “уродов, которых нарочно рисуют художники”, того, что нужно и что не нужно советскому народу.

Хрущев три раза обежал довольно большой зал, где были представлены 60 художников нашей группы. Его движения были очень резки. Он то стремительно двигался от одной картины к другой, то возвращался назад, и все окружавшие его люди тут же услужливо пятились, наступая друг другу на ноги. Со стороны это выглядело, как в комедийных фильмах Чаплина и Гарольда Ллойда. Первый раз Хрущев задержался на портрете девушки.

- Что это? Почему нет одного глаза? Это же морфинистка какая-то! - с каждым словом его голос становился визгливее.

Я посмотрел на круглую голову с маленькими глазами, на шмякающие губы. «Игра пока проиграна, - сказал я себе, - но, может, он успокоится». Я ничего не сказал и отошел в другой конец зала. Начав с портрета девушки А. Россаля, Хрущев стремительно направился к большой композиции Л. Грибкова «1917 год».

- Что это такое? - спросил Хрущев.

Чей-то голос сказал:

- 1917 год.

- Что это за безобразие, что за уроды? Где автор?

Люциан Грибков вышел вперед.

- Вы помните своего отца? - начал Хрущев.

- Очень плохо.

- Почему?

- Его арестовали в 37-м, а мне было мало лет.

Наступила пауза.

- Ну, ладно, это неважно, но как вы могли так представить революцию? Что это за вещь? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше рисует.

Это доказательство на него, очевидно, так подействовало, что он побежал дальше, почти не глядя на картины. Потом вдруг остановился около большой композиции Владимира Шорца:

- А это что такое?

Шорц через час после отъезда Хрущева признается, что ему стало так нехорошо - он готов был свалиться у ног носителя самой гуманной философии. И даже на мгновение представил себе, как будет лежать среди ботинок и брюк.

Далее последовал традиционный вопрос об отце - как ни странно, почти ни у кого из студийцев отцов не оказалось в живых - и требование ответа: уважаете вы его или нет. Подобного рода подход к людям на четвертом десятке, снабженный почти матерными ругательствами усовещивания, что надо непременно любить старших, был настолько неожиданен и абсурден, что невольно становилось не до искусства и не до своих дел. Я видел, что все мои товарищи были в шоке, настолько их потряс интеллект и человеческий такт того, кто управлял половиной земного шара, не говоря о нашей собственной стране, и пассивность позиции его товарищей, не смевших и не пытавшихся его остановить. Он ругался почти у всех картин, тыкая пальцем и произнося уже привычный, бесконечно повторявшийся набор ругательств... Я смотрел на довольное плоское лицо, на людей, подобострастно дышавших в спину премьера, на пожилых прилежных стенографисток и не мог избавиться от мысли, что это какой-то сумасшедший дом.

Занятно, что тут же Хрущев набросился и на художника-сталиниста Владимира Серова. “Но и вы, Серов, тоже не умеете хорошо писать. Вот я помню, мы посетили Дрезденскую галерею. Нам показали картину - вот так были написаны руки, что даже в лупу мазков не различишь. А вы тоже так не умеете!” У картины, изображающей речной порт в г. Горьком, тов. Хрущев остановился: “А это что еще такое?” Изображение на холсте мало напоминало реальную и так привычную для него действительность. На помощь Хрущев призвал стоящего рядом партийного работника:

- У тебя, Иван Петрович, что и вправду такой порт?

- Да что вы, Никита Сергеевич, у нас совсем другой порт, и краны новые, мы их на валюту купили, которую вы нам выделили!

- Ты что, пидорас? - обозвал Хрущев нехорошим словом художника.

Это нехорошее слово явилось своего рода кульминацией или кодой всей пламенной речи Хрущева. Не зря оно осталось в памяти многих присутствовавших. Откуда, собственно, оно взялось? Незадолго перед визитом первого секретаря ЦК КПСС ему доложили о разоблачении группы сотрудников издательства “Искусство”, имевших нетрадиционную сексуальную ориентацию, что по советским законам каралось уголовным наказанием. Негативная реакция Никиты Сергеевича распространилась и на всех других деятелей советского искусства, попавших под его горячую руку в Манеже.

Далее отстав от “Новой реальности”, похоронная, как вскоре стало ясно многим художникам, процессия во главе с Хрущевым проследовала в небольшой зал со скульптурами работы Эрнста Неизвестного. Казалось бы, что объемные произведения искусства должны были понравиться Хрущеву больше, чем “мазня”. Но не тут-то было. Главное, что сразу же бросилось в глаза главе правительства, это не художественные образы, созданные скульптором, а материал, из которого они были изготовлены - медь.

- Откуда у вас дефицитное сырье?

- Это скупаемые у сантехников водопроводные краны, Никита Сергеевич.

- Вы что же, используете промышленную продукцию на такое? Затем Хрущев вырвался на лестницу и с криком: “Все запретить! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати поклонников этого выкорчевать!” - покинул здание Манежа». Так закончилась очередная дискуссия о проблемах советского искусства.

Ну а будущее немалого числа обруганных Хрущевым художников сложилось в общем-то неплохо. Даже не сама выставка в Манеже (вполне обычная и рядовая), а поведение на ней Хрущева создало им хорошее реноме на всю оставшуюся жизнь. Не зря говорят, что самая хорошая реклама - это плохая реклама. Если до Манежа «Новая реальность» была известна разве что в пределах московского Садового кольца, то после 1962 года о ней узнали на Западе, где работы советских художников-абстракционистов получили высокую оценку (и не только искусствоведческую). Ряд художников недурно устроились за границей. Туда же отъехал и Эрнст Неизвестный, создавший (вот судьба!) надгробие Хрущева на Новодевичьем кладбище.

Больше подобных скандальных посещений в Манеже не случалось, хотя выставок впоследствии здесь прошло немало. Представить свои работы в огромном выставочном зале на персональной выставке считалось для художников весьма престижным.

С 1998 года обсуждался вопрос о необходимости реконструкции здания Манежа. Проект реконструкции был разработан мастерской № 14 «Моспроекта-2». Он предусматривал существенное расширение экспозиционных площадей, насыщение Манежа современной выставочной техникой и инфраструктурой. Отдельным пунктом программы шла реставрация знаменитых ферм: архитекторы придумали изящную, с инженерной точки зрения, систему дублирующих металлических конструкций, которые должны были нести кровлю и поддерживать исторические стропила. Камнем преткновения стало подземное пространство Манежа, которое любой инвестор всегда стремится использовать на полную катушку. Казалось бы, статус федерального памятника истории и культуры полностью исключал какие бы то ни было «подкопы» под здание. Позиция искусствоведов сводилась к тому, что строительство новых этажей, пусть даже таких, которые не видно с поверхности земли, грубо искажает исторический облик здания, противоречит его устойчивости и назначению.

У сторонников заглубления были свои аргументы. Они полагали, что разумное использование «подманежного пространства» вполне возможно без ущерба для памятника. Если, конечно, заглубляться не ниже исторических фундаментов, а подземные этажи воздвигать с солидным отступом вовнутрь от линии периметра стен исторического здания. На первом подземном этаже архитекторы планировали разместить технические помещения, склады, гардеробы, туалеты и часть экспозиционных площадей. Второй подземный этаж должен был стать автостоянкой. Самым смелым и спорным моментом являлось предложение связать подземное пространство Манежа переходом с соседним торговым комплексом на Манежной площади. Рассудить инвесторов и искусствоведов должно было, по уже сложившейся традиции, Министерство культуры РФ.

Но пожар, случившийся 14 марта 2004 года, нарушил все планы. Очаг возгорания возник в верхней части здания. Пожар начался около десяти часов вечера. Но вскоре заполыхало все. Зрелище было впечатляющим и ужасным одновременно. Пламя достигало такой высоты, что было видно из многих концов города. Огонь распространялся настолько быстро, что вскоре уже вся крыша была охвачена пожаром. Через несколько часов кровля здания обрушилась, погребя под собой двух пожарных. По мнению специалистов, такое быстрое распространение огня вряд ли было бы возможно, если бы не сама структура перекрытий здания, состоящих целиком из дерева.

«Все наяву! Пожарная машина, забирающая воду из гидранта в Александровском саду. Голые стены Манежа, лишившегося крыши и фронтона. Языки пламени, пробивающиеся сквозь пар. Тугие струи воды из брандсбойтов, обрушивающих ежесекундно даже не десятки, а сотни тонн воды на остатки того, что еще недавно было частью неповторимого облика города. Два часа ночи... По всему периметру Манежа - кучи сорванного кровельного железа, груды тлеющих головешек. В провалах огромных окон клубится пар, подсвеченный изнутри догорающей кровлей. И над всем этим витает запах сырости и горелого дерева. Раннее утро... От Манежа остались четыре стены, да и они пошли трещинами. Сквозь густой слой копоти и пепла с трудом угадываются знаменитые полуколонны.» (по воспоминаниям очевидцев).

Причины возгорания выдвигались разные: сварочные работы, короткое замыкание или залетевшая в слуховое окно петарда - символ нашего похмельно-праздничного времени. В огне погибли также и живописные работы театральных художников - участников проходившей здесь выставки «Итоги сезона». В числе безвозвратно утраченных работ были макеты Давида Боровского, Олега Шейнциса, Бориса Мессерера, Владимира Арефьева. Многие из этих шедевров сценографии существовали в единственном экземпляре - среди художников считалось хорошим тоном отдать на «Итоги сезона» все самое лучшее. Никто из них и предположить не мог, что самое лучшее нужно еще и страховать.

Восстановление Манежа началось уже через месяц - в апреле 2004 года. После разбора сгоревших конструкций на пожарище допустили археологов. Они провели раскопки в Манеже и сделали интересные открытия, представляющие большую культурную и историческую ценность. Археологов интересовало не все подземное пространство Манежа, а только та его зона, которая с момента постройки здания в 1817 году оставалась нетронутой.

Во время предварительного изучения этой территории ученые выяснили, что еще в прошлом веке пострадала большая часть подземного слоя под Манежем: здесь проводились линии метро, теплотрассы. «Их количество, о котором мы узнали только во время раскопок, нас просто поразило, - признался один из участников раскопок. - Поэтому предположение о том, что под Манежем находится 6,5 метра культурного (то есть нетронутого) слоя, сильно преувеличено».

Для проведения охранных раскопок археологи выбрали десять незатронутых цивилизацией зон, метр за метром изучая следы различных эпох. В одном из верхних слоев была обнаружена очень редкая золотая монета чеканки 1720 года с изображением Петра I с одной стороны и Андрея Первозванного - с другой. Монета выпускалась только при Петре I и с тех пор больше не чеканилась. В истории московской археологии таких монет еще не было. Кроме того, она прекрасно сохранилась.

Для археологов находка монеты стала предвестником дальнейших открытий. В этом же раскопе удалось найти уникальный меч, который впоследствии был признан одной из лучших находок. Его происхождение археологи связали с 1382 годом, скорее всего, он применялся в качестве боевого оружия во время нашествия Тохтамыша на Москву. Возраст меча удалось определить по его атрибутам, а также по кирпичу и металлу, находившимся рядом с ним. Споры возникли и по поводу места его изготовления: было ли это на Рейне или на Москве-реке. В этом же самом слое исследователям удалось обнаружить множество небольших изделий из керамики, разноцветных изразцов, перемычек, применявшихся в русских печах, предметов из глины и других материалов.

Одним из главных достижений археологов, работавших под Манежем, было то, что им удалось приблизительно квалифицировать свои находки по эпохам, которым они принадлежали. Так, приметами конца XVI - начала XVII столетия стали предметы, свидетельствующие о плотной застройке, проводившейся на территории современного Манежа, остатки Тверской дороги, одна часть которой была выложена из бревен, другая -вымощена камнями. К сожалению, о первой половине XVI века исследователям не удалось получить новых сведений. После крупного пожара в 1493 году территория Манежа долго пустовала: Иван III в противопожарных целях и в целях обороны запретил застраивать злосчастное место на 110 сажен вокруг.

Но это было не единственное разочарование, которое поджидало ученых. Предполагалось, что возле Кутафьей башни приблизительно в XV веке был построен храм в честь святого Симеона. Рядом с ним располагался погост, который простирался и на территории современного Манежа. Однако во время раскопок археологи не обнаружили его следов. «Вместо этого нас ожидал другой сюрприз, - поделился своими впечатлениями тогдашний главный археолог Москвы А. Векслер, - мы нашли самое раннее кладбище, основанное за пределами Кремля. Это действительно была неожиданная находка, которая дает право предполагать, что на этом месте могла быть и древняя церковь, не известная нам по историческим документам (поскольку погосты обычно располагались возле церкви). Возможно, теперь удастся найти доказательства ее существования».

Всего под Манежем было найдено 40 захоронений разной сохранности. Среди них - тело девушки, жившей примерно в XII-XIII веках. Археологи считают эту находку особенно ценной, поскольку характерные украшения молодой женщины (браслеты на руках и височные кольца) позволяют установить, что она была городской жительницей. Находки, которые археологи относят к XII-XIII векам, были обнаружены на глубине примерно 7,5 метра. Через год с небольшим после пожара, 18 апреля 2005 года, Манеж был вновь открыт для посещения и обозрения. А первой выставкой восстановленного Манежа стала выставка работ школы акварели Сергея Андрияки, что само по себе выглядело очень символично, так как именно эта экспозиция должна была открыться на следующий день после пожара в марте 2004 года.

Что же касается уникальных деревянных ферм Бетанкура, благодаря которым Манеж по праву считался выдающимся памятником не только архитектуры, но и инженерной мысли, то они стали достоянием публики. На них теперь может взглянуть любой желающий. Правда, фермы XXI века изготовлены не из цельной лиственницы, как у Бетанкура, а из клееной сосны, но рядовые посетители вряд ли это замечают. Слуховые окна у восстановленного Манежа существуют в виде муляжей-аппликаций - настоящие до сих пор подозреваются в «причастности» к пожару и признаны опасными с точки зрения пожарной безопасности.

Как это ни странно звучит, после пожара Манеж стал по-настоящему московским зданием. Ведь у нас какой памятник архитектуры ни возьми - почти каждый горел: Большой театр, Пашков дом и даже Кремль (правда, не все из сгоревших зданий восстанавливались потом в первоначальном виде). Манеж пережил даже бомбежку 1941 года, а вот нашей светлой действительности не перенес. После пожара он стал истинно московским зданием, ведь у нас что только не горело, чтобы затем восстать из пепла. Восстановленный по чертежам Бетанкура и Бове, новый Манеж вновь открыл свои двери теперь уже исключительно для гуманитарных целей - выставок и вернисажей. А мы можем лишний раз убедиться в исключительности его местоположения: несмотря на произошедшие за два века многочисленные изменения на Манежной площади, огромное здание Манежа не только не давит своим объемом на Кремлевскую стену и Московский университет, а даже наоборот -выступает вполне законным участником архитектурного ансамбля площади.

Строительство высотного здания Московского государственного университета на Ленинских (теперь Воробьевых) горах стало важнейшей частью амбициозного архитектурного проекта, осуществленного в послевоенной советской столице по инициативе самого Сталина. Он решил всю Москву застроить небоскребами, предполагалось распространить эту практику и на крупные областные центры, а также на столицы советских республик и стран «народной демократии». В итоге успели возвести семь высоток в Москве, по одной в Риге и Варшаве.

Эти высотные здания не зря до сих пор называют сталинскими. О том, что желание Сталина наводнить столицу высотными домами было вызвано победным окончанием Великой Отечественной войны, свидетельствовал Никита Хрущев: «Помню, как у Сталина возникла идея построить высотные здания. Мы закончили войну победой, получили признание победителей, к нам, говорил он, станут ездить иностранцы, ходить по Москве, а у нас нет высотных зданий. И они будут сравнивать Москву с капиталистическими столицами. Мы потерпим моральный ущерб. В основе такой мотивировки лежало желание произвести впечатление. Но ведь эти дома не храмы. Когда возводили церковь, то хотели как бы подавить человека, подчинить его помыслы Богу».

Возведение высотных зданий в ряде важнейших градостроительных и транспортных узлов Москвы официально объяснялось необходимостью возродить исторически сложившуюся к началу ХХ века архитектурную планировку столицы, уничтоженную в процессе реконструкции в довоенный период. От этой реконструкции осталась лишь радиально-кольцевая планировка города, да и то не везде.

С другой стороны, теоретически строительство высотных домов вытекало из генерального плана реконструкции Москвы 1935 года, в соответствии с которым всеохватывающей и притягивающей доминантой красной столицы должен был стать пятисотметровый Дворец Советов со статуей Ленина под облаками. От этой громады и должны были расходиться лучи, магистрали и широкие проспекты, пробитые через всю Москву.

Со времени своего основания Москва, как и немалая часть древних русских городов, была с архитектурной точки зрения городом вертикалей, зрительно державших и направлявших ее дальнейшее развитие и разрастание. Многие из них были снесены по прямому указанию Сталина в 1930-е годы - храмы Китай-города и Белого города, колокольни Андроникова и Симонова монастырей, Сухарева башня. Новыми вертикалями отныне должны были стать сталинские небоскребы. Высотные дома играли в проектах архитекторов роль своеобразной силовой поддержки столпа Дворца Советов. Они перекликались с ним, то отдаляя, то приближая к себе архитектурную перспективу центра столицы, ведь официально планов по строительству дворца никто не отменял. Эта перспектива, простираясь от Дворца Советов, должна была на первом своем этапе включать в себя, с одной стороны, непостроенное высотное здание в Зарядье (на его месте затем была возведена гостиница «Россия»), с другой - череду башен Кремля с колокольней Ивана Великого. Следующим звеном был небоскреб в Котельниках, затем - высотки Садового кольца и, наконец, Московский университет на Ленинских горах.

«Пропорции и силуэт зданий, - читаем в постановлении Совета Министров СССР “О строительстве в Москве многоэтажных зданий” от 13 января 1947 года, - должны быть оригинальными и своей архитектурно-художественной композицией увязаны с исторической застройкой и силуэтом будущего Дворца Советов». В этом же постановлении было и еще несколько важных указаний. Архитектурный стиль исполнения высоток не назывался, но говорилось, что:

«а) пропорции и силуэты этих зданий должны быть оригинальны и своей архитектурно-художественной композицией должны быть увязаны с исторически сложившейся архитектурой города и силуэтом будущего Дворца Советов. В соответствии с этим проектируемые здания не должны повторять образцы известных за границей многоэтажных зданий;

«б) внутренняя планировка зданий должна создавать максимум удобств для работы и передвижения внутри здания. В этих же целях при проектировании зданий должно быть предусмотрено использование всех наиболее современных технических средств в отношении лифтового хозяйства, водопровода, дневного освещения, телефонизации, отопления, кондиционирования воздуха и т. д.;

«в) в основу конструкций здания и, в первую очередь, 32-х и 26-этажных домов должна быть положена система сборки стального каркаса с использованием легких материалов для заполнения стен, что должно обеспечить широкое применение при сооружении зданий индустриально-скоростных методов строительства;

«г) наружная отделка (облицовка) зданий должна быть выполнена из прочных и устойчивых материалов».

Таким образом, «реконструкция» столицы продолжалась, но уже без Дворца Советов. А его сооружение объявлялось делом светлого будущего, временные границы которого отодвигались с каждым новым съездом партии. По каким-то своим, только ему известным соображениям Сталин всячески затягивал со строительством дворца . Вместо одного небоскреба он решил построить множество высотных домов со шпилями. Неслучайно и то, что проекты высоток были утверждены к его семидесятилетию в 1949 году. Возможно, что стареющий вождь хотел оставить потомкам такую своеобразную память о себе. Ведь стоят же до сих пор египетские пирамиды - лучшее воспоминание о фараонах, а чем может похвастать Европа? Есть ли там хотя бы одно огромного размера здание, хотя бы отдаленно напоминающее пирамиду? В Париже есть одна, стеклянная, во дворе Лувра, но вместо фараона в ней расположен вход в музей.

«Тематика московских высотных зданий - университет, административные сооружения, гостиницы, жилые дома - определена важнейшими государственными интересами: историческим значением Москвы как идеологического центра страны, задачами ее дальнейшей реконструкции. Авторы высотных зданий нашли выразительные приемы композиций, при которых функциональные требования, выдвигаемые назначением здания, многообразные условия, градостроительные задачи и художественные формы слились в цельные идейно-художественные образы, раскрывающие величие и силу», - писала тогда газета «Советское искусство».

Выбирал участки под строительство высоток главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин, которому принадлежит авторство двух небоскребов - на Котельнической набережной и в Зарядье. Зодчий рассказывал позднее: «За короткое время были ориентировочно намечены точки, в которых должны появиться высотные здания. Это было очень ответственное задание. Требовалось четкое планировочное решение, продуманная увязка в единое целое комплексов, ансамблей города.

Высотные здания должны были играть роль градообразующих элементов, архитектурных доминант. Проектированием каждого отдельного высотного здания занимались специально созданные авторские группы. В течение двух лет все проекты предстояло утвердить и начать строительство. Художественный образ каждого здания должен был отличаться своеобразием и в то же время быть глубоко связанным с планировочной структурой города, его сложившейся объемно-пространственной композицией. Высотные дома своей образной сутью должны были придать новое звучание архитектурному облику столицы. Предстояло на основе этого нового качества продолжать дальше строить Москву.

Сооружение высотных зданий было для нас абсолютно новым делом. Возникало множество вопросов технологического порядка: как организовать производство стальных каркасов, лифтов, как обеспечить эффективную работу коммуникаций. Бесшумные скоростные лифты, тепловая воздушная завеса, системы управления и регулирования сложного домового хозяйства, автоматизированная система вентиляции и очистки воздуха и многие другие технические новшества впервые у нас в стране были разработаны и внедрены именно в высотных зданиях. Сооружение высотных зданий положило начало индустриальному методу строительства таких объектов».

Первые восемь высоток заложили в дни празднования 800-летия Москвы. «По предложению товарища Сталина Совет Министров Союза ССР принял решение о строительстве в Москве многоэтажных зданий. Это решение знаменует новый исторический этап в многолетней работе по реконструкции Москвы. В Москве должны быть построены: один дом в 32 этажа, два дома в 26 этажей и несколько 16-этажных домов. Проектирование и строительство этих домов возложено на управление строительства Дворца Советов при Совете Министров СССР и на ряд крупнейших министерств. Наиболее крупное здание в 32 этажа будет выстроено на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки. В здании будут находиться гостиница и жилые квартиры...

В день восьмисотлетия юбилея столицы состоялась закладка восьми многоэтажных зданий, которые, по предложению товарища Сталина, будут сооружены в Москве. На митинг, посвященный закладке самого высокого, 32-этажного здания, собрались трудящиеся Ленинского района. Этот дом, в котором будет 750 жилых квартир и 520 рабочих комнат, сооружается на Ленинских горах, на берегу Москвы-реки. Перед трибуной - сложенный из кирпича столбик, к которому прикреплена бронзированная плита с надписью: “Здесь будет сооружено 32-этажное здание. Заложено в день 800-летия города Москвы 7 сентября 1947 года”.

На митинге выступил действительный член академии архитектуры СССР Б. Иофан - один из авторов проекта будущего здания. Одно из 26-этажных зданий было заложено в Зарядье близ Кремля, второе - на территории мраморного завода Метростроя, где будет проходить красивейшая магистраль столицы - Новый Арбат. В этот же день в разных районах Москвы была произведена торжественная закладка пяти шестнадцатиэтажных зданий», -рапортовало «Советское искусство».

Как видно из газетной статьи, поначалу предназначение высотки на Ленинских горах виделось Сталину совсем другим. Там предполагалось построить жилое здание под названием «Дом студента». Но вождь принял довольно-таки оправданное (и с точки зрения дня сегодняшнего) решение - приспособить небоскреб под учебные цели.

О том, когда генералиссимусу пришла именно эта мысль, мы можем узнать из воспоминаний его бывшего зятя Юрия Жданова, заведующего отделом науки ЦК КПСС, сына Андрея Жданова. Как-то в начале 1948 года Сталин вызвал его к себе и высказался так: «О Московском университете. Не сильное там руководство. Быть может, стоит разделить Московский университет на два университета: в одном сосредоточить естественные науки (физический, физико-технический, математический, химический, биологический и почвенно-географический факультеты), в другом - общественные (исторический, филологический, юридический, философский факультеты).

Схема расположения сталинских высоток на карте Москвы

Старое здание отремонтировать и отдать общественным наукам, а для естественных выстроить новое, где-нибудь на Воробьевых горах. Приспособить для этого одно из строящихся в Москве больших зданий. Сделать его не в 16, а в 10 этажей, причем 8 этажей оборудовать по всем требованиям современной науки.

Уровень науки у нас понизился. По сути дела, у нас сейчас не делается серьезных открытий. Еще до войны что-то делалось, был стимул. А сейчас у нас нередко говорят: дайте образец из-за границы, мы разберем, а потом сами построим. Что, меньше пытливости у нас? Нет. Дело в организации.

Химия сейчас - важнейшая наука, у нее громадное будущее. Не создать ли нам университет химии?

Мало у нас в руководстве беспокойных... Есть такие люди: если им хорошо, то они думают, что и всем хорошо...»

А 15 марта 1948 года Сталин подписал постановление «О строительстве нового здания для Московского государственного университета». В нем говорилось: «Совет Министров СССР отмечает, что занимаемые Московским государственным университетом имени

М. В. Ломоносова учебные и жилые здания, в результате организации новых факультетов и увеличения численности студентов, перегружены и не обеспечивают нормальных условий для обучения студентов и аспирантов, а также для научной работы профессорско-преподавательского состава. В целях значительного улучшения условий учебно-педагогической и научной работы в Московском государственном университете, а также жилищных условий студентов, аспирантов и профессорско-преподавательского состава Совет Министров Союза ССР постановляет:

1. Построить в течение 1948-1952 гг. для Московского государственного университета новое здание на Ленинских горах объемом 1700 тыс. куб. метров, высотой в центральной части не менее 20 этажей, вместо 32-этажного здания, предусмотренного к строительству постановлением Совета Министров СССР от 13 января 1947 г. № 53.

2. В новом здании разместить факультеты: физический, химический, биологический, механико-математический, геолого-почвенный и географический.

3. В зданиях, ныне занимаемых Московским государственным университетом, разместить факультеты гуманитарных наук - исторический, филологический, философский, экономический и юридический.

3. В проекте нового здания предусмотреть:

а) учебно-научные помещения, в том числе: 23 общих лекционных аудитории на 150-600 человек каждая; 125 групповых аудиторий на 25-50 человек каждая; 350 учебных лабораторий на 5-40 человек каждая; 350 научных лабораторий профессорско-преподавательского состава, специализированных лабораторий общей площадью 11 000 кв. метров, актовый зал на 1500 человек; научные и учебные библиотеки на 1 200 000 томов; музеи: геологический, палеонтологический, полезных ископаемых, минералогический, почвенный, географический, зоологии и антропологии;

б) жилые помещения для 5250 студентов и 750 аспирантов, чтобы каждый из них был обеспечен отдельной комнатой с удобствами;

в) квартиры для профессорско-преподавательского состава, из них двухкомнатных 90, трехкомнатных - 60 и четырехкомнатных - 50 квартир, а всего 200 квартир.

3. На участке нового здания университета предусмотреть для биологического факультета ботанический сад.

4. Возложить проектирование и строительство нового здания Московского государственного университета на Управление строительства Дворца Советов (тт. Прокофьева и Иофана).

5. Утвердить задание на проектирование нового здания Московского государственного университета, представленное Министерством высшего образования (т. Кафтановым), Московским государственным университетом (т. Несмеяновым) и Управлением строительства Дворца Советов (тт. Прокофьевым и Иофаном) согласно приложению.

6. Обязать Управление строительства Дворца Советов (т. Прокофьева) выполнить необходимые подготовительные работы и приступить к строительству нового здания Московского государственного университета в 1948 г.

7. Обязать Мосгорисполком (т. Попова) оформить в двухнедельный срок отвод участка для строительства нового здания Московского университета на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки на Воробьевском шоссе площадью 100 га.

8. Установить сроки проектирования нового здания Московского государственного университета: для эскизного проекта - 4 месяца и для технического проекта - 10 месяцев.

Затраты на проектирование установить в размере 4 % от стоимости строительства».

Таким образом, сроки Сталин установил крайне сжатые, и невыполнение указаний вождя могло плохо закончиться.

Место, выбранное для высотки университета, оказалось на редкость удачным. Мы и сегодня можем утверждать, что этот сталинский небоскреб не только занимает самую высокую географическую точку над Москвой-рекой, но и сохраняет значение наиболее масштабной вертикали столицы, даже несмотря на большое количество возведенных позже высотных построек. Последний факт говорит о достоинствах архитектурного проекта. Первоначально проектирование высотного здания на Ленинских горах было поручено маститому советскому архитектору Борису Иофану, являвшемуся также победителем конкурса на проект Дворца Советов.

Биография Иофана чем-то напоминает биографию Баженова. Оба зодчих проходили практику в Италии, испытав огромное культурное влияние этой замечательной страны. Иофан еще в 1914 году выехал в Рим, где получил образование в Высшем институте изящных искусств (1916) и Римской школе инженеров (1919). Работал в мастерской известного римского архитектора А. Бразини. Самостоятельные проекты римского периода выполнены Иофаном в стилистике неоклассицизма и в духе римской барочной архитектуры (проект здания советского посольства в Риме, 1922-1923, и др.).

Архитектор Борис Иофан

В 1924 году зодчий вернулся в Советский Союз, где немедленно принялся за работу. Он спроектировал квартал опытно-образцовых домов на Русаковской улице (1924-1925), опытную станцию при Химическом институте им. Карпова (1926-1927), учебный городок Академии им. К. А. Тимирязева (1927-1931). В проектах этого периода (многие выполнены совместно с братом Дмитрием) Иофан проделал путь от «очищенного классицизма» к конструктивизму. Он проектировал жилые здания для советской элиты: санаторий «Барвиха» под Москвой (1926-1934), жилой комплекс ЦИК и СНК (ул. Серафимовича, № 2, более известный как «Дом на набережной»; 1928-1931). Корпуса «Дома на набережной» Иофан сгруппировал вокруг трех внутренних дворов, помимо более 500 квартир в громадном здании были предусмотрены также помещения культурно-бытового обслуживания, магазин, столовая, клуб, кинотеатр. Проект сочетает новаторские конструкции (в сводчатых перекрытиях клуба - ныне Театра эстрады и кинотеатра) с репрезентативными неоклассическими элементами (портик главного фасада).

С 1931 года Иофан работал над проектом Дворца Советов, а также занимался организацией архитектурных конкурсов; разрабатывал конкурсные проекты (высшие премии 1931 и 1933 годов) и утвержденный вариант композиции с гигантской башней, увенчанной статуей Ленина (совм. с В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейхом). Он поддержал решение о необходимости сноса Храма Христа Спасителя, о котором писал: «Пролетарская революция смело заносит руку над этим грузным архитектурным сооружением, как бы символизирующим силу и вкусы господ старой Москвы»; по мнению Иофана, храм «давил на сознание людей своей казенной, сухой бездушной архитектурой».

Успех в глазах Сталина Иофан закрепил своим участием в проектировании советских павильонов на Всемирных выставках в Париже (1937) и в Нью-Йорке (1939). Другие работы: станция метрополитена «Бауманская» (1939-1944), лабораторный корпус Института физических проблем на Воробьевском шоссе (1944-1947; совм. с Е. Н. Стамо), Институт нефти и газа (1949-1956).

Университет на Ленинских горах стал последним крупным проектом Иофана. Никому другому не была так близка идея строительства здесь небоскреба, как ему, так как все высотные дома, согласно поставленной перед архитекторами задаче, должны были быть ориентированы на Дворец Советов. При проектировании этой высотки Иофан применил во многом те же методы, что и при создании дворца.

Воробьевы горы издавна привлекали к себе внимание властей предержащих. В XVII веке здесь стояли загородные дворцы русских царей.

В веке XIX Воробьевы горы были избраны в качестве площадки для строительства Храма Христа Спасителя по проекту архитектора Александра Витберга. Работы начались в 1823 году и остановились довольно скоро - в 1826 году. Причиной послужили неподходящие природные условия - оползневый склон, скрывающий в своей глубине разветвленную систему родников, разрушающих гористую местность. Невозможной оказалась и доставка по Москве-реке судов с камнями для строительства (просто проклятье какое-то!). Уровень воды в реке был недостаточно высоким, для чего уже тогда было решено соединить Москва-реку с Волгой. Но искомого результата достичь не удалось (соединение рек было осуществлено уже при Сталине, но и после этого Москва не стала морским портом, как того хотели большевики).

Интересно скрещение судеб двух архитекторов - Иофана и Витберга. Оба они были отстранены от работы, так и не увидев свои проекты воплощенными на Воробьевых горах. Архитектор Александр Витберг в 1835 году после долгого расследования был обвинен в растрате, осужден и сослан в Вятку. У зодчего Бориса Иофана в 1948 году также отобрали при весьма неприятных для него обстоятельствах почти завершенный им проект. Правда, в Сибирь его не отправили. Но уже сам факт отстранения от работы оставил у него на сердце тяжелую рану.

Старый деревянный дворец на Воробьевых горах, XVIII век

Любопытно и другое - в 1830 году Николай I избрал новое место для Храма Христа Спасителя - рядом с Кремлем, на Волхонке. Выбрал он и другого архитектора, Константина Тона. По его проекту храм строили более сорока лет. И вот не прошло и полувека после освящения в 1883 году Храма Христа Спасителя, как он был взорван для сооружения на его месте Дворца Советов опять же по проекту Бориса Иофана, настаивавшего на выборе именно этой площадки. Но и этот проект Иофана также не был осуществлен.

Словно злой рок сопутствовал всей дальнейшей проектной деятельности архитектора, наверное, по причине его столь пренебрежительного отношения к одному из образцов русского классического зодчества - Храму Христа Спасителя. Отстранили Иофана от работы за несколько дней до завершения проекта. Когда уже построенная перспектива ждала отмывки, а инженеры и экономисты заканчивали подсчеты, проектирование высотного здания на Ленинских горах неожиданно было перепоручено другой группе архитекторов во главе с известным советским зодчим Львом Рудневым. Как тут вновь не вспомнить судьбу Баженова и его построек! Причиной замены автора проекта МГУ явилась принципиальная позиция Иофана как художника. Мягкий в обращении с людьми, способный пойти на компромисс в личных отношениях, весьма почтительный к мнению руководства, он становился неуступчивым, когда речь шла о художественных качествах произведения архитектуры. Так было, когда рассматривалось предложение увеличить высоту павильона СССР на Международной выставке 1937 года в Париже, стоящего напротив немецкого павильона. Павильон Иофана был, как известно, увенчан скульптурой Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». Возражения Иофана были приняты во внимание. В итоге советский павильон был признан одним из самых лучших на выставке, он буквально «задавил» смотрящего на него фашистского орла-стервятника, взгромоздившегося на крыше немецкого павильона.

Так было и при уточнении местоположения здания МГУ на Ленинских горах летом 1948 года. Зодчий не соглашался отодвинуть здание в глубину участка от Москвы-реки, считая подобное решение большой потерей для художественного ансамбля столицы - при взгляде со стороны центра города здание загораживали холмы, падало значение водного зеркала реки, играющего активную роль в композиции задуманного архитектором «храма науки». Товарищу Сталину возражения Иофана показались недостойными внимания, что обернулось для последнего отстранением от проекта. Это придало всей истории строительства МГУ определенную легендарность.

«Особую заботу архитектора Иофана составляла градостроительная роль нового комплекса МГУ, его связь с высотными зданиями в силуэте столицы и связь с Москвой-рекой. Зодчему хотелось, чтобы здание, от которого начинается новый район, включилось в застройку города. Для того чтобы здание со стороны города не скрывалось за возвышенностью Ленинских гор и связывалось с водной гладью, он ставил его на четверть километра ближе к бровке реки по сравнению с тем местом, где теперь расположен МГУ. Эти неполные три сотни метров оказались роковыми для судьбы проекта Иофана. Он настаивал на своем, но не получил поддержки. За несколько дней до окончания всесторонне разработанного эскизного проекта Иофану пришлось передать его в руки другой группы архитекторов, которые и довели работу до полного завершения. Новое здание Московского университета им.

М. В. Ломоносова было построено на Ленинских горах в первоначально установленный короткий срок», - писал один из биографов архитектора в 1978 году.

МГУ на Ленинских горах, проект Б. Иофана, 1948

Уже в наше время, характеризующееся вольностью суждений, было высказано и такое мнение: отстранение Иофана вызвано его еврейским происхождением. На этом настаивает Д. Хмельницкий в книге «Зодчий Сталин». Затем он идет еще дальше и утверждает: а неучастию архитектора Каро Алабяна в проектировании высоток помешало его армянское происхождение.

Не можем согласиться с подобными высказываниями. При чем здесь национальность? Для Сталина национальное и социальное происхождение и даже партийность того или иного человека играли не первостепенную роль. Главным критерием была полезность. Если человек мог еще пригодиться - его не трогали, если свою миссию он уже выполнил - значит, в нем уже не было никакой необходимости. Кстати здесь пришлись слова Михаила Пришвина из его дневника 1936 года: «Советское государство почти слилось с именем Сталина... Он, вероятно, беспрерывно прижимает человека к стене, ловит с поличным все его блажи, и одного, отпустив, делает своим человеком навсегда, другого, когда надо, без колебаний уничтожает».

3 июля 1948 года Борис Иофан был отстранен от работы над проектом высотки на Ленинских горах. В постановлении «О проектировании и размещении нового здания МГУ» читаем: «1. Поручить проектирование нового здания Московского государственного университета на Ленинских горах группе архитекторов в составе: тт. Руднева Л. В. (руководитель), Чернышева С. Е., Абросимова П. В. и Хрякова А. Ф., освободив от этой работы т. Иофана Б. М. Проектирование производить на базе проектной мастерской Управления строительства Дворца Советов.

Обязать начальника Управления строительства Дворца Советов т. Прокофьева и т. Руднева представить эскизный проект нового здания университета на утверждение в Совет Министров СССР к 1 октября 1948 г.

2. Разместить здание Московского государственного университета на Ленинских горах на участке в центре излучины Москвы-реки на расстоянии 700 метров от существующего Рублевского шоссе в сторону юго-западного района».

Как видно из этого лаконичного постановления, Сталин был недоволен затягиванием сроков готовности проекта. И это тоже было одной из причин отстранения Иофана. Если в прежнем постановлении просто говорится про четыре месяца, то теперь определена точная дата - 1 октября. Неслучайно и упоминание про 700 метров, чтобы никому уже не пришло в голову спорить с генералиссимусом о том, где должна стоять высотка.

Изучение документов того времени позволяет предполагать, что Иофан вышел из доверия у товарища Сталина еще раньше. 24 апреля 1948 года Постановлением Совета Министров СССР № 1403 ему и А. Н. Прокофьеву был объявлен выговор «за безответственное отношение Управления строительства Дворца Советов к работе» по перестройке бывшего ресторана «Яр» на Ленинградском проспекте под гостиницу. Но тогда это были цветочки.

Вместо Иофана проект университета поручили уже не одному зодчему, а группе архитекторов во главе со Львом Рудневым. Это был яркий представитель старшего поколения ленинградской архитектурной школы. Еще в 1915 году он окончил петербургскую Академию художеств, где учился у Л. Н. Бенуа, а затем много лет там преподавал. Среди его основных работ в Москве: здания Военной академии имени Фрунзе (совм. с В. Мунцем, 1932-1937), Народного комиссариата военно-морского флота в Колымажном переулке (совм. с В. Мунцем, 1934-1938), жилые дома на Фрунзенской набережной (1938-1955), на Садовой-Кудринской улице (1947), на Гончарной улице (1940-е). Под руководством Руднева построено и еще одно высотное здание - Дворец культуры и науки в Варшаве (с соавторами; 1952-1955).

В группу Руднева входил не менее опытный зодчий - Сергей Чернышев, главный архитектор Москвы в 1934-1941 годах. Еще в 1910-х годах он получил известность как победитель многих архитектурных конкурсов, проектировал доходные дома и особняки, в частности дом Абрикосовых на Остоженке. В 1920-1930-е годы разрабатывал классические формы в создаваемых им проектах: Физико-химический институт на ул. Воронцово Поле (1928), Институт марксизма-ленинизма на Советской, ныне Тверской площади (1926). Чернышев разработал генеральный план реконструкции Москвы (совместно с В. Н. Семеновым и др., 1931-1935), а в рамках его - проект реконструкции улицы Горького (ныне Тверская) и Ленинградского шоссе.

Были в этом творческом коллективе и еще два соавтора, помоложе, - ученик Руднева Александр Хряков и Павел Абросимов.

В ноябре 1948 года читатели газеты «Московский университет» узнали, что архитектор Лев Руднев продемонстрировал членам Ученого совета МГУ эскизы и макет нового здания, при этом он пояснил: «Строительство ведется в районе Ленинских гор на участке 110 га. Главное здание, высотой 180 м, увенчается величественной скульптурой В. И. Ленина».

Присутствовавшие на просмотре смогли убедиться, что работа Иофана была не бесполезной и принесла свои плоды: Руднев сохранил как все объемно-пространственное решение иофановского проекта, так и пятиглавую композицию центральной части здания, предложенные предшественником. Это стало возможным благодаря тому, что Руднев сам немало работал в области высотного строительства, в частности в 1947 году он разработал проект здания Адмиралтейства для Москвы. И сооружение высотки университета было темой очень близкой ему. Руднев не был случайным человеком в этом вопросе, явив собою весьма достойную замену Иофану.

Уже с середины 1930-х годов Руднева вдохновляли проблемы высотности зданий, соотношения сооружений такого рода с окружающей городской средой, вопросы пространственной ее организации. Все перечисленные задачи нашли закономерное воплощение в комплексе зданий университета на Ленинских горах, решенном, как отмечают специалисты, подчеркнуто скульптурно, раскрытом для восприятия с различных точек зрения.

Убеждение Руднева, что «воздух, омывающий здание, не меньше участвует в композиции, чем само здание», здесь имеет практическое воплощение. Единение комплекса с природой, подчеркивание архитектурными средствами высоты Воробьевых гор говорит прежде всего о мастерстве творческого коллектива.

Выделенная для строительства университета площадка на высоком плато на берегу Москвы-реки предоставила уникальные возможности для формирования нового архитектурного ансамбля. Композиционное ядро университета - его главное здание, увенчанное шпилем и звездой, доминирует над всем комплексом. Значительно более низкие боковые объемы, примыкающие к главному корпусу, создают ступенчатый переход к боковым крыльям, где размещены общежития студентов и аспирантов и квартиры преподавателей.

Отдельно стоящие корпуса химического и физического факультетов вместе с главным зданием образуют обширный двор, обращенный к Юго-Западному району Москвы, и обеспечивают парадный подход к высотному зданию. Со стороны Москвы-реки не менее торжественный подход организован в виде системы зеленых аллей, площадей и партеров с фонтанами.

Монументальность и скульптурность, применение архитектурных приемов, подчеркивающих высотность здания университета, упор на конструктивные и художественные качества строительного материала, точно найденные способы перехода от взметнувшейся ввысь центральной башни к масштабу человека - эти качества здания МГУ выдвигают его на место наиболее удачно осуществленного проекта высотного здания.

Соавтор Руднева П. Абросимов писал в 1954 году: «Неверны и наивны представления, будто высотная композиция уже в силу своих физических размеров и композиционных возможностей обеспечивает архитектору хотя бы минимальный творческий успех. Нет, невысокий уровень мастерства, художественная незрелость автора, неопределенность его творческих исканий - все это лишь быстрее и полнее обнаружится в высотном строительстве... Нелегкая это задача - найти выразительный силуэт, интересное объемное построение и пластику высотного сооружения, органическую связь между этим зданием и рядовой застройкой, раскрыть на него ближние и дальние перспективы».

В 1949 году, в год семидесятилетия главного заказчика, проекты высотных зданий были окончательно им утверждены, и Комитет по Сталинским премиям объявил свое решение. Архитекторы были удостоены Сталинских премий. Авторы проекта здания МГУ на Ленинских горах получили премию первой степени. Это была высшая награда для деятелей советской культуры того времени.

Проект высотки университета подавался в газетах как образец стиля: «Ярким примером талантливого разрешения сложнейшей архитектурной задачи является проект комплекса университета, который создали лауреаты Сталинской премии, члены академии архитектуры СССР Л. В. Руднев, С. Е. Чернышев. Весь архитектурный ансамбль университета прекрасно связан с общим выразительным силуэтом Москвы. Чтобы представить себе величину этого сооружения, достаточно сказать, что верхняя точка университетского здания выше колокольни Ивана Великого на 170 метров.

Водоемы, фонтаны, зеленые массивы, скульптура и архитектура сооружения составляют композиционное единство в этом живописном ансамбле архитектуры и природы. Мощный объем здания, величественный фасад с пышным парадным входом говорят о монументально-торжественном стиле архитектуры здания. Скульптурное оформление построено на чередовании отдельных декоративных групп и пронизано строгим ритмом. Оно хорошо сочетается с архитектурой и ее образным содержанием».

Правда, здание университета еще не было построено, да оно и не могло быть построено теми темпами и средствами, которые были выбраны поначалу. Смена архитектурной команды еще не гарантировала выполнения сталинских планов. И вот в конце 1948 года выходит новое постановление, из которого следует, что, «несмотря на постоянно оказываемую Управлению строительства Дворца Советов помощь по строительству Московского государственного университета на Ленинских горах и 32-этажного административного здания в Зарядье, подготовительные работы по указанным строительствам развертываются крайне медленно . Выполнение годового плана строительно-монтажных работ по объектам, связанным со строительством университета и здания в Зарядье, за 3 квартала 1948 г. составляет всего 35 %».

Что же делать? Как ускорить процесс строительства? Ответ на этот вопрос у Сталина бы готов: укрепить и оздоровить руководство (словечки-долгожители, доставшиеся нам от той эпохи). А точнее, привлечь к строительству университета заключенных, без которых, похоже, было уже не обойтись.

«:(...) 3. В целях укрепления руководства Управлением строительства Дворца Советов и оздоровления его работы: назначить начальником Управления строительства Дворца Советов Комаровского А. Н. по совместительству с должностью начальника Главпромстроя МВД СССР;

«:(...) 3. освободить т. Прокофьева А. Н. от должности начальника Управления строительства Дворца Советов;

«:(...) 3. назначить заместителем начальника Управления строительства Дворца Советов и начальником строительства Московского государственного университета т. Лепилова А. П., оставив его до 1 января 1949 г. по совместительству в должности начальника стройуправления № 833 Министерства внутренних дел СССР;

«(...) 4. Обязать т. Комаровского А. Н. сосредоточить основные ресурсы Управления строительства Дворца Советов на строительстве Московского государственного университета, обеспечив до 1 февраля 1949 года сооружение на площадке строительства подсобных предприятий, рабочего поселка, и приступить в 1948 году к земляным работам по основным сооружениям.

«(...) 5. Утвердить мероприятия по оказанию помощи строительствам Московского государственного университета и 32-этажного здания в Зарядье, согласно Приложению.

«(...) 6. Возложить на Министра внутренних дел СССР т. Круглова С. Н. повседневный контроль и наблюдение за работами по строительству Московского государственного университета и 32-этажного здания в Зарядье, обязав его оказывать всемерное содействие этим строительствам силами и средствами Министерства внутренних дел СССР.

«(...) 7. Обязать т. Прокофьева А. Н. в декадный срок сдать, а т. Комаровского А. Н. -принять дела Управления строительства Дворца Советов при участии комиссии в следующем составе: Мосолова В. Ф. (председатель), Гроссмана В. Я., Сергеева А. Д., Промыслова В. Ф.».

Теперь стройка на Ленинских горах полностью передавалась в ведение МВД СССР. Широчайшие полномочия были даны новому начальнику Управления строительства Дворца Советов генерал-майору инженерно-технической службы Александру Комаровскому. Призванный «укрепить и оздоровить», Комаровский по определению не мог быть простым генералом - он по совместительству служил начальником Главного управления промышленного строительства МВД СССР, то есть возглавлял строительную систему ГУЛАГа. Свой первый орден Ленина Комаровский получил за строительство Канала имени Москвы, где активно и безжалостно применялся рабский труд заключенных.

На сооружении канала его главный инженер Комаровский зарекомендовал себя «выдающимся организатором», а потому получил повышение по службе и с 1939 года работал заместителем наркома Морского флота по строительству.

Во время Великой Отечественной войны Комаровский - начальник управления по строительству оборонительных сооружений Главного управления оборонительных работ НКВД СССР, командующий 5-й саперной армией и замначальника Главного управления оборонительных работ Наркомата обороны (строил оборонительные рубежи под Харьковом, Сталинградом). С января 1942 года - начальник Управления строительства Челябинского металлургического завода, где Комаровский вновь проявил свои недюжинные организаторские способности. Завод в Челябинске был построен в чистом поле и уже через год стал выплавлять первую сталь. Под началом Комаровского на стройке вкалывало свыше 44 тысяч человек, трудомобилизованных граждан, советских немцев и заключенных. За тот год из их числа осталось в живых лишь 50 %, остальные были расстреляны, умерли от голода и отсутствия необходимой медпомощи.

В 1943 году Комаровскому присвоено звание генерал-майора инженерно-технической службы. С 1944 года Комаровский - начальник Главпромстроя НКВД СССР. После войны так или иначе был связан с атомным проектом. Под его руководством построены первая советская атомная электростанция в Обнинске, комбинат «Маяк», Челябинск-40 и другие объекты. В 1948 году Комаровского неожиданно для него перебрасывают в Москву, на строительство двух высотных зданий - на Ленинских горах и в Зарядье. Сам этот факт говорит о том, что Сталин придавал первоочередное значение осуществлению высотного проекта в столице, даже в ущерб атомному проекту. Когда на Политбюро решался вопрос, кому поручить строительство МГУ, Сталин сам назвал фамилию генерала: «Надо поручить Комаровскому».

Активное использование труда заключенных советских граждан является обратной стороной достижений страны социализма, одним из которых и было создание нового и современного университета в Москве. Это тоже была отличная от американской наша, советская «технология», о ней, правда, не писали в газетах. А писали о том, что, например, на Ленинских горах высотное здание ударно возводят 3000 комсомольцев-стахановцев. Однако в действительности здесь работало гораздо больше людей. Да что бы они могли построить, эти несколько тысяч комсомольцев? Специально для строительства университета в конце 1948 года в МВД был подготовлен приказ об условно-досрочном освобождении из лагерей нескольких тысяч заключенных, имевших строительные специальности. Остаток срока они провели на сооружении МГУ (и Москву посмотрели с высоты птичьего полета!).

За «снабжение» Управления строительства Дворца Советов непосредственно отвечал министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов, которому приказано было всеми имеющимися у министерства средствами обеспечить строительство МГУ. Прежде всего, организовали три лагеря - в Кунцеве (на 1300 заключенных), в Карачарове (на 1500 заключенных) и в Текстильщиках (на 2500 заключенных). На начальника ГУЛАГа МВД СССР генерал-майора Г. П. Добрынина возложили обеспечение лагерей охраной и колючей проволокой. Но рабочих рук требовалось гораздо больше, так как с территории будущего университета необходимо было отселить живших там в деревнях людей. Расселяли граждан в самые разные районы Московской области: в Черемушки, Реутов, Лобню и другие, где для них строилось жилье.

По архивным данным, по состоянию на 15 июня 1950 года на возведении комплекса зданий МГУ было занято 10 396 человек, из них: вольнонаемных - 3775 человек, военнослужащих -2560, заключенных - 4061 человек. А всего на строительстве МГУ вместе со вспомогательными объектами, такими как жилищное строительство в Кунцеве, Черемушках, Текстильщиках, Лобне, на Карачаровском механическом комбинате, камнеобрабатывающем заводе, подсобных предприятиях в Лужниках, строительстве гаража на Остаповском шоссе и прочих объектах, было занято 18 803 человека, из них: вольнонаемных - 5559 человек, военнослужащих - 2759, заключенных - 10 485 человек.

Министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов каждый день контролировал стройку. 24 апреля 1951 года доложил заместителю Председателя Совета Министров СССР Л. П. Берии, что строительство зданий МГУ ведется двумя организациями: главный корпус МГУ строится Управлением строительства Дворца Советов, а работы по строительству трех крупнейших зданий факультетов МГУ (химического, физического и биологического), промышленно-складской базы МГУ и поселков для переселенцев с Ленинских гор осуществляются «строительной организацией лагерного типа» СУ № 560 МВД СССР. Эти же «организации» работали и на возведении главного корпуса МГУ. Берия доложил эту информацию Сталину. Вождь остался доволен.

Когда возведение высотного здания МГУ подходило к концу, мудрый Сталин разрешил «максимально приблизить места проживания и работы заключенных». Новый лагерный пункт был оборудован прямо на 22-м этаже строящейся башни университета. Такое решение чрезвычайно быстро оправдало себя, особенно с экономической точки зрения: ведь в этом случае не было необходимости ни в сторожевых вышках, ни в колючей проволоке - все равно некуда деваться!

Строительство МГУ, начало 1950-х годов

В соответствии с приказом МВД СССР № 0794 от 9 ноября 1951 года в этом отдельном лагерном пункте находилось 700 заключенных-отделочников. Причем осужденные-мужчины работали вместе с заключенными-женщинами, что в «наземном» лагере было бы невозможно. Заключенным этого «пункта» выдавалось улучшенное питание и выплачивалась 15 %-ная надбавка к зарплате за высотность, а также предоставлялись зачеты рабочих дней. До сих пор жива легенда о том, как однажды один из заключенных попытался бежать с этого лагерного пункта, смастерив себе крылья. Сиганув с огромной высоты, он якобы спланировал на одну из близлежащих деревень, где его благополучно поймали. С другой стороны, судя по условиям жизни и надбавкам, с чего бы это ему было прыгать?

Комаровскому удалось организовать строительство МГУ быстрыми темпами и сдать объект даже за год раньше намеченного срока. На своем генеральском кителе он уже просверлил новую дырочку для ордена. А вот высотку в Зарядье он уже осилить не смог - заключенных на все не хватало, работы так и остановились на стадии фундамента, хотя начаты были в 1950 году.

Несмотря на использование дармового труда зэков, возведение университета обошлось в фантастическую сумму, особенно в условиях послевоенных трудностей, с которыми столкнулась советская экономика. На эти деньги можно было выстроить заново еще один Сталинград. Цифры свидетельствуют: на один лишь главный корпус было затрачено сорок миллионов штук кирпичей, для доставки которых была сооружена специальная железнодорожная ветка. Подъем стройматериалов осуществлялся целыми контейнерами непосредственно с железнодорожных платформ специальными самоподъемными башенными кранами.

Наиболее сложной задачей стал монтаж шпиля со звездой, проектный вес которого достигал 12 тонн. Эту важнейшую деталь невозможно было поднять на двухсотметровую высоту никакими кранами. И вновь помогла смекалка. Шпиль собрали внутри здания, а затем уже подняли наверх лебедками. Такой необычный способ монтажа потребовал, правда, разрезать звезду на части. И уже затем, когда шпиль был установлен, звезду сварили на высоте.

Лишь в одном 1950 году при строительстве котлована на Ленинских горах было извлечено более одного миллиона квадратных метров грунта и уложено 130 тысяч квадратных метров бетона, смонтировано 8,6 тысячи тонн арматуры, установлено 15 тысяч тонн металлоконструкций. Всего же за время строительства из земли было вынуто более семи миллионов квадратных метров грунта, смонтировано более 53 тысяч тонн металлоконструкций, облицовано более 270 тысяч кв. м фасадов керамикой и 68 тысяч кв. м гранитом, уложено свыше 480 тысяч куб. м бетона и железобетона, оштукатурено свыше двух миллионов и окрашено 2,5 миллиона квадратных метров площадей.

Стройка в буквальном смысле являлась всесоюзной. Из Украины везли гранит и керамику, из Белоруссии - лес и стройматериалы, из Грузии - мрамор, из Латвии - оборудование. Более пятидесяти мебельных фабрик выполняли огромный заказ на изготовление для МГУ около 150 тысяч единиц мебели - столов, стульев, шкафов, панелей и проч.

Невероятными были и параметры нового здания. При высоте 235 метров, высота двух боковых крыльев с башнями, где были установлены часы, термометр и барометр, колебалась от 9 до 18 этажей. Центральная 57-метровая башня со шпилем завершалась звездой, обрамленной колосьями. Общий диаметр композиции доходил до 9 метров.

Общая площадь всего университетского комплекса достигала почти 200 гектаров. Сама высотка была объемом в 2,6 миллиона куб. м. Суточное потребление тепла - 90 миллионов калорий в час, газа - 10 тысяч куб. м в сутки, воды - 5400 куб. м. Одних телефонных номеров требовалось 4000. Центральное отопление тянулось на 240 км, линии электропередачи - на 453 км, водопровод - на 173 км. Смонтировано было 160 лифтов и подъемников.

Немало легенд ходит об этом здании. Говорят, что в высотном здании МГУ многочисленные декоративные украшения потолков и стен выполнены из бумаги, то есть из папье-маше. И это правда. Папье-маше позволило сэкономить не только материалы (пять тонн алюминия для одного лишь актового зала), но и рабочую силу, так как изготовление папье-маше доступно даже детям, а значит, и малоквалифицированным рабочим-заключенным. На строительстве МГУ производство папье-маше достигло промышленных размеров, выйдя за пределы кружка «Умелые руки» районного Дома пионеров. А в результате применения несложной технологии получались не бумажные яблоки и груши, а вентиляционные решетки и люстры. Не бронза, а каша из мела, казеинового клея, олифы, канифоли и бумажной пыли явилась основой воплощения деталей сталинского ампира в небоскребе на Ленинских горах. Какие занятные получаются ассоциации! Фальшивые украшения, фальшивая идеология, фальшивые обещания.

Согласно еще одной легенде, число подземных этажей университета кратно количеству этажей в его наземной части. И что под высоткой скрыта станция секретной линии метрополитена, ведущей из Кремля в аэропорт Внуково, а может, и еще дальше за пределы Москвы.

Так это или нет, но фундамент университета действительно уникален. Его автор -талантливый инженер Николай Никитин, советский ученый-конструктор. Самый известный его проект - Останкинская башня, обладающая потрясающей устойчивостью. А еще в ряду достижений Никитина - стадион «Лужники», памятник «Родина-мать» в Волгограде, сталинская высотка в Варшаве и многое другое.

Привлечение Никитина к строительству МГУ было не случайно, его специализацией было проектирование фундаментов многотонных сооружений на неустойчивых грунтах. Для того чтобы огромное здание университета обладало нужной прочностью, необходимо было вырыть фундамент глубиной, равной его высоте. Но это теоретическое допущение представлялось нереальным на практике. Именно Никитину и пришла ценная мысль: фундамент надо рыть неглубоко, не более 15 метров, и создать некое подобие подушки, на которой будет покоиться это огромное сооружение.

Никитин любил повторять слова Андреа Палладио: «Из всех ошибок, происходящих на постройке, наиболее пагубны те, которые касаются фундамента, так как они влекут за собой гибель всего здания и исправляются только с величайшим трудом».

«Изучив геологические и гидрологические условия, Никитин сумел проникнуть в причину коварства этих грунтов и взялся обуздать их. По мысли конструктора, удержать здание на ненадежных грунтах мог лишь жесткий нерасчлененный пласт мощной толщины, но и он не гарантировал здание от скольжения и распирания фундамента изнутри недр. Решение пришло легко и неожиданно. Никитин вспомнил, что найденный в папирусных свитках, относящихся к первому веку до нашей эры, трактат римского архитектора Витрувия “Десять книг об архитектуре” содержит весьма любопытный практический совет: “Для фундаментов храмовых зданий надо копать на глубину, соответствующую объему возводимой постройки...” Но высотный храм науки - МГУ, высотою в центральной части в 183 метра, потребует невообразимого котлована. Есть ли в нем необходимость? И чем вызвано такое категорическое требование? А если вспомнить, как земля сравнивает окопы и траншеи -рубцы и раны прошедшей войны, то можно в воображении землю уподобить воде, моментально выравнивающей свою поверхность. Тогда по закону Архимеда на тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, равная весу жидкости, вытесненной этим телом. Вот ключ к совету Витрувия! Значит, на ненадежных грунтах можно строить, остается лишь смирить реактивность, вспучиваемость грунтов. Фундамент должен быть как бы “плавающим” в земле на бетонных “понтонах” коробчатой формы. Сплоченные между собой с помощью электросварки бетонные короба и составят главную особенность этого фундамента, выравнивающего осадку мощного сооружения, нейтрализующего реактивность грунтов.

По сей день здание МГУ остается единственным зданием большой протяженности, в котором нет температурных швов. Когда Никитину пришла счастливая идея поставить университет на жесткий коробчатый фундамент, возникла та неразрешимая задача, которую до него еще никому не удавалось решить. Дело в том, что жесткий фундамент, заглубленный на 15 метров (грунта было вынуто ровно столько, сколько занимает полный объем здания), исключал жесткий каркас здания. Не фундамент, так само здание надо было разрезать

температурными швами. Ведь если основание здания, заглубленное в землю, сохраняет относительно постоянную температуру и колебания температуры происходят в фундаменте так медленно, что его тело сжимается и увеличивается без ущерба самому себе, то в каркасе резкие перепады температур способны разорвать самые жесткие узлы крепления. Поэтому строители “разрезают” здание. Но температурные швы снижают прочность постройки, лишают ее долговечности и удобства в эксплуатации. Швы удорожают и стоимость здания. Больше всего страдают от деформации нижние пояса высотных зданий, так как именно на них приходится тяжелый весовой пресс всей громады небоскреба.

И тут Никитин нашел удивительный по смелости способ перенести давление с нижних этажей на верхние, ровно распределив его по всему каркасу МГУ. Для этой цели он предложил установить колонны большой свободной высоты, а промежуточные перекрытия нижнего яруса подвесить к этим колоннам так, чтобы подвесные перекрытия не мешали колоннам свободно деформироваться. От дерзости такого решения видавшие виды архитекторы и проектировщики разводили руками. Но едва проходило изумление, как возникал вопрос: “А выдержат ли колонны?” Тогда Никитин развертывал другие чертежи, и снова наступала долгая пауза. Отказавшись от привычной конфигурации колонн, Николай Васильевич разработал новый тип колонн крестового сечения. При этом крест колонны поворачивался на 45 градусов к главным осям здания. В итоге каждый луч “креста” принимал на себя максимальную нагрузку перекрытий сооружения, давая замечательную возможность получить простые и удобные в монтаже жесткие узлы каркаса» - так было написано в акте экспертизы на это изобретение Никитина. Благодаря такому конструктивному решению «диафрагмы жесткости в здании МГУ оказались в центральной зоне сооружения, а уже оттуда распределялись по всему каркасу».

Такое соединение наземной части МГУ с жестким фундаментом дало единственному в своей неповторимости ансамблю способность как бы парить в воздухе, подниматься за облака. От этого ощущения невозможно избавиться, особенно если смотреть на университет со стороны Лужников. Здесь мы впервые отчетливо видим, как конструктивное решение облагораживает и ведет за собой архитектурный образ здания, возвращает современной архитектуре ее подлинное назначение - вписывать линии в небо (по материалам книги «Советские инженеры». М., 1985).

Декоративное оформление высотки и прилегающей территории поручили выдающимся скульпторам эпохи. Прежде всего, следует назвать Веру Мухину, автора двух известнейших символов сталинского времени - скульптуры «Рабочий и колхозница» и граненого стакана. Мухина, давний соавтор Иофана, мечтала пристроить своих «Рабочего и колхозницу» на Ленинские горы. 3 июля 1952 года она пишет Берии: «Многоуважаемый Лаврентий Павлович! С переносом входа на ВСХВ по новой планировке статуя “Рабочий и колхозница” совершенно выпала из общего плана Москвы и осталась стоять одиноко в стороне неподалеку от Ярославского шоссе. Между тем эта группа, ставшая во всем мире символом Советского Союза, заслуживает лучшего и более достойного места. Мне кажется, что наиболее родственным ей по теме, теме молодости, всегда стремящейся к свету и знанию, будет комплекс нового здания МГУ на Ленинских горах. Наилучшим местом установки является место на бровке обрыва к Москве-реке, лицом к центру города». Письмо передают вниз по инстанции, к архитекторам. Однако уже сменивший к тому времени Иофана Руднев не соглашается с Мухиной, и в качестве компенсации ей предлагают исполнить монументально-декоративную композицию «Вечная молодость науки», которую устанавливают перед главным зданием МГУ. Эти громадные скульптуры, до сих пор стоящие на страже науки на Воробьевых горах, являются далеко не самой лучшей работой Мухиной и уже в середине 1950-х годов были признаны проявлением «тенденции к схематизму, к ложно понятой, тяжеловесной, претенциозной монументализации».

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова, проект Л. Руднева с соавторами

Коллега Веры Игнатьевны, скульптор Георгий Мотовилов - также весьма характерный представитель советского монументального искусства. Его основные произведения выполнены в рамках метода социалистического реализма. Среди его работ в Москве скульптурное оформление станций метрополитена «Электрозаводская», «Октябрьская», «Смоленская», «Парк культуры», «Комсомольская-кольцевая» (1940-1950-е); рельефы на арке бывшего главного входа на ВСХВ (1939), на доме МХАТ в Глинищевском переулке (1933); памятник А. Н. Толстому у Никитских ворот (1957).

Мотовилов сотворил знаменитый декоративный картуш, венчающий портал университетского здания. «К работе над картушем, - писали советские искусствоведы, -который причисляют чаще к разряду лепных ремесленных украшений, нежели к области искусства, Мотовилов подошел с той же серьезностью, что и к исполнению рельефов. Композиции знамен с орденом Ленина в центре и раскрытой книгой в окружении дубовых листьев он сумел придать не только декоративную, но и смысловую, идейную выразительность. Используя картуш, этот особый вид орнамента, созданный архитектурой ампира, Мотовилов преобразует эту декоративную форму в соответствии с характером и требованиями архитектуры ансамбля.

В связи с этим хочется отметить, что декоративная скульптура служит не только целям внешнего украшения. Правда, она лишена того взаимопроникновения, того всестороннего и органического взаимодействия с архитектурой, которое присуще скульптуре монументальной. Но, включенная в архитектурный ансамбль, она способствует выявлению идейного замысла сооружения. Вообще, монументальное произведение, как и декоративное, неразрывно связано с данным сооружением. Но при этом они всегда являются важным идейно-художественным акцентом ансамбля, тогда как архитектурный декор выполняет лишь дополняющую, аккомпанирующую роль.

Особого внимания заслуживает фриз на портале главного входа МГУ, выполненный Г. И. Мотовиловым. Фриз занимает в композиции главного входа центральное положение. Однако размеры фриза позволяют рассмотреть его лишь на очень близком расстоянии. Несмотря на отдаленность расстояния, скрадывающую выражения лиц, в изображениях людей можно узнать ученых, строителей, садоводов. Тема произведения - союз труда и науки, дружба народов - отчетливо раскрывается в их спокойном шествии.

Вытянутая по горизонтали лента фриза плотно заполнена изображениями людей. Надпись, сделанная в центре, разделяет рельеф на две симметричные части. Левая сторона - “Дружба народов” и правая - “Народ-созидатель”. Каждая часть представляет законченное целое, и вместе с тем они связаны общностью темы и единством художественного решения».

В проектировании комплекса зданий МГУ принимала участие архитектор Ирина Архипова, ставшая впоследствии выдающейся оперной певицей, солисткой Большого театра. Архипова окончила Московский архитектурный институт в 1948 году и сразу же была принята на работу в одну из московских проектных организаций, включенных в процесс создания высотки университета на Ленинских горах. Ирина Архипова вспоминала: «Строительством высотного здания университета занималась проектная мастерская бывшего Дворца Советов, куда в свое время были собраны лучшие по тем (довоенным) временам архитектурные силы. Когда строительство Дворца было приостановлено, этой мастерской поручили проектирование высотного здания МГУ и всех необходимых университету сооружений.

Мне, совсем еще молодому архитектору, поручили проектировать лабораторию, типографию и гараж. Работать было интересно, и я постаралась даже такие служебные постройки сделать привлекательными. Руководителем группы, которой передали разработку зданий для хозяйственных нужд университета, был у нас архитектор Фомин. На просмотры эскизов проектного задания он приглашал Льва Владимировича Руднева, выдающегося зодчего, автора проекта высотного здания МГУ.

При первом просмотре моих эскизов Л. В. Руднев сказал: «Просто замечательный проект», и это проектное задание было передано на детальную разработку другим архитекторам. В результате их «усилий» получилось совсем не то, что я предлагала первоначально, - они очень существенно отошли от моих проектов. Когда Лев Владимирович увидел плоды их «труда», то устроил им форменный разнос. Мне потом рассказывали, как он возмущался: «Это что же вы сделали? Она все поставила «на пьедестал», а вы все «опустили на землю»!» - И для большей убедительности своих слов он взобрался на какой-то стул, долженствующий изображать «пьедестал», ту высоту, на которой я выполнила своей проект, а потом спрыгнул на пол».

Торжественное открытие высотного здания Московского университета состоялось 1 сентября 1953 года. На Ленинские горы приехало все Политбюро ЦК КПСС, только уже без Сталина. Хотя он вполне мог здесь присутствовать в виде статуи. По крайней мере, таким видел завершение главного корпуса Борис Иофан. А что такого? На Дворце Советов -Ленин, а на университете - Сталин. Получилась бы своеобразная перекличка двух вождей. Так что эта легенда имеет право на существование. Как мы могли убедиться, и Руднев предлагал воздвигнуть на вершине университета статую того же Ленина, замененную шпилем.

В 1954 году в Москве прошло «Всесоюзное совещание строителей, архитекторов и работников промышленности строительных материалов, строительного и дорожного машиностроения, проектных и научно-исследовательских организаций». На нем устами Хрущева были подвергнуты серьезной критике проекты сталинских небоскребов: «Проектируя высотные здания, архитекторы интересовались главным образом созданием силуэта сооружений и не думали, во что обойдется строительство и эксплуатация этих зданий», кроме того, «в ряде домов в угоду показному украшательству применены многочисленные колонны, портики, сложные карнизы и другие дорогостоящие детали, придающие домам архаический вид. В то же время не было уделено должного внимания удобной планировке квартир в этих домах и благоустройству территорий». Главный удар был нанесен, как ни странно, не по самому дорогому проекту (Московскому университету), а по гостинице «Ленинградская». У архитекторов Л. Полякова и А. Борецкого за то, что они «после присуждения им Сталинской премии за эскизный проект гостиницы “Ленинградская” допустили при последующей разработке проекта крупные излишества», отобрали Сталинскую премию. И это через пять лет после ее присуждения!

Льва Руднева тоже покритиковали, но не сильно. И сегодня видно, что здание университета местами существенно перегружено всякого рода скульптурными композициями и рельефами. И все это весьма значительно увеличило стоимость строительства. Самое интересное, что еще до того, как борьба с украшательством стала основным направлением архитектурной критики в Советском Союзе, Льва Руднева упрекали во всякого рода архитектурных излишествах.

Генерал Комаровский писал в 1972 году: «Отдавая дань высокого уважения замечательному архитектору, руководившему творческим коллективом, Льву Владимировичу Рудневу, нельзя не упрекнуть его в излишнем стремлении украшать внешний облик здания, порой лишая его тем самым необходимой строгости. Между мной, отвечающим за строительство в целом, и Львом Владимировичем в процессе проектирования и строительства зданий возникали даже конфликты именно на эту тему. Дело доходило до рассмотрения спорных вопросов на специальных комиссиях Госстроя СССР. Комиссии тоже были против перенасыщения здания излишними архитектурными элементами (например, “лес” искусственных, конструктивно ненужных внутренних колонн), которых и после сокращения, вероятно, осталось слишком много».

Вскоре после окончания строительства МГУ, позади только что возведенного здания, на плоской площадке было выбрано место для строительства «Пантеона - памятника вечной славы великих людей Советской страны». К этой работе привлекли лучших архитекторов, но планам не суждено было сбыться. Жизнь внесла серьезные коррективы, да и самих великих людей к этому времени стало меньше (а точнее, одним самым великим).

Можно по-разному оценивать достоинства и недостатки сталинской высотки на Воробьевых горах, но один факт трудно оспорить, а именно: строительство университета стало важной отправной точкой развития Юго-Запада Москвы, предусмотренного еще генеральным планом реконструкции столицы в 1935 году. Это здание по праву стало символом российской столицы.