Monica McCarty

THE VIPER

© Monica McCarty, 2011

© Перевод. Е.Ю. Елистратова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Период с марта 1306 года, когда Роберт Брюс совершил отчаянную попытку заполучить шотландскую корону, до конца лета 1308-го, когда разгромил клан Макдугаллов в битве на перевале Брандер, являет собой пример одного из самых драматичных в истории падений с последующим взлетом.

Брюс проиграл уже к сентябрю 1306-го, через шесть месяцев после того, как был коронован в местечке Скун руками Изабеллы Макдуфф, графини Бьюкен. Король был вынужден бежать из своего королевства в поисках убежища за пеленой мрачных туманов Западных островов, но спустя полгода, преодолев мертвую хватку несомненного разгрома, с помощью тайного отряда лучших воинов, известного как Шотландская гвардия, Брюс вернулся в Шотландию и расправился не только с англичанами, но и с шотландскими лордами, которые восстали против него.

Однако не все сторонники Брюса сумели избежать гнева самого могущественного в христианском мире короля Эдуарда Плантагенета, самопровозглашенного «молотом шотландцев». Многим пришлось заплатить самую высокую цену, другие до конца дней страдали в застенках.

В это жестокое время, когда черта между жизнью и смертью зачастую была иллюзорна как тень, Брюс вновь призвал под свои знамена легендарных воинов Шотландской гвардии в надежде вернуть себе свободу.

Они пришли за ней.

Белла услышала, как открылась дверь, и увидела констебля в сопровождении нескольких стражников. Но ее ум по-прежнему отказывался принимать правду.

Это происходит не наяву. Этого просто не может быть.

В те недели, пока для нее строили особую тюрьму, Белла твердила себе, что кто-то непременно вмешается и положит конец этому варварству под маской правосудия.

Ее обязательно спасут.

Вдруг Эдуард I все-таки смягчится, как было в случае с дочерью и супругой Брюса, и отправит ее в монастырь? Или, может статься, бывший супруг Беллы, граф Бьюкен, смирит свою ненависть и будет умолять о милосердии от ее имени?

Пусть враги ее ничего не сделают. Но ведь она может рассчитывать на помощь друзей? Брат мог бы употребить свое влияние, ведь он любимчик сына короля, или Роберт… Роберт должен что-нибудь сделать. Не может он бросить ее в несчастье после всего, чем она рискнула ради того, чтобы возложить на его голову корону.

В минуты слабости она даже твердила себе, что, возможно, заблуждается насчет Лахлана Макруайри: может, прослышав о том, что придумал для нее Эдуард, он вернется и найдет способ ее освободить.

Ну не могут эти мужчины бросить ее на произвол судьбы.

Увы, никто так и не пришел, никто не вмешался. Эдуард вознамерился наказать ее так, чтобы другим неповадно было; муж ее презирал; а брат и сам был узником, пусть и привилегированным; Брюс сражался за собственную жизнь, а Лахлан… был одним из тех, кто засадил ее сюда.

Белла была совсем одна, если не считать кузину Маргарет, которой предстояло стать ее служанкой, – единственная уступка ее благородному происхождению, на которую расщедрился Эдуард.

Комендант замка Берувик, сэр Джон де Сигрейв, один из полководцев Эдуарда в военной кампании против Шотландии, смущенно откашлялся, избегая встречаться с ней глазами. Похоже, даже приспешник Эдуарда не одобряет чинимое своим королем «правосудие».

– Час настал, миледи.

Приступ ужаса мгновенно сковал Беллу так, что сердце, казалось, перестало биться. Она застыла, как лань при виде охотника, затем включился инстинкт, запуская безумный ток крови в жилах. Она почувствовала неодолимое желание бежать куда глаза глядят, прочь от стрелы, нацеленной прямо в сердце.

Похоже, один из стражников угадал ее мысли, потому что выступил вперед, схватил за руку и потянул, заставляя встать. От его прикосновения Беллу передернуло. Ее бросало в дрожь при одном виде сэра Саймона Фитцхью, жестокого капитана гвардии, с его красным, вечно потеющим лицом, зловонным дыханием и похотливыми взглядами.

Он потащил ее к двери, но она вздумала было сопротивляться: отпрянула назад, упираясь ногами в каменный пол, отказываясь двигаться, – пока не увидела его ухмылку. Злорадные огоньки в его глазах сказали ей, что именно этого он и ждал: сопротивления, чтобы видеть ее страх. Хотел протащить ее через весь замковый двор, на глазах у всех, чтобы унизить и опозорить.

Осознание этого ослабило ее сопротивление. Белла окинула мучителя ледяным взглядом и жестко потребовала:

– Убери руки!

В глазах его вспыхнул гнев, и Белла поняла, что совершила ошибку, выказав высокомерное презрение. Позже, когда окажется всецело в его власти, ей придется сполна заплатить за свои слова: негодяй не совершит над нею насилия – пусть ее заклеймили как мятежницу и признали виновной в предательстве, но она все еще графиня, – зато отыщет другие способы наказать ее и превратить жизнь в ад в следующие…

Новый приступ панического ужаса сковал сердце Беллы. Дни? Месяцы? Она пыталась проглотить ком в горле. О господи – а что, если годы?

Она почувствовала горечь желчи во рту. Желудок скрутило судорогой, когда вслед за комендантом Белла вышла из комнатки при караулке, что служила ей временной тюрьмой.

Первое, что заметила она, шагнув наружу после месяца заточения, был вовсе не яркий дневной свет, и не свежий воздух, и не огромная толпа, которая собралась, чтобы смотреть на ее мучения, а пронзительный ветер и резкий холод, пробирающий до костей. Тяжелые шерстяные одеяния, в которые она закуталась, вмиг показались ей невесомыми, точно тоненькая нижняя сорочка.

Такой жуткий холод – в сентябре. А что же будет в декабре или в январе, когда ее подвесят на вершине башни, где защитой от жестоких восточных ветров будут лишь железные прутья клетки-тюрьмы? Ее пронзила дрожь.

И это не укрылось от ее тюремщика.

– Кажется, зима в этом году ранняя, не так ли, графиня? – Ее титул мерзавец произнес с издевкой, а потом ткнул пальцем вверх, в направлении башни, наклонился ближе, опаляя ее кожу зловонным дыханием. – Гадаете, уютно ли будет в вашей клетке в снег и ледяной дождь? Я готов вас согреть, если попросите полюбезнее!

Он буквально ощупывал глазами ее грудь, и она почувствовала себя нечистой, хотя была закутана в толстые шерстяные одежды до самого подбородка. Похоть в его взгляде ощущалась буквально физически, и эту вонючую мерзость не смыть, сколько ни три себя мочалкой.

От отвращения Белла вздрогнула, запретив себе смотреть в том направлении, куда указывала его рука, иначе им придется тащить ее волоком через двор замка. Нельзя, чтобы он видел ее страх: уж лучше замерзнуть до смерти, чем дать ему возможность испытать триумф.

Глаза Фитцхью вспыхнули злобой – мучитель понял, что она не лукавит, и сплюнул на пол буквально в дюйме от шитого золотом подола ее дорогого платья.

– Надменная сука! Через недельку-другую у тебя поубавится спеси!

Тут он ошибался: гордость – это все, что у нее осталось, что придаст ей сил и поможет выжить. Ведь она Макдуфф, представительница древнего рода мормэров Файфских – высочайшего в Шотландии, дочь графа, сестра графа да еще и жена графа, пусть и нарушившая супружеские обеты.

У английского короля нет никакого права ее судить, и тем не менее он приговорил ее, да еще с небывалым варварством, в назидание: чтобы охладить пыл мятежников, осмелившихся поддержать притязания Роберта Брюса на шотландский престол.

Ни благородная кровь, ни принадлежность к женскому полу не стали для нее защитой: Эдуарду Плантагенету, королю Англии, до этого не было дела. Ведь она посмела короновать мятежника, и за это преступление ее подвесят в клетке на самой высокой башне замка Берувик, открытой всем стихиям и любопытным взглядам, чтобы каждый мог увидеть ее и содрогнуться от страха.

Белла и представить не могла, чего будет стоить ей один безрассудный поступок. Дочь. Свобода. А теперь… это.

Она хотела совершить что-то очень важное: помочь родной стране, исполнить свой долг, – но вовсе не в назидание кому бы то ни было.

Этого не должно было случиться.

Господи, какой наивной дурой она была! Именно так сказал Лахлан, обвиняя ее в самоуверенности, бескомпромиссности и непоколебимом максимализме.

А теперь посмотрите-ка на нее!

И все же не могла она согласиться с Лахланом: не может он быть прав. Иначе ради чего все это?

Нет, не стоит думать об этом негодяе: слишком уж больно. Как он мог так поступить? Возможно, потом – у нее ведь будет достаточно времени, чтобы проклясть Лахлана Макруайри. Чтоб ему провалиться в преисподнюю, откуда он, несомненно, и появился!

Руки сами собой сжались в кулаки. Нет, она не должна показывать им свой страх. Они не смогут сломить ее. Так твердил ей разум, но сердце испуганно трепетало, когда она медленно шла через замковый двор.

Но что происходит? Толпа, которую собрали, чтобы орать, свистеть, улюлюкать, называть ее грязными словами и швырять в нее гнилыми яблоками и объедками, безмолвствовала: вокруг царила гробовая тишина.

Жители прославленного ярмарочного городка, когда-то принадлежавшего Шотландии, не понаслышке знали о неумолимой жестокости английского короля. Десятью годами раньше Берувик пал, а его жители были перебиты, что стало актом величайшей жестокости, совершенным в ходе долгой и опустошительной войны между Англией и Шотландией. Ни женщинам, ни детям, ни старикам – никому не было пощады в той бойне, которая продолжалась двое суток и унесла тысячи жизней.

Безмолвие толпы было протестом, знаком осуждения, предостережением королю Эдуарду и свидетельством чудовищной несправедливости.

От нахлынувших чувств Белла ощутила стеснение в груди, глаза жгло от подступивших слез. Нежданно-негаданно она поняла, что вовсе не одинока: у нее все-таки есть поддержка. Не все покинули ее! И все же тонкие нити гордости, которые не давали ей пасть духом и телом, угрожающе натянулись.

Что-то мелькнуло в воздухе: она уловила движение краешком глаза и инстинктивно отпрянула, опасаясь, что кто-нибудь все-таки чем-нибудь в нее запустит, – но вместо гнилого яблока или тухлого яйца увидела у своих ног бутон алой розы.

Один из стражей попытался остановить ее, когда она нагнулась поднять цветок, но она остановила его взмахом руки и громко произнесла:

– Это всего лишь роза! Неужели воины Эдуарда боятся даже цветов?

Издевка в ее голосе была услышана, и толпа отреагировала смешками и язвительными замечаниями. Рыцарям Эдуарда полагалось быть образцом благородства, но ничего подобного не было в том, что совершалось в этот день.

Фитцхью хотел было вырвать розу из ее руки, но его остановил сэр Джон:

– Не стоит. Проявим милосердие: какой вред в цветке?

Белла подоткнула розу под фамильную брошь Макдуффов, скреплявшую полы подбитой мехом накидки, и склонила голову в знак признательности за безмолвную поддержку толпы.

Розовый бутон – при всей его незатейливости – придал ей сил: не все ее покинули, шотландцы с ней, – но, войдя в башню, узница оказалась в полном одиночестве. Мрак внезапно окутал ее, как могильное нутро. Мысли о безрадостном будущем уже не отпускали Беллу. Каждый шаг становился медленнее и тяжелее предыдущего, давался с большим трудом, пока ее вели вверх по узкой лестнице, похожей на колодец. Ей казалось, что она погружается в трясину, глубже и глубже, и беспомощно тонет, не в силах выбраться.

Она попыталась прогнать страх, но он вгрызался в нее как стая голодных волков.

Наконец они дошли до самого верха и остановились на запруженной людьми лестнице, пока комендант возился с новеньким замком на двери, ведущей к зубчатому навершию башни. Здесь будет выставлена охрана, чтобы исключить любую возможность побега узницы.

Наконец дверь распахнулась, и порывом ветра Беллу чуть не сбило с ног.

Боже правый! Она и представить себе не могла, что будет так холодно! Белла инстинктивно отпрянула, отказываясь сделать шаг вперед, но стражники за ее спиной сомкнули строй, вынуждая выйти на крышу.

Ветер хлестал так, что едва не сорвал с плеч накидку, и ей пришлось вцепиться в полы руками и выйти к башенным зубцам. Похоже, от неизбежной расправы не уйти. Она медленно подняла глаза, чтобы рассмотреть наконец то, к чему приговорил ее Эдуард, и с губ ее слетел испуганный вскрик. Белла знала, чего ожидать, но ноги все равно подкосились при виде встроенной в парапет клетки из железа и камня, имевшей форму креста.

Крест! Рассматривая это чудовищное сооружение, Белла меньше всего думала о христианстве. Деревянные решетчатые стены перекрещивались железными прутьями и удерживались между зубцами парапета посредством камня и металлических скоб. Клетка больше напоминала склеп – не более шести футов в длину и четырех в ширину. Господи, да она не сможет там повернуться! Не было даже кровати, лишь соломенный тюфяк, на котором ей предстояло спать. Маленькая жаровня была слабым спасением от пронизывающего холода. В один из углов был вделан грубый табурет, а в другом стоял деревянный ящик с крышкой…

Ее затошнило, когда она поняла, что это такое. Ей не позволят даже выходить в уборную: нужду придется справлять в этот ящик, – ее хваленая сила воли начала давать сбой.

Белла инстинктивно попятилась, но тюремщик был начеку:

– Передумали, графиня? Как по мне, так слишком поздно. Надо было думать головой, прежде чем бросать вызов величайшему королю всего христианского мира!

Так стояла она на башне и разглядывала жуткую клетку, понимая, что придется в нее войти. Вот только получится ли из нее выйти? И Белла, к собственному стыду, вынуждена была признаться себе: ее решимость дрогнула. Может, негодяй прав? В этот момент ее убеждения и вера в правоту собственного поступка дрогнули под напором ужаса… но всего на одно мгновение.

Это просто клетка, сказала она себе. Ей выпадали испытания и похуже: когда обвинял и подозревал муж; когда ее гнали по всей Шотландии, точно собаку; когда предал мужчина, которому доверилась; но самым страшным была разлука с дочерью.

Мысль о дочери придавала Белле сил. Она должна все вынести, чтобы вновь увидеть Джоан.

– Он мне не король.

Изабелла Макдуфф, посмотрев своему грязному мучителю прямо в глаза, с высоко поднятой головой вошла в железную дверь своей клетки.

Замок Балвени, графство Мори, шестью месяцами раньше

Белла не видела ничего вокруг. Мысли метались – столько всего нужно было сделать перед отъездом. Брошь! Фамильную драгоценность Макдуффов нужно непременно надеть на церемонию.

Вот и отсутствие в дверях стражи она заметила лишь тогда, когда было слишком поздно. Ее застали врасплох, напав сзади, когда она входила в свою спальню. Это было так неожиданно и страшно, что сердце ее чуть не выпрыгнуло из груди. Нежданный гость прямо-таки излучал опасность: громила, гора мышц – сопротивляться такому все равно что сражаться со скалой.

Но Белла не собиралась сдаваться без боя: пытаясь освободиться, лягнула его ногой, но он лишь сильнее стиснул ее своими ручищами. Закричать не позволила его ладонь, зажавшая рот.

– Не дергайтесь! – хрипло сказали ей на ухо. – Я не сделаю вам ничего дурного. Я здесь, чтобы отвезти вас в Скун.

Она замерла, впитывая его слова сквозь пелену страха. Скун? Но ей надлежит ехать в Скун только завтра. Люди Роберта должны разыскать ее в лесу, когда она будет возвращаться из церкви, а не похищать из замка.

Ее сердце бешено стучало, пока она пыталась уразуметь, что к чему, и решить, можно ли доверять незнакомцу. Но сильная рука, затянутая в кожу, вдруг сдавила ее плечи. Боже правый, этот грубиян мог бы переломить ее надвое, стоило только нажать посильнее.

Так они стояли в полутьме, не двигаясь, пока он ждал, когда его слова дойдут до ее сознания.

– Вы понимаете?

Грубый голос не способствовал тому, чтобы она успокоилась, но разве у нее был выбор? Она едва ли не задыхалась, когда его рука так плотно зажимала рот. Кроме того, он мог бы давно ее прикончить, если бы это входило в его планы. Это немного успокоило, и Белла кивнула, а как только он отпустил ее – медленно и очень осторожно, – и воздух вновь наполнил ее легкие, обернулась к нему с яростью и негодованием:

– Что все это значит? Кто…

Слова застряли в горле, стоило рассмотреть нападавшего. Даже того тусклого света, что пропускало окошко башни, было достаточно, чтобы понять: он очень опасен и явно не из тех, с кем захотелось бы остаться наедине не то что в темноте, но даже при свете дня. Сердце Беллы сжалось от страха.

Господь всемилостивый на небесах! Неужели Роберт действительно послал к ней этого человека?

Своим телосложением он мог внушить робость кому угодно: высокий и широкоплечий – сплошь мускулы, просто гора мускулов, могучий воин до кончиков ногтей, крепкий, сильный, опасный. Но ей хватило одного взгляда, чтобы понять: он не рыцарь. У него был вид воина, рожденного для битв, даже скорее варвара, способного драться даже в сточной канаве.

Кажется, того оружия, что было приторочено к его поясу, хватило бы для снаряжения небольшой армии. А еще она заметила рукояти двух мечей, расположенных на спине крест-накрест. Брони на нем не было: только черная кожаная стеганая куртка-акетон и поножи, утыканные маленькими стальными заклепками. Кольчужное оплечье черненого металла прикрывало шею.

Беллу поразили глаза незнакомца. Под устрашающего вида шлемом, снабженным носовой пластиной, они казались неестественно живыми и столь яркими, что они, казалось, горели, пронзая темноту.

Ни разу в жизни не доводилось ей видеть таких глаз. По спине пополз холодок, разбегаясь по коже точно ледяные колючие иглы.

«Кошачьи глаза, – подумала она. – Глаза хищника, под пристальным взглядом которых цепенеешь».

– Лахлан Макруайри, – сказал он, отвечая на незаданный вопрос. – Прошу прощения, графиня, что напугал вас, однако ничего не поделаешь: времени у нас мало.

Второй раз за вечер Белла лишилась дара речи. Лахлан Макруайри? Ее глаза стали похожи на блюдца. Так этого человека Роберт отправил к ней, чтобы благополучно переправить в Скун? Наемника? Да не просто наемника, а человека, чьи подвиги на Западных островах снискали ему самую зловещую во всей Шотландии славу? Грозы морей в царстве пиратов?

Тут наверняка какая-то ошибка. Лахлан Макруайри продал бы мать родную тому, кто больше даст (если нашлась бы женщина, которая добровольно признала бы себя его матерью). Незаконнорожденный, по крови он был наследником одного из крупнейших владений на Западных островах. Земли клана отошли к законной наследнице, его сводной сестре Кристине, однако номинально он все равно числился вождем клана. Вот только долг и ответственность были для этого разбойника пустым звуком; когда-то он бросил своих людей на произвол судьбы ради собственной выгоды.

Варвар с черным сердцем – если у него вообще было сердце. Ходили слухи, будто он убил собственную жену.

Белла не знала, что и думать. Столько было поставлено на кон! Как можно поверить, чтобы Роберт послал к ней этого… этого лесного разбойника!

Белла всматривалась в темноту, силясь рассмотреть то, чего не заметила сразу. Святые угодники, только полюбуйтесь на него! Он и выглядел как настоящий головорез. Она могла бы биться об заклад, что его подбородок не видел бритвы добрую неделю, а вдоль линии челюсти змеился шрам. Его пронзительный взгляд обладал такой силой, что мог бы резать камень. Из-под шлема торчали густые спутанные темные волосы, давно не стриженные и скорее всего не мытые, а лицо, насколько она могла видеть, было словно высечено из холодного сурового гранита. С некоторым удивлением она признала, что его взгляд исподлобья, квадратный подбородок, высокие скулы и крупный рот можно было бы счесть красивыми – нет, исключительно красивыми, – если бы не исходившее от всего его облика ощущение угрозы. Как жаль, что к такому лицу прилагалось черное сердце!

Их глаза встретились, и Белла поняла, что не только она здесь любопытный наблюдатель: он рассматривал ее с не меньшим интересом. Она физически ощущала, как, затаившись во мраке сумерек, он ощупывает ее своим взглядом.

Вдруг в его глазах зажегся огонек, отчего Белла вдруг смутилась, сама не зная почему. Ведь она привыкла к тому, что мужчины смотрят на нее горящими глазами.

Ей едва сравнялось тринадцать, когда это началось. Как раз в это время у нее налилась грудь и округлились бедра, а личико утратило детскую пухлость. С тех пор мужчины стали смотреть на нее по-новому, так, будто хотели от нее только одного.

Она научилась не обращать внимания на такие взгляды, но сейчас все было по-другому. Над ней словно нависла угроза – подобных ощущений она никогда не испытывала. Пульс участился, по коже разлился странный жар.

Она инстинктивно отшатнулась. Он заметил ее испуг, и взгляд его сделался жестче.

– Лахлан Макруайри, – повторил он, не скрывая раздражения. – Меня послал Брюс.

– Я знаю, кто вы, – буркнула Белла, не в силах скрыть отвращение.

Грубиян процедил сквозь плотно сжатые зубы:

– Понимаю, что вы не ожидали увидеть меня, но планы поменялись.

Белла едва не рассмеялась – это же бессмыслица какая-то! Сказать, что она не ожидала его увидеть – значит, не сказать ничего. О чем только думал Роберт, посылая к ней этого негодяя?

Она рисковала всем, чтобы отправиться в Скун и возложить на голову Роберта корону, – исполнить долг, которого не смог исполнить ее брат, фактически узник Эдуарда при английском дворе.

Когда примерно неделю назад ее мать, Джоан де Клер, впервые пришла к ней с этим предложением, Белла просто онемела: возложить корону на голову Роберта Брюса – мятежника, объявленного вне закона! Да это же вызов не только могущественнейшему в христианском мире королю Эдуарду Английскому, но также и ее супругу!

Джон Комин, граф Бьюкен, был отпрыском одного из могущественнейших семейств Шотландии, заклятых врагов и соперников Брюса. Соперничество это несколько недель назад принесло им смерть, когда Роберт заколол кузена ее мужа, лорда Баденоха, перед высоким алтарем монастыря Грейфрайерс в Дамфрисе.

Даже сейчас ее супруг пребывал в Англии, требуя у короля Эдуарда справедливого суда над убийцей двоюродного брата. Бьюкен презирал Брюса и скорее предпочел бы признать своим господином Эдуарда, нежели видеть на шотландском троне Роберта Брюса. Бьюкен не слышал доводов разума. Благо для родной Шотландии отступало перед силой его ненависти.

Если она это сделает, муж никогда ее не простит. С его точки зрения, это не долг, а предательство. Ее поступок станет концом их супружества – пусть даже несчастливого.

Однако семье Макдуфф принадлежало наследственное право короновать шотландских королей, и без их участия в церемонии люди стали бы сомневаться в ее законности. Многие знатные аристократы Шотландии стали бы оспаривать притязания Роберта на трон – в их числе и ее супруг. Брюсу, дабы его королевская власть стала в глазах остальных законной, понадобится доказать приверженность древним традициям и символам.

И даже в этом случае дело еще не выиграно! Роберт выбрал тропу – борьбы долгой и трудной. Его права были отнюдь не бесспорны. Белла не хотела себя обманывать: публично объявив себя сторонницей Брюса, она ставила под сомнение заодно и собственное будущее. Английский король, претендовавший на владение Шотландией, заклеймит ее как мятежницу.

Если Брюс проиграет, если не сумеет заручиться поддержкой шотландских аристократов, то против Эдуарда ему не устоять, а бросить вызов Эдуарду Плантагенету – это подписать себе смертный приговор.

Белла всегда спрашивала совета у матери. Недавно Джоан де Клер вышла замуж за одного из соратников Брюса, но это явно не единственная причина, отчего она просила Беллу поддержать Роберта. Как и Белла, она хотела видеть Шотландию свободной от английской тирании; и они обе были уверены, что тот, кому под силу этого добиться, именно Роберт Брюс. Мать верила в правоту его дела почти так же истово, как сама Белла. Эдуард Плантагенет железной рукой сжал горло Шотландии, а Роберт Брюс был ее последним дыханием.

Ей пришлось пойти на риск, ведь этого момента – шанса совершить что-то по-настоящему важное – она ждала всю жизнь. Наконец-то она исполнит свой долг, докажет преданность стране, сможет защитить то, во что верит, за что стоит сражаться.

И это вовсе не тот долг, что так долго удерживал ее подле супруга. Бьюкен оказался недостоин ее преданности, и только ради дочери терпела она вспышки его злобной ревности, подозрения и всепоглощающую похоть. Она могла бы еще сомневаться – ради благополучия дочери, – не обмолвись он как-то раз, что подумывает о помолвке двенадцатилетней Джоан с одним из своих друзей, который вчетверо старше ее.

Белла скорее умерла бы, чем допустила такое, поэтому сразу дала согласие, как только мать сумела убедить ее, что Джоан лучше уехать с ней.

Увидев громилу, которого послал к ней Брюс, Белла встревожилась: во что же такое она ввязалась? Если Роберт полагается на таких головорезов, как Лахлан Макруайри, то мятеж обречен, не успев начаться.

Сколько, интересно, ему заплатили? Да и у кого хватит золота, чтобы купить преданность таких, как Макруайри?

А Макруайри тем временем, сложив руки на груди, скрежетал зубами от нетерпения. Ее опять поразили его габариты. Ну и ручищи! Такие мускулы можно нарастить, только если махать мечом на полях бесчисленных сражений.

– Что-то не так?

– Я ждала…

Она уставилась в темноту, словно надеялась увидеть отряд рыцарей в сверкающей броне.

Его глаза превратились в щелки, как будто он сумел прочитать ее мысли.

– Где же остальные? – спросила, запинаясь, Белла.

Похоже, ее вопрос его развеселил, если кривое подергивание губ можно принять за улыбку.

– Дожидаются внизу.

– Как вы вошли сюда? И что стало со стражей?

Он усмехнулся и, проигнорировав вопрос, окинул ее пристальным взглядом.

– Надеюсь, Бьюкен ни о чем не подозревает?

Белла чуть не рассмеялась. Ее супруг всю жизнь только тем и занимался, что подозревал всех вокруг. Впрочем, теперь ей нет до него дела. Но она поняла, что Лахлан имел в виду ее намерение поддержать Брюса.

– Меня стерегут вовсе не из-за этого.

Он вопросительно взглянул на нее, однако не спросил, что она имеет в виду. Впрочем, она бы все равно не сказала.

Разбойник истощил запас любезностей – если это были любезности, – и теперь ему явно не терпелось покончить с делом, ради которого явился. Он подошел к окну, стараясь держаться вне поля зрения кого-то находившегося во дворе.

– Идемте. – Он взял ее за локоть, и в ответ на его прикосновение каждый нерв ее тела вспыхнул искрами. – Нам нужно спешить. Времени нет. Возьмите накидку и что там еще вам понадобится, только поживее.

О чем это он? Отъезд предполагался не раньше завтрашнего дня, так что ничего не готово. Она как раз собиралась этим заняться – даже с ужина ушла пораньше.

Белла вырвала у него свою руку.

– Никуда я не пойду, пока не объясните, в чем дело.

Ей казалось, более угрожающей физиономии ей видеть не приходилось, но когда незнакомец нагнулся к ней, его жуткий, пронизывающий взгляд буквально пригвоздил ее к месту. Даже в темноте его глаза сверкали зеленым огнем, как два изумруда на солнце.

– Хотите знать, в чем дело? – Схватив за плечи, он толкнул Беллу к окну. – А вон в тех знаменах вдали, за лесом. Минут через десять ваш муженек со своими людьми будет у ворот замка, и на вашем месте я бы предпочел оказаться как можно дальше отсюда, когда он сюда явится.

Она ахнула, и кровь отлила от ее лица. Поймав его враждебный безжалостный взгляд, она прочла ответ на свой вопрос: каким-то образом Бьюкен узнал про ее план.

И если он найдет ее – точно убьет.

Лахлан заметил, как она побледнела, и пожалел бы, что был груб с ней, если бы не манеры этой заносчивой графини. Как она на него смотрела: того и гляди испепелит взглядом. Было видно, что ей были противны его прикосновения.

Это почему-то злило его, хотя видит Бог, ему это не впервой, и вполне заслуженно: бастард, безжалостный убийца, беспринципный пират. Были и другие, не менее «лестные» титулы, которыми его награждали. Даже в недавно созванной Шотландской гвардии к нему относились с подозрением.

Впрочем, ему было плевать, кто и что о нем думал, но презрение, которое он видел в этих огромных синих глазах, его просто взбесило, как и многое другое в Белле Макдуфф, по правде говоря.

Помоги ему Господь, но его до сих пор трясло от вожделения. Ничего подобного с ним не случалось с тех пор, как…

Он стиснул зубы. Только не с тех пор, как впервые увидел Джулиану. Если что-то и могло наверняка заморозить его пыл, так это мысль об этой лживой суке, его жене. Но Джулиана вот уже восемь благословенных лет не его печаль. Она там, где ей самое место: в аду, дает жару самому дьяволу.

Внешне Белла Макдуфф ничем не напоминала его покойную жену. Джулиана была высокой и тоненькой, точно тростинка, с нежным личиком и черными как смоль, как ее сердце волосами. Графиня же обладала белой кожей, волосами цвета льна и яркими чертами лица. При среднем росте она имела роскошные формы: полную высокую грудь и крутые бедра.

Обе женщины были привлекательны – даже скорее красивы, – но не это сближало их, а та самая не поддающаяся определению особенность, чертовщинка, как говорят французы, от которой вскипает кровь: манера бросать взгляд, как бы вскользь, изгиб губ, неприкрытая чувственность, которая буквально хватала мужчину за причинное место и не отпускала.

Они обе были из таких, кого побыстрее хочется затащить в постель.

Если бы с Джулианой он ограничился именно этим, избавил бы себя от многих бед, но похоть так затуманила взор, что правду о своей жене он узнал лишь тогда, когда стало слишком поздно. Вожделение сыграло с ним злую шутку, выставив полным идиотом. Больше он ничего подобного не допустит.

– Осторожнее с графиней, – предупредил его Брюс, загадочно улыбаясь. – Она может… отвлечь.

Теперь, по крайней мере, он понял суть предостережения Брюса. Но королю не о чем беспокоиться: похоть – последнее, чему Лахлан был готов дать волю во время выполнения важного поручения. У него и так забот полон рот. Примерно час назад их прекрасный, выверенный план встретил осложнение, когда Маккей перехватил двух гвардейцев Бьюкена: их отрядили скакать в замок, чтобы предупредить о приезде графа.

Само по себе прибытие Бьюкена не было такой уж большой бедой. Они все равно могли действовать как было условлено: похитить графиню с дочерью по дороге с воскресной службы – только ради церкви ей и дозволялось покидать замок, – но Лахлан лучше, чем кто бы то ни было, знал, что важные поручения редко идут по плану. Из допроса пленников Маккею стало известно, что кто-то нашептал графу и о коронации, и о роли во всем этом его собственной жены.

Это меняло все. Как только граф вернется, замок будет наглухо закрыт, как женский монастырь, и графиня вряд ли покинет его пределы в ближайшие месяцы, хотя бы даже и ради церковной службы. Маккей рассчитал, что у них примерно час времени.

Лахлану понадобилась четверть этого часа, чтобы пробиться сквозь замковые ворота, и почти вдвое больше, чтобы разыскать графиню, что оставляло ему всего минут пять до того, как Гордон начнет заварушку. Так что, видит Бог, у него не было времени убеждать свою надменную подельницу поневоле в том, что он вполне подходящая для нее компания.

Похоже, однако, что суровость его слов произвела в ней чудесную перемену. Страх – отличный побудительный мотив. Она бросилась к гардеробу, выхватила темную накидку и поспешно накинула на плечи, а потом сняла с полки маленькую деревянную шкатулку, покрытую искусной резьбой.

Догадка Лахлана, что в шкатулке лежат драгоценности, подтвердилась, едва она откинула крышку. Кровь Христова! Да эти сокровища достойны султана!

Он ожидал, что графиня переложит содержимое шкатулки в вышитую сумочку, висевшую у нее на поясе, но лишь что-то разыскав, она опустила крышку и вернула ее на полку.

– Я готова.

Лахлан взглянул на шкатулку.

– А ее вы что, не берете с собой?

Она прищурилась, явно ожидая, что он решил прихватить шкатулку. Да он и правда едва противился соблазну! Такие драгоценности решили бы все его проблемы с долгами.

– Все это принадлежит моему мужу, а для меня имеет значение всего один предмет.

Так мог бы говорить тот, кто прожил в богатстве всю жизнь. Легко лицемерить, если носишь роскошную одежду, вкушаешь тонкие яства и не думаешь о завтрашнем дне. Он окинул взглядом массивный золотой ободок, стягивавший блестящие длинные волосы, затем богато вышитое золотом платье, подбитую мехом накидку, тяжелое ожерелье из сапфиров и жемчуга, кольца, украшавшие тонкие пальцы, и, наконец, изящные шелковые туфельки.

Ее щеки порозовели, и Лахлан понял, что она догадалась, какие мысли пришли ему в голову. Графиня вскинула подбородок.

– Если у вас больше нет вопросов, мы можем идти за моей дочерью.

Ах да, он забыл про девчонку, хотя не понимал, зачем тащить ребенка через половину Шотландии, где идет война. Впрочем, это не его дело.

Три года Лахлан выполнял поручения Брюса: самые разные, как приятные, так и неприятные, – и, как он подозревал, именно последние обеспечили ему авторитет среди воинов секретной гвардии Брюса. Мог он похвастать и другими качествами: беспощадностью в бою, искусным владением мечом, – делал все, что требовалось, и война щедро его вознаграждала, как и других мужчин, лишенных особой щепетильности.

Война как помойная яма: замараны все без исключения, – а разница между людьми заключалась лишь в том, что одни притворяются, оправдывая себя благородными лозунгами или любовью к родине, а другие – нет.

Лахлан был честен перед собой, политику ни во что не ставил, воину-наемнику незачем и некогда рассуждать об идеалах – так проще. На стороне Брюса он согласился воевать по одной простой причине: долги. Договор с Брюсом решал все его проблемы.

Лахлан устал делать грязную работу за других. Если дело выгорит, он больше не станет воевать: заберет обещанную награду, выплатит долги, и у него останется достаточно денег, чтобы отправиться куда-нибудь подальше – например, на остров на западе, – чтобы никому не подчиняться и жить так, как хочется.

Но для того, чтобы это благословенное время наступило, Брюс должен стать королем, и если Изабелла Макдуфф может тому способствовать, Лахлан притащит ее куда угодно вместе с дочерью.

– Где она?

Графиня прикусила губу, и этот совершенно невинный жест показался ему таким эротичным, что он почувствовал тяжесть в паху и быстро отвел взгляд, раздосадованный этим редким для себя приступом слабости.

– Я оставила ее в большом зале. – Ее голос буквально звенел от волнения. – Я думала, у нас еще есть время – до завтра, вот и не торопила ее за ужином. Мы не можем уехать без нее! – воскликнула Белла, схватив его за руку.

Лахлан вздрогнул всем телом, каждый мускул живо откликнулся на ее прикосновение. Его как будто пронзила молния. Впервые графиня сама прикоснулась к нему, но, похоже, сама не сознавала, что делает. Ею владел только страх за дочь. Ее прекрасное лицо было исполнено отчаяния и надежды найти отклик в его душе. Огромные синие глаза, темные брови вразлет, угольно-черные ресницы, прямой нос, безупречная кремовая кожа, чувственный изгиб губ, которым позавидовала бы куртизанка… Кто бы устоял перед такой красоткой?

Лахлан стиснул зубы. Не привыкший говорить обиняками, он должен был прямо ей сказать, что отвлекающий маневр задуман как раз по пути отсюда в большой зал и вот-вот начнется стычка, что у них один шанс из двадцати успеть добраться до девочки до того, как разверзнется ад, но отчаяние в ее голосе заставило его промолчать.

Если Изабелла Макдуфф и собиралась предать супруга и способствовать коронации его врага, то к дочери это никак не относилось: ее графиня, вне всякого сомнения, любила. Поскольку Лахлан был не из тех, кто теряет голову от хорошенького личика и пары восхитительных грудок, да и мольбы на него не действовали, он знал, что есть и другой резон придержать язык: его миссия. Инстинкт подсказывал: открой он ей правду, и она начнет брыкаться, – а это недопустимо. Промедление смерти подобно: у них и так фора – меньше некуда.

– Ее приведет кто-нибудь из моих людей, – сказал Лахлан, припомнив, как страстно графине хотелось разглядеть в темноте кого-нибудь – все равно кого – другого, кто мог бы стать ее провожатым.

Интересно, подумалось ему, что она скажет, когда узнает, что их тут всего трое.

Он даже поверил было собственным словам: на мгновение, – но едва они успели покинуть башню, как в ночном воздухе гулко ухнул громовой раскат.

Время истекло.

Лахлан сидел на плоском камне рядом с Маккеем и Гордоном и с аппетитом уплетал вяленую говядину с овсяной лепешкой. Женщина, сидевшая в глубине пещеры, метала гневные взгляды, которые вонзались ему в спину, как кинжалы, но вкуса еды, слава богу, не портили.

Ему было плевать, что она там думает. Он сделал все возможное, чтобы вытащить ее из чертова замка, и не важно, что пришлось прибегнуть к обману. Ложь, воровство, предательство – все это обычное дело на войне. И графине давно пора смириться с этим фактом, учитывая, какие маховики она собирается привести в движение.

Разве она вправе судить? Помилосердствуйте! Эта женщина только что сбежала от мужа, чтобы возложить корону на голову его злейшего врага.

Бьюкен, конечно, редкостная скотина, в противном случае Лахлан мог бы даже посочувствовать бедняге. Ему, как никому другому, было хорошо известно, что нельзя рассчитывать ни на чью преданность, и меньше всего собственной жены. Если Лахлану и требовалось подтверждение его твердой уверенности больше никогда не жениться, то вот вам еще один вопиющий пример.

Пусть катится к черту. Он сделал то, что должен был сделать, для спасения миссии. Нечего было и думать, чтобы вовремя добраться до ее дочери. Они унесли ноги едва ли не за минуту до того, как услышали грохот копыт приближающейся армии. Он ни в чем не виноват: просто выполнил задание, а уж как – не имеет значения. Никаких угрызений совести он не испытывал, а если понадобится, опять поступит так же, черт возьми, только не станет смотреть ей в лицо. Она надела маску гордости, но глаза-то не скроешь. Как она смотрела на него! Они неслись во весь опор, оставив ее дочь в замке…

Слишком хорошо Лахлан понимал значение этого взгляда, потому что много раз видел, как пытают и мучают людей. Это была агония – чистая, неприкрытая, бесконечная агония.

Лахлан отхватил основательный кусок говядины, пытаясь заглушить стеснение в груди, хотя вряд ли это было чувство голода, болезненно поморщился и потянулся к бурдюку в надежде запить отвратительный привкус во рту. Гордон, наблюдавший за ним, спросил:

– Что-то не так?

– Чертово мясо, похоже, протухло.

– А по-моему, оно превосходно.

Пожав плечами, Лахлан сделал второй глоток: виски, жидкий огонь, выжигал любые вкусовые ощущения. Маккей тоже уставился на него, но предпочел промолчать. Да это было и ни к чему: неодобрение было написано на лбу неистового горца.

Магнус Маккей был родом с севера Шотландии. Высокий богатырь силой едва ли уступал легендарному Робби Бойду и славился умением выживать в любых, даже самых жестоких условиях. Единственное, с чем у него были нелады, это верховая езда. Не самый искусный из наездников даже в спокойной обстановке, в критический момент он, похоже, держался на спине лошади только силой воли. После мучительной скачки всю ночь, причем половину под проливным дождем, отдых потребовался не только графине.

Маккей не любил Лахлана, но это, в общем, дело обычное. Они могли отлично ладить, лишь бы один не вздумал встать на пути у другого. Меньше всего искал он товарищества и дружбы, когда согласился вступить в ряды воинов-призраков, тайного отряда Роберта Брюса.

Нельзя не признать, что замысел был интригующий: собрать вместе самых лучших в каждом из воинских искусств. Лахлан уже видел, на что способны гвардейцы, но в одиночку им войны не выиграть. Он здорово сомневался, что вояки вроде Роберта Брюса, помешанные на рыцарском кодексе, смогут принять коварные приемы горцев.

Без сомнения, это лучшие воины, с которыми Лахлану приходилось сражаться бок о бок, но это не значило, что они могут на него рассчитывать, да и сам он не думал полагаться на них. Неверная жена преподала Лахлану жестокий урок по части доверия; в результате соратники его мертвы, сам он несправедливо обвинен, а имения его конфискованы. И Лахлан вернулся к тому, от чего ушел: жестокий убийца, война для которого – смысл жизни.

– Есть что сказать, Святой? – поддразнил он, назвав Маккея прозвищем, которое Максорли придумал для этого здоровяка, но не потому, что тот отличался набожностью.

В отличие от других солдат, Магнус никогда не говорил о женщинах. На войне, в походах, вдали от дома, сидя у костра, воины, как правило, только об этом и болтали. Лахлан намеревался выяснить, почему эта тема не привлекала горца.

– Графиня права, – сказал Маккей, откладывая в сторону странного вида оружие, над которым трудился, пытаясь что-то усовершенствовать, то есть сделать более смертоносным. – Мы ведь должны были забрать и ее, и девочку.

– Он же объяснил, как это вышло, – вмешался Гордон прежде, чем Лахлан успел посоветовать ему заткнуться. – На это не было времени.

Уильям Гордон принадлежал к числу тех немногих, кому нравился Лахлан, и обладал уникальным даром вызывать гром и летучий огонь с помощью секретного состава на основе черного порошка, который его дед вывез из Святой земли.

– Может, и не было, но мы могли бы попытаться, если бы он нам сказал, – возразил упрямый горец.

– Каким образом? – парировал Лахлан. – Что бы вы ни сделали, это ничего бы не изменило. Моей задачей было провести вас в замок и найти женщину, а вы с Гордоном обеспечивали прикрытие, чтобы никто не торчал у меня за спиной.

Маккей кивнул, глядя на него в упор:

– Да, я бы тоже на твоем месте поостерегся поворачиваться кое к кому спиной.

Ну хоть здесь они пришли к согласию.

Гордон сбросил плед, которым укутывал плечи, чтобы стать незаметным в темноте, и, скатав наподобие валика, выжал дождевую воду на грязный пол пещеры.

– Ты был прав и в другом: ребенку здесь не место, – тихо сказал он Лахлану и поежился. – Проклятье! Жаль, что нельзя развести костер.

Они не могли рисковать. Лахлан, конечно, надеялся, что им удалось оторваться от Бьюкена на приличное расстояние, но как скоро граф обнаружит, что его жена сбежала?

Осознав, что никто больше не прожигает две дырки в его спине, Лахлан украдкой бросил взгляд в угол пещеры и увидел, что графиня последовала его совету отдохнуть, пока можно. Они здесь не задержатся.

Гордон проследил за его взглядом и сказал с явным восхищением:

– Она очень храбрая. Хотел бы я знать, зачем ей все это. Поразительная женщина.

Тем же вопросом задавался и Лахлан, поэтому фыркнул:

– Думаю, ее муж другого мнения.

– Бьюкен – поддонок, почти такой же, как этот презренный тиран Эдуард. По возрасту он в отцы ей годится…

Гордон умолк, а Лахлана вдруг охватило странное раздражение. Он отлично понимал, куда устремились его мысли: туда же, что и его собственные, каждый раз, когда смотрел на нее. Вот оттого-то он старательно отводил взгляд в сторону. Есть в ней что-то такое, чего не выразить словами.

Гордон пожал плечами и добавил:

– Такая красавица только зря пропадает с этим стариком.

Лахлан повел бровью.

– Значит, молодость и красота оправдывают предательство? Надеюсь, ты столь же снисходителен по отношению к собственной жене. – Обращаясь к Гордону, он тем не менее внимательно наблюдал за Маккеем и заметил, как замер горец. – Еще не поздно взять назад брачные обеты, знаешь ли. А то не успеешь жениться, как…

– День еще не назначен, – перебил его Гордон. – Наша помолвка состоялась как раз перед тем, как я уехал на Скай.

Маккей не двинулся с места, хотя обычно он немедленно вставал и уходил, стоило кому-нибудь заговорить на подобные темы. Похоже, Лахлан ошибся в своих предположениях.

– Значит, у тебя еще есть время одуматься, – продолжил Лахлан. – Помяни мое слово: брак – все равно что «черная смерть» для души. Жены делают нас слабыми и уязвимыми.

Но вывести Гордона из себя ему не удалось: тот лишь улыбнулся.

– Одна гнилая виноградина не испортит вкуса вина в бочонке. Не все женщины такие, как твоя жена.

– И слава богу, – с содроганием произнес Лахлан.

Надо признать, Гордон прав: у каждого бывает черная полоса. Он не терзался из-за предательства Джулианы, но заплатил слишком дорого, чтобы быстро забыть. И уж точно он не прыгнет в эту сточную канаву еще раз.

Улыбнувшись, Гордон покачал головой.

– Кроме того, мне уже не отвертеться, даже если бы захотел. Контракт при помолвке связывает не хуже брачного. Теперь это дело чести.

– Честь не имеет никакого отношения к браку! – усмехнулся Лахман и опять взглянул на Маккея. – Какая она, твоя нареченная? Безобразная и толстая, как свинья или красавица вроде нашей графинюшки?

Гордон пожал плечами.

– Я не знаю.

Вот это поворот!

– Ты никогда ее не видел?

Гордон покачал головой:

– Нет, брак устроили наши отцы, – и добавил, будто это что-то объясняло: – Я воспитывался вместе с ее братом.

Насколько знал Лахлан, и старший Гордон, и Сазерленд были противниками Брюса.

– Ты ведь дружен с Сазерлендами, да, Святой? – саркастически спросил он у Маккея, заметив, что тот начал подниматься. – Ведь нареченная Гордона, Хелен Морийская, – дочь графа Сазерленда, и не было междоусобиц дольше и яростнее, чем между семьями Маккей и Сазерленд. Ты же видел ее?

Ладонь Маккея сжала рукоять ножа, которым он резал мясо и все еще держал в руке. Интересно!

– Да, – ответил он с воодушевлением пациента дантиста.

– Ты никогда ничего не говорил, – удивился Гордон.

Маккей равнодушно пожал плечами, хотя, как подозревал Лахлан, разговор задел его за живое.

– Мне казалось, это неважно.

Итак, Лахлан нащупал уязвимое место и намеревался вонзить туда отравленное копье.

– Так что же ты думаешь, Святой? Не придется ли Гордону выдуть бочонок виски, чтобы набраться храбрости перед тем, как вставить своей невесте? Или он будет счастлив вонзить своего дружка промеж ее мягких бархатных ляжек?

Похоже, это перебор, забеспокоился Лахлан: Маккей аж побледнел от гнева. Однако ничего не произошло: может, привиделось?

Нет, не привиделось.

– Ты, Макруайри, злобный ублюдок. Не знаю, какого дьявола Брюс решил, что ты нужен в отряде. Ядовитая гадюка ты, а не человек.

Лахлан улыбнулся.

– Именно этим я и ценен: более совершенного оружия просто не существует.

Он хотел было еще что-то добавить, однако встревоженное лицо Гордона заставило его прикусить язык.

Уже смеркалось, когда Лахлан подошел к пещере. День выдался долгим: нужно было убедиться, что им удалось пересидеть людей Бьюкена и они в самом деле уходят. Ему полагалось валиться с ног от усталости, но его почему-то переполняло странное возбуждение.

Было глупо пытаться убежать от Бьюкена с такой обузой, как графиня, да еще без запасных лошадей, но после двух дней ожидания он чувствовал себя одним из львов в зверинце короля Эдуарда, которого держат в тесной клетке. Уже в который раз он пожалел, что отправил предупредить Брюса о задержке Гордона, – надо было отправиться самому!

О том, чтобы послать Маккея, не было и речи: только искусный наездник смог бы проскочить мимо постов Бьюкена. Лахлан прекрасно бы с этим справился, если бы Брюс не назначил его ответственным за эту миссию.

И что прикажете делать? Коронация назначена на завтра, а они по-прежнему в двух днях пути, в этой пещере.

Недооценил он силы и упорство Бьюкена! Наверняка отрядил половину своих солдат обшаривать округу в поисках жены. Временами они находились в опасной близости, но Лахлан выбрал укрытие очень умело, так что, похоже, наконец-то Бьюкен убрался восвояси.

Нужно выждать еще пару часов, просто на всякий случай, и можно трогаться в путь.

Дело почти сладилось – и слава богу! Поскорее бы все это закончилось!

Прошедшие два дня он жил, словно в аду, и его личным демоном была Белла Макдуфф. Хотел бы он объяснить это тем, что она настоящая язва: непомерные требования, критика или стенания по поводу сложившегося положения, – однако ничего подобного. Лахлан был вынужден признать, что графиня отлично приспособилась к жизни, далекой от роскоши. Те благородные дамы, которых он знал, на ее месте принялись бы ныть и жаловаться на злосчастную судьбу, а надменная графиня взвалила на себя обязанность следить за чистотой пещеры и скудной утвари для еды, то и дело предлагала свою помощь Маккею.

Внешне эта дамочка была такой нежной и ранимой, зато крепости ее духа позавидовал бы и мужчина. Сильную, гордую и отважную Беллу Макдуфф не так-то просто сломить. Видит Бог, эти качества ей понадобятся, учитывая то, что ей предстояло совершить.

Вовсе не строптивый нрав и требовательность графини раздражали его. Лахлана бесила собственная реакция на ее присутствие. Было достаточно одного взгляда на ее роскошные формы, одного слова, слетевшего с ее чувственных губ, одного дуновения сладкого женского аромата, чтобы он вспыхнул вожделением. Не обращать на это внимания с каждым разом становилось все труднее.

Пещера была слишком мала, вот беда! Однажды он случайно столкнулся с Беллой и чуть не выскочил из собственной шкуры.

Она могла презирать его сколько угодно, только его дружочку не было до этого дела. Собственная слабость приводила Лахлана в бешенство: будто вернулись все те восемь лет, пока он держал себя в узде воздержания.

Собравшись с духом, прежде чем войти в пещеру, он хотел было свистом предупредить о своем приближении, когда тихий смех заставил его замереть на месте. Нежный грудной смех порхал в темноте, распаляя его кожу, как огненная ласка. Его нервы были на пределе. Каждый мускул тела напрягся. Руки сжались в кулаки – так он пытался охладить жар, когда оказывался в пределах видимости от нее, – и это уже вошло в привычку.

– Это восхитительно! – услышал бархатный голосок, согревавший и обволакивавший, как теплые сливки.

Маккей пробормотал что-то в ответ, и Лахлан почувствовал дикий прилив злобы. Наверняка Святой вовсю распускает перед ней хвост. Вон как она с ним любезничает!

Еще несколько шагов, и Лахлан смог заглянуть внутрь. Вечерний свет запутался в светлых волосах – мягкий водопад, рассыпавшийся по спине – и озарил их золотистым сиянием. Он мысленно представил, как эти волосы щекочут кожу, точно теплый атласный покров. Ему захотелось погрузить в них пальцы, зарыться лицом, глубоко вздохнуть их благоуханный аромат.

Проклятье! В нем все кипело и бурлило, и он не знал, что с этим делать.

– Кто бы мог подумать, что сырая рыба может быть такой вкусной? – Хрупкие пальцы подцепили очередной кусочек с блюда, которое Маккей изготовил из куска дерева. Надо же, какой заботливый! – А из чего этот соус?

Маккей хихикнул, а Лахлан сильнее сжал кулаки.

– Разные травы, соль и немного вина.

– И вы отыскали все это здесь? Магнус Маккей, да вы кладезь талантов!

Лахлан еще больше разозлился. Святой нашел пару травок, а она расхваливает его так, точно он превратил воду в вино, в то время как сам он ходил по лесу под дождем, чтобы убедиться, что поблизости никого нет и ничто им не угрожает. И какова благодарность? Он удостоился лишь сердитого взгляда, когда она была вынуждена заметить его присутствие.

Ему очень не нравилось, что никак не удается справиться со злостью. Чего доброго врежет кулаком по довольной роже Маккея, просто так, без всяких причин, потому что ничего предосудительного в поведении их обоих не было. Казалось, графине просто искренне нравится этот горец-великан, чего не скажешь о нем – ему она выказывала лишь отвращение.

Впрочем, ему не впервой чувствовать себя чудовищем, так чего же тогда злиться?

– Это нетрудно, если знаешь, что искать, – пожал плечами Маккей, смущенный и польщенный.

Она опять рассмеялась.

– В этом-то все дело! Я бы попросила вас поделиться знаниями со мной, только, боюсь, я безнадежна по части растений. Вот Джоан…

Она вдруг умолкла, и Лахлан напрягся, опять ощутив ту раздражающую пустоту в груди. Будь он способен на что-то подобное, мог бы решить, что это чувство вины, но тратить время на то, чтобы бить себя кулаками в грудь из-за того, чего все равно не изменить, не стал.

– Вот моя дочь хорошо разбирается в растениях, – продолжила Белла, и в ее голосе он услышал тоску.

– Вы беспокоитесь за девочку, – с неожиданной нежностью проговорил горец.

Графиня кивнула. Лахлан не видел ее лица, но не сомневался, что глаза ее налились слезами. Она едва не плакала всякий раз, когда говорила о дочери.

– Ведь Бьюкен ее не обидит, – продолжил Маккей, и в его голосе послышались стальные нотки.

Она покачала головой.

– Нет-нет, не думаю, но она знает о моих планах. Я никогда не говорила, что собираюсь куда-то забрать ее с собой. И теперь опсаюсь, что он забьет ей голову ужасной ложью. Мне просто жаль…

Она умолкла, стиснув зубы и сжав губы, и догадаться, о чем она думает, было несложно.

– Мне он нравится ничуть не больше, чем вам, – сказал Маккей. – Но Макруайри – да и никто другой на его месте – в любом случае не смог бы добраться до вашей дочери вовремя. А тут еще взрыв и ваш муж у самых ворот. Я видел, как Лахлан выбирался из самых немыслимых ситуаций, однако выкрасть женщину с ребенком из крепости вроде Балвени, когда вокруг полно людей вашего мужа, вряд ли кому-то вообще по плечу.

Проклятье! Еще не хватало, чтобы Маккей его защищал! Решительным шагом Лахлан вошел в пещеру, не обращая внимания на Маккея с его укоризненным взглядом – почему не дал условленный сигнал? – и остановился в нескольких шагах от того места, где они сидели.

Ему захотелось вдохнуть ее благоуханный аромат, но он запретил себе даже думать об этом. Как этой женщине удается так хорошо пахнуть после двух дней в пещере? И про себя опять проклял Маккея: который дал ей это чертово мыло.

Когда графиня взглянула на него и он заметил в глазах ее слезы, чувство досады больно кольнуло в груди.

– Простите, – начал Лахлан, не вполне осознавая, зачем это говорит, – но я был вынужден оставить вашу дочь в замке.

Он мог бы поклясться, что слышал, как у Маккея отвалилась челюсть. Графиня, казалось, удивилась не меньше, судя по ее взгляду. Однако на сей раз она отвела глаза не сразу.

Она так внимательно рассматривала его лицо, что Лахлану было неловко, хотя он знал, что ничего ей увидеть не удастся.

– То есть вы извиняться за ложь не хотите? – уточнила Изабелла.

Лахлан покачал головой.

– Нет. Я должен был вытащить вас оттуда. Вы бы стали сопротивляться, а нам нельзя было терять ни минуты.

– Но что, если бы я отказалась ехать без дочери? Вы предвидели такой исход?

Он ответил ей суровым немигающим взглядом.

– Может, это вам следует поблагодарить меня за то, что не вынудил вас принять такое решение.

Она ахнула и удивленно взглянула на него, когда осознала жестокий смысл этих слов. Она так гневалась из-за его лжи, что не подумала, чем могло бы все закончиться, скажи он правду. Ей пришлось бы делать выбор между дочерью и обещанием, данным Брюсу, между долгом и материнской любовью.

Выражение лица графини подсказало ему, что она наконец-то поняла причину его поступка.

– Постарайтесь немного поспать, – буркнул Лахлан, отворачиваясь. – Последний из солдат вашего мужа уехал сегодня днем. Мы тронемся в путь через несколько часов и будем скакать без остановок. Не знаю, долго ли Брюс согласится ждать.

Кажется, она была рада сменить тему.

– Вы уверены, что Уильям добрался до Скуна?

– Да, но не думаю, что Брюс станет тянуть с коронацией: ждать слишком рискованно.

Она кивнула, затем, извинившись, покинула мужчин на несколько минут. Лахлан старался не смотреть ей вслед.

Маккей встал и начал собираться. Ему предстояло стоять на часах, пока Лахлан будет спать – по крайней мере постарается уснуть, если это возможно неподалеку от графини. Макруайри постоянно чувствовал на себе его взгляд, наконец не выдержал:

– Ну говори уже!

– Оставь ее в покое, Макруайри! Бедная женщина достаточно натерпелась. Бьюкен превратил ее жизнь в ад.

Лахлан шагнул вперед, кровавая пелена заслонила ему глаза.

– Что ты хочешь сказать? Он ее бил?

Маккей ответил ему долгим взглядом, явно недоумевая, отчего командир так взъярился.

– Не знаю, но то, что измучил, верно: все время держал под замком.

Лахлан вспомнил про караульных в дверях ее покоев и еще двоих у подножия лестницы.

– Почему?

– Тиран хотел держать жену в узде, да покрепче.

Лахлан насупился, поскольку лучше, чем кто-либо другой, знал разрушительную силу ревности, как оправданной, так и беспричинной. Интересно, был ли у ее мужа повод ревновать? Он с подозрением взглянул на Маккея.

– Почему она тебе все это рассказала?

– Она и словом не обмолвилась: просто я сам сложил два и два из того, что слышал. А насчет «почему»… я ведь не пялюсь на нее, как ты. – Маккей помолчал, устремив на него испытующий взгляд. – Почему тебя это так интересует?

– Не интересует.

У Макруайри появился повод взглянуть на ситуацию по-другому. Может, в этом причина ее разлада с мужем?

Ясно, что Маккей ему не поверил.

– Я видел, как ты на нее смотришь. Она красивая женщина – красивая, но замужняя женщина, которой придется дорого заплатить за то, что ей предстоит. А тут еще ты, со своими воздыханиями.

Лахлан не желал выслушивать мораль – ни от Маккея, ни от кого бы то ни было еще. Разумеется, он ее вожделел: нужно быть евнухом, чтобы воспринимать эту женщину иначе, – но однажды ему довелось воспылать безумной страстью, так что хватит, достаточно.

Уж кому-кому, но Маккею лучше подумать о себе.

– Если я ее захочу, неужели ты думаешь, что меня остановит брачный контракт?

Маккей взглянул на него с отвращением и буркнул, выходя из пещеры:

– Маклауд был прав: у тебя змеиная душа.

Что ж, вождю Шотландской гвардии виднее. Собственно, потому Лахлан здесь, разве не так? Выполнить задание, не задавая вопросов, – вот его метод.

Лахлан не сдержал усмешки.

– Пусть так, однако я по крайней мере не сохну по невесте лучшего друга.

Маккей вздрогнул, и он понял, что стрела попала в цель, а значит, надо внимательно наблюдать за руками воина, чтобы не попасть впросак, если тот схватится за оружие.

Охваченный яростью, Маккей тем не менее был достаточно опытен, чтобы позволить Лахлану заманить его в ловушку.

– Держись от меня подальше, Макруайри! Расточай свой яд в другом месте.

Не говоря больше ни слова, он стремительно вышел из пещеры.

Страттуммел, Форест-оф-Атолл, конец июля 1306 года

«Никогда» вернулось к ней четыре месяца спустя.

А потом что-то пошло не так – вернее, не так пошло все! Белла не могла даже представить подобного конца. Бежать, спасать свою жизнь… будто они преступники. Англичане дали Брюсу прозвище Король Висельник, и было мучительно сознавать, что это правда.

Белла смотрела в голубые глаза Маргарет, огромные на бледном лице, наполненные страхом.

– Ты уверена? Королева действительно сказала, что мы должны покинуть и короля, и армию?

Кузина кивнула, не в силах сдержать слезы, и они побежали по ее щекам.

– Да, и приказала собираться: мы должны выехать через час.

Страх, написанный на лице девушки, был прямо-таки осязаем. Уже не в первый раз Белла пожалела, что приняла Маргарет к себе в услужение: милая, кроткая, она не могла выдержать тягот подобного существования.

Да и никто бы не выдержал. За прошедший месяц они повидали столько сражений, смертей и крови, сколько Белла не думала увидеть за целую жизнь.

Незначительная поддержка, которой Роберт заручился после коронации, пока Эдуард собирал войска для похода на мятежников, рассеялась после сокрушительного разгрома при Метвене. Соглашаясь встретить противника именно там, Роберт надеялся на победу, но его предали: Эмер де Валанс, презрев кодекс рыцарской чести, атаковал раньше условленного срока.

Роберт делал ставку на решительную победу, которая утвердила бы его право на королевский трон, но конец был гибельным и печальным. Тех, кто оставался верным королю, разгромили и вынудили бежать на холмы, а король тем временем пытался восстановить силы и собрать под свои знамена новых воинов.

На зов поспешили немногие, и до Метвена войско Роберта было, мягко говоря, немногочисленным: большая часть сплотилась вокруг ее мужа и других могущественных вождей, а после Метвена тех, кто еще сочувствовал Брюсу, оказалось слишком мало, чтобы противостоять ярости Эдуарда, угрожавшего жестоко покарать мятежников. Скоро все увидели, каковы могут быть последствия: после пленения и казни Саймона Фрейзера, с которым расправились с той же чудовищной жестокостью, что и с Уоллесом.

Вместе со всеми спасаться бегством пришлось и Белле, и королеве Элизабет, и Марджори, дочери Роберта от первого брака, и двум его сестрам Кристине и Мэри. Последний месяц они влачили существование на подножном корму, как изгои, в наспех сооруженных хижинах, окруженных простым деревянным частоколом, в лесу поблизости от берегов озера Труммел, под покровительством Дункана Отважного, вождя клана Доннхайд.

Накануне, когда англичане загнали Роберта с востока, он предпринял попытку пробиться на запад. Обнаружилось, однако, что в местечке Далриг на дороге ждет засада под предводительством Джона Макдугалла, лорда Лорна, с тысячей воинов его клана. Король с несколькими сотнями воинов принял бой и едва сумел сбежать, спасая свою жизнь. Один из солдат Лорна буквально держал короля в руках: он сорвал с Роберта плащ и забрал с собой королевскую брошь.

Теперь они не могли оставаться даже в этом временном убежище: придется опять бежать.

Слава богу, с ней не было Джоан. Макруайри оказался прав: ее дочери тут не место. Он вообще во многом был прав. Белла же сильно недооценила Эдуарда, с его яростью и желанием отомстить мятежным подданным. Молот ударил по ним со всей силой, а за ее голову была обещана награда.

Так было поднято печально известное «знамя с драконом», означавшее, что мятежникам не будет пощады: убийство без суда.

Нельзя, чтобы видели, как она дрожит от страха! Белла попыталась утешить кузину, выбросив из головы Лахлана Макруайри. Со дня коронации она почти ничего о нем не слышала – впрочем, учитывая, как обернулось дело на войне, беспринципный наемник, вероятно, давно переметнулся на сторону противника.

Белла стиснула зубы. Ей следует думать лишь о том, чтобы избежать смертельной опасности и найти способ вернуть дочь. Четыре месяца показались ей вечностью, но, по крайней мере, Джоан не выдали замуж. Предательство матери спасло от беды дочь.

Белла гладила Маргарет по волосам, пока девушка рыдала у нее на плече и причитала:

– Что с нами будет? Как мы доберемся до Килдрамми, если с нами всего десяток воинов? Кто нас защитит?

Белла ничего не ответила, да и что здесь скажешь, если она сама не знает? Король отсылает женщин под охраной нескольких рыцарей, но это как-то не успокаивало.

Маргарет подняла голову и устремила на кузину покрасневшие глаза под набрякшими веками.

– Нас поведет какой-то Лахлан Мак… Мак…

Белла вздрогнула.

– Макруайри?

Кузина энергично закивала.

– Точно. Ты его знаешь?

Белла горько усмехнулась.

– Это один из тех, кто выкрал меня из Балвени.

За эти месяцы отчаяния и вынужденной разлуки с дочерью – муж, правда, издевательски предложил ей приехать и забрать ее – Белла рассказала Маргарет многое о своих приключениях. Сердечная боль не утихала, а напротив, лишь усиливалась с каждым новым днем разлуки. Она не осмеливалась спросить себя, когда сможет увидеться с дочерью снова: слишком тяжело было об этом думать, – но Джоан, по крайней мере, знала, что мать ее не бросила. Через несколько недель после коронации Роберт сообщил, что Джоан передали записку. Он не рассказал подробности, но заверил, что ее дочери все объяснили. Белла была тронута заботой короля.

Маргарет ахнула:

– Это тот самый, кто солгал тебе насчет Джоан?

Белла кивнула, и кузина, как и следовало ожидать, пришла в ужас. Король не просто отсылал их, но вверял их судьбу человеку, который был верен исключительно собственному кошельку. Но тревожила Беллу не только предательская натура Макруайри: гораздо сильнее она переживала из-за того, что происходит с ней в его присутствии.

Лахлан Макруайри ее смущал, лишал самообладания.

– Не волнуйся, дорогая. Я поговорю с Робертом и все выясню. Тут, должно быть, какая-то ошибка.

Оставив Маргарет собирать их скудные пожитки, Белла отправилась на поиски короля.

Роберта не было в Королевском зале – так в армии называли хижину, где он жил, – однако королева Элизабет подтвердила слова Маргарет и отправила Беллу на берег озера, где стояла лагерем армия – вернее, то, что от нее осталось.

Белла поспешила к озеру, но открывшееся ее глазам зрелище встревожило еще больше. В лагере царил хаос. Вероятно, у Брюса оставалось не более двухсот воинов, многие были ранены и истекали кровью: у кого-то фактически не было руки или ноги, – и лежали на земле там, куда повалились сами или были принесены после вчерашнего отступления.

Вонь была ужасающая. Белла закрыла рукой рот, чтобы не вырвало. Ей бы уже следовало привыкнуть к подобным ужасам, но в воздухе висели запахи крови, пота и других телесных жидкостей, образуя такую тошнотворную смесь, что не обращать на это внимания было выше ее сил.

Мужчины сновали по лагерю, срывали палатки, собирали пожитки. Ее никто не замечал или все были слишком заняты, чтобы кого-то замечать. Армия разваливалась, люди бежали, пытаясь спасти свою жизнь. О господи, как же такое могло случиться?

Наконец она заметила Эдуарда Брюса. Младший брат Роберта ей не очень нравился: вспыльчивый, надменный и противоречивый, он был столь же искусным воином на поле битвы, что и сам король, но ему недоставало галантности и природного благородства.

– Где его величество? – обратилась к нему Изабелла. – Мне нужно с ним поговорить.

Эдуард окинул ее неторопливым взглядом. Пристальный взгляд черных глаз ничего не выражал, но Белла догадалась, о чем он думает.

– Король занят. Может, я сумею помочь?

Она презрительно сощурилась – его слова, даже тон голоса, подразумевали оскорбительный намек. Было ясно, что он имеет в виду. Лживый слух, пущенный мужем – якобы это он выгнал распутную жену из дому, – проник даже в их лагерь. Ее охватил гнев.

– Мне нужен король, – повторила Белла таким тоном, чтобы у Эдуарда не осталось сомнений, что никто не заменит ей короля, тем более его младший брат. – У меня очень важное дело.

Он смерил ее уничижительным взглядом, и она поняла, что удар достиг цели.

– Роберт там. – Эдуард указал на группу воинов, которые стояли на некотором удалении от остальных, возле загона, где содержались несколько ценных королевских боевых коней. – Но лучше подождать, пока он закончит.

Похоже, у короля важное совещание, поскольку его окружали верные рыцари: сэр Макнил Кэмпбелл, сэр Джеймс Дуглас, граф Атолл и прочие, среди них Уильям Гордон и Магнус Маккей.

Видеть этих двоих Белле всегда было приятно, и ей нравилось перекинуться с ними словечком, когда их пути пересекались в течение этих нескольких месяцев. Смущало, однако, то место, которое они занимали в армии короля. Вряд ли простые солдаты могут водить дружбу со столь знатными особами. Белла часто видела их с другими рыцарями – например, с вождем одного из западных кланов с острова Скай по имени Тор Маклауд, который занимал неожиданно высокое положение среди ближайших наперсников короля.

Было в этих воинах что-то особенное, и не только внушительный рост и сила – все горцы были высоченные и мускулистые. Их отличали властные манеры, привычка отдавать приказы.

Она последовала совету Эдуарда, но, к счастью, долго ждать не пришлось. Совещание закончилось через несколько минут, и мужчины стали расходиться. Остался только один.

Странное волнение охватило Беллу. За эти месяцы, с того дня как она видела его в последний раз, Лахлан Макруайри почти не изменился, разве что выглядел еще подозрительнее: отросшие волосы, небритый, грязный заляпанный кровью акетон, – зато, кажется, пополнился его боевой арсенал, притороченный ремнями к спине. Лицо пирата осунулось, стало еще суровее, но это лишь прибавило ему грозной притягательности.

Белла раздраженно поджала губы. Кое-что в нем точно не изменилось. Каким был красивым этот дьявол, таким и остался. От него исходило ощущение мужской силы. И, если бешеный стук сердца что-то да значил, Белла по-прежнему была во власти этой силы.

Нужно положить этому конец. Она уже повидала бед, так что новые неприятности из-за отъявленного злодея, который смотрел на нее так, будто она годилась лишь на то, чтобы удовлетворять его вожделение, ни к чему.

Белла пересекла поляну, лавируя среди всеобщего хаоса, и подошла к загону сбоку. Не смея прерывать их беседу, она надеялась, что Роберт сам обратит на нее внимание, но они о чем-то так жарко спорили, что не замечали ее. Белла не собиралась подслушивать, да только и они не считали нужным говорить тише.

– Найдите кого-нибудь другого, – горячился Макруайри. – Назначьте командиром Дугласа или Атолла. Я больше пригожусь вам на западе вместе с Ястребом.

Белла было задумалась: кто такой Ястреб? Потом до нее дошел смысл его слов. Если бы не столь отчаянное положение, она могла бы даже порадоваться: Макруайри не желал ее сопровождать.

– Не тебе решать, что и как делать. Ты отказываешься выполнять мои распоряжения?

Белла застыла, наблюдая за Лахланом, который осмелился возражать самому королю. Он так стиснул зубы, что побелели губы; глаза вызывающе сверкнули, а тело напряглось, как у змеи перед прыжком.

Потом она услышала, как он пробормотал:

– Нет, не отказываюсь, просто прошу подумать еще раз. Я на такое не подписывался.

А как же ответственность, долг? Да чему, собственно, она удивляется? Тот, кто бросил собственный клан, вряд ли может быть вожаком.

Но каким бы грозным ни казался Макруайри, Роберт Брюс не отступал ни перед кем – даже перед таким вот головорезом с горой мускулов.

– Именно на это ты и подписывался. Как думаешь, почему я выбрал именно тебя?

Долгую минуту мужчины мерили друг друга взглядами, и Белла могла поклясться, что чувствует, как между ними проскакивают искры.

Наконец Лахлан кивнул.

– Пойду приготовлю лошадей.

Белла в отчаянии смотрела ему вслед. Жаль, что он не сумел переубедить Роберта: значит, придется заставить короля принять ее доводы. Он как раз уже шел в ее сторону, но был настолько погружен в свои мысли, что мог бы пройти мимо, если бы она его не остановила.

– Прошу вас, сир, на одно слово!

Он поднял голову и, увидев Беллу, вымученно улыбнулся, а ее сердце охватила печаль.

Роберт Брюс выглядел именно так, как и должен тот, кто потерпел сокрушительное поражение, кого чуть не убили, причем дважды, на чьих глазах умирали друзья, много друзей, на кого идет охота и кто знает, что нигде на земле для него не осталось безопасного места.

Белла чувствовала, как подступают к горлу рыдания. Никогда в жизни не думала она, что увидит подобное уныние на лице Роберта Брюса!

Она была чуть старше Джоан, когда впервые встретила красивого молодого сквайра, который приехал, чтобы упражняться в боевом искусстве с ее отцом. Даже в семнадцать лет он казался хозяином жизни. Обаятельный и галантный, он ущипнул ее за нос и заявил, что когда-нибудь она задаст всем жару: силы духа у нее хоть отбавляй, сказал он.

Но вряд ли он знал, каким испытанием для нее станет замужество.

Роберт был единственным, кто дал понять Белле, что ее желания тоже имеют значение. Для нее он был как старший брат, которого ей всегда хотелось иметь: терпеливый, внимательный, добрый. И главное – он был ее отважным защитником.

В те месяцы, что прожил с ними – вплоть до смерти ее отца, – Роберт не раз спасал ее от его тяжелой руки. Отец Беллы был человеком жестокого и переменчивого нрава, то и дело отвешивал дочери затрещины, если она вызывала его неудовольствие, а это случалось нередко, но Роберту каким-то чудом удавалось его отвлекать. И отец забывал про неуклюжую девочку, которая то хлеб уронит, то суп прольет, то хохочет слишком громко.

Когда родственники убили отца, Белла была безутешна, но вовсе не потому, что ей было жаль тирана, а потому, что теперь Роберту придется уехать.

После того как вышла замуж, она редко видела Роберта, но несколько лет назад они оба оказались в Лондоне. Белла мрачнела лицом, вспоминая тот унизительный случай. Именно тогда муж впервые ударил ее. Застал их с Робертом в саду за разговором и решил, что здесь кроется нечто большее, чем дружба. Белла любила Роберта как брата, а теперь любила как короля, как и полагалось верной подданной. Ничего больше. Но мужу померещилась незаконная связь.

– Роберт, это правда? Вы действительно нас прогоняете?

Печаль в его глазах разбивала ей сердце.

– Нет, не гоню, Белла, а даю тебе шанс. – На вопрос в ее глазах он ответил: – Они не оставят меня в покое.

Конечно. Он надеялся увести преследователей за собой, чтобы женщины смогли спастись. Даже сейчас он все еще пытался их защитить.

– Найджел удерживает Килдрамми, – продолжал Роберт, имея в виду своего младшего брата. – Некоторое время вы будете там в безопасности, но если англичане подберутся слишком близко, я дал указания Зме… – Он оборвал себя на полуслове. – Макруайри отвезти вас в Норвегию, к моей сестре.

Он заметил, как вытянулось ее лицо, и поднял руку, призывая к молчанию.

– Знаю, ты его не жалуешь, но в молодости он долго жил в Норвегии, хорошо знает страну, так что отвезет вас туда, если понадобится. Тебе же известно, как ловко западные горцы управляются со своими галерами.

Это неудивительно: пираты всегда были замечательными мореходами, – но вовсе не означает, что она кому-то из них готова доверить свою жизнь.

– Дело не в моих симпатиях или антипатиях, – возразила Изабелл. – Я ему не доверяю.

Роберт внимательно посмотрел на нее.

– Ты ничего не утаила от меня, Белла? Может, он сказал или сделал что-то такое, что тебя оскорбило?

Она покачала головой.

– Нет-нет, ничего такого…

Похотливые взгляды, конечно, не в счет: неважно, что они сводили ее с ума.

– Тогда, значит, ты сомневаешься в его опытности?

Она снова покачала головой, вспомнив полдюжины убитых солдат мужа в лесу. Нет, воин он умелый, тут ничего не скажешь.

– Я сомневаюсь в его верности. Как вы можете быть уверенным в том, что он не предаст? Этот человек ничуть не лучше обыкновенного бандита.

Губы короля дрогнули, и впервые за долгое время Белла увидела на его лице намек на улыбку.

– Да, он такой, но тебе не о чем беспокоиться: если Макруайри что-то обещает, то непременно сделает, даже если ради этого придется пойти на хитрость.

Однако королевская похвала ее не убедила.

– Прошу вас, Роберт! – Она дотронулась до руки короля, щеки ее порозовели. – Я случайно услышала… Он ведь и сам не хочет с нами ехать. Если он бросил людей своего клана, то почему, вы думаете, он может сопровождать нас? Неужели никого больше нет?

Роберт покачал головой.

– Белла, я принял решение и прошу тебя просто верить ему, как ты веришь мне.

Да, королю она верила, невзирая на все, что случилось. Она не дрогнула в своей убежденности, хотя Шотландия потеряла своего защитника и надежду на свободу.

Белла смиренно склонила голову, на глазах ее выступили слезы, когда с сокрушительной ясностью поняла: все пропало, ничего не сбылось.

– Ступай, девочка, собирай пожитки. Времени осталось мало: лорд Лорн наверняка уже готов броситься за нами в погоню.

Задыхаясь от рыданий, Белла поняла, что наступила минута прощания.

– А что будете делать вы? Куда направитесь?

– Пойдем на побережье: на западе у меня есть друзья. Как только оправимся, соберем новые войска и предпримем еще одну попытку.

По затравленному выражению в его глазах было ясно, что сам он в это не верил. Не верила и она. Дело Роберта Брюса было проиграно. Ему повезет, если сможет выбраться из Шотландии живым.

– Прощайте, Роберт, – не скрывая слез, проговорила Белла.

– Прощай, дитя мое. – Он протянул к ней руки, крепко обнял, и Белла улыбнулась сквозь слезы: именно так он всегда называл ее. – И прошу: позаботься о моей жене. Элизабет не привыкла к лишениям, у нее нет твоего боевого духа. – Он бросил на нее прощальный взгляд. – Прости, Белла, я не хотел, не думал, что все закончится так…

Он умолк.

– Вы не должны себя винить, и я нисколько не жалею о том, что сделала: и сегодня поступила бы точно так же. Вы наш лев.

Белла не кривила душой – что бы ни произошло, какая бы судьба ни ожидала их всех, он так и останется для них львом – символом шотландского рыцарства.

Она долго смотрела ему вслед, а потом и сама пошла к лесу. Ей оставалось только молиться за него и надеяться, что король знает, что делает.

Белла шла по тропинке, горестно вздыхала, а когда подняла взгляд, вздрогнула, неожиданно очутившись лицом к лицу с пиратом. Сердце испуганно екнуло. Не в состоянии отвести глаз, она была поймана, завлечена в ловушку одной лишь силой его взгляда. Она успела забыть, как пристально он умеет смотреть: его взгляд буквально впивался в нее, жаркий и пронизывающий.

Она покраснела, тревога опалила ее кожу огненным дыханием, точно лесной пожар. К собственному огорчению, Белла поняла, что ее реакция на пирата не изменилась, хотя нет: стала даже сильнее.

Но не только собственная чувствительность встревожила Беллу. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он слышал ее разговор с королем. Пират был в ярости. И более того: в его глазах горел такой дикий огонь, что ей немедленно захотелось обратиться в бегство, – но Белла давным-давно научилась не выказывать собственной слабости. Умение держать себя в руках помогло ей выжить в замужестве: стоическое подчинение и безразличие, а не слезы или страх. Мужчина может подчинить себе ее тело, но силу духа – никогда.

Гордо подняв голову, она заставила себя двинуться ему навстречу, ничем не выдав яростного волнения своего сердца. Их глаза продолжали безмолвную дуэль.

– Графиня, – произнес он с легким поклоном.

Белла не сомневалась, что слышит насмешку в его голосе, но сделала вид, что это ее не задело, и, напротив, надменно повела бровью.

– Удивлена, что вы все еще здесь.

Макруайри улыбнулся, но она почувствовала, что ее замечание уязвило его сильнее, чем он был готов признать.

– Просто жду более выгодного предложения.

Она знала, что он пытается ее спровоцировать, и все-таки стиснула зубы. Попытка побороть его злость презрением не удалась. Лахлан Макруайри – это вам не Бьюкен. У него нет слабых мест. Несколько слов и холодный взгляд – это не вызов. Но она не позволит ему запугать ее.

– И сколько же в наши дни стоит наемный меч? – смерив его взглядом, спросила Белла.

Он не отвечал долгую минуту, по-прежнему не сводя с нее взгляда.

– Больше, чем вы можете заплатить.

Ответ прозвучал слишком резко, и она не поняла, отчего он грубит, но возникло ощущение, будто совершила ошибку: ткнула острым, пробив кажущуюся неуязвимой защиту из насмешки, и высекла искру. Будто он, как и она, умело прятал свои чувства, которых, как ей раньше казалось, у него нет. Но когда он резко повернулся и зашагал прочь, ей осталось только удивляться. Если ему на все наплевать, тогда зачем так злиться?

Сколько еще она способна выдержать? Белла не знала. Три дня, пока они спасались от англичан, одновременно пытаясь удержать добрую половину отряда от безумия и отчаяния, сделали свое черное дело: она была на грани срыва.

Белла твердила себе, что виной всему вечный страх: что, если они попадут в лапы англичан, – да еще нелегкая обязанность следить, чтобы никто не пал духом, особенно дети, – да еще смертельная усталость, когда целый день проводишь в седле, а ночью не спишь как следует.

Ее раздражение, конечно же, не имело отношения к человеку, который возглавляет их отряд.

– Я устала, – пожаловалась леди Мэри Брюс.

У Беллы щемило сердце, когда она наблюдала за девушкой, которая ехала рядом с ней. Каждый раз, глядя на Мэри, она вспоминала дочь. Девушки были почти ровесницы, хотя ничуть не походили одна на другую. Джоан была тихой и спокойной, а Мэри, напротив, смелой и бесшабашной. Темноволосая, как и Джоан, Мэри, будучи годом старше, уже обрела женственные формы. Постоянное напоминание о дочери причиняло нетерпимую боль, оттого ей отчаянно хотелось защитить младшую сестру Роберта.

– Я знаю, дорогая, знаю. – Они все устали, но нужно пробиваться к Килдрамми во что бы то ни стало, только там они будут в безопасности. – Не хочешь пересесть к Магнусу и передохнуть?

Только четыре женщины ехали самостоятельно: Белла, королева Элизабет, сестра Роберта Кристина и фрейлина королевы. Остальным дамам и детям пришлось то и дело пересаживаться – то они скакали в одиночку, то в седле с кем-нибудь из мужчин.

За долгие часы в дороге у всех выработались некие предпочтения. Четырехлетний граф Мар, сын Кристины Брюс от первого брака, обычно садился к ее новоиспеченному шурину, сэру Александру Сетону. Кристофер, второй супруг Кристины, не подавал о себе вестей после битвы при Метвене, и страшные мысли о том, что могло с ним случиться, повисли над ними черной тучей. Это был храбрый воин и выдающийся рыцарь.

Десятилетняя Марджори, дочь короля от первой жены, находилась под покровительством такого грозного на вид воина, каких Белле вряд ли доводилось видеть. Роберт Бойд родился и вырос почти на границе с Англией, и Белла полагала, что ни с английской, ни с шотландской стороны этой самой границы не нашлось бы великана столь же устрашающего вида. Если физическая сила что-нибудь да значила, тогда принцесса оказалась в самых надежных руках. Сэр Алекс был его товарищем по несчастью, поскольку брат Бойда тоже числился пропавшим или погибшим на поле боя.

Мэри сажал к себе Магнус или Лахлан – последний кажется, рад был ехать с кем угодно, кроме Беллы. Впрочем, она не замечала.

Мэри покачала головой.

– Не нужно. У меня пока есть силы. – Белла знала, чего та дожидается, и опасалась, что юная девушка успела влюбиться в их провожатого со столь сомнительной репутацией. На нее взирали огромные, темные, полные тревоги глаза, а голос скорее напоминал шепот. – Вы думаете, что с ними что-то случилось?

В голосе девушки Белле слышался страх, который вторил ее собственному, но она решительно помотала головой и сказала:

– Нет!

Но где же они? Их нет так долго! Слишком долго! После завтрака Лахлан, сэр Джеймс Дуглас и Уильям Гордон отправились на разведку, нет ли поблизости солдат неприятеля или других военных. На хвосте сидели не только англичане; за ними охотились еще и соотечественники-шотландцы. Мужчины постоянно выезжали на разведку по очереди, но никогда прежде не отсутствовали так долго.

– Ведь им давно пора было вернуться?

Кузина высказала вслух те же мысли, что терзали Беллу. Хотя Маргарет несколько отстала – узкая горная тропа почти не позволяла разъехаться двоим, – все же была неподалеку и слышала вопрос Мэри. Маргарет тоже выглядела встревоженной, а еще бледной и страшно напуганной, как отметила про себя Белла с беспощадной ясностью.

Белла чувствовала то же, хотя не подавала виду. Кто-то должен же быть сильным, подавая пример остальным женщинам и детям, и эта обязанность досталась ей. Они надеялись на нее, и она сделает все, чтобы подержать их дух… даже солжет.

– Уверена, они скоро вернутся, – заверила она кузину. – Капитан предупредил, что их не будет до конца дня.

Мэри ответила ей взглядом, который говорил, что она не столь легковерна, однако обе промолчали насчет того, что день-то уже подходил к концу. Хорошо хоть стояла середина лета – единственное, что радовало в их скорбном положении: дождей почти не было, а ночью в горах хоть и прохладно, но терпимо.

Послышался стук копыт, и разговор оборвался. Кто там, друзья или враги? Сердце металось в окаменевшем теле. Оставшиеся с ними мужчины выехали вперед и выстроились в защитную линию. Их было всего четверо, и Белла понимала, что путешествие, возможно, подошло к концу.

«Боже милостивый, что с нами будет?»

Впереди из-за поворота дороги показались трое. Взгляд Беллы немедленно устремился к тому, кто ехал впереди, и, едва не закричав от радости, она закрыла глаза.

Сила ее чувства как раз и доказывала, насколько она привыкла полагаться на него. И никто не удивлялся этому больше, чем она сама. Лахлан оказался таким умелым и решительным провожатым, что ей даже не верилось, что такое возможно.

Для того, кто презрел свой долг вождя клана, он оказался на удивление умелым командиром. Не только умелым, вынуждена была она признать, но еще и сильным. Пусть остальные мужчины за исключением Уильяма его не жаловали, однако приказы исполняли беспрекословно. Может, он и беспринципный циник, но у него ясный ум, он уверен в себе и знает дело. Местность казалась непроходимой, но они уже проделали немалый путь, сумев при этом избежать встречи с бесчисленными отрядами, жаждавшими взять их в плен.

С ним они были в безопасности.

Белла научилась полагаться на него, но знала, что и он, в свою очередь, рассчитывает на нее, и подозревала, что подобное случается с ним нечасто. Кажется, в этом отношении они с Лахланом очень похожи.

Решительный и строгий в обращении с мужчинами, Лахлан не знал, как вести себя с женщинами и детьми. Чувствуя его растерянность, она пожалела его в самый первый день, и со временем они заключили молчаливое соглашение, порожденное необходимостью: он отвечал за безопасность, а она – за стойкость духа их отряда.

И пусть это была единственная причина, по какой он снисходил до разговора с нею, однако доказывать себе не значит заставить себя поверить. Хотела она того или нет, но ее влекло к этому человеку!

Когда мужчины подъехали ближе, кровь отхлынула от ее лица. Грязные, в разорванной одежде и в пыли, а темно-красные пятна могли быть только запекшейся кровью. Слава богу, раны выглядели неопасными.

– Черт, что стряслось? – спросил прежде, чем успели открыть рот остальные, Роберт Бойд, или Робби, как называли его мужчины.

– Засада, – мрачно ответил Макруайри. Дождавшись, пока стихнут вскрики, охи и ахи напуганных женщин, продолжил: – Они были на дороге в нескольких милях впереди.

«Были», – отметила про себя Белла.

– Сколько? – спросил Маккей.

Лахлан пожал плечами, зато Дуглас с гордостью объявил:

– Не меньше дюжины точно.

Комок подкатил к горлу: и все убиты!

– О них позаботились? – спросил Бойд.

– Еще как! Лично я прикончил пятерых, – похвалился юный рыцарь.

Белла легко догадалась. Кто убил остальных, даже гадать не приходилось.

– Кто это был? – спросил Магнус.

– Люди Комина. – Лахлан мельком взглянул на Беллу, словно хотел убедиться, что ее не сильно расстраивает тот факт, что расправились с посланцами ее мужа. – Но кто-нибудь их очень скоро обнаружит, так что нам придется ехать другой дорогой.

Белла едва сдержала стон отчаяния. Изменение маршрута не сулило ничего хорошего. Так называемых «дорог» в горах было мало, и отход с главной дороги означал передвижение по камням и кочкам, это в лучшем случае. В общем, к тому времени как Макруайри дал сигнал встать на ночевку, они все валились с ног от усталости.

Остановив коня, Белла была вынужденна ждать, пока кто-нибудь поможет ей спешиться. Маргарет тоже ждала, вот только, в отличие от нее, недолго. Белла как раз оглянулась, чтобы увидеть, как Лахлан протянул руки и обхватил девушку за талию, чтобы помочь сойти на землю. Выходило, что разбойник умел быть галантным – со всеми, кроме нее.

Когда Лахлан смотрел на ее кузину, в его взгляде сквозила почтительность. Совсем не так смотрел он на Беллу – со жгучим желанием, будто видел ее совершенно голой.

Грудь болезненно защемило, и Белла поспешила отвернуться, но боль не так-то легко оказалось заглушить.

Ей стало жаль, что на нее-то так не посмотрит больше ни один мужчина. Но это не вина Маргарет. Девушка мила и невинна и вполне заслуживает почтения со стороны Макруайри, а ее не назовешь ни милой, ни невинной.

Ей помог спешиться Магнус, после того как спустил на землю леди Мэри, которую крайняя усталость вынудила ехать с ним в одном седле, но нисколько не ослабила ее интерес к их командиру. Кажется, любезное обхождение Лахлана с кузиной Маргарет раздосадовало ее даже сильнее, нежели Беллу.

– Ваша кузина очень мила.

Белла едва сдержала улыбку: кажется, Мэри и не заметила, с каким кислым выражением лица это сказала, – и согласилась:

– Да, вы правы.

Казалось, Мэри пришла в голову некая мысль.

– Как вы думаете – правда ли то, что о нем говорят?

Глаза девушки так возбужденно горели, что Белла занервничала, поскольку знала, что некоторые женщины находят опасных мужчин неотразимо привлекательными, и главной приманкой как раз и служит дурная репутация.

Достанет же кому-то глупости и неосмотрительности! Как бы ей ответить, чтобы не возбуждать любопытство. По собственному опыту Белла знала, что задача не из легких. На таких, как Макруайри, женщины летят как мотыльки на свет. У бедняжек возникало желание проникнуть глубже, докопаться до жемчужины среди отбросов, пусть эта жемчужина и фальшивая.

Интрига и любопытство – вот что ими движет, и ничего больше. По крайней мере, так она решила для себя, поэтому ответила уклончиво:

– Думаю, что-то правда, а что-то преувеличение.

Мэри быстро взглянула на Лахлана.

– А насчет того, что он убил свою жену?

Белла вздрогнула, но тут же овладела собой и сурово проговорила:

– Вам не следует повторять подобные слухи. Разумеется, это неправда. Неужели ваш брат поручил бы охрану своих родных убийце собственной жены?

Девушка смущенно покраснела, но убедить ее было не так-то просто.

– Но ведь почему-то все об этом говорят.

Белла приподняла бровь.

– Как, по-вашему, он отреагировал бы на ваши слова?

Вряд ли Макруайри было дело до сплетен, но Мэри это знать ни к чему, а вот преподать урок следовало.

Мэри сделала большие глаза.

– Но я же по секрету… Вы ведь ему не скажете?

Белла сделала вид, будто размышляет, хотя губы кривились от едва сдерживаемого смеха: девушка выглядела по-настоящему испуганной.

– Не скажу, если пообещаете, что сегодня сразу после ужина отправитесь к себе и не будете подслушивать, о чем болтают мужчины.

Вместо того чтобы смутиться, Мэри вдруг захихикала.

– А знаете, их разговоры… весьма поучительны.

Белла изо всех сил старалась не рассмеяться: кто бы сомневался…

– Ну так что, договорились?

Девушка кивнула.

– Сегодня я так устала, что, наверное, усну раньше, чем лягу.

Белла отлично ее понимала: ей и самой не терпелось рухнуть на походную постель, устроенную из шкур и толстых шерстяных одеял: даст Бог, удастся наконец поспать.

Ни разу в жизни Лахлан не радовался так при виде зубчатых стен с бойницами. Отчетливо видимая издали наружная стена замка Килдрамми возвышалась на фоне гор точно рай для воина, Валгалла.

Графы Мар выстроили его не только как оборонительную цитадель, но и как красноречивое свидетельство своего богатства: мощные стены из тесаного камня, шесть массивных башен.

Замок считался красивейшим во всей Шотландии, но Лахлан был счастлив видеть Килдрамми вовсе не поэтому. Последние два дня путешествия стали для него сущим кошмаром, и сотворил его для себя он сам. О чем только думал, идиот!

Кровь Христова, даже сквозь толстую грубую кожу своего акетона он ощущал жар ее нежного тела. А его собственное тело, казалось, хранит отпечаток ее роскошных форм и волнующих изгибов. Лахлан даже застонал, вспомнив, как самая мягкая округлая часть ее тела два дня упиралась в его пах, – ну кто такое выдержит? Он даже вдохнуть не мог полной грудью: воздух вокруг этой женщины всегда напоен ароматом роз, сводившим с ума.

Она ворочалась и довольно вздыхала во сне, примостившись у него на груди. Мягкие, точно шелк, пушистые волосы щекотали ему подбородок. Во сне она забывала, что следует держать его на расстоянии, и ему это так нравилось, что Лахлан старался покрепче прижать ее к себе, – разумеется, чтобы не упала ненароком.

Она ведь могла ехать с кем-нибудь другим, однако наутро после ночного происшествия, когда они все стояли возле коней и решали, кто с кем поедет, он, к собственному удивлению, велел ей садиться к нему. И вовсе не потому, что Белла хотела ехать с Маккеем, будь он неладен! И уж точно не потому, что сама мысль, что до нее дотронется кто-то другой, была ему невыносима. Просто ему не улыбалось целый день уклоняться от дурацких заигрываний Мэри Брюс. Кроме того, у графини еще болела лодыжка, а другой всадник мог об этом и забыть.

Только вот знай Лахлан, как тяжело ему придется, когда его рука долгие часы будет обнимать ее талию, когда ее невероятно соблазнительные груди будут подпрыгивать в такт бегу коня, мог бы и передумать.

Лахлан не понимал, что с ним: грудь переполняли незнакомые доселе чувства. Господи, ну почему именно ему встретилась эта женщина? Сейчас, когда ее щека покоилась у него на груди, гордая графиня казалась такой беззащитной… Сон смягчил смелые черты, на висках пушились легкие завитки светлых, почти белых волос, длинные изогнутые ресницы казались еще темнее на фоне молочно-белой кожи.

Это стеснение в груди – чем бы оно там ни было – очень тревожило Лахлана. Проклятье! Он начинал чувствовать себя ее защитником и покровителем.

К счастью, это чувство тут же улетучилось, как только она проснулась и устремила на него сияющий взгляд. Лахлану это совсем не понравилось, потому что из-за этих глаз он терял контроль над собой. Рядом с ней он не мог ясно мыслить, что было опасно для всех. Нужно было что-то делать. Очевидно, он потерпел поражение, пытаясь побороть желание, сводившее с ума.

Слишком долго это продолжалось. Нужно найти способ избавиться от этого наваждения.

Белла как будто почувствовала, что занимает его мысли, спина ее напряглась, и она попыталась отстраниться.

– Мы приехали? – взглянула на него Белла.

– Да, – стараясь не замечать, как близко ее губы, ответил Лахлан. В ее глазах он видел еще что-то. Благодарность, понял Лахлан, когда она сказала:

– Благодарю.

Незнакомое чувство в груди шевельнулось опять, и он резко отвернулся.

– Рано меня благодарить.

– Что вы имеете в виду?

– Англичане так легко не отступятся. Вполне возможно, они уже мчатся сюда.

Она вздрогнула всем телом, и он почти пожалел, что высказался без обиняков. Но скрывать от Беллы правду не значило уберегать ее от опасности. Графиня должна знать, что они противостоят самому могущественному, коварному и мстительному королю, которого обуяла жажда крови.

Белла Макдуфф нажила себе смертельного врага, когда возложила корону на голову Роберта Брюса. Стоило ли оно того, черт подери?

Хоть дневной свет и померк, Лахлан ясно видел на ее лице страх и тревогу.

– Но у нас по крайней мере будет передышка: они же найдут нас не сразу. Вы ведь сказали, что они пока не напали на наш след.

– Им нужен Роберт, за ним они и последуют на запад, – успокоил ее Лахлан, умолчав о том, что думал на самом деле.

Эдуард будет мстить не только королю. Если англичане обнаружат, что женщины отделились от армии, то бросятся в погоню и за ними. Более того: замок Килдрамми, расположенный в стратегически важном месте слияния дорог, ведущих на север, в графства Бьюкен и Атолл, был сам по себе лакомым призом даже без перспективы захватить королеву и Беллу.

Похоже, ему удалось убедить ее, что им ничто не угрожает, и по тропинке, что, петляя, поднималась к Килдрамми, они ехали молча. Замок стоял на возвышении, окруженный глубоким рвом спереди и обрывистым берегом реки сзади – естественная линия обороны, практически непреодолимая, если учесть еще и мощь замковых укреплений. Высокие толстые стены венчали многочисленные башни, чтобы защитить замок от захватчиков, если те смогли бы преодолеть ров. Массивная дозорная башня, которую называли Снежной, высотой в несколько этажей, охраняла главный вход в замок. Наступили сумерки, но до темноты было еще далеко, и деревенским жителям вроде рановато заканчивать дневные труды, однако местность казалась вымершей.

Напряжение буквально витало в воздухе. Лахлан выслал Гордона вперед предупредить Найджела Брюса об их прибытии, иначе их ожидал бы поднятый мост, запертые на все засовы ворота и многочисленные лучники у бойниц в башнях.

Наконец, миновав ворота, они очутились во дворе замка. В унылой толпе, вышедшей приветствовать их, Лахлан отыскал глазами Гордона, но тот покачал головой.

Проклятье!

Лахлан быстро спешился и помог спешиться Белле, чтобы не задела поврежденную лодыжку, хотя та, кажется, успела зажить.

После того как поприветствовал невестку, сестер, племянника и Беллу, Найджел Брюс повернулся к Лахлану и протянул руку.

– Макруайри!

Лахлан ответил крепким рукопожатием. Подобно Гордону и Максорли Найджел Брюс легко сходился с людьми. Любимый брат короля, он был умен, обаятелен и наделен ровным характером – к таким тянутся! Молодой рыцарь удивил Лахлана и на поле боя: сражался с такой яростью, какую нечасто увидишь у человека благородного звания.

– Рад вас видеть, – сказал Найджел, – но, боюсь, вам нельзя оставаться здесь надолго.

Он произнес эти слова очень тихо, однако Белла услышала. Минутная радость, которую она испытала, когда они въезжали в ворота, исчезла без следа.

– Что-то случилось?

Молодой рыцарь скупо улыбнулся и предложил ей руку:

– Позволите? Должно быть, вы проголодались и выбились из сил. Вам приготовили поесть. Вы отдохнете в тепле перед камином, а я тем временем расскажу, что тут происходит.

Лахлан не сомневался, что молодой Брюс хотел сообщить Изабелле о приближении англичан.

Сердце Беллы сжалось, когда она смотрела на этот ад. Боже правый, ведь Уильям оказался в ловушке! Судя по крикам, остальные подумали о том же.

Лахлан выхватил из-за спины один из мечей и обернулся к Маккею.

– Уводи женщин и детей! Нас наверняка услышали.

Слова были произнесены спокойно, четко, уверенно, без намека на панику. Магнус, сдержанно кивнув, начал отдавать распоряжения остальным – резко, коротко, – пытаясь навести порядок посреди замешательства.

Неожиданно Белла догадалась, что задумал Лахлан, и ее охватил ужас.

– Вам туда нельзя! Слишком поздно! Вы не сможете до него добраться! – закричала она, схватив его за руку в попытке удержать.

Старый деревянный колодец, сухой и полусгнивший, вовсю пожирали языки пламени, но Лахлан был глух к доводам разума.

– Черт, я должен попытаться! Не оставлять же его там!

Она не успела возразить, как он вырвал руку, бросился к горящему колодцу и, обернув лицо пледом, пнул горящую дверь и нырнул в пламя, мечом обороняясь от падающих горящих обломков.

– Нет! – раздался крик, от которого кровь стыла в жилах.

Эхо разнесло его по лесу. Боль пронзила сердце Беллы как кинжал, и она не сразу поняла, что крик был ее собственный. Она рванулась было к колодцу, но кто-то схватил ее сзади.

– Туда нельзя! Вы погибнете, вот и все! А вы нужны им, миледи, – выкрикнул Магнус.

Охваченная ужасом, потрясенная Белла слышала слова Магнуса как сквозь туман. Да, она нужна здесь, а Лахлану и Уильяму помочь ничем не могла. Беспомощно кивнув – слезы тем временем градом падали из ослепленных едким дымом глаз, – она позволила Магнусу оттащить ее прочь, подальше от огня, в то время как ее сердце разрывалось от горя.

Господи, ну что он творит: это же самоубийство – войти в охваченное огнем деревянное строение. А она считала его эгоистом! Думала, что главное для него – набить карман! Что ему плевать на всех! И что стоило именно сейчас ему повести себя в соответствии с навязанной ролью?

Он нужен им всем. Его долг – защищать их, а не строить из себя героя.

Плохо потерять одного, но двух…

Потерять его…

За спиной раздался оглушительный треск. Она обернулась, не веря своим глазам. Разметав то, что оставалось от колодезной дверцы, из пелены огня и дыма выскочил Лахлан, но не один. Казалось, все происходит не наяву, не с ним, в каком-то другом мире. Как он мог уцелеть? Ему полагалось погибнуть. Им обоим полагалось погибнуть!

– Магнус? – неуверенно произнесла Изабелла, ожидая подтверждения.

– Он его достал, миледи! – сказал здоровяк шотландец, широко улыбаясь. – Он его достал!

Закрыв глаза, она вознесла благодарственную молитву – молча, потому что слова застревали в горле, – и побежала вслед за Магнусом, который уже пришел на помощь Лахлану, схватив руку Уильяма, чтобы поскорее оттащить его подальше от огня. Лахлан сгибался пополам, выкашливая дым и пытаясь наполнить легкие воздухом, а Уильям лежал недвижим.

Она опустилась возле поверженного воина на колени: опаленные волосы, покрытое сажей и пеплом лицо, – не в силах понять, дышит он или нет.

– Чем я могу помочь?

Лахлан бросил на нее сердитый взгляд.

– Какого черта вы тут делаете? Я же велел вам держаться подальше.

Ее сердце болезненно сжалось. Какой у него сиплый от дыма голос! Закопченное лицо, как у Гордона, и глаза, прожигающие насквозь. Почему он так на нее смотрит? Впрочем, неважно: главное – он жив.

– Вы в порядке? – не могла скрыть страха и волнения Белла.

Его злость несколько улеглась, их глаза встретились, и ей на миг показалось, будто мир вокруг рассыпался в прах. Белла не отдавала себе в том отчета, но ее безумно влекло к нему, да и она ему наверняка небезразлична.

– Да, – буркнул Лахлан, – все хорошо.

С видимым усилием взяв себя в руки, он обратился к Магнусу, который все еще осматривал лежавшего без чувств Уильяма:

– Как он?

– Пульс медленный, дышит едва-едва. Не знаю…

Внезапно грудь Уильяма заходила ходуном. Он со свистом втянул воздух и тут же разразился жестоким кашлем, от которого все его тело сотрясалось, и, согнувшись пополам, перекатился на бок. Он кашлял так, что Белла испугалась – как бы не порвал себе легкие!

Подняв голову, она поймала взгляд Лахлана и просияла радостной улыбкой: похоже, самое страшное позади. Он улыбнулся ей в ответ, и сердце ее забилось чаще.

Она почувствовала, что тоже задыхается. Поразительное преображение! Исчез бессердечный жестокий наемник, а вместо него перед ней стоял чертовски привлекательный мужчина.

– Как он? – услышала Белла и, обернувшись, увидела королеву Элизабет.

Она и не заметила, как женщины вышли из леса и окружили их.

– Не знаю, – призналась Белла.

Уильям, должно быть, расслышав вопрос королевы сквозь приступы жестокого кашля, просипел скрипучим голосом:

– Все б-будет хорошо.

Он попытался сесть, но не смог, и Магнус пришел ему на помощь.

– Полегче, приятель! Ты основательно наглотался дыма.

– Да уж… – Уильям взглянул на Лахлана. – Если бы не он… конец мне.

Лахлан пожал плечами, отмахиваясь от изъявления благодарности.

– Сильно обгорел?

Уильям поднял руки и осмотрел опаленную кожу боевых рукавиц.

– Да ерунда! Бывало и хуже.

– Какого дьявола ты устроил? – спросил Лахлан.

– Наверное, просчитался с порохом. Когда все это дело взорвалось, меня балкой по башке треснуло.

Уильям вдруг сунул руку под кожаный акетон и, по-мальчишески улыбнувшись, извлек вырезанную из дерева лошадку.

– Но я все-таки сумел разыскать вот это.

Он подал игрушку юному графу, и мальчик просиял от радости:

– Вы нашли ее! Спасибо, сэр Уильям!

– Да. Надеюсь, ты ее больше не потеряешь.

– Ни за что! – серьезно проговорил малыш и повернулся к Лахлану: – И вам спасибо, сэр Лахлан!

Мальчик произнес эти слова так торжественно, что ни у кого не хватило духу его поправить: ведь они не рыцари, но и не простые солдаты. Белла нахмурила брови, глядя то на Лахлана, то на Маккея, то на Гордона. Не рыцари и не солдаты. Так кто же они на самом деле? Одно несомненно: между ними существует связь, да такая крепкая, что Лахлан не задумываясь бросился в огонь, чтобы спасти товарища.

Магнус помог Уильяму подняться на ноги, а Лахлан протянул руку Изабелле. Едва ее пальцы коснулись его ладони, как по телу пробежали искры. Их глаза встретились. Должно быть, Лахлан тоже что-то почувствовал, судя по усмешке, на миг озарившей его лицо.

– Посмотрите, все ли на месте. Нам нужно торопиться. Если поблизости кто-то есть, они захотят выяснить, что здесь произошло.

Лахлан хотел было отойти, но Белла остановила его, дотронувшись до плеча. Ее прикосновение заставило его замереть на месте, и она почувствовала, как под ее пальцами напряглись твердые мускулы.

– Что вас заставило броситься в огонь? Вы ведь могли погибнуть.

Он смерил ее таким взглядом, что кольнуло сердце, и скупо усмехнулся:

– Не надейтесь, графиня, от меня избавиться: это не так-то легко.

Она и не сомневалась в этом, но он не ответил на ее вопрос.

– Зачем вы здесь на самом деле? Почему сражаетесь за Брюса?

Он пристально посмотрел ей в глаза.

– Я ведь сказал вам почему.

– Конечно: деньги и земли, – но я думаю, есть что-то еще. Что связывает вас троих? И Бойда с Сетоном, если на то пошло? Кто эти люди для вас?

В его лице не дрогнул ни один мускул, но Белла почувствовала себя так, словно между ней и Лахланом упал стальной занавес. Его взгляд был суров, а голос тих и невыразителен.

– Солдаты под моим временным началом. Не пытайтесь найти благородные основания моим поступкам, миледи: вас ждет разочарование.

Высвободив руку, он направился к мужчинам.

– Вы сами виноваты в том, что вам трудно доверять! – бросила она ему вслед.

Он устремил на нее долгий взгляд.

– Доверять мне – последнее дело.

Оставив Беллу размышлять над этим недвусмысленным предостережением, Лахлан пошел прочь. Она понимала, что он сказал правду, но знала также, что все гораздо сложнее, чем кажется.

Что-то изменилось. Для нее Лахлан больше не был жадным, беспринципным наемником, который готов на все ради собственной выгоды. Себялюбец никогда не бросился бы в огонь, чтобы кого-то спасти. Бессердечный сухарь бы не позаботился о ее душевном спокойствии и не послал ее дочери весточку.

В нем было много хорошего, и неважно, признавал он это или нет. Лахлан хотел, чтобы его считали низким и бессердечным, грубым наемником, которому плевать на все, но это была лишь маска. А под маской насмешливого безразличия она чувствовала боль. Неуемная энергия, тлевшая под спудом, могла в любой миг закипеть и вырваться наружу.

В глубине души ей очень хотелось ему верить – несмотря на его слова. И если даже мысль о его гибели сводила ее с ума, значит, с безразличием покончено. В какой-то миг этих нескольких месяцев Лахлан Макруайри, наемник с Западных островов, стал для нее особенным, не таким, как все, и неважно, что он там говорил: она знала, что тоже небезразлична ему.

Замок Дунстаффнаг, Лорн, 10 октября 1308 года

Вот оно – известие, которого он дожидался. Король больше не намерен держать его при себе, потому как целых два года Лахлан должен был ждать. Хватит! Он пойдет за Беллой, и никому его не остановить: ни Брюсу, ни Маклауду, и ни целой армии англичан, если на то пошло.

Звуки веселого пира, которые он слышал за собой, выходя из зала, как раз и были весьма убедительным доказательством, что час настал. Праздновали не только свадьбу Артура Кэмпбелла и Анны Макдугалл, но и капитуляцию Росса – последнего из шотландских магнатов, державших руку против короля Роберта. Мерзавец, который выдал Эдуарду Беллу и других дам, подписал мирный договор.

А Брюс, точно феникс, восстал из пепла почти неминуемого поражения, разгромив сначала англичан, а потом и могущественных шотландских лордов, которые выступали против него. Белла оказалась права: чудесное возвращение Брюса стало началом новой легенды. Ее вера в короля не дрогнула.

А вот они ее подвели: Брюс, он сам, все вокруг.

Но час настал. Теперь, когда Макдугалл и Росс поджали хвосты, отговорок быть не может. Нет больше врагов, которых нужно сокрушить прежде, чем он, наконец, отправится за ней.

Ожидая, Лахлан мерил маленькое помещение размеренной поступью льва в клетке, стараясь унять нарастающее нетерпение. Видит Бог, в его прошлом было слишком много горьких поражений. Просчеты разведки. Слухи об освобождении. Переговоры, которые не привели ни к чему. И даже неудачная попытка освободить Беллу.

А ведь он подобрался так близко! Но стражник успел поднять тревогу, когда Лахлан преодолел уже половину пути вверх по стене башни, где висела жуткая клетка этого варвара Эдуарда. Он и его товарищи по Шотландской гвардии, которые сопровождали его в этой экспедиции, едва успели бежать, спасая собственную жизнь.

Отвратительное зрелище ее унижения будет преследовать Лахлана до конца дней. Белла выглядела такой худой и бледной! Казалось, на ее лице оставались только глаза, огромные, устремленные куда-то вдаль, с выражением такого отчаяния, которое резало, как ножом по сердцу. Видит Бог: никогда в жизни не чувствовал он себя таким беспомощным. Видел ее – и не мог до нее дотянуться. Это едва не свело его с ума.

Лахлан немного успокоился, когда спустя некоторое время Беллу выпустили из клетки, но воспоминание о неудаче грызло душу, поэтому он поклялся себе, что на сей раз будет иначе, провала он не допустит.

Через несколько минут он услышал, как дверь открылась, появился король, а за ним вошел Тор Маклауд, капитан Шотландской гвардии, или Вождь, в соответствии с военным прозвищем. Вид у обоих был недовольный, ведь Лахлан вытребовал их прямо со свадебного пира.

Король сел на стул – подобие трона, который в недавнем прошлом занимал Джон Макдугалл, хозяин Лорна, – и устремил на Лахлана суровый взгляд.

– Полагаю – раз уж мы не можем подождать несколько часов до утра, – дело касается графини?

Лахлан смотрел на другой конец стола, на человека, который мог говорить так спокойно. Но он знал, что в душе у Роберта Брюса, короля Шотландского, отнюдь не царит мир и покой – как и у него самого. Эти два года, с тех пор как их женщины были взяты в плен в Тейне, дались королю почти так же тяжело, как самому Лахлану. Почти, но не совсем.

Ведь не Брюс же был виноват в том, что их поймали.

– Ее собираются перевозить. И Мэри тоже.

Король даже подался вперед: Лахлану явно удалось его поразить.

– Как ты об этом узнал?

Лахлан пожал плечами.

– У меня свои источники.

Брюс сощурился.

– Подкуп соглядатаев? К черту, Змей! Почему мне не сказали? Значит, вот куда уходят все деньги, что я тебе плачу?

Лахлан сурово сжал губы, поскольку не собирался ничего объяснять – даже королю. Повисшее было тяжелое молчание разрядил Маклауд:

– Куда их повезут?

Лахлан покачал головой.

– Не знаю. Да это и неважно. Нам представляется возможность, которую мы так долго ждали. Если Беллу вывезут из замка, лучшего момента ее спасти не будет.

Король и Маклауд переглянулись, но возражать не стали.

– Меня не удивляет, что они надумали что-то сделать с Беллой, – заговорил через минуту Брюс. – Когда Бьюкен умер и больше не требует ее головы, де Монтермеру удалось убедить нового короля Англии выпустить ее из клетки, но с тех пор никто не знает, что с ней делать. Она мешает всем. Она стала позором для Эдуарда Первого и для Англии. И она же слишком вопиющий символ мятежа, чтобы просто отпустить ее на свободу. Они хотят, чтобы она исчезла. Предполагаю, что сошлют ее в монастырь или в замок в какой-нибудь английской глухомани. Однако непонятно, почему перевозят также Мэри.

Ответа ни у кого не было.

– Когда это должно случиться? – спросил Маклауд.

Капитан шотландских гвардейцев и некогда злейший враг Лахлана желал знать каждую подробность.

– Через несколько дней, как сообщает мой источник. Уже ведутся приготовления. По понятным причинам все делают по-тихому.

– Как мы можем быть уверены, что твой источник говорит правду? – спросил король. – Что, если это ловушка?

Лахлан нахмурился и с вызовом заявил:

– Это риск, который я беру на себя. Я уезжаю сегодня вечером.

Молчание тянулось невыносимо долго. Лахлан догадывался, что продолжение разговора ему вряд ли понравится, и оказался прав.

– Ты уверен, что это хорошая мысль? – спросил Брюс. – Вероятно, будет лучше всего, если ты позволишь Маклауду…

Лахлан подался вперед.

– Я еду, и даже сам дьявол меня не остановит.

Король сделал вид, будто не услышал явно прозвучавшей в словах Лахлана угрозы, зато Маклауд насупился и предупредил:

– Полегче, Змей! В этом деле нужно рассуждать здраво.

А вот тут не поспоришь: он ведет себя как одержимый. С той минуты, как увидел, что Беллу сажают в телегу, он считал себя виноватым и поклялся, что сделает все для ее освобождения.

Узнав, какой ей вынесли приговор, Лахлан едва не лишился рассудка и хотел было немедленно броситься к ней на выручку, но на его пути встало множество препятствий и в том числе неудачная попытка освобождения. Теперь благодаря новым сведениям у него появился еще один шанс, и его не удержать даже самому дьяволу. Это его миссия.

– У короля имеются веские причины проявлять осторожность, – добавил Маклауд.

– Так и есть, – согласился Брюс. – Благодари Джона из Лорна: это он выдал, что ты боец моей тайной гвардии, и теперь твоя особа – самый желанный приз для тех, кто рыщет по всей Шотландии. Если попадешь в плен, англичане станут тебя пытать до тех пор, пока не назовешь имена остальных. За твою голову дают триста марок, так что охотников тебя поймать слишком много. На некоторое время тебе лучше затаиться. Может, стоит посетить остров, который ты вскорости назовешь своим домом?

Лахлан поднял на короля непокорный взгляд: пусть себе болтает; ему не сбить его с толку. Три года, которые надлежало отдать королевской службе, наконец истекли. Он получит обещанные деньги и земли, как только Брюс соберет свой первый совет. Долги будут наконец уплачены, и он обретет покой и одиночество, которых так страстно желал. Дело почти сделано. Но прежде чем он уйдет, нужно выполнить еще одно, последнее задание.

– Меня пытали раньше, – заметил он спокойно. – Что бы со мной ни делали, им не заставить меня выдать товарищей-гвардейцев. И точно так же ничто не помешает мне здесь. – Он смело выдержал взгляд короля. – Я должен это сделать.

Некоторое время король молча смотрел на Лахлана, прежде чем повернуться к Маклауду. Могучий властелин островов пожал плечами.

– Я и не надеялся, что он захочет внять доводам разума.

– Как и я, – сказал король, обреченно вздохнув.

Обернувшись к Лахлану, он хмуро посоветовал:

– Ты бы был поосторожнее!

Королю незачем было напоминать ему об осторожности. Лахлан не испытывал желания еще раз угодить под замок, в очередную тюрьму с ее могильным мраком: черные ямы не вызывали в нем приятных воспоминаний, – но готов был рискнуть свободой, поставить на карту все, чтобы освободить ее.

– Кого я могу взять с собой?

Король и Маклауд тихо посовещались, после чего Вождь назвал имена:

– Налетчик, Дракон, Охотник и Гарпун.

Лахлан выругался сквозь зубы. Он был рад Ламонту с его талантом ищейки и Маклину – умелому стратегу, но ему придется тратить половину своего времени на то, чтобы помешать Бойду и Сетону поубивать друг друга. – Как насчет Святого и Храмовника? – спросил он, имея в виду Гордона и Маккея.

– Они пойдут со мной, Ястребом и Стрелой, – ответил Маклауд. – Если повезут их обеих, мы сможем попытаться освободить также и Мэри.

Лахлан мрачно кивнул. Как и Белла, юная Мэри Брюс оказалась подвешенной в клетке, только в замке Роксбург.

Эдуард I сначала хотел подвесить в клетке также и Марджори, дочь Брюса, в лондонском Тауэре, но девушку помиловали, как и ее тетку Кристину. Обеих отправили в монастырь.

Королеву – вероятно, благодаря могущественному отцу, графу Ольстеру, близкому соратнику Эдуарда – поместили под домашний арест в Бёрствике. Юного графа Мара отправили на воспитание к английскому двору. Зато графу Атоллу повезло меньше: он кончил дни на виселице.

Маккея и Гордона по ошибке приняли за простых солдат. Несколько месяцев они просидели в заточении в Уркварте, но Лахлан и другие воины Шотландской гвардии сумели их вызволить.

– А других женщин?

Лицо Брюса помрачнело.

– От моего старого друга Ламбертона, епископа собора Святого Андрея – он выпущен из тюрьмы, но все еще томится в Англии, – мы слышали, что с моей женой, дочерью и сестрой Кристиной обращаются хорошо, но увезли слишком далеко на юг и основательно стерегут, чтобы мы смогли что-то предпринять. Но когда момент будет подходящим, я сам поведу отряд, чтобы их спасти.

Лахлан кивнул. Хотелось бы спасти всех женщин, однако Белла и юная Мэри, ввергнутые в невыносимые условия, были первыми в очереди.

Собрав отряд, Лахлан не мешкал дольше. Не успел пропеть петух, как он со своими гвардейцами уже несся во весь опор по дороге на Берувик.

Пробраться во вражескую крепость не самое мудрое решение для любого из сторонников Брюса, но для наемника, которого разыскивали по всей Шотландии, это граничило с безумием. Если Лахлана поймают и кто-нибудь его узнает, то не приходилось даже гадать, что именно его ждет. Нет, он не сомневался, что сможет выдержать самую жестокую пытку, но это не означало, черт возьми, что ему хочется испытать все это еще раз (хотя его затея позволяла в этом усомниться). Однако возможность представилась, и Лахлан решил ее не упускать. Шансы на успех были бы гораздо выше, если бы графиня собралась и подготовилась к тому моменту, когда грянет атака. Кроме того, велика ли вероятность, что его кто-нибудь узнает?

Он поглубже натянул на голову капюшон монашеской сутаны, следуя за стражником вверх по лестнице. Молодой английский солдат оглядывался на него не раз и не два, однако капюшон скрывал лицо Лахлана, да и низко опущенная голова не вызывала желания заводить разговоры.

Если бы Лахлан уже не обеспечил себе жаркое местечко в аду, то заслужил бы его именно сейчас, поскольку был последним человеком на земле, кому следовало облачаться в церковные одежды. Одному лишь Господу ведомо, сколько грехов он совершил, просто надев треклятую хламиду. Под ней все жутко чесалось. Какой идиот напяливает еще и власяницу под одеяние из такой грубой шерсти?

Он хотел было оставить под сутаной акетон и оружие, но Бойд и Маклауд отговорили. Вероятно, этим весельчакам просто хотелось полюбоваться на его страдания. Стоило Лахлану надеть треклятый балахон, как четверо его боевых товарищей покатились со смеху. Даже Сетон, которому за последние годы доставалась львиная доля насмешек со стороны Лахлана – юный рыцарь был легкой мишенью, – отвлекся от размышлений, чтобы вставить несколько издевательских замечаний.

Лахлан позволил им потешаться, но быстро призвал к порядку, когда они вознамерились выбрить ему голову. Он привык коротко стричь волосы, как и остальные воины Шотландской гвардии, но плешь на макушке его никак не привлекала, и было решено изобразить заодно и монаха.

Казалось, подъему по ступенькам не будет конца, но, пройдя пять этажей, они с молодым англичанином наконец добрались до верхнего этажа башни. Провожатый Лахлана кивнул в знак приветствия стражнику у двери и сообщил:

– Священник. Хочет видеть леди.

Тот сразу не понравился Лахлану: мало того что крупнее, старше и явно опытнее юнца, который провел его в башню, еще и подозрительный. У Лахлана был кинжал под треклятой сутаной, но он не хотел пускать его в ход. Трупы на лестнице не входили в его планы.

– Сэр Саймон не говорил, что сегодня ожидаются посетители, – возразил стражник. – Только служанка дамы.

Лахлан попытался изобразить позу величайшей набожности и раболепия и ссутулился, чтобы хоть как-то скрыть рост, но поскольку не имел ни того ни другого, опасался, что монах из него никакой. Вытащив из складок сутаны пергамент, Лахлан подал его стражнику и проблеял со всей возможной кротостью, которую только был способен изобразить:

– Мои предписания…

Стражник нахмурился сильнее, услышав голос, мужественность которого не скрыть притворным елеем, и внимательнее всмотрелся в темноту под капюшоном, но послание взял.

Пока стражник изучал документ, Лахлан опустил взгляд на свои сложенные на талии руки. Проклятье! В надежде, что англичане не заметят боевые шрамы и мозоли, он быстро спрятал ладони в складках сутаны, поскольку не смог бы объяснить, почему у священника такие руки.

Пробраться в ночи было бы гораздо проще, но каким образом пройти мимо стражи, не оставив за собой гору трупов? За воротами замка они перехватили молодого священника и восприняли это как вмешательство самого Провидения, но теперь Лахлану стало не по себе: у него возникло нехорошее предчувствие.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стражник сложил бумагу и вернул святому отцу.

– Вы пришли выслушать исповедь дамы?

Лахлан кивнул, но поскольку стражник не сводил с него подозрительного взгляда, поспешил объясниться, смиренно добавив:

– Я должен удостовериться, что дама готова отбыть завтра утром телом и душой.

Стражник задержал на нем взгляд, издал странный звук вроде как хрюкнул (Лахлан принял это за знак согласия), – потом вытащил из-за пояса ключи и стал отпирать замок.

– Нед будет ждать здесь, чтобы проводить вас вниз, когда закончите. Много времени это не займет: дама под неусыпным надзором, так что какие за ней грехи? Она много месяцев не видела никого, кроме служанки и моего капитана.

Лахлан колебался – может, нужно перекреститься и сказать «благословляю тебя, сын мой»? Наверное, настоящий священник сделал бы что-нибудь в этом роде, но он опасался перестараться: маскарад и без того слишком ненадежен.

Пока стражник открывал дверь, Лахлан изучал носки своих слишком тесных грубых кожаных башмаков, которые позаимствовал вместе с сутаной и которые будет счастлив вернуть – опять же вместе с сутаной – священнику, когда тот проспится после основательной пьянки. Слава богу, стражники не видят его лицо: его радость была почти осязаема, так что не скрыть.

Вот оно! Момент, которого он так ждал, главный день двух с лишним лет убийственного промедления, пока он дожидался, когда сможет вызволить Беллу из того ада, в который сам и вверг.

Пусть невольно, но тем не менее виноват он, потому что опять допустил ту же ошибку: спасая от ловушки своих людей, привел солдат Росса к тем, кого обязан был защищать.

Лахлан был растерян, зол, пытался успокоить бурю незнакомых доселе чувств, которая бушевала в нем, остудить кипевшую кровь, забыть тот поцелуй, который лишил его остатков самообладания. Иисусе, еще миг – и он мог бы взять ее прямо там, возле двери часовни.

Она имела право его остановить, дать пощечину, и все равно мысль, что его отвергли, засела занозой в сердце. Что такого было в графине, если он дал волю самой темной стороне своего нрава? Почему так рвался ее оскорбить, когда она над ним насмехалась?

То, что произошло между ними, заняло все его мысли, вот и проглядел опасность. Из-за того, что позволил зову плоти взять над ним верх, он не выполнил свой долг, и те, кого поклялся защищать, попали в плен. Лахлан знал: Белла, как и другие, думает, что он их предал, – но хоть это и не так, виноват тем не менее он.

Дверь распахнулась.

Лахлан мысленно поклялся держать себя в руках, но ничто не могло подготовить его к тому, что он увидел через два года: это было как удар в солнечное сплетение. У него даже ноги подкосились, но он успел овладеть собой. О господи, даже от ударов мечом в грудь ноги и то держали крепче.

Белла стояла спиной к нему в дальнем углу каморки – черный силуэт на фоне окна, за которым угасал день. В памяти Лахлана это была высокая статная женщина, поэтому оказалось странно видеть, какая она на самом деле маленькая и хрупкая: худая спина, узкие, как у ребенка, плечи.

Она чуть повела головой на звук открываемой двери, но не обернулась и не заговорила. Холодная сдержанность этого жеста заставила шевельнуться в нем некое чувство, о существовании которого он не знал. Страх, понял Лахлан. Глубоко сидевший в его душе страх, что они могли сломить ее дух и яростную гордость, которые порой приводили его в бешенство, зато делали Беллу ни на кого не похожей.

– Священник, миледи, – объявил стражник и, дождавшись, пока она кивнет, вышел, притворив за собой дверь.

Лахлан остался наедине с узницей. Наконец-то после долгих месяцев она была так близко, что, казалось, протяни руку – и коснешься. Комнатушка была так мала, что можно было раскинутыми руками дотянуться до противоположных стен, но Белла тем не менее оставалась недостижимо далекой. Ее тоскливый взгляд ранил Лахлана в самое сердце.

Белла мельком взглянула в его сторону.

– Комендант прислал священника? Должно быть, сильно печется о моей душе, раз проявил такую заботу перед тем, как сослать в монастырь!

Монастырь? Вот, значит, что они задумали. Но тон ее голоса подсказал Лахлану – тут кроется что-то еще.

Зная, что стража вполне может подслушивать под дверью и не вполне уверенный, что Белла обрадуется, когда его увидит, Лахлан в два шага пересек камеру, зажал ей рот ладонью и прижал к себе так крепко, что она не могла шевельнуться, хотя и подозревал, что ей это понравится не больше, чем в тот, первый раз.

Но изумление, которое он испытал в ту минуту, когда дотронулся до Беллы, едва не заставило его разжать руки. Кровь Христова! Память его не подвела. Какого дьявола они с ней сделали? От прежней Беллы не осталось и половины. Тонкая и невесомая, того и гляди переломится пополам. Исчезли роскошные формы, которые так мучительно его соблазняли, только груди легли в руки привычной тяжестью.

И Лахлан поклялся всем, что было для него свято, что кому-то придется дорого за это заплатить.

Однако обнимать Беллу было ошибкой. В его теле сразу же проснулись воспоминания иного рода, и стало очевидно, что они продолжали в нем жить.

Поражен до мозга костей был не только Лахлан: Белла тоже застыла, оцепенев в его неожиданных объятиях, – но потом он услышал ее вздох. Она устремила взгляд под капюшон, скрывавший его лицо, и он увидел огромные синие глаза, которые казались еще больше из-за темных кругов и глубоких впадин под высокими скулами. Она сжала руку в кулачок и ударила его в грудь. Худая и хрупкая, Белла казалась призрачной тенью той женщины, которую он помнил. Она все еще была красива, но красота, некогда яркая и чувственная, теперь стала неземной и болезненно утонченной.

Прежде даже, чем Лахлан сбросил капюшон, ее тело – то, что от него осталось, – похолодело и застыло, как ледяная статуя.

Она впилась в него глазами, которые метали молнии искренней ненависти, и он понял, что время не остудило ее чувства к нему. И поделом – он, собственно, ничего иного и не ожидал, – но, видит Бог, где-то в глубине души тлела надежда, что она не поверила тем слухам, что о нем ходили.

– Стражник, – прошептал Лахлан. – Будьте осторожны: он наверняка подслушивает.

Ее глаза мятежно сверкнули, и он выругался про себя. Было ясно: как только он уберет ладонь, она завопит так, что сюда сбежится весь английский гарнизон.

Эта женщина хоть и казалась хрупкой, но оставалась бойцом, и Лахлан обрадовался этому больше, чем готов был признать. Они не сумели ее сломить. На это он и надеялся, да только не знал, чего ожидать после всего, через что ей пришлось пройти. Уж он-то лучше, чем кто-либо другой, знал, во что могут превратить тюрьма и страдание.

– Какого дьявола, Белла! Я здесь, чтобы вам помочь. Дайте мне шанс все объяснить, прежде чем вы сотворите глупость. – Он вглядывался в ее горящие глаза. – Умоляю.

Она явно не доверяла ему, ожидая подвоха, и он не мог винить ее за это. Он и сам был удивлен. «Умоляю»? Слово так легко слетело с его языка, но сколько раз в своей жизни он его произносил? Хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать. Люди Лорна пытали его почти неделю, прежде чем сумели выдавить это слово.

Сначала Лахлан сомневался, что она послушается; но в тот момент, когда прикидывал, что теперь делать, Белла кивнула, и он осторожно ее отпустил.

Как ни странно, она не шарахнулась от него, даже не отступилась, просто так пристально стала его разглядывать, что ему пришлось отступить на шаг. Он не хотел давать ей повод передумать.

Белла вздернула подбородок и на мгновение опять стала той женщиной, которую он знал и помнил, а не этим хрупким созданием, что стояло сейчас перед ним.

– Священник? – усмехнулась она презрительно. – Удивлена, что вас не принесло сюда в вихре адского пламени. Неужели моего наказания было мало? Вы явились, чтобы меня прикончить?

Лахлан знал, что заслужил презрение, поэтому терпеливо сносил ее гнев. Пусть она и кажется хрупкой фарфоровой статуэткой, но главное осталось неизменным: она такая же упрямая и гордая, какой он ее помнил, и по-прежнему умеет задеть за живое.

– Меня послал король, – сказал он коротко.

Из ее горла вырвался хриплый стон.

– Какой именно? Кто нанял вас в этом месяце?

Лахлан стиснул зубы, напомнив себе, что следует проявить терпение, потом с гордостью произнес:

– Я по-прежнему верен Брюсу, как был верен все годы.

Ее глубокие синие глаза полыхнули гневом.

– Вы полагаете, что я поверю, будто сражаясь за Брюса, вы выдали нас Россу?

Он был рад видеть, что ее бледные щеки окрасил румянец, пусть и гнева, но от волнения она почти кричала. Лахлан поднес к губам палец, кивнув на дверь, и, прежде чем она успела возразить, шепотом признался:

– Черт, я знаю, как это выглядит со стороны, но я не говорил Россу, где вас искать. Я был зол, когда оставил вас возле часовни, забыл об осторожности, и человек Росса засек меня в порту, где я пытался найти лодку. Они шли за мной до окраины церковных земель и не дали возможности вас предупредить. Пусть я виноват, но я никого не предавал.

Суровый взгляд синих глаз пронзал его насквозь, и она явно не поверила ни единому его слову.

– Какое совпадение! Значит, они случайно вас заметили, случайно узнали и догадались, что вы приведете их прямо к нам?

– Не было никакого совпадения. Они нас ожидали. Нас предали, но предатель не я.

Ее глаза вспыхнули, и Лахлан понял, что сумел ее удивить.

– Тогда кто же? Насколько я помню, только вас не заковали в кандалы.

Он пропустил ее насмешку мимо ушей, потому что тоже был в кандалах; просто с того места, где стояла, она не могла этого видеть.

– Помните кузнеца с сыновьями, которые таскали мешки с зерном в большой зал в Килдрамми вечером накануне нашего отъезда? Он подслушал, куда мы направляемся, и продал нас англичанам. Это кузнец через несколько дней подпалил запасы зерна, в результате чего Найджел был вынужден капитулировать.

Ее лицо исказила гримаса боли, и Лахлан понял, что до нее дошли слухи, какая участь постигла защитников Килдрамми. После того как замок пал, почти весь гарнизон был предан мечу. Найджела Брюса поместили в этот же самый замок в Берувике, где сначала повесили, а потом отрубили голову. Ему оставалось лишь надеяться, что Белле не пришлось присутствовать при казни.

Однако предатель Осборн получил по заслугам. Обещанное ему золото сначала расплавили, а потом залили ему в глотку. И сделали это те самые английские солдаты, которым он выдал своих соотечественников.

– Милая история, но я видела вас с Россом. Он сказал, что вы ему задолжали и что мы были платой. – Голос Беллы дрогнул. – Как вы могли, Лахлан? Знаю, что вам было плевать на меня, но остальные? Дети? – Ее голос осекся, болезненно кольнув Лахлана в самом потайном уголке его души. – Вы знаете, что они сделали с Мэри?

Слова Беллы били по живому. С него словно сдирали кожу, слой за слоем. Каждый день в течение этих двух лет он только об этом и думал. Белла не могла проклинать его сильнее, чем проклинал себя он сам. Не снимая себя ответственности за то, что произошло, он тем не менее ее не предавал.

– Это я был платой, Белла, не вы. Росс хотел меня убить, да так бы и сделал, если бы мне не удалось бежать. Гордон рассказал, что говорил вам Росс и что вы подумали, но я был в цепях! Он хотел вам все объяснить, но вас уже увели.

Белла тихо вскрикнула:

– Так Уильям жив?

– Да, и Маккей тоже. Их бросили в темницу, но нам удалось их освободить.

– Нам? – уточнила Белла.

Лахлан беспечно пожал плечами, проклиная себя за то, что проговорился.

– Солдатам Брюса.

Он не стал вдаваться в подробности. Белла ничего не знала о Шотландской гвардии, пусть так оно и остается. Даже если бы он захотел раскрыть тайну – а он не хотел, – жизнь Беллы и без того была в опасности. А знания порой приводят в камеру пыток: уж кто-кто, а он это знал точно.

На миг слабая улыбка смягчила суровое выражение ее лица.

– Я рада. Маргарет не смогла ничего разузнать, и я думала…

Не договорив, она повернулась к окошку и стала смотреть на догорающий закат.

Она думала, что Гордон и Маккей разделили печальную участь графа Атолла и Найджела Брюса. Слава богу, это не так.

Белла глубоко вздохнула, словно пытаясь взять себя в руки, и когда она обернулась к Лахлану, лицо ее было бесстрастным.

– Что ж, хорошо. Вы принесли извинения, так что можете идти.

Шорох за дверью насторожил: не иначе, стражник решил выяснить, чего он так долго возится.

– К черту, Белла! У нас очень мало времени. Клянусь, что все вам объясню, когда вытащу вас отсюда!

Она вздрогнула как ошпаренная.

– Я никуда с вами не пойду!

Она все еще ему не верит? Лахлан сдернул с пальца кольцо и подал ей. Он надеялся, что сам сможет ее убедить, но пришлось прибегнуть к иным мерам.

– Доказательство, что меня послал король. Он сказал, вы узнаете это кольцо.

Но Белла, едва на него взглянув, заметила:

– Мне все равно, сколько Роберт заплатил вам, чтобы меня спасти, и говорите ли вы правду. Я не хочу, чтобы меня спасали. Ни вы, ни кто-нибудь другой.

Лахлан не верил своим ушам. Два года адских попыток проникнуть к ней, а она не желает отсюда уходить? Это дурная шутка, быть может?

Он с угрожающим видом шагнул к ней.

Она стояла, не дрогнув, глядя на него огромными синими глазами, в которых он читал вызов. Кровь стучала у него в висках. Вспыхнула злость, которую он так старательно скрывал. Руки зудели от нестерпимого желания схватить эту женщину за плечи и как следует встряхнуть, чтобы привести в чувство.

Лахлан так бы и поступил, если бы не опасался, что все закончится поцелуем. Он не верил самому себе, боялся прикоснуться к ней, тем более в таком состоянии. Он был слишком расстроен, слишком взволнован, слишком потрясен встречей, пытался проявить терпение и деликатность, но он же не святой – дьявол его побери! – хоть и вырядился священником.

Чувствуя себя куклой на веревочках, он наклонился над Беллой, и, надо признать, ему понравилось, как она замерла и сделала большие глаза. Пусть она его ненавидит, но это лучше, чем равнодушие. Лахлан протянул к ней руку, но тут за его спиной внезапно отворилась дверь.

«Ничего у нас не получится!» – в который раз говорила себе Белла, сидя в карете, которая увозила ее из замка Берувик в монастырь, вцепившись в скамью обеими руками, чтобы не упасть. Разболтанная колымага – несомненно, знававшая лучшие дни, – прыгала по кочкам дороги, которая по мере удаления от замка становилась все более ухабистой и неровной.

Это было немудреное сооружение, состоящее из деревянного настила и крытой кожей крыши, открытое с торцов, так что можно было видеть лишь то, что происходит впереди или сзади.

Ее избавили от унижения ручных кандалов, несмотря на то что здесь не было двери, которую можно было бы запереть на замок. Но если угроз в сторону дочери было недостаточно, чтобы отвратить мысль о побеге, то две дюжины вооруженных солдат отлично справлялись с этой задачей.

Когда королевский город Берувик-апон-Твид сменился сельской местностью, Белла все чаще стала выглядывать наружу, нетерпение ее росло. Рассвет почти наступил, и монастырь, наверное, уже недалеко… Неужели что-то случилось? Может, они не учли, что ее повезут так рано? Было еще темно, когда она покидала замок. Или кузина передумала?

Нетерпение в ее душе сменилось отчаянием, она смирилась с судьбой, приняла ее. Позволила себе надеяться – нет, поверить, – что вырвется на свободу, и лишь для того, чтобы эту надежду потерять! Этого ей не вынести. Зря она его слушала. Зря согласилась. Но Лахлан сумел ее убедить. Он не сомневался, что все получится. В отчаянии Белла цеплялась за последнюю ниточку надежды, хоть та и была слишком тонкой.

Неужели то злосчастное путешествие два года назад ничему ее не научило? Как она могла поверить ему хотя бы на минуту…

Карета, которую нещадно трясло, внезапно остановилась, и Белла непременно свалилась бы на пол, если бы не держалась так крепко, что даже костяшки побелели, за край скамейки.

Послышались голоса, и сердце у нее оборвалось: она знала, кто это и что сейчас будет.

Выждав несколько минут, она обернулась к открытому заднику повозки и заговорила с ближайшим из солдат.

– Что-то случилось? Почему мы остановились?

Слава богу, ее лицо закрывала густая вуаль, иначе солдат заметил бы ее радостное возбуждение, а так мог решить, что голос у нее срывается от страха.

– Впереди авария: телега перевернулась, – ответил он. – Бояться нечего. Несколько минут, и мы поедем. Наши люди уже побежали туда на подмогу.

Кивнув в ответ, Белла постаралась вести себя спокойно. Жаль, она не знала, в чем заключался план Лахлана. Возможно, она сумела бы помочь? Насколько ей было видно, карету окружали еще по меньшей мере шестеро стражников из замка. Прошло минут пять, хотя Белле эти минуты показались вечностью. Примостившись на краешке сиденья, она ждала, что будет дальше.

Отвлек ее незнакомый голос, основательно сдобренный шотландским акцентом: мужчина был явно не из замка.

– Здесь опасно, – что-то втолковывал солдатам незнакомец. – Канаты долго не выдержат: если порвутся раньше, чем мы поднимем телегу, бревна покатятся по дороге прямо на карету и под ноги лошадям.

Белла высунула голову в открытый проем:

– Что там у вас?

Здоровяк в крестьянской одежде при виде женщины изобразил удивление, почтительно поклонился и заговорил с большим волнением:

– Простите за беспокойство, миледи. Беда! Везли мы бревна, а телега возьми да перевернись – вон там, на холме. Вам лучше выйти из кареты, пока ваши люди не уберут ее с дороги, а то как бы вас не убило бревнами, если покатятся.

– Леди ничего не сделается. Пусть остается там, где сидит, – отрезал один из солдат сэра Джона и крикнул он кучеру: – Разворачивай карету!

Карета проехала несколько футов вперед, слегка раскачиваясь – кучер пытался повернуть лошадей, – и, содрогнувшись, опять встала.

– Мало места! – крикнул кучер. – Тут дорога слишком узкая. Если колесо попадет в кювет да застрянет в грязи, ее уже не сдвинуть. Мне нужно сдать назад.

Впереди с дороги послышался громкий тревожный крик:

– Поберегись! С дороги! Канаты лопнули!

Незнакомец жестом дал понять Белле, что пора, и та не стала дожидаться, чтобы ее сопроводил кто-нибудь из солдат, выскочила из кареты и побежала.

Вокруг разразился ад: трещало дерево и грохотали камни, – по дороге, подскакивая, летели бревна. Испуганно ржали кони, кричали солдаты. Посреди всеобщей неразберихи кто-то сгреб ее в охапку и потащил в лес, а потом спрятал за деревом. Едва ноги Беллы коснулись земли, как ее снова схватили и передали кому-то другому.

Она его сразу узнала, даже не нужно было видеть лица. Белла с тревогой осознала, что узнает его просто по тому, как он к ней прикасается, как покидает легкие воздух, как щекочет в животе, как трепещет каждый нерв.

Боже, помоги тем, кто лишился разума!

Через минуту рядом с Беллой очутилась кузина и немедленно заняла ее место за деревом. Их глаза встретились под покровом одинаковых черных вуалей, и Маргарет мягко сказала:

– Береги себя, сестрица.

Из глаз брызнули слезы.

– Спасибо тебе, – прошептала Белла, но Лахлан уже повлек ее прочь.

Несколько десятков шагов – и они очутились в густом кустарнике. Лахлан крепко прижимал ее к себе. Оказавшись наконец под надежной защитой, Белла не смогла отказать себе в удовольствии склонить голову ему на грудь, наслаждаясь теплом и силой. Теперь, прижимаясь к нему и ощущая его сильную руку на своей талии, она могла позволить себе минутную слабость, постараться забыть все, что произошло. Так легко поверить, что на него можно положиться. Белла чувствовала себя в безопасности, под защитой впервые с того последнего раза, когда он держал ее в объятиях.

Она уже и забыла, какой он сильный, какие крепкие у него мускулы и твердая грудь. Ее сердце екнуло – это от долгого сна пробуждалась к жизни ее женская сущность. Она вливалась огненной лавой в ее жилы, и никакая сила воли не могла ее остановить. Она задыхалась, напрасно пытаясь убедить себя, что запыхалась от бега.

Она негодовала на собственное тело, которое ее предало. Учитывая, что произошло между ними, ей следовало оставаться холодной как лед. Она не собиралась обмирать от чувств. Смерть мужа ничего не изменила. Лахлан Макруайри заблуждался на ее счет – и сегодня не меньше, чем два года назад.

Но ей не хватало решимости вырваться из его объятий.

– Давайте глянем – получилось ли у нас? – прошептал Лахлан ей на ухо.

Белла решила не обращать внимания на холодок, который пополз вдоль спины, и попыталась сосредоточиться на том, что происходило впереди.

Солдаты быстро опомнились, окружили посланника Лахлана и, выхватив у него Маргарет, о чем-то заспорили. Девушка тем временем что-то сказала одному из солдат, и через минуту здоровяк заковылял прочь.

Освобожденную от тяжелого груза телегу быстро поставили на колеса, а бревна, которые с грохотом неслись с холма, угрожая смести все на своем пути, уже были убраны. Маргарет усадили в карету, которая, по счастью, вместе с лошадьми не пострадала, и через несколько минут отряд продолжил путь к монастырю.

Белла дождалась, пока кавалькада скроются из виду, и лишь тогда взволнованно заговорила:

– Как вы думаете, у нее все будет хорошо?

Лахлан поставил Беллу на ноги и взглянул в лицо.

– Думаю, не просто будет хорошо: она будет счастлива. Ведь ваша кузина сама этого хотела, так почему же вас удивило ее решение? Белла, вы ни в чем не виноваты.

Ей не понравилось, что Лахлан так легко угадал ее мысли. Он ее не знает. Связь между ними – если она вообще существовала, – была давным-давно жестоко обрублена.

Белла заглянула ему в глаза, эти потрясающие зеленые глаза, который смотрели суровее и внимательнее, чем ей помнилось. Все в Лахлане ее поражало: красивое смуглое лицо, огромный рост, широкая мускулистая грудь и могучие руки.

Боже, ну почему он? Неужели Роберт не мог послать за ней кого-нибудь другого?

Два года заточения сказались на ней сильнее, чем она была готова признать, и по сравнению с Лахланом она казалась себе слабой.

Чтобы не думать о твердых очертаниях небритого подбородка или чувственной линии рта, она заставила себя сосредоточиться на его словах. Лахлан был прав: если кому-то судьбой предназначено монастырское служение, так это Маргарет.

– Я все равно боюсь, что кто-нибудь узнает.

– Двое моих людей останутся и понаблюдают за монастырем несколько дней, чтобы убедиться, что все в порядке. – Он крепче сжал ее плечи, требуя внимания. – Вы свободны, Белла! Вы туда не вернетесь!

Смысл его слов дошел не сразу. Свободна. Господи, она свободна! Белла растерянно уставилась на него. Как долго она мечтала об этой минуте! Но сейчас, когда мечта стала реальностью, ей не верилось: может потому, что она боялась – вдруг случится что-нибудь такое, что вынудит ее вернуться. Слова Лахлана попали в самую сердцевину ее страхов. Как могло такое случиться, что ему удалось угадать ее чувства прежде ее самой?

Потому что он там был. Ее пронзила догадка. Он тоже был узником. В глазах друг друга они читали понимание. Белла хотела что-нибудь сказать, но не находила слов, потому просто тихо поблагодарила.

Какая ирония! Она благодарит его за спасение после того, как обвиняла: ведь это он засадил ее туда! Белла пока не готова снять с него вину, но в то же время это ведь он спас ее от заточения, которому, казалось, не будет конца, а значит, заслуживал благодарности – хотя бы за это.

Лахлан ответил ей сдержанным кивком, но смущение на его лице навело Беллу на мысль, что он тоже уловил иронию.

– Идемте, – сказал он, увлекая ее в чащу леса. – Остальные ждут нас.

«Остальные»? Интересно, сколько их: дюжина, две? Ведь чтобы осуществить такое, нужно никак не меньше. Они вышли на небольшую прогалину между деревьями, где ждали люди Лахлана с лошадьми наготове. Спасательная партия хоть и состояла всего из пяти воинов, но – надо признать – каждый них производил впечатление. Двоих Белла сразу узнала, и лицо ее озарила радостная улыбка, а потом она чуть не расплакалась. Последний раз она видела их в замке Килдрамми и боялась, что они разделили печальную судьбу Найджела Брюса. Беллу заставили смотреть на жестокую казнь брата Роберта, и это был один из самых страшных моментов ее заключения. Ей до конца дней не забыть убийство этого благородного рыцаря!

Белла бросилась вперед, чтобы пожать им руки.

– Робби! Сэр Алекс! Как же я рада вас видеть.

Роберт Бойд и сэр Александр Сетон с улыбкой приветствовали ее. Первым заговорил сэр Алекс:

– И мы тоже рады вас видеть, миледи.

Два прошедших года произвели разительные перемены в юном рыцаре. Война и трагические события из этого красивого и галантного молодого человека сделали сурового воина. И если два года назад они беспокоились о судьбе его брата Кристофера, то теперь знали точно – их страх был оправдан. Любимый брат Алекса – один из ближайших соратников Брюса – был казнен Эдуардом I вскоре после битвы при Метвене. Кристина Брюс, которая до сих пор томилась в английском плену, стала вдовой во второй раз.

А вот Роберт Бойд совсем не изменился: по-прежнему самый большой и сильный из всех мужчин, которых довелось видеть Белле. Казалось, что этот огромный как гора, с буграми стальных мускулов темноволосый воин способен пойти против целой армии англичан и победить!

– Маклин, Ламонт, – представил Лахлан тех двоих, кого Белла не знала. – Леди Изабелла Макдуфф.

Горцы, догадалась Белла. Похоже, теперь они окружают Брюса. И неудивительно: горцы сильные и смелые, отличные воины.

Маклин – тот, кто выволок ее из кареты, – суровый, грубоватого вида, был почти одного роста с Лахланом, но не столь широк в кости, со светло-русой гривой до подбородка, давно не видевшего бритвы, с ясными голубыми глазами и на удивление тонкими и чеканными чертами лица.

Второй воин, Ламонт, был также исключительно высок и широкоплеч (Роберт явно предпочитал воинов покрепче), с короткими темными волосами, светлыми глазами и чуть поросшим щетиной лицом.

Маклин успел сменить крестьянскую хламиду на подбитый мехом военный плащ и кожаные штаны – такая же одежда была на остальных. Под их тяжелыми темными плащами было явно удобно прятать оружие. Не было ни гербов, ни прочих знаков отличия, что вполне объяснимо, поскольку они находились на вражеской территории.

Белла еще раз поблагодарила всех за помощь.

Лахлан тем временем подошел к лошади, извлек некий предмет из кожаной сумы, притороченной к седлу, вернулся и протянул сверток Белле:

– Вот, наденьте это. Не очень нарядные, зато чистые.

Она взглянула на то, что он ей предлагал, и изумленно ахнула.

– Вы хотите, чтобы я надела брюки?

Лахлан с безразличным видом пожал плечами.

– Так вы привлечете меньше внимания – особенно если мы наткнемся на солдат. Не забудьте хорошенько спрятать волосы под шапку.

Белла даже не пыталась возражать. Лахлан прав: мужская одежда скроет ее лучше, чем черная вуаль.

– Вон заброшенная сторожка лесника, – сказал Лахлан, указывая в чащу за ее спиной. – Там вы сможете переодеться и перекусить. Постарайтесь также отдохнуть, пока есть время. Мы отправимся в путь, как только стемнеет. Нельзя рисковать, когда вокруг полно англичан.

Белла, совершенно потрясенная, посмотрела на Лахлана. Он что, не понял?

– Я не поеду в Шотландию.

Мужчины смотрели на нее с изумлением. Все, кроме Лахлана. Он-то знал точно, что она задумала, и сейчас смотрел на нее в упор, не отводя взгляда, не моргая, готовый к схватке. Ей не нужно было себя убеждать, и так было понятно – этот человек не имеет привычки отступать.

– Это не обсуждается, – сказал Лахлан тоном, не допускающим возражений.

Сухой, повелительный отказ – без объяснений! Он даже не захотел ее выслушать. Это было больно. Ей надоело быть безвольной игрушкой в руках мужчин, которые всегда решали ее судьбу. Видит Бог, получалось это у них отвратительно. Она слишком долго ждала и не уедет, пока не увидится с дочерью, тем более что Джоан так близко. Пусть попробует ее остановить!

В ней взыграла гордость, ее проклятие и спасение. Она вздернула подбородок, до кончиков ногтей царственная графиня против грубого разбойника.

– Я не ваш солдат, чтобы мне приказывать.

Ее попытка поставить Лахлана на место лишь укрепила его решимость. Он будто окружил себя стальной стеной, которую было не пробить ни словами, ни поступками.

– Ошибаетесь, миледи. – Голос был резкий, но от Беллы не укрылась насмешливая нотка. – Король назначил меня командиром, мой долг – доставить вас в безопасное место, и я исполню приказ, чего бы мне это ни стоило. Если желаете подвергнуть свою жизнь риску, пусть это будет с кем-нибудь другим, без меня.

«Без меня». У нее замерло сердце. Он имеет в виду, что намерен оставить ее?

Белла не стала задумываться над тем, что ее вдруг так опечалило. Она тоже хочет с ним закончить – не меньше, чем он с ней. Не дожидаясь новых доводов с ее стороны – дело явно решенное, – Лахлан повернулся и зашагал прочь, а Белла, чувствуя на себе взгляды, схватила в охапку скандальный предмет одежды и побежала к сторожке.

Лахлан Макруайри здорово ошибается, если думает, что выиграл сражение.

Он даже застонал. Как вкусно! Ее губы были теплыми и сладкими, с легким привкусом вина, которое он на них оставил.

Она ахнула, но непонятно: от удивления или от возмущения. На какой-то разрывающий сердце миг она статуей застыла в его руках, и Лахлан решил было, что она его оттолкнет, но потом почувствовал, как обмякло ее тело, как по нему пробежала дрожь вожделения. И вот уже Белла таяла в его объятиях.

Лахлана накрыло огненной волной желаний, которые так долго сдерживались. Он был готов: рвался в бой, кровь бешено пульсировала в каждой жилке.

Пальцы уже перебирали мягкие влажные волосы. Обхватив ладонью ее затылок, он притянул голову ближе, вдыхая тонкий сладостный аромат, который опьянял, лишал самообладания, кружил голову. Этой женщиной невозможно насытиться. Желание граничило с отчаянием – такого Лахлан не испытывал ни разу в жизни, а когда Белла раскрыла губы, едва не обезумел. Кровь бросилась ему в голову, а язык скользнул к ней в рот. Эти сладкие глубины теперь принадлежали ему, и Лахлан зарычал от удовольствия, когда почувствовал первые робкие касания ее языка. Ее ответом была сама невинность, и это тоже сводило с ума.

Это было восхитительно! И он так долго об этом мечтал!

Он, похоже, был бессилен унять эту бурю греховных ощущений, что бушевала в нем. Слишком сильно он хотел эту женщину, и слишком долго изнывало в тоске по ней его тело.

Он покрывал поцелуями ее лицо и шею, наслаждаясь бархатистой гладкостью кожи. Господи, какая же она сладкая. Напиток богов для мужчины, который слишком долго умирал от жажды.

Обхватив за ягодицы, он прижал ее к своему пульсирующему жаждущему телу так, чтобы чувствовать, как она вжимается в него. Ощущение близости оказалось таким, что он чуть не обезумел от восторга, особенно когда она пошевелилась и потерлась об него.

Она прекрасно знала, что делает, когда своим женским холмиком терлась о его ствол. Сколько еще он мог вытерпеть? Ощущения были невероятными, явно намекали на то наслаждение, что ожидало его, если бы он вонзился в нее, потом вышел, и еще, еще… приспосабливаясь к нужному ритму. Уже по тому, как она двигалась сейчас, он мог определить, что совокупление с ней будет самим совершенством. Он никогда не испытывал ничего подобного.

Он втиснулся к ней в промежность, слегка нажал. Боже! На лбу от напряжения выступил пот – сколько можно себя сдерживать? Ему казалось, что он вот-вот взорвется. Чресла горели как в огне. Он хотел взлететь к вершине, хотел выкрикивать ее имя, ныряя все глубже и глубже, утверждая свои притязания на эту женщину самым интимным способом.

Он ускорил ритм, давно перестав притворяться, что владеет положением. Тело пылало как в огне. Он слышал, как учащается ее дыхание, и понимал, что она испытывает похожие ощущения. Желание накрыло их обоих. Между ними не оставалось преград. Не было мужа, который мог бы ее остановить. Она была свободна и принадлежала ему.

Губы Лахлана прочертили огненную дорожку на нежной, чувствительной коже ее шеи. Руки скользнули вверх от узенькой талии к груди, и тело его пронзила молния вожделения, когда мягкие холмики своей тяжестью легли в его ладони. Он чувствовал, как напряглись соски, наливаясь каменной твердостью. И ощущения были невероятными: какая роскошь, спелость под его пальцами! Он жаждал мять их, гладить, приподнимать ладонями, ласкать, теребить и растирать пальцами напряженные бусины сосков.

Легкий вздох удовольствия, который слетел с ее губ, привел его в исступление. Он умирал от желания: так хотелось ласкать губами обнаженную кожу, а языком и зубами – затвердевшие соски. Он знал, что овладеет ею: это неотвратимо, всего лишь вопрос времени… Он мечтал о ней два года, и теперь она будет принадлежать ему…

Его губы скользнули ниже, к раскрытому вороту рубашки. Подбородком сдвинув ткань в сторону, он собирался усладить взгляд зрелищем нежной молочно-белой кожи… И застыл. Все внутри у него вдруг замерло – дыхание, бешеный ритм сердца, напор страсти…

Туман вмиг рассеялся, зрение обрело привычную четкость, и, выпрямившись, он сдвинул ткань, едва не разорвав ворот, чтобы рассмотреть как следует то, что увидел. Нет, ошибки не было: темные кровоподтеки там и сям уродовали совершенство кожи, бледной, как слоновая кость.

Следы пальцев.

Его сердце забилось так, что едва не выскочило из груди. На смену страсти явилось другое желание, столь же властное и неодолимое: желание убить.

Должно быть, Белла догадалась, что привлекло его внимание. Отпрянув с тихим вскриком, она схватилась за ворот рубашки, пытаясь прикрыться, но только Лахлан не собирался отступать. Схватив ее за руки и вынудив смотреть в глаза, с холодной яростью он потребовал ответа:

– Кто сделал это с вами? Кто посмел причинить вам боль?

Поскольку впереди было долгое путешествие, Лахлан приказал Белле до наступления ночи поспать. Казалось, ожиданию не будет конца. Когда последние лучи заходящего солнца позолотили кроны деревьев, они наконец пустились в дорогу.

Как и обещал Лахлан, Маклин и Ламонт задержались в Берувике на пару дней: понаблюдать за монастырем, – так что они остались вчетвером: Лахлан, Бойд, Сетон и Белла.

Ночные передвижения таили в себе немалый риск, поэтому ехать приходилось обычно медленно, но Бойд, который вырос в здешних краях, знал тут каждую тропинку. Это дало им возможность скакать по тропе, что шла берегом Твида, уверенным аллюром.

Чутье подсказывало Лахлану поторапливаться, чтобы как можно быстрее убраться из этой местности, но чаще, чем хотелось бы, его взгляд был прикован к стройной фигурке в нескольких футах впереди: просто, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Тюрьма не убавила в ней боевого задора – Лахлану до сих пор не верилось, что он пошел у нее на поводу, – но вот ее физическое состояние его тревожило: Белла явно потеряла много сил. Он очень хорошо помнил, что тоже чувствовал себя слабым, точно котенок, когда выбрался из своей ямы.

Лахлана насторожило, что с каждой пройденной милей Белла все сильнее сутулится в седле. Стояла необычно теплая для осени ночь, но она набросила на узкие плечи сразу два пледа. Лахлан мрачно стиснул зубы, угадав причину. Ему приходилось бывать в заточении, и он знал, что когда постоянно мерзнешь, не веришь, что когда-нибудь согреешься снова. Даже та сырая яма, в которой сидел он, была не такой страшной, как клетка, подвешенная высоко на башне и открытая всем ветрам.

Проклятье! Не надо об этом думать, чтобы не лишиться рассудка.

Пусть Белла и казалась такой хрупкой, за внешней оболочкой скрывалась стальная воля, что всегда его восхищало, но он даже не догадывался, насколько она сильна!

– Становится холодно, – сказал он, расстегивая плед из шотландки, который носил на плечах, и на ходу протянул Белле. – Возьмите это.

Маленькая складка залегла у нее между бровями.

– Но у вас только акетон…

– Ничего, берите.

Она молча взяла накидку и укутала плечи, и он расслышал тихий удовлетворенный вздох, когда она нырнула в глубокие теплые складки.

– Я помню этот плед – вы мне его уже давали.

– Разве? Не помню.

Она улыбнулась уголком рта, поскольку знала, что он лжет, а Лахлан решил сменить тему:

– У вас хватит сил держаться в седле?

– Конечно, – ответила Белла, выпрямившись, и Лахлан не мог понять, кого она хотела убедить: его или себя, – поэтому просто кивнул.

– Дайте мне знать, если захотите отдохнуть.

Она попыталась протестовать – скорее из упрямства, – но он оборвал ее, поэтому она просто кивнула:

– Как скажете.

Лахлан довольствовался и этим, подозревая, что больших уступок ему не добиться.

Долгие часы скакали они сквозь ночь. И хотя были достаточно осторожны: чтобы избежать нежелательных встреч, съезжали с дороги каждый раз, когда в поле зрения попадала деревушка, – опасность мерещилась им за каждым поворотом.

Лахлан был бы просто счастлив поскорее добраться до гор, но такими темпами это случится не скоро. Он перевел взгляд на Беллу – и как раз вовремя, чтобы заметить, как она уронила голову и начала валиться с лошади.

Проклятье! Окликнув ее по имени, Лахлан пришпорил коня. Она вздрогнула и очнулась именно в тот момент, когда его рука обхватила ее за талию, не дав упасть, выдернула из седла и усадила перед ним.

Она съежилась и выгнула шею, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Что вы делаете? Зачем?..

– Вы поедете со мной.

Лахлан обнял ее покрепче: разумеется, для надежности, для чего же еще? Не признаваться же себе, что держать ее в объятиях доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие…

– Но в этом нет необходимости! Я не ребенок… – попыталась воспротивиться Белла, но Лахлан отрезал:

– Вы совсем выбились из сил – чуть с коня не упали. Я же велел вам поспать!

– Я пыталась, но, видимо, переволновалась, вот и…

Лахлан больше не мог на нее злиться – хоть это и было безопаснее, – и против воли смягчился.

– Из-за возможной скорой встречи с дочерью?

Белла кивнула и улыбнулась во тьме.

– Я так долго ее не видела!

В ее словах было столько горечи и тоски, что он почувствовал ощутимый укол, а она, словно умела читать мысли, мягко сказала:

– Я вас не виню. Вы были правы: если бы я взяла дочь с собой, могло бы случиться…

Договорить она не смогла, но Лахлан понял: девочка могла бы разделить судьбу матери – как произошло с Мэри Брюс.

– Какая она? – спросил Лахлан, чтобы как-то отвлечь Беллу от невеселых мыслей.

Получилось: в голосе уже не было горечи, когда она ответила:

– Умная, скромная, не застенчивая, но сдержанная. Волосы как у отца, зато глаза мои. – Тут она поняла, что он пытается поднять ей настроение, и заметила: – Но зачем я вам это говорю? Вы же сами ее видели.

Он понял, что она имеет в виду: ведь это он передавал девочке записку вскоре после отъезда Беллы, хотя и скрывал это. Очевидно, она ему не поверила.

Лахлан не стал отрицать очевидное и просто согласился с ней, добавив:

– Она красивая девочка.

«Вылитая мать…»

Белла попыталась заглянуть ему в глаза, будто могла прочесть мысли, и у него перехватило в груди от чувств и переживаний, которые ему не принадлежали. Он на мгновение забыл, как его тянет к ней и как трудно этому противиться. Пришлось сделать над собой усилие, отвести взгляд и со всей строгостью, на какую был способен, произнести:

– Поспите, Белла.

Она, казалось, хотела что-то возразить, но передумала и просто кивнула, а через мгновение уже спала. Он почувствовал это по тому, как обмякло ее тело, и услышал тихое, ровное дыхание.

Его затопила волна нежности и умиротворения, просто от того что ей хорошо.

И если он несколько больше, чем следовало, радовался тому, что обнимает Беллу, то мог утешиться простой мыслью: так они по крайней мере могут ехать быстрее.

Если угодно, он мог бы доскакать так прямо до горной Шотландии: для безопасности Беллы, а заодно и собственной, разумеется.

Белла не находила себе места от тревоги. В замке ли Джоан? Все ли у нее хорошо? Сумеет ли Лахлан ее найти? Что, если его схватят?

И даже после его отъезда она не сводила с величественной крепости настороженного взгляда, как будто та могла ответить на ее вопросы. Жаль, нельзя было подобраться поближе! Со своего места на холме она могла различить фигуры, но не лица.

Склон холма мешал видеть деревню, поэтому ей пришлось дожидаться, когда Лахлан подойдет к воротам. Она была уверена, что узнает его даже в этом море кожаных акетонов и бурых шерстяных плащей, однако прошло часа полтора, но он так и не появился. И Белла забеспокоилась: неужели проглядела? Или, может…

Нет, невозможно, чтобы он снова ей солгал, только не в этом. Но что, если он согласился поехать для того, чтобы помочь Мэри, а не ее дочери?

Вид стражи у ворот напомнил Белле об опасности. Ей не следовало уговаривать его так рисковать, но разве у нее был выход, если только Лахлан мог связать ее с дочерью?

Боже правый, она сходила с ума от тревоги и не могла мыслить здраво. Ее взгляд переметнулся на двор замка, где большой отряд путников производил последние приготовления к отъезду.

Где же он? Что, если Джоан среди отъезжающих? Лахлан был прав: Джоан могла находиться где угодно. Кроме того, Белла не видела среди путешественников ни одного знакомого, как не видела и знакомых гербов на рыцарях.

Ее взгляд, прикованный к толпе, вдруг замер: во дворе появились нарядно одетые дамы, – и на одной из них было темно-красное платье с алой вуалью. Ощутив странный холодок в позвоночнике, она ахнула, сердце ее замерло, желудок ухнул куда-то вниз. Колени подогнулись, и ей пришлось схватиться за ближайшее дерево, чтобы не упасть.

Джоан полюбила красный цвет с тех пор, как отец заметил, насколько ей, юной девушке, он идет. Этот смелый цвет выгодно подчеркивал ее темные волосы, светлую кожу и алые губы.

Это Джоан. Она знала, что это Джоан, и дочь ее покидает замок. Вот она села на коня и направилась к воротам в длинной процессии отъезжающих.

Беллу охватил панический страх. Нельзя допустить, чтобы дочь уехала, не повидавшись с ней! Она даже не заметила, как ноги сами по себе пришли в движение. Взглянуть на нее хотя бы одним глазком…

Она бежала, петляя между деревьями, по той же тропинке, по которой уехал Лахлан, пока не услышала за спиной тяжелые шаги, а минуту спустя кто-то схватил ее за руку, вынудив остановиться.

– И куда же вы собрались, черт вас возьми? – грозно спросил Алекс, но тут же, смутившись, добавил: – Миледи…

Белле было не до условностей: пусть себе ерничает, – ее единственная забота – добраться до Джоан.

– Моя дочь уезжает!

Молодой рыцарь нахмурился.

– Откуда вы знаете?

– Я ее видела.

– С такого расстояния? – усомнился рыцарь. – Слишком далеко, чтобы разглядеть лица.

Сердце Беллы неслось вскачь. Объяснять не было времени. К тому времени, когда она спустится по дороге в деревню, Джоан уже уедет.

– Мне не нужно видеть ее лицо. Это была она! Я знаю точно. – Понимая, что ей не верят, она выкрикнула: – Неужели вы думаете, что я не узнаю собственную дочь?

Она понимала, что ведет себя как истеричка, но ей было плевать.

– Прошло несколько лет, – мягко напомнил сэр Алекс. – Она очень изменилась…

– Это она! – О господи! Ну как его убедить? – Я же знаю, что это она! – Слезы уже туманили ей глаза. – Прошу вас, сэр Алекс! Я должна… Я должна ее увидеть. Обещаю, что близко не подойду. – Белла смотрела на него с такой мольбой, что благородный рыцарь никак не мог перед ней устоять.

Казалось, он был в отчаянии.

– Макруайри это не понравится: вы должны ждать здесь, пока он не вернется.

– Но он же не знает, что она уезжает! Вряд ли он смог найти ее так быстро. Он ее упустит! – Белла оглянулась поверх его плеча и увидела, как кавалькада миновала замковые ворота. – Прошу вас! – изнемогая от тревоги, уже не сдерживая слез, воскликнула несчастная. – Времени нет! Я не могу допустить, чтобы она уехала вот так: мы не виделись три года!

Сэр Алекс выругался и вполголоса пробормотал:

– Змей меня убьет! Ладно, только не отходите от меня ни на шаг!

Белла едва не бросилась ему на шею, но сдержалась и поспешила по тропинке к деревне, а рыцарь, мрачнея лицом, пошел следом. Когда они наконец добежали до места, ей стало страшно: опоздали! Толпа была такая плотная, что дорогу видеть она не могла.

Сэр Алекс предупреждающе схватил ее за руку, прежде чем она успела броситься вперед, твердо сказал:

– Мы останемся здесь!

Белла приподнялась на цыпочки, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть поверх голов, но все без толку: слишком маленького она роста. Хорошо, что на ней мужская одежда: никто не обращал на нее внимания, – и можно оглядеться.

Было ясно, что молодой рыцарь дальше ни за что не пойдет. Но не торчать же здесь! Ладно, она извинится перед ним потом, пообещала себе Белла и, улучив момент, когда сэр Алекс чуть отвлекся и ослабил хватку, бросилась сквозь толпу.

Не обращая внимания на возмущенные возгласы «эй» и «чего толкаешься, парень?», – она в конце концов пробилась к краю дороги и увидела, что процессия остановилась. Громкие возмущенные крики она отнесла на счет рыцаря: он спешил за ней, грубо прокладывая себе путь в толпе, наконец догнал и прошипел:

– У нас с вами будет серьезный разговор, если сумеем отсюда выбраться.

Белла прикусила губу, понимая, что виновата, но об этом она подумает потом. А сейчас не до того: надо отыскать…

Ей словно пронзили грудь ножом. С губ слетел тихий возглас, когда взгляд упал на леди в алом платье: она знала, что это ее дочь, а теперь увидела и лицо…

Сердце Беллы сжалось.

Джоан стояла всего в нескольких ярдах от нее, увлеченно болтая с торговцем, который поднес к ее волосам пучок разноцветных лент. Похоже, ее забавляло его настойчивое желание что-нибудь ей продать, и ее губы трогала сдержанная улыбка.

Улыбка! Джоан улыбалась – значит, все у нее в порядке.

Страх немного отпустил Беллу.

Но как же она изменилась, господи! В последний раз, когда Белла видела дочь, та напоминала жеребенка: длинные руки-ноги и чуть крупноватые черты лица. Очаровательная в своей неуклюжести, она стояла на пороге расцвета своей женственности, но была еще девочкой. А теперь…

Джоан казалась гораздо старше своих четырнадцати лет. Крупные черты стали четче и обрели совершенное равновесие на изящно вылепленном лице в форме сердечка. Большие синие глаза, светлая кожа, темные волосы и царственное выражение – ее дочь превратилась в красавицу.

Сходство с отцом было поразительным за исключением разве что глаз. Высокая, стройная с несомненно женственными формами, хотя и более скромными, чем у матери.

Белла опечалилась, когда поняла, сколько потеряла. Ее дочь выросла, а она пропустила столько драгоценного времени ее жизни. Перед собой она видела юную леди, до боли знакомую и в то же время совершенно чужую.

Должно быть, сэр Алекс услышал, как она вскрикнула, и проследил за ее взглядом.

– Это она?

Тон его голоса заставил Беллу на минуту отвести взгляд от дочери. Рыцарь стоял как громом пораженный.

– Да, – прошептала она сдавленно. – Это моя дочь.

– Настоящая красавица.

Белла нахмурилась, услышав в его голосе нотки мужского одобрения, и укоризненно произнесла:

– Ей четырнадцать.

Но прежде чем снова перевести взгляд на дочь, она вспомнила, что сама была всего годом старше, когда ее выдали замуж за Бьюкена.

Рыцарь удивленно хмыкнул:

– А выглядит старше.

Тем временем к дамам подошел какой-то мужчина и что-то сказал им. Белла его не знала, но, судя по богатому платью и драгоценностям, это наверняка был кто-то из вельмож. Кем он приходится ее дочери?

Едва этот вопрос сложился у Беллы в голове, как ее сердце пустилось вскачь. Джоан же покинула торговца и направилась к своему коню.

Сейчас она уедет, и Белла потеряет возможность с ней поговорить, сказать, что ни на минуту ее не забывала, никогда не переставала скучать.

Она еле уговорила Лахлана прийти сюда, но он ни за что не согласится последовать за Деспенсером.

Джоан тем временем подошла к лошади. Белла замерла, как лань при виде охотника. Еще миг, и она больше не увидит дочь. Инстинкт требовал окликнуть ее, броситься к ней, схватить в объятия и увести прочь от этого кошмара.

Но нет, нельзя. Вокруг слишком много солдат, им не дадут уйти.

В отчаянии Белла оглянулась вокруг. Надо же что-то предпринять: недопустимо, чтобы Джоан просто так уехала!

Знак! Нужно подать дочери знак, что она рядом, что не забыла о ней.

И Белла нашла то, что искала, в нескольких футах от себя, на прилавке торговца. Но поймет ли Джоан? Да и молодой рыцарь так крепко сжимал ее запястье, что нечего было и думать вырваться. Но прилавок так близко – стоит нагнуться, и…

Внимание Беллы привлекла бледно-розовая шелковая роза, и она ловко стянула ее с прилавка. Торговец не заметил, поскольку глазел на процессию, зато все прекрасно увидел сэр Алекс и, чертыхнувшись, протянул руку к розе.

– Не делайте глупостей!

Но было поздно. Как только увидела дочь, Белла лишилась способности думать головой: сейчас ее поступками руководило сердце.

Одним неуловимым движением она бросила цветок сквозь толпу в сторону Джоан, и он упал на землю в нескольких футах слева от нее.

Рыцарь выругался от выходки Беллы, схватил ее за руку и повлек прочь.

Она же не сводила взгляда с дочери, испугавшись, что Джоан не увидит розу, но та вдруг остановилась, будто громом пораженная. Белла видела ее в профиль, но даже так было заметно, как побледнела Джоан. Она поняла!

К несчастью, розу заметила не только она. Конечно, Белла хотела привлечь исключительно внимание дочери, однако приметный господин, который шел впереди, уловив движение, резко обернулся.

Внезапно Беллу охватило дурное предчувствие. Ведь роза действительно могла быть знаком – более серьезным, чем она рассчитывала.

Джоан кинула быстрый взгляд в толпу, но Белла так и не узнала, что произошло дальше: узнала ли ее дочь, – потому что в этот миг кто-то схватил ее сзади, вырвав у сэра Алекса, и потащил с собой.

Ее поймали.

Они скакали на север, пришпоривая коней, чтобы избежать преследования, если кто надумает отправиться за ними вдогонку. Но, похоже, им удалось оторваться: во всяком случае, признаков преследования разведка не обнаруживала.

Им повезло, и Белла это знала. Розу никто не должен был увидеть, кроме ее дочери. Ведь это всего лишь украшение на платье – почему из-за него было столько шума? Впрочем, все бесполезно.

Ее плечи горестно поникли. Она не могла придумать оправдание своему безрассудному поступку: ведь риску подвергла не только собственную жизнь, но и жизни Лахлана и Алекса.

Они были в ярости, на что имели полное право. А чего добилась она? Увидела, как дочь публично от нее отреклась, и ничего больше.

«Это ничто и ничего не значит». Кажется, Джоан произнесла эти слова специально для нее. Каждое слово было стрелой, пущенной в материнское сердце.

Тому должно быть какое-то объяснение. Белла не хотела – и не могла – мириться с тем, что потеряла дочь. Один-единственный поступок – коронование Брюса – уже слишком дорого ей обошелся. Потерять еще и Джоан – слишком высокая цена!

А она так хотела совершить нечто важное, постоять за то, во что верила, исполнить долг перед своим кланом и своей страной. В чем она ошиблась? Разве недостаточно поплатилась за свои высокие идеалы? Неужели обязательно потерять все?

Может быть, Джоан сделала это не нарочно? Может, это был спектакль, чтобы доказать преданность дяде и человеку, который, как узнала Белла, был не кто иной, как сэр Хью Деспенсер, предположительно ее новый опекун.

Только это не было похоже на спектакль. Это было вполне искренне.

Она узнает правду не раньше, чем встретится с дочерью лицом к лицу. Но как этого добиться?

Ее взгляд отыскал Лахлана – точнее, его спину, потому что он ехал впереди. Он мог ей помочь. То есть она, конечно, не станет его просить: он так зол, что даже не посмотрит на нее. Каждый раз, когда Белла пыталась с ним заговорить, он бросал ей в лицо резкий односложный отказ и холодно отворачивался. Осталась в прошлом близость, которую она чувствовала, когда ехала вместе с ним. Она даже подумывала, не свалиться ли с лошади, чтобы Лахлан опять посадил ее к себе в седло.

Сэр Алекс был ненамного приветливее – особенно после того, как она стала свидетелем жаркого разговора между ним и Лахланом во время первого привала, когда они остановились напоить лошадей. Судя по их виду, Лахлан задал парню такую словесную взбучку, какую молодой воин забудет не скоро. Сэр Алекс молча стоял, с красным от гнева лицом, принимая удар за ударом и даже не пытаясь защищаться. С ней разговаривал только Робби Бойд, да и тот, казалось, здорово в ней разочаровался, поэтому путешествие показалось Белле долгим, трудным и печальным.

Должно быть, они проехали миль двадцать с тех пор, как покинули Роксбург. День, который так много сулил, через несколько часов сменился мрачной тьмой. Когда Лахлан наконец объявил о привале, Белла еле держалась в седле. Утренние события, безумная скачка, недостаток сна и голод сделали свое дело.

Они остановились на травянистой поляне у подножия невысокого холма. Было темно, однако в лунном свете можно было различить выжженный участок, спускающийся по склону холма к реке Твид, которую они только что миновали. Но Белла удивилась, когда легкий ветерок донес до нее тяжелый запах торфяного дыма.

Когда Лахлан помог ей спешиться, она, несмотря на его хмурое лицо, осмелилась задать вопрос:

– Где мы?

– В Пиблсе.

Она вытаращила глаза. Далеко же они заехали! Пиблс, небольшой городок в двадцати милях к югу от Эдинбурга! Они почти выбрались из Шотландской Марки, но эта часть Шотландии была тем не менее под контролем англичан. До сих пор они старались обходить стороной города и деревни, как большие, так и малые, а в замке Пиблс наверняка стоят гарнизоном солдаты короля Эдуарда.

– Тут безопасно? – с сомнением спросила Белла.

Его глаза хищно сузились, превратившись в щелки, сквозь которые сверкали золотисто-зеленые огни. Боже, как он умел пронзить ее этим взглядом!

– Сущий пустяк по сравнению с вашей выходкой сегодня утром!

Белла затаила дыхание, осознавая, что он вот-вот взорвется и выскажет ей все, что накипело. И так, наверное, было бы лучше: тогда все закончится.

– Я…

Но он не дал ей ничего сказать:

– Нам нужно сменить лошадей, а вам – отдохнуть.

И ушел, прежде чем она успела возразить. Прирожденный командир, он, несомненно, довел до совершенства свое искусство отдавать приказания.

Пока мужчины занимались лошадьми, Белла решила перекусить, что оказалось весьма непросто. Вяленая говядина была сухая и жесткая, и требовалось немало усилий, чтобы ее разжевать. И Белла усердно жевала. Не хватало еще подавиться, тем самым еще больше усугубив положение.

Она отчаянно грызла мясо, когда увидела, как Лахлан и Бойд ушли в темноту. Через несколько минут к ней подошел сэр Алекс с бурдюком в руках.

– Держите, это поможет расслабиться. День выдался трудный. Вероятно, для вас будет слишком крепко, но можно разбавить водой.

Трудный – это еще мягко сказано. Белла взяла сделанную из шкуры емкость, поднесла к губам и поморщилась, когда янтарного цвета жидкость скользнула в горло и устроила в желудке маленький пожар, зато по телу разлилось приятное тепло. После первого глотка следующие пошли значительно легче.

– По-моему, достаточно, – сказал Алекс с некоторым беспокойством в голосе. – Не то меня обвинят в том, что я напоил вас допьяна.

Белла прикусила губу, глядя на него с высоты камня, на котором сидела, ее щеки жарко вспыхнули.

– Прошу меня извинить. Я злоупотребила вашей добротой, и мне очень стыдно.

Он взглянул на нее и с безразличным видом пожал плечами.

– Война разлучила многих матерей с их детьми. И я знаю – если бы моя мать могла вновь увидеть моих братьев, то не остановилась бы ни перед чем.

По вине варвара Эдуарда сэр Алекс потерял не только прославленного сэра Кристофера, но и второго брата. Обоих сначала повесили, потом выпотрошили, а уж затем четвертовали в Карлайле, вскоре после битвы при Метвене. Но у него все же нашлись силы посочувствовать Белле.

– Должно быть, нелегко видеть дочь после столь долгой разлуки.

– Конечно, – сказала она севшим голосом, вспомнив раздавленную розу. – Труднее, чем я ожидала. Боюсь, что поступила необдуманно. – Белла помолчала. – Простите за все неприятности, которые я вам, вероятно, причинила.

Он хохотнул.

– Ну, неприятностей с Макруайри и не оберешься. Мы с ним никогда не были друзьями, как, впрочем, и Бойд.

Белла удивилась.

– Вы все эти годы сражаетесь плечом к плечу и, насколько я могу судить, понимаете друг друга с полуслова.

Он пожал плечами, а она вдруг подумала, что в их отношениях действительно что-то изменилось с тех пор, как два года назад сэр Алекс и Бойд сопровождали их в Килдрамми. Белла ощущала некоторую враждебность между мужчинами, а теперь, хоть они и не стали друзьями, им стало общаться проще, напряженность исчезла. Белла замечала взгляды, жесты, которыми они обменивались, даже не задумываясь, словно умели читать мысли друг друга.

Белла подозревала, что они сами не понимают, насколько нужны друг другу.

– Так было необходимо, но это ненадолго, – сказал рыцарь.

Ее брови удивленно поползли вверх.

– Что вы имеете в виду?

– Макруайри нас покидает, – будничным тоном сообщил Алекс.

Ее сердце камнем упало в желудок.

– Покидает? А я-то думала…

– А вы разве не знали? Оговоренный срок его службы на короля почти истек. Операция по вашему спасению – его последнее задание.

Белла ощутила, как защемило в груди.

– Вот как…

Ее бросило в жар. Значит, он скоро уедет.

Боже, но почему ее это удивляет? Макруайри никогда не скрывал, что воюет только из-за денег, но она надеялась… так надеялась, что со временем что-то изменится.

Белла не могла бы себе сказать почему.

Ведь он не подходит ей, не так ли? У них нет ничего общего. Они из двух разных миров. Белла считала, что бороться стоит за то, во что веришь, а он утверждал, что главное – собственное благополучие. Лахлан сам так сказал, но в глубине души она отказывалась в это верить. Она думала, что все это только бравада, что на самом деле ему все не безразлично – война, например, или она, Белла.

Ее размышления прервал Лахлан, появившись на поляне. Даже на таком расстоянии она увидела, как он недовольно стиснул зубы, взглянув в их сторону, а когда направился к ним, у нее вдруг возникло неодолимое желание сбежать.

– С другой стороны холма есть сторожка. Не бог весть что, но если очистить ее от мусора, то там можно поспать с некоторым удобством.

Она побледнела, и то небольшое количество еды, которое ей удалось проглотить, внезапно запросилось наружу. На лбу выступил холодный пот. Мысль, чтобы спать в маленькой темной каменной пастушьей хижине, привела ее в ужас…

Проклятая клетка! Господи, неужели она всегда будет ее преследовать?

– Нет! – крикнула в панике Белла, потом, справившись с подступающей истерикой, добавила уже спокойнее: – Вечер такой приятный; думаю, я лучше высплюсь под звездами.

Лахлан испытующе взглянул на нее, и хотя суровое лицо его осталось непроницаемым, Белле почему-то показалось, что он догадался, что она на грани, и, более того, понимал причину ее истерики.

Глаза ее наполнились слезами: неожиданное сочувствие, пусть и безмолвное, застигло ее врасплох. Она всегда готова была дать отпор гневу, но проблеск доброты и сочувствия ее обезоружил, и она показалась себе такой несчастной и ранимой, какой никогда не была прежде. Против этого ощущения у Беллы не было защиты, и она испугалась. К счастью, Лахлан не настаивал.

– Как вам будет угодно. Ложитесь спать. Мы уезжаем на рассвете.

Белла зашла слишком далеко. Может быть, таково было ее намерение с самого начала. Этот жар, эта страсть, это безумие слишком долго томили их обоих. Она устала с ним сражаться.

Что могло ее остановить? Бьюкен мертв. Ее долг перед ним – если таковой вообще был – давно исполнен. Долгое заточение, когда не знаешь, сколько пробудешь в неволе и выйдешь ли на свободу вообще, кое-чему научило Беллу, а именно: не упусти момент радости и удовольствия, если жизнь тебе его дает, – второго шанса может и не быть.

И чутье подсказывало ей, что с ним она может получить удовольствие, какого прежде никогда не знала. Она хотела почувствовать, что такое страсть, хотя бы раз в жизни, даже если между ними ничего больше не будет. Его признание не оставляло места для догадок. Как всегда. Он никогда не говорил, что хочет от нее чего-то большего: просто удовлетворения зова плоти.

Но ведь и она не хотела от него ничего больше… разве не так?

Внешне ничего не изменилось: он оставался все тем же подонком, который признался, что предал собственный клан и убил жену, безжалостным наемником, который воевал за того, кто больше заплатит, и заявлял, что ему плевать на все. Только Лахлан, на свою беду, вовсе не был таким, каким хотел казаться. Его реакция на ее вопросы доказала, что она угадала верно. Чем больше он грубил, чем более омерзительным пытался выглядеть, тем сильнее она убеждалась, что раскусила его. Раздвоенный змеиный язык Лахлан использовал и как оружие, и как щит, чтобы оттолкнуть тех, кто подбирался слишком близко и мог заглянуть к нему в душу. Но Белла чувствовала, что его одолевает глубокая печаль. Не душа его была черна: просто над ней нависло черное облако.

Тем не менее его циничные слова шокировали Беллу. Из всех способов утолить свой плотский аппетит, которые практиковал ее супруг, этого он не проделывал никогда. При мысли, что горячий язык Лахлана окажется там… Белла вздрогнула, и в месте, где их тела соприкасались, ее пронзила дрожь.

Уже в тот миг, когда его губы завладели ее ртом, Белла знала, что назад пути нет. Его поцелуй был горячим и жадным, откровенным и естественным, как страсть, что вспыхнула между ними.

Он привлек ее к себе, прижавшись всем телом, так что она ощущала каждую выпуклость, стальные узлы мускулов. Ей казалось, что они оба тают в объятиях друг друга, сливаясь телами и рождая в этом жаре совершенный сплав.

Его язык терся о ее язык, понуждая – нет, заставляя – отвечать.

Белла целовала его в ответ, вторя каждому хищному движению. Горьковатый пряный вкус его губ ошеломил ее, заставив забыть обо всем на свете, кроме того, что происходит здесь и сейчас.

Здесь не было места ни нежному воркованию, ни острожному соблазнению: только яростное столкновение отчаянной страсти двух противоположностей, которые жаждали одного и того же.

Эта яростная потребность, это безрассудство, эта страсть… Белла никогда не думала, что испытает такое, даже не представляла, что будет так увлечена, что тяга к мужчине может быть такой сильной. Неужели это происходит с ней и наяву? Неужели женщина, которая годами была холодна как лед, сможет получить наслаждение в объятиях одного из самых отъявленных, самых опасных и всеми проклятых злодеев во всей Шотландии?

Но ведь в нем таилось что-то еще. Он обладал суровым характером, но плохим человеком не был. Во всяком случае, таким, каким хотел казаться. Просто его никто не любил, и не было никого, кому бы он мог довериться. Она просто обязана дать ему шанс. За такого мужчину стоило сражаться.

Его губы были так горячи, а каждое движение языка так сладостно, что все ее тело вскоре пылало. Казалось, жар его поцелуев стекает до самых ног, сердце колотится прямо о его грудь и трепещет как птица в клетке.

Белла обвила руками его плечи, с удовольствием ощущая, какой он большой и сильный. Вот что ей так было нужно: тело воина, твердое и непреклонное, но в то же время теплое и ласкающее, как мягчайший и самый теплый плед.

В объятиях Лахлана ей никогда не будет холодно.

Она застонала, испытав страх и восторг одновременно, когда его большие ладони обхватили ее ягодицы! Он казался таким… большим.

Как он сможет…

Белла прикусила губу. Как они смогут…

Конечно же, она почувствует боль…

Все эти мысли вылетели из головы, когда он начал тереться об нее, и медленное движение его бедер подражало греховному ритму совокупления. Белле стало все равно. Внутри ее разгорался костер, она истекала жаркой влагой, сочившейся между ног. Собраться. Сосредоточиться. Сжать тугую пружину беспокойного желания.

Ее лицо покраснело, дыхание сделалось неровным, а Лахлан терся об нее все интенсивнее, раздувая ее огонь. А ей хотелось большего. Она выгнула спину дугой, чувствуя, что незнакомое ощущение грозит накрыть ее с головой. Она взлетала ввысь, к звездам, парящим высоко над головой.

Белла не понимала, почему из груди вырываются тихие стоны, не узнавала собственный голос.

Тем временем губы Лахлана переместились на ее шею, прочертили дорожку вниз, к ложбинке между грудями. Восхитительно! Колючая щетина его подбородка щекотала нежную кожу, порождая огненные сполохи. Лахлан тоже хрипло стонал, точно от боли… Белла хватала ртом воздух, но вдруг застыла, вздрогнула и в следующее мгновение взлетела в запредельные выси, испытав доселе неизведанные ощущения.

Рассыпавшись на тысячу ослепительных искр сияющего пламени, она закричала.

Лахлан обернул полотенце вокруг шеи и пошел назад в конюшню, перебросив через руку выстиранные рубаху и штаны, чтобы высушить над костром, прежде чем засовывать в дорожный мешок.

Господи, как же хорошо помыться! После двух с лишним дней непрерывной скачки – с короткими остановками, чтобы напоить лошадей, – он едва дождался возможности забраться в воду, смыть грязь и пот, отмыть голову от запекшейся крови и унять наконец жуткий зуд под шлемом.

Зато они сумели уйти от преследования, и если повезет, завтра в это же время его миссия будет завершена. Впрочем, он уже сделал то, что обещал, и освободил Беллу. Все задания выполнены: осталось получить вознаграждение и с чистой совестью оставить королевскую службу. Только вот что странно: вместо того чтобы во весь опор скакать к побережью, он почему-то настоял на привале, будто никуда не торопится.

Это ради Беллы, сказал он себе. Ей нужен отдых. Не мог же он признать, что просто тянет время.

Он уже почти дошел до конюшни, как вдруг дверь распахнулась и оттуда вылетел Сетон с кровожадным выражением на лице.

– Куда это ты? – крикнул ему Лахлан.

– Постерегу на чертовом холме, – на ходу бросил рыцарь и помчался в противоположном направлении.

Подойдя к костру, Лахлан обнаружил там Бойда, который сосредоточенно точил меч. Бойд прослыл едва ли самым сильным воином в гвардии: от одного его вида враг в страхе убегал. Сейчас же выражение лица у него было самым мирным, но это не обмануло Лахлана. Казалось, воздух вокруг него так сгустился от напряжения, что его можно рубить тем самым мечом, что он точил.

– Какого черта происходит? Куда рванул Дракон?

Нашел кого спрашивать! Бойд с Сетоном не ладили никогда – с самого первого дня, когда воины, призванные в Шотландскую гвардию, собрались на острове Скай, чтобы пройти обучение у Маклауда, а если точнее, пытку, потому что о таких суровых, изматывающих тренировках Лахлан даже не слышал. Например, недельное испытание подземельем, которое они метко окрестили Преисподней, чего стоит.

Через три примерно года рыцарь-англичанин и ярый шотландский патриот научились воевать бок обок, однако сейчас едва не цапались – с тех пор как их отряд, вместо того чтобы от Пиблса скакать на север, двинулся на запад, чтобы сбить преследователей с толку.

Путешествие через Ланаркшир и Эршир привело их на земли Уоллеса. Именно здесь зародились первые семена восстания. Здесь Бойд сражался плечом к плечу с Уоллесом и здесь же, в английской мясорубке, к несчастью, потерял отца. Бойд ненавидел англичан. А семья Сетон, хоть и владела землями в Шотландии, происходила с севера Англии.

Бойд пожал плечами.

– А что с ним вечно случается? Я оскорбил его драгоценную рыцарскую чувствительность.

Сетон так до конца и не принял пиратский стиль ведения военных действий, который установил Брюс: отставить рыцарский кодекс ради того, чтобы победить превосходящую численностью и лучше вооруженную английскую армию. Такую тактику из поколения в поколение использовали горцы и потомки Сомерледа с Западного нагорья. Собственно, для этого нового военного стиля и создавалась Шотландская гвардия.

Лахлан послал ему сумрачный взгляд.

– Другими словами, ты его подначивал.

Бойд скрипнул зубами.

– Пусть скажет спасибо, что вообще не убил, после того что он наговорил вчера вечером.

Они едва не подрались, когда сделали краткую остановку, чтобы напоить лошадей. Это было возле замка Дуглас, резиденции сэра Джеймса Дугласа, одного из ближайших соратников и придворных рыцарей Брюса. Белла имела неосторожность спросить, как случилось, что замок выгорел дотла. И Сетон ответил, что в этом месте люди Брюса потеряли свою честь. Стрела метила прямо в Бойда, который годом раньше сражался здесь вместе с сэром Джеймсом Дугласом. Они тогда штурмовали замок, взяли в плен расквартированный английский гарнизон, бросили англичан в подвал, а потом предали замок огню. Случай этот, известный с тех пор как «Скотобойня Дугласа», поселил ужас в сердцах английских солдат в гарнизонах по всему юго-западу и на границе.

Честь и война несовместимы, однако Сетон твердо стоял на соблюдении рыцарского кодекса былых времен.

– Ладно. Вы оба нужны мне, чтобы управлять лодкой, когда мы поплывем отсюда. Так что, если хотите прикончить друг друга, придется подождать до возвращения. Но на твоем месте, я бы убедился, что он не прячет в рукаве кинжал, не то придется тебе наставлять его на путь истинный уже из могилы.

Бойд рассмеялся.

– Ты что-то повеселел. Помогло купание в озере? – Он потянул носом воздух. – Сегодня это мирт, кажется?

Скривившись, Лахлан запустил в него полотенцем, которое болталось у него на шее. Какое было мыло, такое и взял, будь оно неладно.

Рассмеявшись, Бойд продолжил свое занятие, благо костер взле старого сарая, который теперь служил конюшней и укрытием для скота, когда становилось слишком холодно, еще горел. Их самих приютили на эту ночь родители сослуживца, который погиб в одном из сражений, а сами перебрались в новый каменный дом у подножия Лоудонского холма с другой стороны долины.

Они не могли игнорировать опасность, пока не окажутся севернее Тая: эта часть юго-западной Шотландии больше благоволила Брюсу, чем Марка. Более того, с вершины Лоудонского холма, где по возвращении в Шотландию в прошлом году Брюс почти невероятным образом разбил англичан, они за многие мили могли увидеть любого, кто вздумал бы приблизиться. На несколько часов здесь вполне можно было остановиться и отдохнуть, а перед рассветом отправиться к побережью.

Лахлан настоял, чтобы Белла спала в главном доме. И хоть это ее вовсе не обрадовало, но возможность отдохнуть на кровати хотя бы несколько часов решила дело. Он мог бы уговорить ее опять сесть к нему в седло, но не был уверен, что сможет справиться с собой. Захочет ли он отпустить ее после того, как долгие часы будет держать в объятиях?

Лахлан вовсе не пытался ее избегать, нет, хотел лишь найти место, где их не застанут врасплох. Его поймали буквально со спущенными штанами. И хоть он ни о чем не сожалел, впредь надо быть осмотрительнее.

И он здорово просчитался, решив, что после совокупления с Беллой избавится от этого необъяснимого наваждения: напротив, это короткое безумное соитие второпях только разожгло его аппетит. Он понимал, что это очень опасно, и опасность шла не откуда-то со стороны, а от него самого. Дотронется до нее снова – и, чего доброго, укрепится в совершенно безумном мнении, что Белла – его женщина. Лахлан как мог убеждал себя, что это странное влечение – какова бы ни была его природа – ничего не значит: не совсем же он выжил из ума, чтобы надеяться, будто это навсегда.

Лахлан перекинул мокрую одежду через деревянный столб, уселся напротив Бойда на стульчик, которым, надо полагать, пользовались во время дойки, и, положив оружие на пол, достал из мешка железный висячий замок, который изготовил для него Маккей. Осталось только сообразить, как его отомкнуть. Бойд бросил на него хитрый взгляд поверх языков пламени.

– Ты так и не сказал, что произошло тогда в Пиблсе.

Лахлан лениво повел бровью, ковыряясь в замочной скважине тупым ржавым гвоздем.

– Не собираюсь ничего объяснять. Меня застали врасплох, вот и все.

– Странно, – протянул Бойд, задумчиво рассматривая Лахлана. – Что-то не припоминаю, чтобы когда-нибудь случалось подобное.

Бойд ерничал, поскольку прекрасно догадывался, подлец, как это все получилось, однако Лахлан и виду не подал, что знает, о чем тот толкует.

– Случалось – пару раз, – заметил он сухо. – Не могу же я быть одновременно везде.

Бойд вдруг подскочил как ужаленный:

– Бог ты мой! Как это я сразу не понял! Да ты, братец, влюбился. Вот уж не думал, что доживу до такого дня.

Лахлан послал Бойду предостерегающий взгляд.

– Она мне просто нравится. Да и разве может быть иначе после того, через что она прошла? Она же настоящая героиня.

Отчасти это было так: Белла героиня, а он всего лишь наемный солдат с дурной репутацией, к тому же незаконнорожденный. А сколько народу на него охотилось – не сосчитать! Безопасность Беллы зависит от сохранения анонимности; а с ним ей всегда будет угрожать опасность.

– Значит ли это, что ты передумал?

Лахлан прищурился.

– Что ты имеешь в виду?

Бойд пожал плечами.

– Если вы с леди Изабеллой… Вот я и подумал, что ты, может, подумываешь задержаться у нас подольше?

Лахлан застыл, и на минуту ему показалось… Нет, это невозможно! Какого черта! Бойд пытается его дезориентировать, но ему этого вовсе не нужно.

– Если и хочу ее, это не значит, что я забыл, ради чего работал эти три года. Как только король соберет совет, я получу свое вознаграждение. Зачем мне тут торчать, скажи на милость?

Десять лет назад у него отняли все. Теперь ему представилась возможность кое-что вернуть. У него будет дом: место, которое он назовет своим, – и впервые в жизни станет по-настоящему свободным, когда никому не надо подчиняться, ни за кого не придется отвечать. Никаких обязательств, никаких счетов, по которым нужно платить. Вот она, свобода, ради которой он сражался.

– Поганец ты, Змей. Леди заслуживает большего. – Ну, в этом он не сомневался. – Но знаешь, что я думаю? Она на тебя запала. Хотя убей, не пойму, что она в тебе нашла.

Ничего, потому что нечего.

– Кровь Христова, Налетчик! С каких это пор ты начал выражаться, как мой двоюродный братец?

Если еще кто-нибудь из гвардейцев «влюбится» – что бы это ни значило, черт возьми, – Лахлану даже не придется уходить. Он бы перерезал себе горло собственным кинжалом, лишь бы не слышать болтовню про то, как хорошо иметь жену: будет о ком заботиться, кто-то будет заботиться о нем, кому-то будет не все равно, жив он или мертв.

Странное чувство стеснило грудь, но он постарался прогнать его. Кому все это надо, черт возьми?

Послышались шаги, и к ним подошла Белла.

– Надеюсь, не помешала?

Лахлан и Бойд виновато переглянулись: интересно, давно ли она здесь? Нарочито безразличное выражение ее лица навело Лахлана на мысль, что дольше, чем хотелось бы.

– Нет-нет, ничего, миледи, – сказал Бойд. – Вам что-то нужно?

Она вздернула подбородок. И если он слегка дрожал, то Лахлан сказал себе, что это всего лишь отсветы мерцающего пламени. Тем не менее совесть тяжким грузом давила ему на грудь, да еще нелепое желание сжать ее в объятиях и заверить, что все сказанное им не всерьез.

Но вот беда: он сказал это всерьез, видит Бог! Может, следовало выразиться не так прямолинейно, но ведь это правда! Он ее хотел, но не собирался менять свои решения ради женщины, хватит.

– У меня есть бальзам. – Белла подошла к Лахлану. – Чтобы залечить ваши раны.

Лахлан не привык, чтобы кто-то о нем заботился, и был немало удивлен и смущен.

Черт, он перед ней чувствует себя каким-то маменькиным сынком. К черту!

– Все в порядке, – махнул он рукой, отсылая Беллу прочь.

Она удивленно взглянула на него cверху вниз, обиженно поджав губы. Что это с ним? Раздражение, гнев или, быть может, смущение?

– Клянусь крестом Иисусовым, Лахлан! Вас не унизит, если кто-то хоть раз о вас позаботится!

Он вскинул бровь. Крест Иисусов? Она была рядом с ним достаточное время, чтобы научиться чему-то более полезному. Но прежде чем он успел возмутиться, Белла поставила рядом с ним какие-то плошки, которые принесла с собой, и решительно подбоченилась. Мужские брюки слишком явно подчеркивали округлость и женственность ее бедер, чтобы он обращал внимание на что-то другое.

– И даже если мне придется просить Робби, чтобы придержал вас, я это сделаю. – Она критически осмотрела верзилу Бойда. – Думаю, он вполне справится с этой задачей.

– Даже не сомневайтесь, миледи, – подмигнул ей Бойд.

Подлец! Лахлану не нужно было смотреть на Бойда, чтобы понять, что парень от души потешается. Очень немногие осмелились бы заявлять такое, но Бойд как раз был из них, поэтому Лахлан и не обратил внимания на шутку, а напротив, отложив замок, с улыбкой сказал:

– Как вам будет угодно, миледи.

Белла пробормотала что-то себе под нос и, повернув его голову ближе к свету костра, внимательно осмотрела рану на виске. Прикосновение ее пальцев было таким осторожным и нежным, что по его телу пошли мурашки и он непроизвольно дернулся.

Белла терпеливо опять повернула его к свету и, потянув носом воздух, заметила:

– Вы помылись.

Лахлан услышал смешок и послал Бойду косой взгляд, но тот склонил темноволосую голову и сделал вид, что сосредоточен исключительно на своем занятии.

– Не люблю ходить грязным, – излишне резко – наверное, из-за Бойда – ответил Лахлан.

– Я помню, – тихо, так, чтобы не слышал Бойд, заметила Белла. – Обратила внимание на это почти сразу. Для разбойника от вас слишком хорошо пахло.

Белла успела помыться: Лахлан уловил исходивший от нее слабый аромат мыла, – и тело его немедленно отреагировало. Если бы тут же у костра не сидел Бойд, у него возник бы соблазн усадить ее к себе на колени и продолжить то, к чему они едва приступили пару ночей назад.

– Вот и хорошо, – добавила Белла, осторожно перебирая волосы у него на виске. – Рана почти чистая.

Она нагнулась, чтобы взять кусок льняной ткани и глиняный горшочек, и он едва сдержал стон. Это чертово мужское одеяние, которое было ей велико, разило наповал. Когда она склонилась над ним, ворот рубахи раскрылся, и он увидел идеальной формы упругую грудь с темным соском.

Лахлан не мог ничего с собой поделать. При виде твердого торчащего соска рот его наполнился слюной. Как же ему хотелось взять его в рот!

Люди Комина не дали ему возможности осуществить желание, и сейчас он о нем вспомнил. Ему захотелось раздеть ее донага, сжать ладонями кремовую плоть, поднести к губам и целовать соски до тех пор, пока не сделаются красными, как ягоды, напряженно пульсируя под его языком.

Лахлан заерзал, почувствовав, как тесно стало его плоти в брюках. Белла склонилась над ним в опасной близости, и он едва не лишился рассудка от ее нежных прикосновений. Пальцы ее легонько, кругообразными движениями втирали в рану мазь, но боль от этого только усилилась.

Наконец, когда Лахлан уже решил, что больше ни минуты не сможет выносить эту близость, эти прикосновения, этот теплый свежий аромат ее тела, она обмотала его голову чистой льняной тканью и отошла.

Он не вздохнул с облегчением, но ее раскрасневшиеся щеки дали знать, что страдал не только он.

– Больше нигде не болит? – поинтересовалась Белла.

– Нет…

– У него колотая рана на плече и жуткие синяки по всему животу, – охотно сообщил Бойд и тут же удостоился убийственного взгляда.

Лахлан и вправду был готов его убить. Чертов негодяй отлично знал, какие мучения испытывает его боевой товарищ.

Белла поджала губы, и трудно было сказать, какие чувства она испытывает.

– Позволите?

Лахлан поднял рубаху, и ее взгляду открылись многочисленные синие, черные и красные кровоподтеки, которые сливались в одно большое зловещее пятно на правой половине его тела.

Белла ахнула, но затем гневно воскликнула:

– Почему вы ничего не сказали? Похоже, у вас сломано несколько ребер. Надо бы перевязать!

Он передернул плечами, стараясь не морщиться от боли. Да, похоже, она права: действительно ребра сломаны.

– Не было времени.

Белла протянула руку и легонько провела пальцем по чувствительной коже, а когда нажала чуть сильнее, вздрогнул.

– Ой простите, вам больно?

Да, но дело было не в этом: он возбуждался все сильнее, болезненно реагируя на прикосновение ее рук.

– Немного.

Белла казалась озадаченной.

– Да вроде бы я трогала вас осторожно.

«Трогала». Лахлан застонал. Не надо говорить «трогала». Пульсирующая боль усилилась.

– Я постараюсь аккуратно. – Она нерешительно помолчала. – Вам придется снять рубашку.

Лахлан мог бы поклясться, что слышит, как веселится Бойд, и разозлился:

– Эй, ты что, собираешься точить свой меч всю ночь? Разве не тебе полагалось заняться поисками галеры?

Бойд и не скрывал, что от души забавляется.

– Ладно, я ухожу. – Он не спеша встал, сунув меч за спину. – Наверное, вернусь не скоро.

Лахлан с мучительным раскаянием уже осознал, что совершил огромную ошибку. В компании Бойда было куда безопаснее, чем наедине с Беллой. Лахлан не успел найти предлог, чтобы его вернуть, и напарник скрылся.

Лахлан собрался с силами – будь, что будет – и стянул рубаху через голову. Раньше начнешь, быстрее закончишь.

Белла не проронила ни звука, но застыла в неподвижности. Стиснув зубы, Лахлан смотрел прямо перед собой. Ужас. Отвращение. Жалость. Он не хотел ничего этого видеть. Она думает, что это серьезно? Видела бы она его спину! Но, как бы то ни было, Белла стояла перед ним и рассматривала незначительные рубцы, уродовавшие его плечи и грудь.

Теряя терпение и мечтая, чтобы пытка поскорее закончилась, Лахлан решился бросить взгляд в сторону Беллы, и лучше бы этого не делал. Вовсе не шрамы, рубцы или синяки заставили ее замереть в нерешительности. Она смотрела на его грудь так, словно умирала с голоду, а перед ней стояло блюдо с марципаном.

Это было невыносимо, и Лахлан рявкнул:

– Что-то не так?

Покраснев, она быстро отвела взгляд, взяла бальзам и стала смазывать рану на плече. Это было последствие удара мечом: шрам Лахлан заработал пару месяцев назад в битве при Брандере, но открылся он заново после встречи с кулаками и ногами людей Комина.

Выдержать прикосновение рук Беллы во второй раз оказалось не легче, чем в первый. Нервные окончания вспыхивали искрами каждый раз, когда она дотрагивалась до него. Лахлану казалось, что он того и гляди выскочит из собственной кожи, особенно когда она медленно обвела пальцем контур клейма на его плече.

Всего несколько дней назад он постарался бы скрыть клеймо. Это был знак, который носили все, кто сражался в Шотландской гвардии: вставший на дыбы лев, символ шотландской короны, помещенный внутрь щита, обведенного полосой паучьей паутины. Подобно многим гвардейцам Лахлан дополнил его личными символами: два скрещенных за щитом меча и гадюка, свернувшаяся кольцами в паутине. Вероятно, Белла не знала, что это знак гвардии, хотя уяснить смысл символов было несложно.

– Почему вы мне не сказали?

Он твердо встретил ее обвиняющий взгляд.

– Я дал клятву. Кроме того, это было – и есть – слишком опасно.

– Вы говорили, что простой наемник, а выяснилось, что вы из самого почетного полка Шотландии, воин из ближайшего окружения короля! Я думала, вы понятия не имеете о долге, чести и преданности. А теперь я вижу это? Если бы вы мне сказали…

– Это ничего бы не изменило.

– Для меня изменило бы. Может, я не изводила бы себя два года ненавистью к вам за предательство, которого вы не совершали. – Вдруг ее осенило: – Стало быть, Роберт и сэр Алекс, Уильям и Магнус, те двое в монастыре…

– Остановитесь! – воскликнул Лахлан, ухватив ее за руку. От страха екнуло сердце: слишком много она знает! – Не задавайте вопросов, забудьте об этом! Неужели вы не понимаете, насколько опасны эти сведения? Вы даже не представляете, что сделали бы с вами те люди, если бы заподозрили, что вы можете им кое-что рассказать.

Белла побледнела, но он просчитался, если думал ее напугать.

– Разве я не заслужила право узнать правду?

Лахлан стиснул зубы.

– Нет, если это может навлечь на вас беду. Брат моей бывшей жены узнал, что я гвардеец, и теперь за мою голову назначена награда. Больше дают только за самого Брюса. Они пойдут на все, чтобы выведать имена остальных, причем рискуют не только обладатели информации – опасности подвергаются также их семьи.

Не дрогнув, Белла гордо подняла голову:

– Я бы им ничего не сказала.

Он едва не рассмеялся ей в лицо.

– Так говорят лишь те, кого никогда не пытали.

– А вас?

– Хотите взглянуть?

И он повернулся к ней спиной.

На этот раз Белла вскрикнула от ужаса, глаза ее стали огромными как блюдца.

– Бог мой, Лахлан! – Пальцы ее коснулись отметин от стальных крючьев, которые пронзали и рвали его тело чуть не до кости. – Пережить такое… Что произошло?

Однажды он позволил ей спрашивать о чем угодно: у него не было тайн. Прошлое осталось позади. Но кое-что изменилось. Ее забота, сочувствие, желание узнать о нем больше разбередили былые раны. А еще Лахлан боялся, что и так подпустил эту женщину слишком близко.

Лахлан тут же схватил ее в объятия, усадил к себе на колени и принялся с жадностью, так что она вздрогнула всем телом до пальцев ног, целовать. Это был жаркий и властный поцелуй, не столь яростный и неистовый, но, как прежде, исполненный страсти.

И Белла уступила соблазну. Господи, он ее целовал! Каждое движение умелого языка, каждое прикосновение губ погружали ее в бездну наслаждения, откуда она выныривала без сил и, кажется, даже без костей, превращаясь в тряпичную куклу.

Внутри ее словно росли и лопались теплые пузыри. Лахлан теперь заботился о том, чтобы она получила удовольствие. Не только плотская страсть сейчас руководила – не в том смысле, как она знала, – но и нежность: Белла буквально купалась в нежности…

Она обвила руками его шею. Груди, не сдерживаемые корсетом, терлись о его могучую грудь, крепкую и неподатливую, как скала, только горячую. Тонкая ткань сорочки была ненадежной преградой, но ей хотелось ощутить его своей обнаженной кожей, почувствовать сосками жар твердого как сталь мужского тела!

Ее руки блуждали по широким могучим плечам, гладили вздымающиеся бугры мышц, пальцы инстинктивно впивались в твердую плоть, точно проверяя на крепость, и он горел ответным огнем, напрягаясь каждым мускулом.

По ее телу прошла дрожь – сладкое предчувствие любви. Это же надо – терять голову от одного вида мускулов, пусть даже таких выдающихся. Впрочем, физическая сила иногда действует очень возбуждающе, если мужчина создан не только для убийства, если может защищать и оберегать.

Ее восхищало, как эти большие руки обнимали ее, как ее мягкость обтекала его стальную твердость. Одна рука уже властно обхватывала ее ягодицы, удобнее устраивая на коленях. Белла уже чувствовала, как сильно он ее хочет: твердый ствол упирался в нее через ткань ее штанов, – и, судя по его размерам, он сгорал от желания.

Она беспокойно ерзала, стонала. Жаркая влага скопилась между ног как обещание неземного наслаждения, которое ждет впереди…

Из его груди вырвался не то рык, не то хрип, рука погрузилась в ее волосы, обхватила затылок, и она, откинув голову, упивалась поцелуем, принимала медленные, настойчивые движения его языка и охотно отвечала, выпивала до дна. Ей хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно. Оба тонули в жарком омуте желания.

Лахлан знал, что все это неправильно, но ничего не мог с собой поделать: перестать целовать Беллу было выше его сил: она такая сладкая!

Похоть, напомнил он себе. Это всего лишь похоть. Это стеснение в груди, эта жаркая волна, которая подхватывала его каждый раз, когда он смотрел в ее глаза, – все это ровно ничего не значило, черт возьми.

Лахлан еще в пору юности усвоил правило: сделай женщину счастливой, и она сделает счастливым тебя, – и всегда следил, чтобы женщина получала удовольствие.

А сейчас ему доставляло несказанное удовольствие проникать языком в восхитительную глубину ее рта, исследовать руками изгибы тела. Несмотря на худобу и тонкую талию, ее груди были упругие и полные, идеальной формв, ягодицы небольшие, но округлые, плотные.

Лахлан не спешил. Приподняв ладонью грудь, наслаждаясь головокружительным ощущением этой мягкой роскошной плоти, он, слегка сжав, начал ласкать твердый сосок большим пальцем, пока язык описывал медленные, ленивые круги у нее во рту. Ему не хотелось спешить, пусть бы этот поцелуй длился вечно. Какой нежный, сладкий рот! И с каким жаром она ему отвечала! А эти тихие вскрики и стоны так согревали ему сердце, что хотелось никогда не размыкать объятий!

Похоть, будь она проклята! Она его манила, увлекала туда, куда он идти не хотел, соблазняла своей исходившей из сердца нежностью, каждым движением языка пытаясь заставить вырвать у него то, что он никак не хотел отдавать.

И добилась своего, видит Бог. Он почувствовал стеснение в груди, что-то схватило за сердце, наполнило теплом и нежностью.

Ему не нравилось то, что с ним происходит, как это ни назови. Нельзя, чтобы это случилось опять. Черт, кого он пытается обмануть? Он никогда не испытывал ничего подобного. Это не просто желание, а что-то более глубокое, гораздо сильнее зова плоти – нечто такое, что ему не предназначено.

Эта женщина не для него, вот что. Слишком много условий – и слишком большие надежды. Нужно вернуться в свою колею. Он оторвался от ее губ.

Она взмахнула ресницами, пытаясь увидеть сквозь исполненную страстной неги пелену, туманившую ее огромные синие глаза, почему он отстранился. Длинные светлые волосы, вспыхивавшие отблесками пламени костра, падали ей на лицо спутанной копной, придавая такой вид, что невозможно было оторваться.

Лахлан стиснул зубы, запрещая себе даже смотреть на приоткрытые алые губы, с которых срывались легкие судорожные вдохи, и призыву которых невозможно было противиться.

– Раздевайтесь.

Она удивленно взмахнула неправдоподобно длинными ресницами.

– Что?

Глядя ей в глаза, он грубо объяснил:

– Не в одежде же мне вас… иметь.

Маленькая морщинка залегла между ее бровями, и он ощутил болезненный укол в сердце, но постарался сохранить самообладание. Если она этого хочет, то получит, но на его условиях. В каком-то смысле его намерения не оставляли сомнений.

Белла колебалась, и Лахлан было решил, что она возмутится, но вот смущение исчезло, лицо ее прояснилось. Она даже глаз не отвела, а, сощурившись, молча мерила его испытующим взглядом.

– Вот, значит, как?

Он скрипнул зубами.

– Именно.

Поджав губы, Белла начала медленно снимать одежду, и чопорность ее движений подсказала ему, что она в ярости. Он ее не винил: сама напросилась.

Плед, камзол, рубашка, брюки, чулки, башмаки… один за другим предметы мужского гардероба падали к ее ногам, и с каждым его сердце ускоряло свой ритм.

Наконец она встала перед ним гордая: мятежная в полной, абсолютной и колдовской наготе – и насмешливо повела бровью:

– Надеюсь, я оправдала ваши ожидания?

У Лахлана пересохло во рту, он едва дышал, словно превратился в камень. Боже, зачем спрашивать? Она была прекрасна. Похудевшая и хрупкая, но оттого ничуть не подурневшая: полные упругие груди, узкая талия, мягкие округлости бедер, длинные стройные ноги и безупречная кожа цвета слоновой кости, оскверненная кровоподтеками, которые все еще виднелись на груди и шее.

При виде синяков в нем вспыхнул было гнев: Лахлан не забыл, что сделал с Беллой тюремщик, – но тут же проснулся защитник. Ему захотелось заключить ее в объятия, прижать к груди, беречь и лелеять – всегда.

Лахлан намеревался доказать ей, что все это исключительно следствие плотской страсти, но странная смесь силы и слабости пробудила в нем чувства, которых он никогда дотоле не испытывал. Сейчас он напоминал себе кузена Максорли, или Маклауда, или Кэмпбелла. Она его смущала, делала из него полного идиота, внушала мечты о том, чему не суждено сбыться.

Или он ошибается?

Он посмотрел ей в глаза, и Белла сказала, ничуть не смутившись:

– Ваша очередь. Если вы хотите смотреть, чем я хуже?

Она хотела знать, как далеко он зайдет. Что ж, он ее не разочарует.

– Разденьте меня сами.

Лахлан хотел быть достойным противником, но его выдал внезапно севший голос, стоило лишь представить, как ее руки дотрагиваются до него…

Господи, похоже, он теряет голову!..

Белла подошла к нему вплотную, с гордо поднятой головой, что королева, только совершенно нагая. Он судорожно вздохнул. Ее груди едва не касались его лица. На нежной коже цвета сливок соски казались спелыми ягодами, которые так и просились в рот. Ему пришлось схватиться за сиденье стула, на котором он сидел: слишком велико было искушение протянуть руки и коснуться ее груди.

Когда ее руки дотронулись до его живота, он судорожно втянул воздух сквозь зубы, весь напрягся, а она не торопилась, копаясь с завязками его штанов. Это была такая изощренная месть: легкие, поглаживающие прикосновения ладоней и пальцев.

Белла не смогла сдержать возглас изумления, когда он наконец освободился от оков одежды. А он чувствовал, как под ее взглядом – отнюдь не невинным – возбуждается еще сильнее.

Мелькнул язычок, облизнув нижнюю губу, он было решил, что она собирается ласкать его губами, и стиснул зубы под влиянием возникшей в мозгу картины, на лбу выступил пот. Промедление его убивало, но он не покажет ей, как страдает, не даст почувствовать власть над ним. Однако это сражение с самим собой Лахлан выиграть не мог, они оба знали, и Белла доказала это, сделав следующий ход. Стало совершенно ясно, кто из них главный, отвечает вызовом на вызов. Он был совершенно потрясен, когда она положила руки ему на плечи и невинно поинтересовалась:

– Могу ли я оседлать вас, милорд?

Сердце Лахлана буквально перестало биться, каждая мышца задрожала в сладком предвкушении. Она же, не дожидаясь приглашения, села на него верхом, медленно впуская его в жаркое и охотно готовое принять его лоно.

О боже! Лахлан хватал ртом воздух, не сводя с нее глаз, пока дюйм за дюймом проникал в бархатные влажные глубины. Он видел, как по ее лицу разливается удовольствие, как ей это нравится, и услышал тихий стон, когда заполнил ее собой.

Лахлан обхватил руками ее бедра, осторожно направляя движение вниз. «О господи, да!» Он уже забыл, что именно хотел ей доказать. Белла стонала, выгнув спину, пока он пронзал ее так глубоко, как только было возможно. Он целовал ее шею, груди, облизывал соски, брал в алчущий рот, сосал, покусывал…

Было горячо. Невероятно горячо.

Ей этого было мало, и она начала двигаться, скакать на нем, вздымаясь над ним, вращая бедрами, и при этом не сводила с него пристального взгляда.

Она как будто держала его на ниточке, тянула ближе и ближе к себе до тех пор, пока они не стали неразрывным целым.

Во власти обжигающих, испепеляющих эмоций он застонал. Ее манера двигаться, ритм бедер, которые ходили ходуном, вверх-вниз, окутавший их аромат чувственной страсти – все это сливалось в самом соблазнительном и греховном танце.

Она ускорила ритм: забирала его и отпускала обратно, в безумном забытьи упиваясь собственным наслаждением. В жизни не видел Лахлан ничего прекраснее.

Она опиралась руками о его плечи, принимая в самую глубь своего тела. Их лица едва не соприкасались. Груди ее восхитительно подпрыгивали, терлись о его грудь, мышцы лона сомкнулась вокруг его копья, втягивая в себя медленными толчками.

Он хотел ей доказать, что это всего-навсего похоть, а вышло так, что сам испытал прекраснейший в жизни момент невероятной близости. И вот опять этот могучий порыв, когда тебя уносит, затягивает в водоворот, природу которого не понимаешь.

Он куда-то летел, падал, теряя сознание, но хотел еще и еще… Крепче обхватив за талию, он принялся осыпать Беллу жадными поцелуями, уступая в последний раз, прежде чем резко выйти.

Злясь на себя и на нее – как она посмела? – Лахлан грубо нажал тяжелыми ладонями на ее бедра и прорычал:

– Хватит!

Эта внезапная перемена, лишившая их обоих удовольствия, возмутила Беллу:

– Что-то не так?

– Встаньте на четвереньки. Я возьму вас сзади.

Лахлан отчетливо сознавал, что скатывается к опасной черте, и был противен самому себе. Наверное, именно так обращался с ней муж: грубо, бесцеремонно, как со шлюхой.

Выражение ее лица мигом его отрезвило. Он зашел слишком далеко. И знал это. Она никогда его не простит. Но разве не этого он добивался? Стыд разъедал его точно кислота. Он понимал, что не прав, но остановиться уже не мог.

«Скажи мне «нет!», дай по морде, как я того заслуживаю!»

– Так что же? – Перчатка была брошена.

Что, если она откажет? Лахлан и хотел этого, и боялся.

– Вы полагаете, что я струшу? Хотите напугать? Да вы и понятия не имеете, что мне пришлось пережить… – Белла покачала головой. – Зачем вы так, Лахлан? Почему пытаетесь выглядеть подлецом?

– А я и есть подлец. Вы что, еще не поняли?

Ее взгляд был полон сострадания, но не только: он увидел в нем что-то еще. что-то такое, отчего сжималось сердце.

– Да, это я поняла давно.

Смирение, прозвучащее в голосе, разозлило его еще больше, и он рявкнул:

– Так вы намерены продолжать или нет?

Его грубость не обескуражила, и, вздернув подбородок, она усмехнулась:

– Вы ведь только этого хотите?

Лахлан услышал в ее голосе вызов и понял, что ей-то нужно было от него гораздо больше.

– Да, именно так, – подтвердил он, скрипнув зубами.

Только вот обмануть он не сумел ни ее, ни себя.

Белла покачала головой, словно перед ней было малое дитя, которое ее разочаровало. Видит Бог, он не этого хотел.

Она поднялась с его колен и встала. Сейчас она уйдет! Лахлан задержал дыхание. Еще мгновение – и он окликнет ее, извинится, обнимет и окутает нежностью и заботой – сколько там накопилось в его душе. Она заслужила другого отношения к себе, и он хотел ей это дать, да только не знал как.

Наивный, если думал ее испугать! Белла Макдуфф настоящий боец.

Она взяла плед, расстелила возле костра и, не спуская с него глаз, медленно встала на четвереньки. Сердце замерло у него в груди, но не только потому, что ему открылось впечатляющее зрелище: его обескуражил ее взгляд, который светился таким доверием, которого он, черт возьми, не заслуживал.

Воздух в легких сгустился так, что стало трудно дышать. Эта женщина – воплощение красоты и мятежного духа – бросила ему вызов: «Попробуй обращаться со мной так, попробуй отказаться от меня!»

Белла видела его борьбу с самим собой и знала, что ему страшно. Всем своим существом он пытался отвергнуть то, что она ему предлагала, выискивал слабость, чтобы нанести удар.

Неужели Лахлан думает, что, унизив, сможет взять над ней верх, сломать ее волю? Да она прошла через такое, что ему и не снилось. Отвратительно, что он обернул против нее боль и страдания ее прошлого, но еще хуже, что пытался опошлить и лишить смысла то, что их связывало.

Напрасно! Как ни старался Лахлан выглядеть подонком, нежность его прикосновений проливалась бальзамом на раны, нанесенные его же словами. Она была дорога ему, Белла это чувствовала. Как он заглядывал ей в глаза! Как прикасался к ней! Сомнений не оставалось: их связывало нечто куда большее, чем страсть, чем вожделение. Ей только и нужно, что заставить его это понять.

– Ну, чего же вы ждете? Разве это не то, чего вы хотите?

Она хотела, чтобы он сказал «нет», чтобы понял – этого не нужно, чтобы заключил ее в объятия, и, уложив бережно на плед, целовал до тех пор, пока грубость не забудется, а потом любил со всей страстью и чувством, что – она знала – бушует в его душе, чтобы признал, что между ними существует особенная связь.

Но Лахлан стиснул зубы, набираясь решимости, подошел к ней сзади, опустился на колени, обхватил ягодицы, пристроился между ног, но почему-то не вонзился в нее.

Белла не раз вставала в эту позу и находила ее исключительно неприятной: унизительной и некрасивой, – но сейчас все было иначе: ей почему-то не было стыдно.

А он тем временем, поглаживая ее ягодицы, хриплым голосом сказал:

– Какая вы красивая!

Беллу снедало странное нетерпение. Она чувствовала его возбуждение, но он только ласкал ее. Да, ласкал! Его руки нежно гладили ее: ягодицы, живот, бедра, груди, чуть пощипывал соски. Но вот огрубевшая в боях рука скользнула между ног, и она вскрикнула.

Она чувствовала толстый горячий ствол возбужденной плоти, упирающийся в ее ягодицы, ощущала легкое щекотание волосков на могучих бедрах. Одна рука ласкала ее грудь, другая пробралась к чувствительному местечку между ног.

– Скажите, если вам не хочется, – сдавленно прошептал он ей на ухо.

Он оставлял ей выбор. Сердце Беллы подскочило. Вот чего она ждала! Лахлан хотел повелевать и унижать, доказать, что все это грязно и бессмысленно, да только не вышло! Ему не все равно!

Между ног скопилась жаркая влага. Его возбужденная плоть толкалась сзади, недвусмысленно намекая на то, что ждет впереди. В ответ Белла прижалась к его паху и прогнулась так, чтобы ему было понятно, чего она ждет.

Господи, как же жарко! Странно, почему она испытывает такие ощущения? Да, ей хочется, и куда сильнее, чем она была готова признаться.

Одной рукой он перекатывал между пальцами ее сосок, а другой умело раздвинул ягодицы. Истекая влагой, она уже была готова к вторжению.

– Скажите же наконец: вы хотите, чтобы я вошел в вас? – потребовал Лахлан.

Она уже тяжело дышала, извивалась и в нетерпении терлась о кончик твердой плоти, которая напирала сзади. Он дразнил ее этой близостью, ласкал чувствительный бугорок пальцами – жестче, быстрее, приближая ее к самому краю…

– Да, умоляю! – беспомощно воскликнула Белла, не в силах терпеть эту сладкую муку.

Пробормотав что-то сквозь зубы, он одним сильным движением вошел в нее, заполнив до отказа, и она, утратив способность мыслить, забыв самое себя в безумии наслаждения, закричала, ее тело содрогнулось, смыкаясь вокруг него, а он уже нашел нужный ритм: медленно и глубоко, очень нежно.

– Вот так, любимая, а теперь сделай это еще раз, для меня. Господи, как хорошо!

«Любимая». Сердце Беллы упивалось этим одним-единственным словом. Счастье расцвело в ней, как бутон раскрывается с первыми лучами весеннего солнца: свежий, прекрасный, возродившийся.

Потом она лежала в его объятиях как в колыбели, и это не было похоже на животное спаривание, которое только что пережила. Ей было тепло, уютно, безопасно. Она думала, что на этом все и закончится, но он вдруг резко перевернул ее на живот и вошел сзади, насадив на себя так, что, казалось, достал до сердца, просто сильной рукой держал, наполнив собой до отказа и безжалостно лаская пальцами спереди.

И это было поразительно: прекрасно и так нежно – Белла не знала, что такое возможно. Муж проделывал с ней такое, но это сопровождалось жуткой болью и унижением. Она закричала, содрогаясь, сжимая его там, внутри, пока Лахлан не взял свое, выжав ее до капли. Или так ей казалось.

Лахлану же невыносимо было слышать ее крики, знать, что это наслаждение подарил ей он, и не видеть лица! Это его убивало. Прежде, чем понял, что делает, он перевернул ее на спину, широко развел ноги и взял снова, на этот раз решительно накрыв собой.

Белла ахнула, широко раскрыв глаза, и он замер.

– Я сделал вам больно?

На губах ее играла улыбка, лицо раскраснелось, и, погладив его щеку, она покачала головой:

– Нет-нет, мне все безумно нравится: ваша манера заниматься любовью.

Она сказала «любовью»? Что-то шевельнулось в его груди. Он-то думал, что это невозможно… Удерживая ее взгляд, он начал двигаться: не спеша, уверенно набирая чувственный ритм, проникая с каждым разом глубже, стиснув зубы, чтобы не растерять невероятное наслаждение, которое копилось в нем, – тяжелый, горячий. Лахлан тянул сколько мог, но было слишком хорошо.

Ее губы раскрылись, щеки вспыхнули, веки опустились, дыхание вырывалось хриплыми резкими вздохами, пальцы судорожно впивались в его плечи… Она вскинула бедра ему навстречу, в такт его движениям, и он утонул в волнах чувственных ощущений, не в силах больше сдерживаться. Лахлан ринулся в атаку, сливаясь с ней в неистовом ритме, увлекая за собой. Белла вскрикнула, тело ее выгнулось дугой, и он дал себе волю, буквально пронзая ее. Каждый спазм, каждый толчок, каждый вскрик наслаждения вырывались из самых глубин его существа. И все это время он не отрываясь смотрел ей в глаза, и это было восхитительно.

Ему едва достало сил, чтобы перекатиться на бок прежде, чем наступил финал, и, задыхаясь, выжатый до капли, он пал рядом с ней. Никогда в жизни он так не уставал, даже на тренировке у Маклауда, когда бегом поднимался на гору Куиллин.

И хорошо, что усталость не некоторое время отключила способность думать. А когда Лахлан понял, что натворил, блаженное забытье сменилось жгучим стыдом. Как он решился на такое? Как посмел оскорбить Беллу?

Он принял вызов, рискнул и потерпел поражение: хотел доказать ей, что все это ничего не значит, но понял, что ошибся. Отрицать бесполезно: дело не в похоти, она ему нужна больше, чем кто бы то ни было. Но зачем же он ее обидел? Почему так отвратительно себя ведет?

– Мне жаль, – сказал Лахлан срывающимся голосом.

Белла перекатилась на бок и воззрилась на него с печальной улыбкой, которую он воспринял как жестокий укор его совести.

– Знаю.

Ничего она не знала и ничего не поняла, черт возьми! Смотрела на него, как на кого-то другого и, похоже, видела то, чего в нем явно не было. Она слишком многого от него ждала, а он никогда не будет таким, каким ей хочется его видеть. Неужели она не догадывалась, что он всегда будет делать ей больно?

Лахлан переживал бурю противоречивых чувств: тоска, обида, замешательство, гнев. Белла скрутила его узлом, заставила забыть о действительно важных делах.

– Это ничего не меняет, – процедил Лахлан.

Долгую минуту Белла смотрела на него, и он был вынужден терпеть эту тень печали в ее глазах.

– Значит, это было простое совокупление, да?

Она бросила ему в лицо это грубое слово как наживку: пусть попытается согласиться или опровергнуть!

Сердце колотилось как сумасшедшее; казалось, вокруг него сжимается кольцо высоких стен, он уже идет по темному туннелю. Почему бы просто не оставить его в покое? Зачем она все время что-то выясняет?

Лахлан посмотрел ей прямо в глаза и жестом ответил:

– Да, именно так.

Белла смело выдержала его взгляд.

– Вы лжец, Лахлан Макруайри! Вы можете лгать мне, но самого себя вам не обмануть.

И, не говоря больше ни слова, Белла собрала одежду, поспешно прикрыла наготу и оставила его в покое, в темноте и тишине, которую нарушал только громкий стук его сердца.

Замок Дунстаффнаг, ноябрь 1308 года

– Уверен, что не передумаешь? – спросил Брюс, глядя на Лахлана поверх кубка.

Они сидели на террасе замка Дунстаффнаг. В последний раз он был здесь месяц назад, но до сих пор в ушах звучали презрительные слова Беллы, которые, видит Бог, он заслужил.

Белла была права: он ей не пара. Именно это он и пытался внушить ей с самого начала.

Брак? Какой дьявол в него вселился, чтобы такое ляпнуть? Разумеется, она колебалась. Не ее вина, что на минуту он позволил себе думать…

Вот наивный! Героиня не пара пирату. Ей нужен герой, а не злодей. Неудивительно, что она рассмеялась: он бы тоже повеселился на ее месте.

Лахлан осушил свой кубок, но виски не заглушило жгучую боль в груди. Он твердо встретил взгляд короля, сидящего напротив на другом конце стола. Вопрос был не праздный, хотя и задан вроде как вскользь. Роберт Брюс выполнял обещания, но если находился достойный способ нарушить слово, он так и поступал.

– Нет, – уверенно ответил Лахлан, беззаботно улыбнувшись, хотя в душе и были сомнения. – Нет, не передумаю.

Тогда он спешно уехал, чтобы не наделать глупостей. После разговора с Беллой он был вне себя от гнева и не мог избавиться от гнетущего ощущения, что совершил самую большую ошибку в жизни.

Он думал, что разлука приведет его голову в порядок. Не вышло. Ну ничего: как только Брюс выплатит ему оставшуюся сумму и подпишет бумаги, он отправится в путь. Вот почему он вернулся: король устраивал свой первый совет в Ардхаттане, сразу после дня Святого Андрея.

Господи, кого он пытается обмануть? Он вернулся вовсе не поэтому: его присутствие не требовалось по крайней мере еще неделю, – а потому, что не мог заставить себя сидеть в своем захолустье ни днем дольше.

Он должен был убедиться, что Белла жива и здорова, удостовериться, что его опасения подтвердились и он действительно совершил большую ошибку.

Хотя какая разница. Белла скорее всего пошлет его к черту, чего он и заслуживает. Теперь, когда ей ничто не угрожает, она, без сомнения, поняла, что он ей больше не нужен, если вообще был нужен когда-то.

Черные брови Брюса недовольно сошлись на переносице.

– Ты обходишься мне в целое состояние. Надеюсь, эти деньги будут употреблены на доброе дело.

Лахлан пожал плечами: никакой вины он за собой не чувствовал и удовлетворять любопытство короля не собирался. Лахлан знал, что королевские сундуки почти опустели, но очень скоро наполнятся вновь.

– Я думал, ваш брат уже вернулся с юга.

Эдуард Брюс, сэр Джеймс Дуглас, Бойд и Сетон отправились на сбор подати.

– Да, но в Галлоуэе опять неспокойно. Мне казалось, сопротивление подавлено еще в прошлом году, но Макдауэллы со своими союзниками, что сорная трава, которую не так просто истребить. Я отправил Эдуарда назад с подкреплением. – Король не сводил с Лахлана внимательного взгляда. – И клан Максуин тоже что-то затевает. Я велел Вождю и Ястребу готовить людей, чтобы выступить, если те вздумают высунуться из Ирландии, и поведет их Ястреб.

– Ястреб? Да он угробит их всех: вечно лезет на рожон.

– Это до тех пор, пока мы не найдем тебе замену. Я думал, может, мой племянник…

– Рэндолф? – Лахлан не верил собственным ушам: сэр Томас Рэндолф в отряде лучших воинов Шотландии? – Вы, должно быть, шутите! Он ничего не смыслит в воинском деле. Часто ли он вообще вынимает меч?

Лахлан прикусил язык и стиснул зубы, прекрасно понимая, чего добивается Брюс. Но он не клюнет на эту наживку. Это не его война, и он не допустит, чтобы его втянули в это дело. У него есть все, что нужно, – только руку протяни.

– Но я уверен, что он научится, – добавил он спокойно.

Брюс усмехнулся уголками губ, однако настаивать не стал.

– Странно, однако, чего тебе-то неймется? Я ожидал, что увижу тебя только на следующей неделе.

Лицо Лахлана оставалось невозмутимым, хотя он понял: король догадался, что стало причиной его возвращения.

– Мои планы изменились.

Но Брюса не так-то легко было обмануть.

– Ты выглядишь как бродяга. Не мешало бы побриться и вообще привести себя в порядок, прежде чем встретишься с леди Изабеллой.

При упоминании этого имени Лахлан напрягся.

– Зачем?

Брюс испытующе взглянул на него.

– Я полагал, что в Берувик ты отправился ради нее. – Король опустил кубок на стол и нагнулся к Лахлану, стараясь сохранять спокойствие. – К черту, Змей! Мне казалось, ты усвоил урок. Я велел тебе залечь на дно и держаться подальше от опасности, а это не предусматривает набегов ради мести, пусть даже вполне заслуженной. Опять к проклятым англичанам?

Лахлан изобразил недоумение:

– Не пойму, о чем вы толкуете.

– Да все ты отлично понимаешь! Думаешь, я поверю, что это простое совпадение? Кто-то напал на замок Берувик, было убито с полдюжины стражников, и в том числе бывший тюремщик Беллы. Его нашли голым в той же клетке, где ее держали.

Лахлан равнодушно пожал плечами.

– По мне, так это Божья кара.

– А бог тот явно родом из Шотландии, да? – усмехнулся Брюс. – Но как, бога ради, тебе удалось загнать его туда… Нет, молчи, не думаю, что хочу это знать. Твое счастье, что я по-прежнему намерен блюсти свою часть нашего договора.

На этот раз через стол перегнулся Лахлан.

– О чем это вы? Я выполнил то, что обещал.

– Разве? – Брюс негодующе вскинул брови. – Ты подрядился служить мне три года, что подразумевает выполнение приказаний. Вот с этим у тебя, кажется, нелады.

– Что-то не припомню никаких приказаний.

Губы Брюса сжались в нитку.

– Змей, ты испытываешь мое терпение. Что ж, тогда позволь выразиться предельно ясно: я желаю, чтобы ты как можно дольше не показывался ни в Англии, ни на границе. Не хочу, чтобы кто-то узнал про воинов моей гвардии, даже если дело действительно важное. Ты понял?

– Со службой покончено, – сказал Лахлан. Теперь он сам будет решать, что делать!

– Почти, – поправил его Брюс. – Совет соберется не раньше следующей недели.

Лахлан скрипнул зубами.

– И я все еще твой король, – добавил Брюс, откинувшись на спинку стула с довольной улыбкой победителя. – Не беспокойся, очень скоро ты получишь и свои деньги, и свой остров. Хотя ума не приложу, что ты станешь делать на краю света да еще в полном одиночестве.

– Ничего, – пожал плечами Лахлан. – Просто жить.

Ведь именно об этом он мечтал: никому не подчиняться, ни за кого не отвечать, жить так, как хочется.

В самом деле? Почему тогда боль в груди только усилилась?

Она хотела, чтобы он остался, чтобы воевал дальше, занялся каким-то общим с ней делом, но он ни во что не верил. Она хотела от него слишком многого, черт возьми, хотя вряд ли сама знала, чего именно.

Проклятье! Почему он никак не может выбросить ее из головы?

– Ты останешься на свадьбу Храмовника?

Лахлан пожал плечами.

– Не знаю.

– Он огорчится, если тебя не будет.

Странно, но Лахлану очень хотелось погулять на свадьбе, только сбежать, конечно, было бы лучше. Полный разрыв – вот что ему нужно. Но так ли это?

– А как же леди Изабелла?

Лахлан почти успел изобразить равнодушие, но подозревал, что король все же заметил его волнение.

– И как она поживает?

– Неплохо. – Хитрая улыбка тронула губы короля. – Лучше, чем ты, судя по твоему виду.

– Рад слышать.

А что еще он мог сказать? Что в душе надеялся… что она будет страдать так же, как страдал он?

– Разумеется, она тревожится из-за дочери, – добавил Брюс.

«Не моя печаль», – подумал Лахлан, но все же невольно задал вопрос:

– Вы собираетесь послать за ней?

Брюс покачал головой.

– Нет, девочке безопаснее там, где она сейчас.

Послышались голоса, и дверь распахнулась. Сердце Лахлана пропустило удар, когда он узнал ту, которая вошла среди прочих.

– Черт, – вполголоса пробормотал Брюс, вторя его мыслям.

Лахлан понимал, почему не хочет видеть Беллу. Но король? Неужели между ними что-то есть?

– Роберт, я… – Заметив Лахлана, Белла вздрогнула, точно лань при виде охотника.

Лахлан собрался с силами, но никакие силы не могли подготовить его к приступу резкой боли, что пронзила грудь в тот миг, когда глаза их встретились. Месяца оказалось недостаточно, чтобы в голове прояснилось. Да и всей жизни, видимо, не хватит, подумал он.

– Я знаю, чего вы хотите. – Белла грубо прижалась бедрами к его паху. – Ведь это все, что вам от меня нужно, не так ли? Господи, все вы одинаковы! – Она сжала в руке его набухающий ствол. – Если не хотите моих денег, как насчет моего тела?

Его чресла пронзил огонь желания. В своем гневе Белла была невероятно соблазнительна и совершенно неотразима.

– Прекратите! – Лахлан попытался ее оттолкнуть, но она твердо его держала. – Я хочу вовсе не этого.

Белла презрительно рассмеялась. То, что она держала в руке, доказывало обратное. Она начала его гладить: вверх и вниз, по всей длине, – потом наклонилась, медленно облизнула нижнюю губу, как голодная кошка.

– А если это будет мой рот, Лахлан? Сумеет ли он вас убедить?

Поделом ему. Он столько ей наговорил! Но ведь он лгал и – видит Бог! – не хотел ничего подобного, по крайней мере, не в таком виде.

– Нет, черт возьми…

Он замер, забыв, что надо дышать, когда она проворно опустилась перед ним на колени и яростно принялась развязывать штаны.

– Господи, Белла, остановитесь! Не делайте этого!

На большее его не хватило: он не мог устоять перед тем, что она с ним вытворяла. Ее рука неутомимо ласкала, доила его со смелостью, которой раньше никогда не выказывала.

«Неправильно!» Эта мысль вспыхивала в его мозгу, точно огонек свечи. Ему следовало прогнать эту женщину! «Это неправильно».

Но боже, как же это было хорошо! Он не смог сдержать стон, когда огонь пронзил его чресла. Он набухал, пульсировал, бился в ее смелой руке.

«Неправильно!» Лахлан схватил ее руку, чтобы положить конец наваждению.

– К черту, Белла! Остановитесь!

Она подняла к нему лицо в обрамлении ореола спутанных золотистых волос. Каждым мускулом он сопротивлялся соблазну. Этот косой взгляд широко расставленных глаз. Полные чувственные губы так близко от…

Лахлан мечтал о том, что она собирается делать, и замер в сладостном предвкушении. Пусть это неправильно, но отказаться он не мог.

Она его лизнула. Подумать только – высунула крошечный розовый язычок и лизнула. У него задрожали колени. Это было чистое наслаждение. Чтобы не рухнуть, ему пришлось ухватиться за деревянный столб. Он даже не представлял, что так бывает.

Должно быть, он застонал: ее губы изогнулись в медленной чувственной улыбке, и, не сводя с него взгляда, она обхватила его член своей маленькой ладошкой. Сердце Лахлана, казалось, перестало биться, из груди вырвался хрип, каждая мышца дрожала от нетерпения, когда ее губы сомкнулись вокруг него. «О господи… остановись!»

Она взяла его в рот, такой теплый, глубоко, мягкие розовые губы плотно сомкнулись вокруг него. Ничего более возбуждающего Лахлан никогда не видел. Ожили его самые безумные фантазии.

Он понимал, что следует отстранить ее, и непременно сделал бы это, будь он хоть немного похож на того, каким она его себе представляла, но его протест тонул в безумном чувственном забытьи.

А Белла, явно решив заставить его пасть на колени, была безжалостна и неумолима. Умелые движения ее теплых губ увлекали его глубже и глубже в жаркую пещеру ее рта, ласковые круговые движения языка, нежные мягкие сдавливания рукой в основании сводили с ума. Это было невероятно, головокружительно. Она точно знала, как насладиться его вкусом, как заставить стонать от наслаждения.

Стоило подумать, где и как она этому научилась…

О нет! Лахлан замер. Можно было попытаться ее остановить, но Белла сжала его руками, работая губами и языком быстрее, настойчивее, не оставляя ему выбора. Ощущения были так сильны, что сдержаться невозможно, уже подкатывало такое мощное наслаждение, что не остановиться. Тогда Лахлан схватил ее за волосы и прижал к себе вплотную, проникая в самое горло и громко рыча от удовольствия. «Господи, боже! Да!» По его телу судорога прокатывала волна за волной. Она не отстранялась до тех пор, пока не выжала его до последней капли.

А потом все закончилось. Страсть была, и вот ее уже нет: улетела, оставив его холодным и пустым. Руки Беллы уже не обнимали его бедра, и ночной воздух окатил холодом, когда его покинули теплые влажные объятия ее губ. Со всей неумолимой ясностью он осознал, что наделал, ему стало дурно и стыдно так, что он не осмеливался посмотреть на Беллу. Честь? Нет у него чести.

О какой чести может идти речь, если он вынудил пасть на колени единственную женщину, которая пыталась его полюбить, заставил ее думать, будто хочет от нее только этого. Может, у них еще был призрачный шанс, ведь он вернулся, – а теперь и он исчез.

Однако правда оказалась куда страшнее: лишь дойдя до самого дна, Лахлан осознал, что любит эту женщину.

Да, это чувство он всегда отрицал, над ним смеялся, когда ему поддавались другие, но оно выкристаллизовалось из сумятицы переживаний, которые мучили его с самого начала. Кто мог подумать, что этот голод, страстная тоска, яростная сила чувств, стремление защищать, всепоглощающее желание сделать счастливой и есть любовь? Это никогда не было только плотским влечением – всегда присутствовало настоящее чувство. Он полюбил ее сразу и с самого начала боролся с собой, потому что страшно боялся, что Белла никогда не ответит.

А уж теперь об этом не стоит даже мечтать.

Лахлан посмотрел ей в глаза, ожидая увидеть в них ужас – отражение его собственного, – но все оказалось еще хуже: в них застыла глубокая обида и бесконечное отчаяние.

Никогда ни к кому не испытывал от такой ненависти, как сейчас к самому себе. В груди жгло, стыд застилал взор, но он твердо посмотрел на нее и мрачно пообещал:

– Я сделаю все, о чем вы просите.

Как ни тяжело было Лахлану, но разве у него был выбор? Натянув на голову капюшон своего темного одеяния, он обернулся взглянуть на стоявшую в дверях Беллу: видит Бог, как же ему не хотелось уходить! – и пообещал:

– Я скоро вернусь.

Белла положила руку ему на плечо бездумным жестом женщины, которая знает тело своего мужчины как свое, и ободряюще улыбнулась.

– Все будет хорошо. Я столько времени провела в седле, и теперь мне будет очень полезно походить собственными ногами и размяться.

Лахлан нахмурился. Ему очень не хотелось оставлять Беллу одну, но у него не было выбора. Предстояло проникнуть в монастырь и отыскать Маргарет. За два часа с Беллой ничего не случится.

– Не уходи далеко от дома. Вряд ли охотники или браконьеры забредут сюда ночью, но в лесу полно диких зверей. А еще ты можешь упасть, подвернуть ногу…

Она рассмеялась.

– Ты прямо как моя матушка.

Он скрипнул зубами.

– Черт, Белла, я серьезно. Если нам до сих пор удавалось избежать беды, это не значит, что она не поджидает нас за углом. Шутка ли – поместить тебя в монастырь, а потом забрать оттуда, да так, чтобы нас не засекли.

Не говоря уж о том, чтобы убраться из Англии, через приграничную Марку и назад, в безопасную часть Шотландии. Как тревожно было на сердце! Если подумать – какого черта они вообще здесь делают?

Но Белла не слушала. Стоило им добраться до окраины Берувика, как она тотчас забыла обо всех мелочах, а с той минуты, как соглядатай из Шотландской гвардии, сведениями которого они пользовались много раз, подтвердил, что накануне отряд Деспенсера благополучно прибыл в замок, не находила себе места.

Во время путешествия Белла поведала Лахлану многие подробности своего заточения – в частности, как они дергали за ниточки, точно марионетку, обещая регулярные свидания с дочерью. Может, так она пыталась уберечь себя от очередного разочарования в длинной цепи предыдущих? Как только она узнала, что Джоан рядом, ее невозможно было удержать.

– Не верится, что скоро – может быть, уже завтра, – я увижу свою дочь.

От мечтательной улыбки на ее лице у Лахлана сжималось сердце. Он знал, как много значит для Беллы свидание с дочерью, и многое отдал бы за то, чтобы они действительно увиделись, но она явно опережала события.

– Если я смогу провести тебя туда.

Приподнявшись на цыпочках, Белла запечатлела на его губах огорчительно невинный поцелуй, предназначением которого, как подозревал Лахлан, было прогнать хмурую гримасу с его лица.

– Конечно, ты сумеешь провести меня внутрь. Это ведь монастырь, а не замок, битком набитый стражей. Его защищают монахини, а не солдаты. Для тебя это вообще детская игра.

Лахлан не привык к такому безоговорочному доверию, и ему сделалось не по себе. Он не понимал, отчего ему так тревожно. До сих пор все шло как по маслу. Ему вспомнилась присказка, бытовавшая среди гвардейцев: «Во время боевого задания твердо можно рассчитывать лишь на одно: обязательно что-нибудь случится».

Пока что Бог миловал. Проснувшись наутро после бури, они с Беллой увидели солнечный свет. Выпавший снежок не замедлил их продвижения и ближе к полудню растаял. Они сменили лошадей южнее Эдинбурга и поехали в сторону Берувика уже на пятый день путешествия, опережая рассчитанное Лахланом время на полдня, а после короткой встречи с соглядатаем – тот еще раз подтвердил присутствие в замке Деспенсера – отправились в сторожку лесника возле ручья, которая пришлась кстати, когда они спасали Беллу. Больше всего радовало, что поблизости не было никого из его товарищей-гвардейцев.

Но почему дурное предчувствие никак не отпускало?

Впрочем, Лахлан догадывался, почему: слишком он был переполнен счастьем, черт возьми! И не доверял этому состоянию. Счастье заставляло его быть начеку, соблюдать осторожность из страха его потерять.

По обоюдному молчаливому уговору они с Беллой избегали говорить о будущем по одной и той же причине. Ей первым делом нужно было удостовериться, что дочь в безопасности, а ему – обеспечить безопасность Беллы. Наступит день, когда все закончится, но он помнил, что случилось в прошлый раз, когда он заговорил о будущем. И до сих пор ощущал укор совести.

Белла оказалась права: сам того не сознавая, Лахлан был сторонником традиционных отношений и хотел видеть ее своей женой. А раз она его любит, этого пока что достаточно.

– Меня беспокоит не то, как ты туда попадешь, а как выйдешь обратно. Что, если одна из монашек что-нибудь заподозрит и захочет взглянуть на тебя поближе? Что, если Комин выкинет какой-нибудь фокус? Я ему не верю.

Слова Лахлана, кажется, возымели желанное действие. Белла помрачнела, но успокоилась и, погладив его по щеке, сказала:

– И все-таки стоит рискнуть. Я должна хотя бы попытаться. Меня защитят мои обеты – то есть, обеты Маргарет. А если нет, у меня есть ты.

Видит Бог, он очень хотел оправдать ее доверие.

– Белла, я не волшебник, а всего лишь солдат. Есть преграды, которых не одолеть даже мне. И ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни было.

Она побледнела: воспоминания о тюрьме были еще слишком свежи в ее памяти! – и Лахлан чертыхнулся.

– Прости! Я не нарочно. Просто хочу, чтобы ты была осторожна. Помни, что ты обещала меня слушаться.

– Ладно, твоя взяла: буду сидеть в сторожке, – с улыбкой пообещала Белла.

Он быстро чмокнул ее в губы.

– Какая послушная девочка!

В ответ она скорчила гримасу.

– Идите же, не то я стану передумаю и стану очень-очень непослушной!

Лахлан с улыбкой поцеловал ее еще раз, уже не столь невинно, и с большой неохотой оставил одну.

Поскольку до монастыря было мили две, он решил идти туда пешком: так привлечет меньше внимания, если кого-нибудь встретит поблизости, – а чтобы быстрее пробираться сквозь кусты и деревья, перешел на бег.

Во время боевых заданий гвардейцам нередко приходилось долгими часами бежать вот так, по пересеченной местности, вверх-вниз по холмам, в снег, дождь, под палящим солнцем. Однажды во время тренировки изверг Маклауд потребовал, чтобы они пробежали в полном вооружении от его замка Дунвеган вдоль берега до северной оконечности полуострова Уотерниш – а это пятнадцать миль – всего за два часа. И перед тем, как бежать обратно, дал всего пять минут на отдых.

Для Лахлана, который вырос на море и усвоил молниеносный стиль нападения своих предков, бег был делом естественным, как для Маккея верховая езда. Чертов горец мог бежать дни напролет. Лахлан, хоть и ненавидел тренировки – каждую их минуту, – вынужден был признать, что скорость и выносливость не раз выручали его.

И теперь он мог бежать часами и не считал это чем-то особенным, но, видит Бог, предпочел бы иметь надежную лодку!

Под стенами монастыря Лахлан сбавил ход. Обитель на горе Кармел окружали леса, до города было далеко, поэтому ничто не нарушало тишину. Не заметив ничего необычного, Лахлан все же соблюдал осторожность. Как он ни убеждал себя, что это обычное задание, тревога не отступала.

Оказавшись на опушке леса, Лахлан осмотрел окрестности. Светила полная луна, поэтому света было более чем достаточно, по крайней мере для него, обладавшего невероятно острым ночным зрением.

Монастырь состоял из трех основных зданий, расположенных вокруг центрального двора. От внешнего мира монахинь защищали стены высотой десять футов и ров с водой, окружавшие главные здания монастыря. Но стражи не было, а вход преграждали единственные запертые на замок ворота – слабая защита от вторжения, скорее помеха для чужого любопытного носа. Проклятье! Даже англичанину под силу справиться с этой ненадежной преградой.

Лахлан думал, что самым трудным будет оставаться незамеченным, как только он попадет внутрь. Мужчину в женском монастыре видно сразу. Темный балахон поможет спрятаться в тени, но огромный рост не скроешь! И, в отличие от обычных заданий, здесь не уладишь дело – в случае ошибки или нечаянной встречи – посредством кинжала. У него имелись свои запреты: например, он никогда не cмог бы убить женщину, тем более монахиню.

Он выжидал в темноте, наблюдал и прислушивался. Наконец, через полчаса, пробил колокол. Этого Лахлан и дожидался: призыв к вечерней молитве, все женщины соберутся в одном месте.

Выждав еще минут десять – нужно было удостовериться, что они все внутри церкви, – Лахлан двинулся в путь. Он выбрал ту сторону замка, где тень была гуще всего – в данном случае восточную, защищенную деревьями и высокой скалой за ними, – и вышел на открытое пространство. Ему предстояло преодолеть ярдов сто, где, покинув безопасный лесной приют, он будет виден как на ладони.

Проворно бросившись вперед, он без всяких осложнений достиг стены. Пользуясь щелями и неровными выступами в каменной кладке в качестве опоры для ног и рук, он вскарабкался на несколько футов вверх и, ухватившись за верхний край стены, подтянулся – нелегкая задача, учитывая тяжесть надетой брони и оружия, – но у Маклауда это было еще одним излюбленным видом тренировки, так что труда Лахлану это не составило.

Лежа пластом на плоской крыше шириной фута два, он замер, осматриваясь. Он находился над зданием, которое предположительно было жилым корпусом, где располагались кельи монахинь. Слева в центре стояла церковь, а напротив – трапезная.

Внимательно осмотрев территорию и не заметив ничего подозрительного, Лахлан спрыгнул вниз. Ему было неведомо, как долго длится обычная служба – как правило, наемнику не до посещения церквей, – поэтому не знал, сколько у него времени. Он проворно пересек двор, пробежал через огород, где выращивали овощи для монастырской кухни, и нырнул в арочный проход, соединявший церковь с трапезной.

Здесь у него было время, чтобы выбрать место, откуда можно наблюдать за выходившими из церкви монахинями. Нужно было как можно скорее найти Маргарет, пойти за ней вслед или же найти способ привлечь ее внимание, чтобы поговорить с глазу на глаз. Возможно, ему придется дождаться, пока все уснут, и проникнуть в в келью Маргарет. И сделать это необходимо сегодня же. Маргарет, знакомая с планом монастыря и его распорядком, сумеет выбрать место и время, чтобы наилучшим образом произвести временную замену до того, как на встречу явятся Комин и Джоан.

К несчастью, прятаться было особо негде, но Лахлан все же отыскал щель между покатой крышей церкви и плоской крышей прохода. Оставаясь невидимым, имел возможность наблюдать за дверью часовни, откуда должны были выходить монахини. Было и куда отступить, пробежав по крышам и спрыгнув с другой стороны.

Он занял свой наблюдательный пост, и оставалось только ждать. Примерно через двадцать минут Лахлан услышал, как дверь открылась и гуськом из часовни стали выходить монахини.

Но вот незадача – их головы были низко опущены, а фигуру скрывали вуали и накидки. Узнать Маргарет оказалось гораздо труднее, чем он предполагал.

Лахлан уж было решил, что из их затеи ничего не выйдет, когда наконец увидел ее. Удача была на его стороне. Маргарет не только вышла из церкви последней, но еще и одна. Осталось найти способ привлечь ее внимание… Но что это?

Он резко обернулся: откуда-то из-за спины послышался слабый шорох. Кровь застыла в жилах. Лахлан замер, всматриваясь во тьму: наверное, какое-то животное, не о чем беспокоиться, – но звук повторился, на сей раз более отчетливо. Ближе. Приглушенные шаги, тихое клацанье металла. Кольчуга. Тихое ржание. Лошади.

Лахлан тихо выругался. Где-то он ошибся: похоже, западня. Его ждали. А это означало…

Белла! Должно быть, они узнали, что она на свободе. Неважно откуда. Лахлан извлек из-под плаща оба меча и припал к крыше, как лев, готовый броситься в атаку. Он вернется к Белле, даже если для этого придется перебить целую армию англичан.

Они ей солгали.

Белла думала, что самым страшным в этом отвратительном кошмаре было видеть, как уводят прочь Лахлана, пораженного ее предательством. Но потом ее привезли в замок Берувик, втолкнули в караулку и сообщили, что встречи с дочерью не будет и что Джоан даже не знает, что ее мать в замке. Ей просто солгали, чтобы заставить выполнить их требование. И от этого стало еще хуже.

Никакая опасность Джоан не грозила. По словам Уильяма, ее дочь отрицала всякую связь с матерью и наслаждалась своим положением в Англии. Камень свалился с души Беллы: дочь в безопасности, а остальное можно не брать в голову.

Ей было стыдно – как легко они ее провели! Опять сыграли на чувствах к дочери, чтобы заставить сделать то, что нужно: предать мужчину, которого она любила.

Ужас на лице Лахлана, когда он понял, что происходит, будет преследовать ее до конца жизни, какой бы короткой она ни оказалась.

Белла сползла по стене на каменный пол. Она умирала от горя. После долгих злоключений найти счастье, и его у тебя так жестоко отобрали! Это был сокрушительный удар. Лахлан никогда ее не простит. Она стала очередной женщиной – после жены и матери, – которая его предала.

Белла понимала, что у нее не было выбора, но легче от этого ей не становилось. У Лахлана в заточении был шанс, у дочери – нет.

С горечью она осознала, как он был прав, когда говорил, что на предательство способен каждый, потому что у каждого есть слабое место. Они знали, куда именно бить.

Белла уткнулась лицом в колени, ее сердце изнывало от тоски. Где он? Что они с ним делают? Бьют? Может, именно в эту минуту он проклинает ее – за то, что с ним сделала?

Думать об этом было невыносимо.

По щекам Беллы струились слезы и жгли, как кислота. Господи, как же подло она поступила! Теперь и Лахлан, и Джоан отданы на милость Эдуарду и его людям.

Чудо было явлено ему как раз этой ночью.

Лахлан приготовился к моменту, когда люк откроется. Несколько часов он собирал все, что могло служить оружием: с полдюжины камней всяких размеров, которые отбил от стен водостока, затем кандалы и цепь и, наконец, осколок крупной кости, заточенный так, что мог служить подобием кинжала.

Когда послышалось клацанье – кто-то ковырялся в замке – Лахлан встал, прижавшись спиной к стене в самом темном углу. Он знал, что потребуется время, чтобы глаза успели привыкнуть к внезапной вспышке света, и к тому же хотел, чтобы стражник пониже наклонился над его ямой.

Удивительно, но у стражника почему-то не получалось отпереть замок: сверху доносились сдавленные проклятия. Наконец крышка люка была поднята.

Узкий луч света показался ослепительным. Как только Лахлан увидел, что стражник опустил голову, прицелился в размытое темное пятно и изо всех сил запустил в него стальным наручником.

У Лахлана в детстве любимым занятием было швырять камни в море. Навык пригодился: стражник кувырком полетел в яму, и, необычно рослый для англичанина, приземлился с гулким шлепком.

Пропустив мимо ушей череду цветистых ругательств, Лахлан сосредоточенно ожидал появления следующего врага.

– Ну, ты даешь, Змей! – послышался знакомый голос. – Чем это ты его?

Лахлан почувствовал тошноту. Черт возьми!

– Ястреб?

Сверху на него взирало ухмыляющееся лицо кузена.

– К твоим услугам!

Лахлан подполз к тому, кого огрел: он, чуть приподнявшись, стонал.

– А кого это я?

– Вождя.

Лахлан застонал, узнав командира Шотландской гвардии, который теперь сидел, обхватив руками голову. Из-под шлема по носу текла кровь. Похоже, носовая пластина, этот маленький кусок металла, защищавший область между глазами, спас своего обладателя от травмы посерьезней.

– Чувствую себя чертовым церковным колоколом, – простонал Маклауд. – В голове звенит. Что это было, черт возьми?

Лахлан усмехнулся. Ему нечасто удавалось переиграть Тора Маклауда, но тем слаще был миг победы, если таковой наступал.

– Обломок моих кандалов. – Лахлан многозначительно улыбнулся. – «Лучше смерть…» – помнишь?

– Отличный бросок! – похвалил Маклауд и опять поморщился, утирая кровь с лица. – В конце концов, я смотрю, даже ты чему-то научился.

Протянув руку, Лахлан помог ему встать.

– Я вас никак не ждал.

Маклауд бросил на него хмурый взгляд.

– Забудь то, что я сказал: ничему ты не научился.

– Не мог бросить тебя здесь гнить, братец, – сказал Максорли, свесившись вниз. – В следующий раз, будь любезен, хоть предупреди, если собираешься в одиночку навстречу приключениям.

Лахлан скрипнул зубами, взглянув на Маклауда.

– Полагаю, вы знаете, что король не вполне… одобрит мою вылазку.

– Да, не желаешь ты подчиняться приказам. Но об этом мы поговорим позже. Однако Ястреб прав: в следующий раз хоть поделись своими планами. Мы проделали чертову уйму работы, чтобы тебя найти, не говоря уж о том, чтобы вызволить отсюда. И еще время ушло на то, чтобы открыть замки. – Вождь сурово взглянул на Лахлана. – И не забудь, что я тоже отправился кое-куда без разрешения.

Лахлан понял, что Маклауд имеет в виду набег на замок, в котором участвовали они все. Там томилась в плену его жена.

Недооценил своих друзей Лахлан, поэтому лишь кивнул в знак согласия.

Маклауд крикнул Максорли:

– Ястреб, кидай же эту чертову веревку!

Пока кузен по очереди вытягивал их из ямы, Лахлан рассказал, как было дело, а Маклауд быстро поведал о том, как они сумели пробраться в замок: примерно так же, как во время первой попытки освободить Беллу. Бойд и Сетон проникли туда раньше, еще днем, спрятавшись в телеге со съестными припасами, и сидели в амбаре, пока не наступила ночь. Дождавшись смены караула у боковых ворот, выходивших к морю, они сделали свой ход: убили солдат, забрали амуницию (как раньше сделал Лахлан) и заняли их место на стене. Они-то и подали сигнал Маклауду и остальным гвардейцам, которые ждали на пляже неподалеку.

В темноте подплыв к замку морем, они воспользовались канатом и абордажным крюком, чтобы вскарабкаться на стену. Маклин, Ламонт и Макгрегор присоединились к Бойду и Сетону, охранявшим выход к морю, в то время как Маккей и Гордон приготовились взорвать бочку с порохом возле главных ворот замка – отвлекающий маневр на всякий случай. Маклауду и Максорли выпала задача найти Макруайри.

Лахлану не нужно было спрашивать, как они прошли мимо солдат, которые его стерегли: их трупы лежали на полу в караулке.

– Затруднений не возникло? – спросил Лахлан.

– Проникнуть в один из самых укрепленных английских замков на границе? Сущие пустяки! – саркастически ответил Маклауд. – Слушай, Змей, попроси в следующий раз посадить тебя в Тауэр в Лондоне; будет гораздо интереснее.

Максорли караулил возле люка.

– Кстати, времени у нас мало. Сейчас глубокая ночь, но многие солдаты пошли праздновать Майский день. Нам нужно найти леди Изабеллу и убраться отсюда, пока кто-нибудь не явился проверить вот этих ребят, – указал он на стражников на полу.

Лахлан вспомнил, что в прошлый раз Беллу держали в восточной башне: до и после заточения в клетке.

– Хорошо, – сказал Маклауд. – Это рядом с выходом к морю, и охраны там не так много. Надо постараться незаметно пройти мимо башни коменданта и дозорной возле главных ворот: там все так освещено, словно празднуют день костров.

Лахлан скривился. Вряд ли Маклауду понравится то, что он задумал: уж слишком рискованно. Величайший боец Шотландии спорил и ругался, но Лахлан знал, что это скорее игра напоказ: Маклауд любил риск не меньше его самого.

– У тебя час, – предупредил Вождь. – Мы не можем ждать дольше. Нужно уйти прежде, чем наступит время смены караула у ворот, что выходят к морю.

Лахлан кивнул.

– Мы будем вовремя.

Он собрался было уйти, но услышал:

– Эй, братец!

Обернувшись, Лахлан увидел, что Максорли протягивает ему одежду и оружие.

– Это тебе, думаю, понадобится.

Лахлан рассмеялся: забыл, надо же, что совсем голый.

Западные острова, Бенбекула, декабрь 1314 года

Она ждала этого дня шесть лет, и вот наконец он настал. Белла не находила себе места.

Вне себя от волнения, она ждала возле окна в большом зале величественного дома с башнями, который супруг выстроил для нее в этом раю, или, по крайней мере, в малом его уголке. Островок Бенбекула, застрявший между Северным и Южным Юйстами, был далеким, уединенным и прекрасным, как сад Эдема, с его пространными пляжами с песчаными дюнами, сочной зеленой травой и сверкающим синим морем до самого горизонта.

Все эти годы король не мог простить им той эскапады, на которую не давал согласия, однако сдержал слово и вознаградил Лахлана за верную службу – землей и деньгами. Что смягчило сердце короля: настойчивость самой Беллы, клятва Лахлана служить ему до конца войны или освобождение Мэри из тюрьмы через несколько недель после их возвращения? Белла так этого и не узнала.

Как бы то ни было, семьи воинов клана Лахлана, которые сражались за него и сложили головы, получили свое обеспечение. А у него самого был тихий мирный дом, о котором он так давно мечтал. Искусный воин выдержал свою последнюю битву в июне. Война, которая потребовала от них таких жертв, закончилась, но они исполнили свой долг и остались в живых.

Сердце Беллы было переполнено событиями этих лет, однако в нем всегда оставался пустой уголок. Сегодня будет заполнен и он.

Белла смотрела в окно, на кристально чистый горизонт. Руки нервно теребили юбку.

Она оглянулась через плечо, обмирая сердцем, – так было каждый раз, когда она смотрела на мужа. Сейчас Лахлан стал даже еще красивее, чем раньше: неистовый разбойник преобразился. Он по-прежнему внушал робость своей физической мощью, но жесткие линии вокруг рта смягчились. Улыбка, когда-то столь редкая на его лице, теперь давалась ему с легкостью. Их счастье было выстрадано в тяжелой борьбе, но они его добились.

– Ты точно знаешь, что это будет сегодня? – спросила она.

Он улыбнулся – теперь ему было легко улыбаться.

– Да. Уверен точно так же, как в те пять раз, когда ты спрашивала. Не тревожься, Бел! Она будет здесь. Ястреб сказал – где-то в середине дня.

Лахлан поднялся со своего стула у камина и подошел к жене, прижался к ее спине, обнял сильными руками за талию и провел носом по шее. Она попыталась вырваться, хихикая, будто девчонка, а не женщина тридцати шести лет.

– Щекотно. – Белла обернулась и шаловливо дернула клок щетины под его нижней губой. – Ты и твой кузен – вы такие придумщики!

На этот раз они поспорили – кто отрастит самую необычную бороду. Белла должна была признать, что с нетерпением ждет результата. Последнее, до чего додумался Лахлан, так это отрастить прямоугольник щетины прямо под губой, но вместо того, чтобы выглядеть глупо, он почему-то стал еще неотразимее.

Лахлан повел бровью.

– Мне казалось, тебе нравится.

Белла покраснела, вспомнив обстоятельства, при которых сказала ему, как ей нравится его борода, и игриво толкнула мужа в бок.

– Ты неисправим.

Он повернул ее лицом к себе и поцеловал.

– А ты прекрасна.

Она таяла в его объятиях, обвив руками шею и наслаждаясь неторопливыми, чувственными движениями его языка.

– О черт, они опять!

Белла послала Лахлану укоризненный взгляд, который стал еще суровее, когда она увидела, что муж изо всех сил старается не рассмеяться.

– Мне казалось, вы оба собирались больше не выражаться.

Лахлан озорно улыбнулся:

– Что касается меня, то я стараюсь.

Белла обернулась, уперев руки в бока, чтобы сделать выговор пятилетнему нарушителю спокойствия, который не только выглядел, но и выражался как его отец.

– Эрик, о чем мы говорили?

Темноволосый и зеленоглазый проказник встретил ее ослепительной улыбкой.

– Боже, мама, какая ты сегодня красивая!

Помоги ей Господь!

Белла услышала, как смеется Лахлан, и бросила ему предостерегающий взгляд.

– Не надо на меня смотреть, – возразил он. – Это ты хотела назвать его в честь Ястреба.

Эрик Макруайри, хоть выглядел и выражался как отец, склонность к проказам и неотразимое обаяние явно взял у своего тезки. На этого малыша было невозможно сердиться. Он справлялся с матерью одним пальцем – вернее, рукоятью одного из своих маленьких деревянных мечей, которых было два, и, как на отцовских, на каждом был выгравирован латинский девиз: «Usque ad finem» – «До самого конца». И в этом тоже он был отцовским повторением.

Лахлан пересек зал и опустился на колени перед своим первенцем. Ему было очень смешно, но он сумел сурово нахмуриться, чтобы казаться грозным.

– Помнишь наш уговор, сын?

Эрик кивнул, и непослушная темная прядь упала поперек лба.

– Ты меня очень огорчил, – принялся сердито выговаривать сыну Лахлан. – Невежливо выражаться при дамах.

Маленькая копия его самого на минуту задумалась, хмуря брови, потом с улыбкой пообещала:

– Ладно, буду выражаться только при мужчинах, но тогда скажи и Тине: она очень ругалась несколько минут назад, когда Раналд не позволил ей взять твою лодку, чтобы покатать Робби.

– Что? – воскликнула Белла.

Теперь настал черед Лахлана выругаться.

Эрик смотрел на них как на слабоумных.

– Так я и пришел, чтобы это сказать, – пояснил он с ангельским терпением. – Тина хотела взять папину лодку, чтобы выйти в море встречать дядю Эрика, да только Раналд не позволил.

– Кровь Христова! – воскликнула Белла, в ужасе закрыв рот ладонью.

Эрик дернул отца за рукав.

– Папа, а это богохульство?

– Не волнуйся, – сказал жене Лахлан, оставив на потом объяснение с Эриком. – Я сам этим займусь.

Кивнув, Белла рухнула на ближайший стул. Ее четырехлетняя дочь, светловолосая и зеленоглазая, бредившая пиратскими приключениями, решила, что может управлять кораблем, взяв в помощники ни много ни мало Роберта, своего двухлетнего брата. С нее станется. Маленькая строптивица сведет ее в могилу! Они назвали дочь в честь знаменитой тети Кристины с островов, а также жены Тора Маклауда, которая за последние шесть лет стала ближайшей подругой Беллы, при том что в жилах этой девочки текла воинственная кровь ее предков викингов.

Рука об руку отец и сын вышли из зала: Лахлан – грациозной походкой хищника, которой она всегда восхищалась; Эрик – с мальчишеской развязностью, которая совсем скоро разобьет не одно девичье сердечко.

Как же она их любит! После долгих лет лишений фортуна обратила к ней сияющее улыбкой лицо. Родив Джоан, Белла много лет не могла зачать и решила, что стала бесплодной, но вскоре после того, как они вернулись из Берувика, обнаружила, что беременна.

Этот малыш стал лучом света, и не только для нее.

Белла отогнала грустные мысли и опять подошла к окну, с улыбкой глядя, как Лахлан подбрасывает Робби высоко в воздух, а Эрик и Тина носятся вокруг него кругами по песку. И стоило наряжать их в новую одежду! Белла больше не могла противиться искушению – побыть с семьей в столь редкий для декабря солнечный день – и торопливо вышла из дому.

Но Белла едва успела выйти из передней, как увидела парус и застыла на верхней ступеньке лестницы, а лодка с вырезанной на носу головой ястреба тем временем плавно проскользнула в бухту.

Она здесь! Закрыв глаза, Белла про себя произнесла благодарственную молитву. Спустя долгие годы Джоан наконец будет с ней.

Ее переполняли эмоции, сердце гулко стучало, в глазах блестели слезы.

В поисках опоры Белла схватилась за деревянные перила как за спасательный канат и медленно пошла вниз по ступеням, но стоило Джоан ступить на мол и направиться к ней, как оставила всякие попытки сохранить самообладание. Слезы вовсю бежали по щекам, а ноги сами собой несли ее быстрее и быстрее.

Джоан подняла голову. Как она красива! Девочка, некогда обещавшая стать красавицей, превратилась в роскошную молодую женщину, которая сейчас смотрела прямо на Беллу. И когда улыбка радости озарила красивое безмятежное лицо, Белла поняла, что все будет хорошо.

Дочь вернулась к ней. Дочь, которая пошла в нее больше, чем она предполагала. Белла – вероятно, лучше, чем кто-нибудь другой, – понимала, чего стоил Джоан ее выбор и почему она так поступила. Как бы то ни было, почти десять лет жертвоприношений остались позади; остаток жизни принадлежал только им.

Оставив руку мужчины, который шел рядом, Джоан бегом преодолела последние несколько футов и бросилась в материнские объятия. Они с Беллой то смеялись, то плакали, а в промежутках просто радовались встрече.

Им нужно было так много рассказать друг другу! Но это подождет, у них полно времени.

Наконец Белла выпустила дочь из объятий, чтобы рассмотреть получше.

– Как ты поживаешь?

Джоан улыбнулась.

– Очень хорошо.

От Беллы не укрылось, какой взгляд дочь подарила мужчине, который стоял на причале рядом с Ястребом, и с радостью отметила, что между английским рыцарем и моряком-норвежцем больше не тлеет подспудная враждебность. Оставалось надеяться, что и Лахлан сдержит обещание быть любезным.

Дети глазели на гостей, цепляясь за ноги отца и не вполне понимая, чего им ожидать.

– Почему мама плачет? – спросила Тина.

– Потому что она счастлива. – Лахлан встретил взгляд Беллы и улыбнулся. – Очень счастлива. Вперед, малыши! Пора познакомиться с сестрой.

Белла смотрела на детей, которые наконец-то собрались в родном гнезде, и понимала, что вот оно, ее долгожданное счастье.

Ради этого стоило бороться.