Николай I провозгласил себя российским императором после нескольких недель тяжелейшего противостояния с великим князем Константином Павловичем. Датированный 12 декабря 1825 г. манифест о вступлении на «Прародительский Престол Всероссийской Империи и на нераздельные с Ним Престолы Царства Польского и Великого княжества Финляндского» долго и подробно – и тем менее убедительно – объяснял подданным ситуацию, ссылаясь на документы, подписанные покойным Александром I и отрекшимся от власти великим князем Константином. Манифест призывал к присяге и сообщал, что время вступления на престол должно исчисляться от 19 ноября[39]. Политическая ситуация, в которой находился Николай, однако, была далека от той, какой она была в ноябре, и для ее стабилизации одним документом обойтись было сложно.

На следующий день после обнародования российского манифеста молодой император издал еще один манифест, адресатом которого на сей раз стали жители Царства Польского:

Сейчас нам сложно представить, что этот документ, слово в слово повторяющий формулировки Польской хартии 1815 г., предписывавшей наследникам Александра I приносить клятву конституции[41], был подписан Николаем I – человеком, которого принято считать консерватором и поборником охранительной политики. Нам, впрочем, несложно вообразить, что в состоянии страха человек способен на действия, о которых он не смог бы помыслить при других обстоятельствах. Этот поразительный манифест «императора и царя» был одобрен, когда до восстания на Сенатской площади оставались считаные часы. Николай знал, что его царствование может оборваться не начавшись. Его жизни угрожала прямая опасность: эпоха дворцовых переворотов не была забыта, внезапная смерть Александра I вызвала множество слухов и домыслов, трактовавших смерть императора как подозрительную, связанную с отстранением от власти и убийством. Обществу было сложно принять тот факт, что следующий в ряду на престолонаследие великий князь Константин, которому уже была принесена присяга, внезапно отказался от власти. Молодой император мог ожидать появления лозунга «Константин и Конституция» не только на улицах Петербурга, но и в столице Царства Польского. Возможность подобного развития событий существовала: в Варшаве представители генералитета активно обсуждали вопрос возведения великого князя Константина Павловича на престол вопреки его собственной воле[42].

Николай, вероятно, опасался, что Константин Павлович, который, бесспорно, вел свою игру в период междуцарствия, мог провозгласить себя польским королем. Возможность такого развития событий не исключает О. С. Каштанова, полагая, что, отказавшись от российского престола, цесаревич рассматривал для себя возможность получения польской короны[43]. Отсюда и настойчивое стремление Николая I повторять – в манифесте о восшествии на престол, а потом и в отдельном манифесте, адресованном полякам, – что он является императором Всероссийским, а равно и царем Польским. Эти формулировки закрывали Константину возможность маневра. Чтобы обеспечить безопасность империи на западных границах и нейтрализовать цесаревича, молодой император готов был поклясться на верность той самой конституции, о которой кричали восставшие под окнами его дворца.

Важно отметить, что николаевский манифест, обращенный к Царству Польскому, в России практически неизвестен. Это вполне объяснимо – ведь документ не вошел в Полное собрание законов Российской империи[44]. Документ был отброшен как «местное установление», представлять которое в основном собрании нет необходимости. В реальности речь, конечно, шла о цензурировании: императорский манифест с клятвой конституции едва ли мог расцениваться как несущественный с точки зрения его содержания. К тому же более ранние установления, касающиеся польских территорий, в «Полном собрании законов» были отражены вполне подробно[45]. Очевидно, Николаю было больно вспоминать свой страх и клятву, принесенную польской конституции.

Вместе с тем в западных землях империи манифест был хорошо известен. Достаточно сказать, что он в буквальном смысле слова не остался без ответа. Реакцией на обращение стал направленный на имя императора адрес Сената Царства Польского от 5 (17) января 1826 г., подписанный его председателем Станиславом Замойским. Обращаясь к Николаю I, граф писал: «…незабываемые слова Ваши, которыми Вы нас уверили в поддержке всех установлений Вашего великого предшественника, проникли в сердца всех поляков, погасили чувство отчаяния, оставив лишь чувства любви и признательности». В адресе упоминался «великий гений» и «возродитель» польской нации Александр I[46], именно ему, как утверждалось в документе, сенаторы хотели бы установить монумент в Варшаве. Замойский выражал надежду, что Николай сможет утвердить проект мемориала на ближайшем сейме[47]. Иными словами, польский Сенат подтверждал, что клятва императора была услышана. При этом, хотя и в вежливо-завуалированной форме, монарху предлагалось сделать следующий шаг – созвать сейм. В своем ответе сенаторам, последовавшем через месяц, Николай I согласился на предлагаемые условия: разрешив согласовать проект монумента Александру I и вынести его на обсуждение на ближайшем сейме, император фактически обещал скорый созыв представительства[48].

В Польше общественная реакция на публикацию манифеста 13 (25) декабря была позитивной. Великий князь Константин Павлович в переписке с Ф. П. Опочининым в феврале 1826 г. характеризовал ситуацию следующим образом: «Император, при восшествии своем на престол, обещал манифестом, данным этой стране, следовать по стопам покойного императора, и привел этим всех в восторг»[49]. Манифест вспоминали и перед варшавской коронацией 1829 г. Так, автор одного из стихотворений, изданных по этому случаю, восхваляя императора Николая, отмечал «святое обещание продолжать дело своего предшественника», данное, когда «воскреситель родины» Александр I скончался в Таганроге. Это обещание, как пишет автор, подпоручик польской армии, заставило «север (имеется в виду Польша. – Прим. авт.) воссиять»[50]. Знали о манифесте и за границей – его оригинал на французском языке был опубликован в Париже в 1827 г. как приложение к мемуарам Михаила Огинского[51]. Отголоски произошедшего долетали и до российского общества. По крайней мере, в отдельных документах можно обнаружить рассуждения, что власть российского императора в Польше ограничена «конституцией, которой он (Николай I. – Прим. авт.) присягал»[52].

Восстание в Петербурге было подавлено, но ощущение безопасности у Николая, видимо, не возникло – необходимость договориться с Константином Павловичем и убедиться в спокойствии на новых западных границах империи все еще была актуальна. Вероятно, именно поэтому спустя всего несколько месяцев после восшествия на престол, уже находясь в процессе активной подготовки к коронации в Москве, Николай I сам написал великому князю о необходимости подготовить коронацию в Царстве Польском. 24 мая 1826 г., то есть ровно за три года до коронации, цесаревич откликнулся на это предложение письмом из Варшавы. Константин не продемонстрировал какого-то особенного энтузиазма: он писал, что знает о том, что коронация предписана Конституцией, но не может сказать ничего определенного, поскольку прецедентов подобного рода не было. Ссылаясь на свою неосведомленность в подобного рода вопросах, он уведомлял Николая, что посоветуется обо всем с Н. Н. Новосильцевым[53]. Дискуссия о коронации началась.

Похоже, что весной 1826 г. Николай I действительно начал серьезно думать о коронации в Варшаве. Об этом можно судить по тем действиям, которые император предпринял во время организации похорон Александра I, останки которого были доставлены в Петербург из Таганрога.

Гроб с телом покойного монарха, который несколько месяцев «путешествовал» по России, проехав Харьков и Курск, Орел и Тулу, Москву и Новгород, был торжественно ввезен в столицу 6 марта, а неделю спустя, 13 марта, состоялись поразившие воображение современников похороны. За богато декорированной колесницей с гробом Александра I от Московской заставы до Казанского собора, где был устроен катафалк[54], а затем, неделю спустя, от Казанского собора до Петропавловского, где монарх нашел упокоение, шли молодой император Николай I, представители монаршей фамилии и двор. Здесь же шествовали члены Сената и Синода, Государственного совета, генералы и офицеры, чиновники и учителя, купцы и ямщики – одним словом, вся столица огромной Российской империи[55]. Дома вдоль основного движения шествия были убраны траурными лентами и фестонами, о событии писали все газеты, о нем сообщали на улицах разъезжавшие по городу герольды, а доступ на устроенные для наблюдения «места и помостки… при всех заборах, решетках и в обоих ярусах гостинаго двора» можно было получить, заплатив баснословную сумму 100 руб.[56]

Шествие было «закутано» в бесчисленные флаги и знамена, составлявшие вместе визуализированный императорский титул. Здесь были гербы более 40 земель – от Ярославля и Рязани до Казани и Астрахани, от Нижнего Новгорода и Перми до Курляндии и Кабарды[57]. В шествии прошли грузинские цари и царевичи, карабахский хан и калмыцкие князья[58], а также чины Российско-Американской компании, представлявшие интересы империи на Аляске. Колесницу императора сопровождало православное духовенство, а священники евангелической и армянской церквей, выйдя из дверей храмов на Невский проспект, «при приближении процессии в безмолвии, подобающем для благодарения и благоговения, кадили августейшему усопшему»[59]. Любой наблюдавший за петербургским действом должен быть увидеть: империя покойного Александра разнообразна и обширна, а ее границы простираются за пределы Евразийского континента.

И все же земли российской императорской короны были выстроены в абсолютно зримую иерархию, в рамках которой приобретенное Царство Польское оказывалось исключительно значимым. Документы Печальной комиссии, занимавшейся похоронами Александра, демонстрируют, что вопрос о том, как подчеркнуть особое положение Польши (в ряде случаев Польши и Финляндии[60]) в составе Российской империи, стал едва ли не самым важным. Здесь возникало множество идей. Так, Печальная комиссия, которую официально возглавил князь А. Б. Куракин, предлагала Николаю I пригласить в Петербург депутации от Царства Польского и Великого княжества Финляндского. При этом в документе отдельно проговаривалось, что «к похоронам в Бозе почивших царствующих лиц Депутаций из губерний не назначается». Мотивацией к тому, чтобы «вытребовать» в столицу депутатов от Польши и Финляндии, был назван тот факт, что речь шла о «царстве» и «великом княжестве» соответственно[61]. Едва ли, однако, это являлось настоящей причиной: Грузия, также именовавшаяся царством, в докладной записке не фигурировала – речь шла об особости именно западных территорий. Не менее энергично императору предлагали обдумать приглашение министра-секретаря Царства Польского и статс-секретаря Великого княжества Финляндского[62], при этом представителям Польши и Финляндии надлежало шествовать вместе с чиновниками Собственной Канцелярии Его Императорского Величества, Канцелярии Государственного Совета и Канцелярии Комитета Министров[63]. Предложение относительно депутаций из Польши и Финляндии было императором отвергнуто, в то время как идея вызова в Петербург польского министра и финляндского статс-секретаря, напротив, была принята благосклонно[64]. Статус Царства Польского в составе империи был подчеркнут и во время шествия орденов и регалий. Польские ордена Св. Святослава и Белого Орла были включены в петербургское шествие как «польские российские ордена»[65], то есть были маркированы как особая статусная категория российских орденов.

Интересно, что при этом император Николай отказался использовать в петербургской церемонии прощания с Александром I так называемую «польскую корону» – похоронную корону Станислава Августа Понятовского, польского короля, который отрекся от престола в 1795 г., переехал в Петербург и скончался там годом позднее. Пышные похороны Станислава Августа в Петербурге не были забыты[66], и петербургская Печальная комиссия обратилась к Николаю с вопросом: «…в Мастерской Оружейной палате находится корона серебряная, вызолоченная сделанная к погребению Польского короля Станислава. Не соизволите ли, Всемилостивейший государь, чтобы в настоящей процессии корона сия употреблена была»[67]. Молодому императору эта идея радикально не понравилась, и он постановил не включать корону в список регалий шествия[68]. Вероятно, Николай полагал, что включение в церемонию короны монарха, прямо ассоциирующегося с разделами Польши конца XVIII в., отрекшегося и скончавшегося в России, может, пусть и косвенно, обидеть поляков, которых он так активно призывал к лояльности и конституции которых присягнул всего две недели назад.

Однако самым показательным в отношении интерпретации значения Польши в иерархии территорий Российской империи может стать надгробная надпись на могиле Александра I. Согласно материалам Печальной комиссии, 24 декабря 1825 г. император Николай I утвердил ее в следующем варианте:

Слова, высеченные на могиле покойного императора, были свидетельством его императорского достоинства и прямо указывали на главные регионы в составе Российского государства. Оптика политического, помимо указания собственно на империю, была смещена в сторону Запада, а именно европейских территорий, вошедших в состав страны при Александре I. Все остальные земли, находившиеся теперь под властью его брата Николая I, были компактно уложены в формулу «и прочая и прочая и прочая».

Отметим, что триада Россия – Польша – Финляндия была прямо заимствована из александровского документа об отречении Константина, который был опубликован Николаем вместе с манифестом о восшествии на престол. В этом тексте покойный император провозглашал: «…мы остаемся в спокойном уповании, что в день, когда Царь Царствующих по общему для земнородных закону воззовет Нас от сего временного Царства в вечность, Государственные сословия, которым настоящая непреложная воля Наша и сие законное постановление Наше, в надлежащее время, по распоряжению Нашему должно быть известно, немедленно принесут верноподданническую преданность свою Назначенному Нами Наследственному Императору единого нераздельного Престола Всероссийской Империи, Царства Польского и Княжества Финляндского»[70]. Формулировка, объединяющая «престолы» Российской империи, Польши и Финляндии, еще несколько месяцев активно циркулировала в корреспонденции чиновников и военных[71].

Спустя несколько дней после того, как тело Александра I нашло упокоение в Петропавловском соборе Петербурга, в Варшаве – столице Царства Польского – было проведено особое поминовение, так называемые символические похороны Александра I[72]. Грандиозные по размаху мероприятия в Царстве Польском были одновременно и похожи, и не похожи на поминовения Александра в регионах и столице Российской империи; они продлились более двух недель (26 марта (7 апреля) – 11 (23) апреля 1826 г.) и завершились огромным шествием, которое было выстроено вокруг пустого гроба, водруженного на катафалк.

В Варшаве готовиться к церемонии поминовения Александра I начали еще до окончания действа в Петербурге. Константин Павлович, не приехавший, вопреки ожиданиям, проститься с братом в Северную столицу[73], пристально следил за перемещением печального кортежа по России и событиями в Петербурге[74]. «Варшавский курьер», главная газета Царства Польского, описывала перемещение останков монарха из Таганрога в Петербург, рассказывая своим читателям о состоявшихся в губернских и уездных городах шествиях и столичных похоронах Александра[75].

Проект церемонии символических похорон в Варшаве был подготовлен в Царстве Польском, здесь же были выполнены все королевские инсигнии[76]. Из Петербурга, однако, были доставлены императорские ордена: в день похорон Александра I в столице Российской империи сразу по окончании печальной церемонии канцлер российских орденов князь Куракин отослал в Варшаву «все ордена как российские так и иностранные, коих покойный государь император изволил быть кавалером»[77].

Для поминовения Александра I в зале ассамблей Варшавского замка была устроена «печальная зала» (castrum doloris)[78]. Здесь был сооружен помост, на котором установили символический гроб Александра I. Вокруг него были размещены военные мундиры и ордена императора, здесь же были выставлены корона, скипетр, держава и меч[79]. На гроб, покрытый порфирой, был установлен бюст монарха в римской тоге и с лавровым венком на голове[80]. Пока пустой гроб находился в замке, по городу распространяли копии молитвы о польском короле Александре I[81].

Кульминацией символических похорон, как уже было сказано, стало шествие 27 марта (8 апреля) 1826 г. от Краковского предместья до собора Св. Яна[82]. Как и в Петербурге, под звук печальных маршей и артиллерийские залпы за пустым гробом императора Александра I шел весь город. Процессия вполне традиционно была «обрамлена» шествием войск и разделена на несколько уровней, каждый из которых был определенным образом осмыслен и семиотически оформлен. Основу процессии составляло шествие представителей целого ряда социальных групп и институций – горожан, духовенства, представителей образовательных учреждений, депутатов от воеводств, членов Сената и Административного совета. Перед катафалком с гробом, на котором стоял бюст покойного императора, несли регалии власти – ордена, меч, державу, скипетр и корону. За гробом вели лошадь «с седлом покойного Его Величества», за которой ехал цесаревич Константин, сопровождаемый генералитетом и штаб-офицерами[83].

Власть Александра в католической Польше была столь же сакральна, как в Таганроге, Новгороде, Москве или Петербурге. Неудивительно поэтому, что значительную часть шествия в Варшаве составляли священники – несколько «отделений» представителей католических монашеских орденов (капуцины, бернардинцы, францисканцы, кармелиты, августинцы, доминиканцы), семинаристы, а также пять епископов и, наконец, примас, глава католической церкви в Царстве Польском[84]. Каждый раз, когда катафалк достигал какого-либо костела, процессия останавливалась для раздачи милостыни: камергер и два офицера заходили в церковь, обращаясь к собравшимся внутри духовным лицам, произносили краткую речь и отдавали милостыню. Судя по сохранившимся визуальным источникам, участники шествия также заходили с милостыней в синагогу[85].

По окончании шествия в соборе Св. Яна прошла поминальная служба, которую провел примас. Он же произнес речь, главной темой которой стало воскрешение Польши под скипетром Александра I и благодарность подданных своему монарху. Воронич говорил о нации, которая пребывала в упадке столетие, но благодаря спасительным действиям Александра вновь обрела родину, мир, спокойствие и свободу[86].

При этом в церемонии не было и намека на православный контекст: православная церковь Варшавского замка и церковь на Подвальной улице, о которых речь пойдет далее, в церемонии поминовения Александра I задействованы не были. Равным образом русский сегмент церемонии был отделен от польского. Так, распространявшиеся по городу печатные копии молитвы за покойного монарха были изданы на польском, французском и иврите, тогда как печатная молитва на русском языке опубликована не была[87]. Фактически единственным официальным документом символических похорон Александра I в Варшаве на русском языке стал приказ от 18 (30) марта по Варшавскому гарнизону об участии в символической процессии «по вечно-достойной и блаженной памяти в Бозе почивающего Государя императора Александра Павловича»[88]. Иными словами, существование русского пространства в Царстве Польском если и признавалось, то исключительно в связи с дискурсом войны.

Русские полки не принимали участия в шествии, хотя и были построены на одной из улиц по ходу движения процессии[89]. В отличие от польских мундиров императора, которые выносили на подушках вместе с регалиями, мундиры полков русской армии, принадлежавшие Александру, оставались внутри строя соответствующих полков, то есть были скрыты от глаз. Приказ по Варшавскому гарнизону прямо регламентировал этот аспект: «Российские мундиры остаются на середине своих полков и в процессию не входят»[90]. После прохождения шествия мимо русских полков была проведена панихида[91]. Устройство церемонии и место в ней солдат и офицеров русской армии особенно хорошо видны на одной из иллюстраций к описанию символических похорон императора Александра I. Здесь в центре мы обнаруживаем колесницу с гробом императора, а также стоящую отдельно группу офицеров и православных священников. Художник изображает группу русских не как простых зрителей, но одновременно и не как часть процессии[92].

Символическое оформление церемонии соотносилось с Российской империей также весьма условно. Как уже упоминалось, в шествие были включены российские ордена Александра I, доставленные из Петербурга[93], а на катафалке монарха был помещен герб Царства Польского, представлявший собой изображение российского двуглавого орла с польским Белым Орлом на груди[94]. Примас Воронич в своей речи в соборе Св. Яна и авторы многочисленных сочинений, изданных к символическим похоронам, упоминали, что польский король Александр обладал также и ипостасью российского императора[95], однако гербы, декорировавшие костел Св. Яна или размещенные на флагах, которые несли за гробом Александра I, имели целью репрезентировать исключительно воеводства Царства Польского. Корона, которую выносили за гробом, апеллировала к образу исторической польской короны[96].

Поляки хоронили своего короля, и это было для них самым главным. Тот факт, что их король являлся одновременно российским императором, был признан, но удивительным образом к Российской империи это не имело почти никакого отношения. Будучи королем польской земли, территории обширной, разнообразной и величественной, он был одновременно императором в России, которая являла собой, если смотреть на обряд похорон в Варшаве, одно сплошное белое пятно. Иными словами, территория, входившая в состав Российской империи на правах автономии, не считала необходимым осмыслять или даже просто отмечать это обстоятельство. При этом, как ни удивительно, из Петербурга или хотя бы из варшавской резиденции великого князя Константина Павловича не поступало предписаний, прямых или косвенных, «заметить» огромную территорию к востоку от границы Царства Польского.

Император Николай I не предполагал, по крайней мере первоначально, чем обернется его разрешение на организацию поминовения Александра I в Варшаве. Это было первое, но далеко не последнее в истории взаимоотношений императора с поляками несовпадение видения ситуации и ее воплощения в реальности. Судя по переписке с великим князем Константином Павловичем, император представлял церемонию значительно более локальной, выстроенной вокруг мундиров покойного монарха, отправленных в Варшаву[97]. Николай I считал, что по прибытии мундиры надлежало «расположить на налое, затем пропеть панихиду, после чего отдать честь и отнести, так же, как мы относили флаги, в церковь или в другое место, где должен храниться мундир»[98].

Во время подготовки к символическим похоронам Константин Павлович представил Николаю I проект варшавской церемонии, который наверняка поразил монарха, ведь поляки выражали любовь Александру, но не Российской империи. Мы не знаем, какое впечатление произвел на императора этот документ: монарх откомментировал лишь то, что позволило ему оставаться в своей зоне комфорта, – «изволил благодарить» Константина и высоко отозвался о выучке польских войск. Никаких содержательных замечаний сделано не было[99]. Сложно сказать, увидел ли Николай в тот момент, что на западном пограничье его империи в отношении самоописания и понимания статуса Польши существует иная система координат, сформировался нарратив, не совпадающий с официальным имперским. В любом случае российский император счел за благо не противоречить Константину и не вмешиваться в «польские дела».

Череда похоронных и мемориальных мероприятий была завершена к концу апреля 1826 г., когда Николай смог наконец погрузиться в подготовку самого главного действа его правления – коронации в Москве. Как именно была в нем представлена Польша, учитывая, что идея проведения коронации в Варшаве уже появилась в частной переписке двух братьев?

По мнению Р. Уортмана, в XIX столетии (с коронации Николая I в 1826 г.) Россия представила новый образ государства – национальной империи, которая зиждется на разделении на господствующую нацию (русских) и подвластные народы[100]. Действительно, «Историческое описание Священнейшаго Коронования и Миропомазания их Императорских Величеств» фиксирует участие многочисленных депутаций – киргизы, черкесы, кабардинцы, грузины, армяне, калмыки «в их воинственных нарядах с их выразительными, характеристическими лицами», здесь же упоминаются атаманы войска Донского[101]. Польских депутаций в этом списке мы, однако, обнаружить не сможем[102].

Отсылки к Польше не фигурировали и в оформлении коронации. Так, известно, что плафон балдахина, установленного над главным монаршим троном в Успенском соборе, был украшен гербом Российской империи, а также гербами титульных земель. Выборка последних, очевидно, была осуществлена исходя из традиционных представлений о подвластной российским монархам территории. Здесь появились гербы Киева, Владимира, Новгорода, Казани, Астрахани, Сибири и Тавриды. Герб Царства Польского представлен не был[103]. В целом во время подготовки московской коронации Николая можно отметить стремление Коронационной комиссии обращаться к польским сюжетам как можно меньше.

Тот факт, что польский элемент оказался здесь отделенным от российского, едва ли объясняется исключительно николаевским планом осуществить вторую коронацию в Варшаве и установкой на то, что обращение к символике, связанной с Польшей, будет излишним. Скорее в основе подобных решений лежала прагматика – Москва помнила польские легионы Юзефа Понятовского на Бородино, пожар и разграбление города после его сдачи в 1812 г.

Коронация Николая I в Москве в 1826 г. знаменовала окончание этапа особенно острой конкуренции между Николаем и его старшим братом. Константин Павлович, который периодически, особенно в приступе гнева, мог возвращаться к идее принять власть над Польшей, в действительности отказался от мысли возложить на себя польскую корону[104]. Показательны в этом отношении воспоминания Дениса Давыдова, описавшего эмоциональную реакцию цесаревича на московское действо, знаменовавшее крах всех его надежд: «Прибыв в 1826 году в Москву для присутствия во время обряда коронования императора Николая, цесаревич был встречен сим последним на дворцовой лестнице; государь, став на колени пред братом, обнял его колени, что вынудило цесаревича сделать то же самое. Таким образом, свиделись оба царственные брата пред коронованием, по совершении которого цесаревич, выходя из собора, сказал Ф. П. Опочинину: „Теперь я отпет“»[105].

Однако, окончательно утратив возможность встать во главе империи, Константин с еще большей страстью, нежели прежде, обратился к идее стать голосом Польши, защищая и поддерживая интересы Царства перед братом и чиновным Петербургом. Он был готов привлекать для блага Польши новые, в том числе и символические ресурсы. По возвращении в Варшаву великий князь начал энергичный и уже достаточно предметный диалог с братом-императором о подготовке к коронации в Польше. Николай был готов к диалогу: его первоначальное решение приступить к разговору о коронации, объяснявшееся страхом и стремлением в сложный момент приобрести устойчивость личной власти и лояльность территории, контролируемой братом-соперником, не было все же сугубо импульсивным.

Известный историк Николай Шильдер в своей биографии Николая I вполне справедливо отметил, что «при оценке событий, разыгравшихся в Варшаве до революции 1830 года, история должна принять во внимание особенное, исключительное положение, в которое судьба поставила императора Николая относительно своего старшего брата»[106]. Действительно, первые несколько лет правления Константин был постоянной головной болью для Николая.

«Междуцарствие» (с присягой Константину, а затем переходом власти к Николаю), во время которого общество стало свидетелем сложных отношений в императорской семье, и последовавшие за ним события на Сенатской площади, так сильно напоминавшие по своей форме перевороты первого века империи, оставили массу вопросов, которые, в свою очередь, питали домыслы вокруг отречения великого князя Константина Павловича. При этом, как справедливо отмечается в историографии, вокруг Константина всегда существовал некий ореол монаршей власти. О. С. Каштанова, рассматривая личность великого князя, отмечает, что «Греческий проект» Екатерины II, предполагавший, что второй внук императрицы займет престол восстановленной Византии, имел «неожиданные последствия» – после него «современники стали представлять себе Константина не только греческим государем, но и возможным монархом вообще какого-нибудь иностранного государства»[107]. Константин фигурировал как претендент на власть во множестве проектов – албанском, шведском, сербском, французском. Авторы подобных идей искали возможность привлечения как военных, так и политических ресурсов Российской империи[108]. В этом ряду стоит упомянуть и условно польские проекты – предложение, сделанное Станиславом Августом Понятовским Екатерине II в первой половине 1790‐х гг. об избрании великого князя Константина польским королем[109], и аналогичную идею Наполеона, высказанную Александру I в Тильзите в 1807 г.[110] Если принять во внимание, что эти проекты времен Екатерины II и Александра I были достаточно хорошо известны обществу, мы получим более объемное понимание того, как современники видели великого князя.

Николай I уже находился на престоле, а к голове его старшего брата все продолжали примерять ту или иную корону, его профиль красовался на Константиновском рубле, его отречение воспевалось. Показательны сохранившиеся «Стихи на отказ его высочества цесаревича великого князя Константина Павловича от престола» В. А. Добровольского:

Посредственные стихи «по случаю» довольно точно отразили саму суть проблемы и найденное императором Николаем решение последней. «Полубог» с короной народной любви на голове (безотносительно характера и репутации Константина) представлял опасность, расшатывая легитимность власти нового монарха. Нейтрализовать потенциальные проблемы надлежало при помощи нового нарратива «дружества», образа власти[112], в котором братьев – Константина и Николая – связывали теплые братские чувства и глубокое почитание памяти покойного Александра I. Апелляция к «братской любви» стала частью политического ритуала и одной из практик легитимации власти в первые годы царствования императора Николая.

Особые отношения между братьями постоянно подчеркивались. Неслучайно сцена объятий Николая и Константина после коронации 1826 г. в Успенском соборе Московского Кремля[113] и описание шествия Николая по Соборной площади, «имея при особе своей двух ассистентов Цесаревича Константина Павловича и великого князя Михаила Павловича»[114], стали ключевыми для формирования образа церемонии. Р. Уортман точно отметил, что «демонстрация привязанности была… использована, чтобы показать почтение цесаревича к младшему брату и развеять неопределенность отречения»[115]. Очевидно, что в ряде документов начала нового царствования Николай считал своим долгом отметить согласие Константина с принимаемыми установками. Так, в манифесте «О порядке наследия Всероссийского Престола и об опеке и правительстве в случае кончины Государя Императора до совершеннолетия наследника» (22 августа 1826 г.) регентом при наследнике в случае смерти Николая объявлялся великий князь Михаил[116], но отдельно оговаривалось, что такое установление произведено «с предварительного одобрения любезного брата» Константина Павловича[117].

Ситуация с передачей власти, впрочем, накладывалась на особенности характера и образа жизни каждого из братьев. Николаю было сложно выстраивать отношения с братом, который был старше его на 17 лет. Дочь Николая I, великая княжна Ольга Николаевна, объясняя суть отношений отца с великим князем, писала, что император относился «с уважением к тем двадцати годам, на которые он (Константин. – Прим. авт.) был старше»[118]. Показательно, что со старшим братом Николай I переписывался по-французски, а с младшим, Михаилом, более близким ему по возрасту и представлениям, – по-русски. При этом в переписке император любовно именовал младшего брата «любезный Михайло»[119].

Существенную роль играла и та власть, которую сосредоточил в своих руках цесаревич в последние годы правления Александра I. Константин Павлович, как известно, постоянно жил в Варшаве со второй половины 1810‐х гг. и был женат на польской аристократке. С 1815 г. он возглавлял польскую армию Александра I, а с 1817 г. командовал также Литовским корпусом, который формировался в западных – бывших польских – губерниях Российской империи. Будучи сторонником особого статуса Польши, он активно лоббировал интересы Царства уже в 1818–1819 гг.[120]

Стоит отметить, что в работах, посвященных этому периоду и фиксирующих взгляд из России, великого князя Константина часто именуют наместником в Царстве Польском[121]. С точки зрения формальных позиций такая трактовка неточна – официальным наместником российского императора в Царстве с 1815 г. был Юзеф Зайончек. После смерти последнего в 1826 г.[122] должность оставалась вакантной до 1831 г., то есть вплоть до появления на этом посту после подавления Польского восстания генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича. Вместе с тем великий князь Константин Павлович, безотносительно занимаемых должностей, воспринимался Петербургом как абсолютный представитель царя в регионе. Многочисленные русские источники, как документы официального делопроизводства, так и материалы личного происхождения, именуют великого князя Константина наместником в Польше применительно не только к первым годам николаевского царствования, но и к значительно более раннему периоду. Такая трактовка апеллирует к фактическому, а не формальному положению дел, то есть указывает на статус, а не на должность.

Константин Павлович был членом правящей династии, и его полномочия в регионе были беспрецедентны[123]. В январе 1822 г. император Александр I подписал распоряжение, согласно которому Константину Павловичу была предоставлена «над губерниями Виленскою, Гродненскою, Минскою, Волынскою, Подольскою и Белостокскою областию… власть Главнокомандующего действующей армии». Этот документ остался практически не замеченным в литературе[124], а ведь именно это распоряжение устанавливало власть цесаревича над очень значительной территорией. Формально Константину присваивались «все права, власть и преимущества, предоставленные Главнокомандующему по учреждению действующей Армии»[125], однако в действительности с этого момента Константин контролировал регион, который включал в себя не только Царство Польское, но также бывшие земли Речи Посполитой, вошедшие в состав Российской империи в XVIII столетии. В архивных фондах сохранились прошения чиновников и дворян этих губерний к Константину относительно самых разных дел, никак не связанных с руководством армией. Речь шла прежде всего о финансах – вопросах прощения недоимок, расходования сумм земских сборов, дозволения «ввести обеспечительную или кредитную систему на обыкновенных правилах гипотеки» по примеру принятой в Царстве Польском и т. д. К цесаревичу обращались также в связи с дворянскими выборами и вопросами имущественного характера[126]. При этом территории Виленской, Гродненской, Минской, Волынской и Подольской губерний, а также Белостокской области именовались в документах «присоединенными от Польши губерниями» и «губерниями, состоящими под надзором Его Императорского Высочества Цесаревича»[127].

Особый статус Константина на этих территориях не был секретом для российского общества. А. Х. Бенкендорф пишет в своих «Воспоминаниях»: «Провинции, расположенные перед польскими землями – Вильно, Гродно, Белосток, Минск, Волынь и Каменец Подольский, находились под его (Константина Павловича. – Прим. авт.) командованием и управлялись военной администрацией»[128]. В другом месте, рассуждая о взаимоотношениях Николая и Константина, шеф Третьего отделения замечает, что цесаревич «на протяжении многих лет… привык подчиняться только самому себе, вошел в обыкновение приказывать как начальник»[129]. Схожим образом полномочия Константина описывали люди иного уровня информированности. Так, мемуарист О. Пржецлавский (Ципринус), оставивший воспоминания о времени, проведенном в литовских землях, указывал, что цесаревичу подчинялись «в административном порядке присоединенные от Польши губернии, западные, юго-западные и Белоруссия»[130]. Примечательно и привлекшее внимание Третьего отделения письмо неизвестного лица, в котором последний комментировал факт сосредоточения в руках Константина всей власти на бывших польских территориях следующим образом: «Вы же уже знаете, каких сил стоило Великому князю Константину овладеть польскими провинциями, принадлежащими России. Они вернулись к единственному управляющему»[131].

По мнению О. С. Каштановой, такое усиление роли Константина в регионе стало итогом многолетней конкуренции между ним и императором Александром[132]. Исследовательница полагает, что, несмотря на павловский закон о престолонаследии 1797 г., который определял очередность занятия престола в Российской империи, «с 1799 г. в России фактически существовало два наследника престола: Александр и Константин, которому Павел пожаловал титул цесаревича 28 октября (8 ноября)», формально – за храбрость, проявленную великим князем при участии в суворовских походах конца века[133]. Константин Павлович действительно проявил себя во всех отношениях достойно и был встречен в Петербурге как герой[134]. В честь его возращения в столице устроили серию балов, а в Эрмитажном театре был поставлен балет[135].

Обращает на себя внимание и тот факт, что организаторы переворота 11 марта 1801 г., стремившиеся к свержению с престола Павла I, рассматривали Константина как одного из возможных претендентов на престол[136]. Конкуренция Константина и Александра, достигшая к началу 1820‐х гг. своего пика, результировала в подписание в 1822 г. двух документов – отречения Константина Павловича от престола в пользу Николая Павловича[137] и упоминавшегося выше распоряжения о предоставлении Константину военной власти в западных губерниях. Таким образом был произведен обмен: отказ от престола был получен императором Александром ценой предоставления брату неограниченного контроля над западными территориями.

Дипломат и мемуарист П. Г. Дивов, рассуждая в своем дневнике о событиях 1831 г., пишет даже, что восстановление Польши было в конце концов одобрено Александром I, поскольку император «надеялся этим удовлетворить честолюбие брата, отказавшегося от русского престола вследствие своего брака с полькой». «Нам неизвестно, – продолжает дипломат, – какие надежды лелеял великий князь Константин Павлович, отказываясь от русского престола и видя себя на возрождающемся престоле Польши в качестве наместника своего брата Александра, но, обсуждая все его поступки с того момента, вплоть до кончины, мы имеем полное основание думать, что он замышлял занять независимое положение». В качестве независимых действий Константина Дивов указывает на замену русских солдат Литовского корпуса польскими, укрепление «на счет России» крепостей Модлин и Замосец и образование особой «министерской канцелярии»[138].

Если не иметь в виду особенности личности великого князя[139] и совершенно естественное для члена правящей династии неприятие бунтовщиков, позиция Константина в период его жизни в Царстве была ориентирована на интересы Польши. Стоит отметить, что Константин был, как и Александр, воспитан Лагарпом[140] и еще в юности много общался с Чарторыйскими[141]. К моменту вступления Николая на престол Константин Павлович более или менее постоянно жил в Варшаве около 10 лет[142]. 12 (24) мая 1820 г. Константин обвенчался в Варшаве с польской аристократкой Иоанной (Жанеттой) Грудзинской, которой был пожалован титул княгини Лович[143]. Брак Константина традиционно интерпретируется как история любви и преданности, однако возможна куда менее романтизированная трактовка, в рамках которой Лович стала польским «проектом влияния» на великого князя, официально являвшегося наследником российского престола. Интересно, что в польском историческом фильме «Княгиня Лович» 1932 г. в одной из сцен главная героиня появляется в горностаевой мантии, с лентой через плечо и подобием короны на голове, то есть предстает в образе императрицы.

Один из современников отмечал, что «польское общество в Варшаве чрезвычайно обрадовалось свадьбе цесаревича», питая надежды «иметь легчайший доступ к нему (Константину Павловичу. – Прим. авт.) через посредство княгини», а все родственники Лович «даже самые дальние поднялись на 100 процентов»[144]. Вероятно, речь шла об использовании устоявшегося шаблона, задействованного несколькими годами ранее в отношении Наполеона в связи с его романом с Марией Валевской.

К середине 1820‐х гг. Константин практически перестроил собственное «я» на польский манер: он мог именовать себя «поляком», а Царство Польское – «страной» и был склонен в сочетании прилагательных «русский» и «польский» акцентировать второе слово[145]. Он практически не бывал в Петербурге, воспринимая столицу империи как пространство едва ли не враждебное, наполненное врагами, главной целью которых было устроение разлада между ним и императором Николаем[146]. Без сомнения, великий князь находился в это время под сильным влиянием католичества. Рассуждая на предмет веротерпимости и собственной религиозности, Константин вполне мог назвать себя «грекокатоликом». Он писал в январе 1828 г. Лагарпу: «Моя жена принадлежит к этому вероисповеданию (римско-католическому. – Прим. авт.), держится его чрезвычайно ревностно; это весьма деликатная струна, которую трудно с ней затрагивать мне, греко-католику. Иногда я эмансипируюсь на счет этой знаменитой секты и всего, что нее касается, не заходя, впрочем, слишком далеко…»[147]

С течением времени у великого князя сложилось достаточно четкое представление и о собственной миссии – представительстве за поляков (в тех формах, которые он полагал верными) перед Петербургом и императором Николаем. Ирония ситуации заключалась в том, что с течением времени Константин Павлович становился все менее и менее популярным в Царстве Польском, что было связано с непредсказуемостью его действий и страстью к парадам. Цесаревичу хоть и не прямо, но ставили в вину репрессии против членов тайных обществ, ограничения в преподавании польской истории и литературы[148], а его роль адвоката польских прав и позиций была мало кому известна в Варшаве[149].

Нельзя не отметить замечательную во многих отношениях историю участия Константина Павловича в работе представительных органов Царства Польского. Великий князь был депутатом польского сейма. Он получил этот статус в 1818 г. и сохранил его вплоть до восстания 1830–1831 гг.[150] По официальной версии, инициатива депутатства Константина исходила одновременно от самого великого князя и от польских горожан. В подписанном Александром I в этой связи документе говорилось, что «император Всемилостивейше соизоляет совместному желанию его высочества и обывателей Новой Праги»[151].

Константин был символично выбран депутатом от Праги – варшавского предместья, со стороны которого войска А. В. Суворова штурмовали город во время восстания Т. Костюшко в 1794 г.[152] Апеллируя к событиям конца прошлого века, цесаревич демонстрировал стремление искупить русские грехи перед поляками.

Екатерининская политика в отношении Польши уже к концу 1800‐х гг. характеризовалась императором Александром I как «не соответствующая духу времени»[153]. К моменту начала Венского конгресса у русского общества сформировалось устойчивое понимание, что монарх «почитал долгом совести загладить великое политическое преступление, совершенное с Польшей»[154]. Константин Павлович был согласен с братом-императором в его стремлении «изгладить следы продолжительных невзгод», которые Россия причинила Польше[155]. «Нет поляка, – рассуждал великий князь, – к какой бы партии он ни принадлежал, который не был бы убежден в истине, что его отечество было захвачено… Екатериною в продолжении трех произошедших разделов, которая поступала так в мирное время и без объявления войны, прибегнув при этом ко всем наиболее постыдным средствам, которыми побрезговал бы каждый честный человек… захват – постыдный грабеж, который рано или поздно падет на голову грабителя»[156]. А. Чарторыйский вспоминал также, что «великий князь Константин, не разделявший либеральные воззрения своего брата, сходился с ним во мнениях насчет образа жизни и характера императрицы Екатерины». Князь указывал, что «несколько раз слышал, как он (Константин Павлович. – Прим. авт.) отзывался о своей бабке и при ее жизни и позже, когда ее не стало, с безмерной резкостью и в грубых выражениях»[157]. Взгляд Константина на историю разделов Польши прямо отражал польскую интерпретацию событий, которая в России сосуществовала с позицией диаметрально противоположной и нашедшей свое отражение в известном письме Карамзина Александру I[158].

Отношение Константина к его депутатскому статусу было двойственным, особенно учитывая, что великий князь видел себя потенциальным королем или по крайней мере благодетелем Польши. Вероятно, оно менялось с течением времени: в 1818 г. цесаревич мог определять свое депутатство как «комедию» или «фарс»[159], да и в 1820‐е гг. вполне мог иронично именовать заседание сейма «пиесой гратис» или «нелепой шуткой», а собственное присутствие на нем – разыгрыванием «роли прагского депутата»[160]. Вместе с тем, принимая новый статус в 1818 г., цесаревич посчитал необходимым подчеркнуть лояльность новым установкам и польской традиции. Он писал графу Соболевскому, что «чувствительно тронут выражением… доверия» со стороны поляков, и просил своего респондента сообщить о том, когда именно он мог бы приступить «к исполнению новых обязанностей»[161]. Безотносительно его реакций на происходящее, Константин неизменно подчеркивал свой статус, присутствуя на сеймах 1818, 1820, 1825 и 1830 гг.[162] и активно апеллируя к польской конституции.

В практическом отношении, кроме обеспечения безопасности династии или вопросов, которые, по мнению великого князя, затрагивали его собственное эго, Константин Павлович был готов поддержать любой пропольский проект. По меткому замечанию А. Х. Бенкендорфа, Константин «протежировал замыслам поляков»[163]. Коронация 1829 г. была одним из таких замыслов.

Отношения Константина и Николая после отречения первого и вступления на престол второго представляли собой постоянную конкурентную борьбу, ни затихавшую ни на мгновение. Для Константина, с учетом его противоречивых отношений с Александром I, конфликт был апробированной стратегией поведения, в рамках которой Николай просто занял место покойного монарха. К тому же вся история с отречением предоставляла великому князю моральное право давить на Николая, апеллируя к чувству благодарности, которое надлежало испытывать последнему. Время от времени Константин позволял себе упреки, что не получил должного внимания или положительного ответа на тот или иной запрос, притом что отказался в пользу брата от престола[164]. При этом речь могла идти о вполне публичном проявлении недовольства. Так, Михаил Чайковский в своих «Записках» вспоминал, что генералы и адъютанты великого князя рассказывали в войсках, как во время одного из приемов в Бельведерском дворце Константин выразил недовольство изменениями в униформе польских войск, которые ввел Николай. Константин будто бы заявил: «Я отдал ему (Николаю I. – Прим. авт.) корону, а он не хочет оставить мне лампасов»[165]. Без сомнения, информация о подобных тирадах достигала Петербурга. Можно предположить, что Николай испытывал непростую гамму чувств – от признательности до раздражения от постоянной неуступчивости Константина. Читая переписку братьев, сложно отделаться от ощущения, что общение с Константином Павловичем было для императора Николая I постоянной пыткой.

Сложность в отношениях между братьями отмечали и современники, находившиеся на разных ступенях административной лестницы, например А. Х. Бенкендорф и П. Г. Дивов[166]. Последний, много писавший о том, насколько серьезной помехой для действий императора в регионе был Константин, так описывал финал этих отношений: «Июня 18‐го (1831 г.) получено известие о кончине великого князя Константина Павловича, умершего в Витебске от холеры… Вице-канцлер заметил, что император весьма огорчен; да, – отвечал я, – он оплакивает смерть брата, и более ничего»[167].

К началу дискуссии о практической стороне коронации, которая развернулась в 1828 г., Николай уже имел опыт взаимодействия с Константином. Он выдержал серьезный раунд обсуждений по вопросу о присоединении Литвы к Царству Польскому. В этих политических дебатах Константин с жаром выступал за реализацию обещанного Александром воссоединения территорий Польши[168], а Николай, напротив, выражал явное несогласие.

Император представлял свою позицию, оперируя категориями этнического порядка: он прямо называл Константина «поляком», а себя – одновременно «русским и поляком». Так, 14 (26) марта 1827 г. Николай писал брату: «Я остаюсь при глубоком убеждении, что продолжать питать и поддерживать идеи, которые заведомо невозможно осуществить вследствие неудобств, крайне важных и влекущих серьезные последствия, значило бы совершенно не выполнить наш долг, как русских. Вы сами высказали это Грабовскому: „будьте поляком, что же касается меня, я – русский и останусь русским“. Я же говорю: „будьте поляком, а я сам буду и тем, и другим“»[169]. В другом письме, в котором был затронут вопрос литовских территорий, Николай I не менее экспрессивно – в духе, свойственном эпохе, – писал, что ничто не может ему помешать быть «столь же хорошим поляком, как и хорошим русским»[170]. Само по себе такое конструирование политического «я» мало кого могло бы поразить, если бы речь не шла о представителях дома Романовых. По сути, в этой корреспонденции Николай и Константин демонстрировали, что определение их «русскости» прямо зависит от фигурирующей в разговоре территории: при дебатировании польского вопроса российскому императору предписывалось воспринимать себя русским лишь наполовину, предоставляя при этом брату привилегию не быть русским в принципе. Свою польскую идентичность Николай определял приверженностью конституции и охраной привилегий жителей Царства[171], а русскость – связью с армией.

Спор братьев о статусе литовских территорий обернулся обсуждением судьбы Литовского корпуса, которым командовал Константин. Здесь соположение русского и военного стало определяющим для аргументации Николая. «Оставим все в… настоящем положении, – писал он брату, – не пойдем далее этого, будем сопротивляться тем, которые пожелали бы идти далее (к объединению литовских территорий и Царства Польского. – Прим. авт.) и, по крайней мере, сохраним в войсках сознание, которое вы так хорошо поддерживали в них до сих пор, что они русские»[172]. В другом письме он отметил: «…пока я жив я не могу потерпеть ни малейшей попытки сверх этого (сохранения привилегий Царства Польского. – Прим. авт.)… поэтому необходимо, чтобы часть Вашего комплектования была набрана в русских губерниях… К несчастью, старые русские офицеры Вашего корпуса исчезают, а большинство молодежи – поляки; через десять лет поляки будут русскими лишь по названию, а в сущности будут польскими; пора подумать предотвратить это»[173].

В письме Константину от 12 (24) ноября 1827 г., которое сам император назвал «исповедью, каковою она была бы перед Богом»[174], Николай пошел дальше. «У нас… для Литовского корпуса существует особая форма; – писал он великому князю, – до тех пор, пока ее носят русские, это не представляет никакого значения, так как какой бы цвет ни заставляли их носить, они останутся русскими, но дело обстоит иначе с поляками, в глазах которых этот цвет приобретает значение, клонящееся к поддержанию в них надежды, ныне немыслимой, возвратиться к королевству, отделившись от империи»[175]. Показательно, что Литва предстает в этом письме в двух ипостасях – она и чужая (цвета Литовского корпуса необходимо менять[176]), и при этом своя, названная «русской провинцией», которая не может «возвратиться к Польше, потому что это бы значило посягать на целость империи»[177]. Польша же, названная здесь королевством, оказывается поставленной на один уровень с Россией, то есть определенной как политический субъект. Все это сочетается с вполне прямым изложением позиции императора относительно русского, соположенного с военным; Николай прямо говорит о давлении, оказываемом на русских (в данном случае – на офицеров и солдат): их заставляют носить литовские цвета. При этом император выражает уверенность, что, даже если принуждать русских носить литовские мундиры, они не перестанут быть русскими, то есть останутся лояльными династии и стране.

Зимой 1826 г. цесаревич впервые за долгое время приехал в Петербург[178]. Это вызвало в обществе многочисленные толки и слухи. Говорили, что Константин Павлович явился в столицу «по делу польского тайного общества» или для того, чтобы «отсоветовать государю вести войну с Турцией»[179]. Много разговоров велось и вокруг Литовского корпуса. В обществе полагали, например, что «якобы назначен в оные войска главнокомандующим генерал Красинский, войско же оное будет стоять на границе близ Крякова» (Кракова. – Прим. авт.) и что «будто польское войско будет разделено между российским для уничтожения часто встречающегося в Польше бунта»[180]. Очевидно, что при взгляде из столицы позиция великого князя в Царстве Польском казалась пошатнувшейся.

Примечательно, что к великому князю был приставлен агент, составлявший донесения о действиях Константина Павловича во время пребывания в Петербурге. Испещренные грамматическими ошибками и описками записочки позволяют увидеть все перемещения и встречи великого князя в городе. Константин не переставал демонстрировать связь с Польшей: на столичных балах он появлялся одетым в польское платье[181], его регулярно посещали жители польских территорий империи[182]. Цесаревич часто виделся с братом – великим князем Михаилом Павловичем и матерью – императрицей Марией Федоровной, однако, судя по этим материалам, за две недели, проведенные в Петербурге, император навестил брата лишь однажды[183]. Очевидно, это была не единственная встреча – при дворе в это время было организовано несколько балов. И все же образ «братской любви» зримо померк. По мере того как император обретал бóльшую уверенность, практическая необходимость публичной демонстрации чувств к старшему брату, по крайней мере в Петербурге, перестала быть насущной необходимостью. Тем более что приблизительно в это время Константин инициировал новый спор с императором. Речь шла о вступлении России в войну с Турцией.

Еще находясь в Петербурге, цесаревич вполне публично и при этом в свойственной ему грубой манере высказывался против планов открытия боевых действий. В письмах генерал-фельдмаршалу Ф. В. Остен-Сакену Константин утверждал, что «откровенно и гласно высказывал мнение… что иметь… войну нет никакой в виду пользы». «Начать оную весьма легко, – отмечал великий князь, – какой же будет конец одному Богу известно. Надеяться на свою силу не можно»[184]. Великий князь, очевидно, не приукрашивал собственные действия. Это подтверждают и записки приставленного к нему агента, который сообщал: «Рассказывают будто бы Цесаревич целые 4 часа был запершись в комнате с графом Дибичем, который якобы большой приверженец войны и хотел с жаром убедить о пользе оной. Цесаревич будто бы насмехаясь над горячностью графа в шутку сказал, что ему надобно поставить промывательные из холодной воды и что на бале все задевали графа словами „Холодной воды! Холодной воды!“»[185]

Вернувшись в Польшу, Константин продолжил давление на Николая в переписке. Он пытался переключить внимание императора на европейские дела, утверждая, что «враги с запада с легкостью могут начать действовать», что Запад сделает все, чтобы «занять» Россию войной на Востоке, что так будет нанесен «удар… достоинству и… могуществу» императора[186]. Николай, как и в переписке о будущем литовских территорий, был вынужден балансировать между необходимостью отстаивать собственную позицию и стремлением угодить брату. Он отвечал, что разделяет мнение цесаревича относительно Европы («Запад делал, делает и будет делать все, что в его силах, для того, чтобы… парализовать наши силы»), однако отказываться от своих планов не желал[187].

Как всегда, Константин использовал апелляции к Александру I. Стремясь отговорить брата от объявления войны Турции, он писал Николаю: «Я никогда не позволю себе, дорогой брат, намечать Вам начала, которых вы должны придерживаться… и если иногда я высказываю вам с присущей мне откровенностью истину, – то, что я признаю истиной в душе, – это является ничем иным как следствием привычки, привитой обыкновением поступать так в отношении нашего покойного бессмертного императора и побуждающей меня действовать подобным образом, – следствием священного слова, данного ему мною поступать так и в отношении вас, как только его не станет, – что было потребовано им от меня под клятвою»[188]. Однако на сей раз стало понятно, что использовать политику, правила и начинания, завещанные «покойным бессмертным императором», в качестве аргумента в споре мог не один Константин. Николай усвоил эту манеру достаточно быстро – если цесаревич считал возможным поучать его по праву, предоставленному лично Александром I, то Николай мог действовать в соответствии с памятью о великом монархе-брате. Он поведал великому князю о том, что вступить в войну его побуждает не что иное, как долг и стремление завершить дело, начатое Александром I, намеревавшимся покончить с «вечным источником раздора»[189]. Примечательно, что в этом же письме Николай I, рассуждая на тему будущей войны на Востоке, прямо писал, что в отношении Европы «чем больше мы будем придерживаться нашего собственного права, тем лучше все будет»[190]. Отметим – этот аргумент при обсуждении дел на Западе, в Польше, в переписке Николая не звучал.

Споры о смысле Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. вскоре переросли в дискуссию относительно присутствия польских войск на театре военных действий. Николай I задумал перебросить польскую армию к Дунаю[191], присоединив ее к русским войскам. Император надеялся таким образом создать на полях турецкой войны русско-польское братство по оружию. Борьба с турецкой угрозой должна была, по мысли монарха, стать объединяющим началом. А. Х. Бенкендорф так описывал идею Николая: «…император чувствовал потребность более тесного объединения двух наций, ощущал особенную пользу от присылки войск и от братания их с русскими войсками. Он попросил своего брата прислать в Дунайскую армию небольшую часть польских войск»[192].

Надо сказать, что нарратив единения против «исконного врага» – Турции – оказался впоследствии, во время подготовки и проведения коронации, одним из самых востребованных. Однако в начале 1828 г. сделать на это ставку Николаю не удалось – Константин выступил против предлагаемого плана с предсказуемой резкостью.

Продолжая рассуждать об опасности, которая исходила от Запада, и доставляя императору надуманные сведения об угрозах со стороны Пруссии, проводившей, по словам цесаревича, активную мобилизацию на присоединенных польских территориях[193], он в конечном итоге вынудил Николая отказаться от использования польской армии. Едва ли император был в полной мере убежден в агрессивных настроениях в немецкой Польше (прусский король был его тестем, да и в переписке с братом Николай не был склонен обсуждать проблемы в отношениях с Пруссией), но прямо приказать Константину монарх не решился. Как справедливо отмечает Н. К. Шильдер, в это время Николай «действовал вполне независимо от советов старшего брата, но вместе с тем избегал, по возможности, предпринимать что-либо ему неприятное»[194].

И все же идея хотя бы символического оформления единения двух армий на поле боя («братания», по меткому замечанию Бенкендорфа) была слишком близка императору. В письме от 19 апреля (1 мая) 1828 г., сообщив брату, что «жребий брошен» и он отправляется на театр военных действий, Николай выразил (что примечательно – в постскриптуме) желание иметь при себе нескольких польских офицеров[195]. Но даже такой жест показался Константину неприемлемым, и спор братьев перешел на новый уровень. Цесаревич фактически обвинил Николая в том, что император стремится дискредитировать его репутацию в Польше. Он заявил, что необходимость выбрать польских офицеров для отправки на войну ставит его в «затруднительное положение», поскольку «этот выбор может оскорбить тех, на кого выбор не падет… они (поляки. – Прим. авт.) увидят покровительство», а после возвращения «проявится зависть, а отсюда дрязги и т. д.». Великий князь указывал, что покровительство было как раз тем, что он «избегал делать на протяжении последних 14 лет», резюмируя, что «нет ничего более опасного, чем подобные вещи»[196].

Опасаясь, вероятно, что, несмотря на давление, этот раунд все-таки может быть проигран, Константин Павлович вновь написал императору несколько дней спустя. Он разыграл последнюю карту – обратился к брату с просьбой одобрить его прибытие на театр военных действий вместе с польскими офицерами: «…если я должен сделать выбор поляков… и если я не иду с ними, что они подумают обо мне? Каково будет их мнение на мой счет после того, как я был с ними на протяжении 13–14 лет… Видите ли Вы, неприятное положение, в котором я оказываюсь. Я мучал их в мирное время, но в момент опасности, я остаюсь позади и отправляю их одних без меня и без поддержки. Чувствуете ли Вы, дорогой брат, унизительность моей ситуации и что я не надеюсь заслужить тот пост, который я занимаю по воле Императора… В остальном все будет так, как Вы пожелаете»[197]. Император отвечал на это, что был бы счастлив видеть Константина во главе его войск, участвующих в войне против Турции, однако добавлял в конце: «…я не думаю, что это когда-нибудь будет возможно или необходимо»[198]. Итогом схватки стала ничья – 18 польских офицеров все-таки присоединились к русским войскам на Балканах[199], а Константин Павлович остался следить за военными действиями русской армии из Варшавы[200].

Эпизод с неучастием польской армии в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. активно обсуждался в польском обществе, высказывались соображения, что если бы идея привлечения поляков к участию в этой войне была реализована, то польские войска «снискали бы этим царскую милость»[201]. Интересно, что такая трактовка перекочевала на страницы исторической литературы, обретя черты рассказа об упущенном шансе на русско-польское примирение. Так, Н. К. Шильдер, бывший, что примечательно, историком и военным, резюмировал в этой связи: «…благой мысли императора Николая не суждено было осуществиться; польская армия осталась нетронутою в царстве и, по-прежнему, продолжала спокойно упражняться во всех тонкостях гарнизонной службы под требовательным оком своего главнокомандующего, а тайные общества могли беспрепятственно продолжать в рядах ея свою подпольную, разлагающую работу, которая благодаря близорукому упорству цесаревича привела ко взрыву 1830 года»[202]. Шильдер размышляет здесь, по сути, в парадигме, предложенной самим императором Николаем I. Согласно последней, единение на поле боя позволило бы оставить позади прежние противоречия. Нет сомнения, однако, что трактовка может быть и иной – участие в войне укрепило бы ее польских участников в видении себя, собственной храбрости и прав на политическое высказывание, что не предотвратило бы взрыв.

Обсуждение собственно польских дел в переписке двух братьев в 1826–1829 гг. никогда не исчезало, а общий тон дискуссии оставался тревожным. Цесаревич постоянно внушал Николаю беспокойство в связи с ситуацией в Польше. Чем больше времени проходило после восстания декабристов, тем реже Константин готов был сообщать в Петербург, как в дни мятежа на Сенатской площади, что «здесь (в Варшаве. – Прим. авт.) все спокойно и удивлено и возмущено петербургскими ужасами»[203]. При этом Константин мог предлагать, часто в одном и том же письме, противоположные оценки ситуации в регионе. Так, в мае 1828 г. он писал Николаю I в связи с судом над членами тайных обществ в Польше: «Наш печально известный долгий процесс двигается к своему концу и публичные прослушивания будут закончены в понедельник, послезавтра, после чего приступят уже к суду. Слава Богу, в стране все спокойно». Однако уже в следующем абзаце он сообщал Николаю, что информация о строительстве крепости в прусской Польше у границы с Царством «очень беспокоит жителей… и заставляет их об этом судачить»[204]. Ровно так же великий князь вел себя в связи с решением сенатского суда, оправдавшего членов польских тайных обществ. Поддерживая императора в его возмущении против принятой резолюции, он одновременно заводил разговор об «исключениях» и необходимости вникнуть в суть самого появления недовольства в польском обществе[205].

Поводом для отсылки в Петербург противоречивых сведений об общественных настроениях в Польше стали для Константина даже успешные действия русской армии под Варной. Он сообщал графу А. Х. Бенкендорфу, который в какой-то момент стал посредником в коммуникации между братьями: «Я не нахожу слов, любезный генерал, чтобы выразить Вам радость… Прошу вас положить к стопам Его Величества мои самые искренние поздравления по этому случаю. Смею сказать, что мы с нетерпением ждали хороших известий… так как… мы потерпели от турок несколько неудач… эти самые неудачи, которых нельзя было скрыть от публики, несмотря на бдительный надзор над ввозом иностранных газет, в некоторой степени оживили и ободрили недовольных, число которых, впрочем, очень незначительно. Они с жадностью бросались на газеты и в особенности французские, на которые они смотрят как на Евангелие, и уже начали, так сказать, подымать нос»[206]. Этот отрывок очень показателен для понимания того, как выражал свои мысли Константин. Отмечая незначительное число недовольных, он сопровождал свой рассказ ярким описанием того, как последние «с жадностью бросались» на французские газеты. Выразительный образ провоцировал чувство тревоги. В этом отрывке важна не столько оценка Константином военной кампании 1828 г. (она во многом соответствовала реальному положению дел[207]), сколько стремление великого князя возвращать всё и вся к польским делам, указывая, что именно этой территории должно уделяться максимальное внимание, поскольку стабильность здесь неочевидна.

А. Х. Бенкендорф, рассказывавший в своих «Воспоминаниях» о коронации императора в Варшаве в 1829 г., прямо связывал решение Николая I провести церемонию с теми сомнениями, которые монарх испытывал в отношении Константина. По мнению главы Третьего отделения, император, стремившийся к постепенному пересмотру решений Александра I применительно к польским землям и испытывавший постоянное сопротивление со стороны цесаревича, хотел «увидеть все своими глазами»[208]. Едва ли, впрочем, речь шла о сборе информации. Скорее к концу 1828 г. Николай I серьезно задумался о необходимости укрепить свою позицию в польских землях, изменить баланс сил в регионе, сделав более зримым себя, и отодвинуть брата, так измучившего его постоянными спорами и давлением, на второй план[209]. В январе 1829 г. он писал Константину: «Вероятно, наш процесс (над членами Патриотического общества. – Прим. авт.) скоро закончится и с Божьей помощью я смогу оказаться в Варшаве с женой и сыном, как я и планировал это»[210].

В исключительно небольшой историографии, посвященной польской коронации Николая I, вопрос о причинах, побудивших императора провести церемонию, является дискуссионным. Чаще всего коронация предстает эпизодом из истории непростых русско-австрийских отношений первой половины XIX в.[211] или объясняется стремлением императора привлечь на свою сторону польскую аристократию, сгладив последствия судебного процесса над членами Патриотического общества[212]. При этом последний аргумент оказывается также связанным с «австрийской темой» – Россия и Австрия предстают конкурентами в борьбе за польские земли и популярность среди поляков.

В правление императора Николая I взаимоотношения России и Австрии напоминали русские горки, и в начале царствования движение шло по нисходящей линии. В литературе утвердилось представление, что разлад начался еще при Александре I и был вызван соперничеством в польских землях. Принято также думать, что Австрия опасалась укрепления России на Востоке и, используя формулировку австрийского министра иностранных дел К. фон Меттерниха, возврата к «политике и стремлениям русских государей XVIII века»[213] – рассматривалась даже возможность поддержки Турции в войне с Россией 1828–1829 гг. Обсуждение этого вопроса пришлось на первый год войны – не слишком удачный для русского оружия[214].

Этот период сменился временем примирения и восстановления добрых отношений. Как известно, в 1849 г. войска императора Николая I по просьбе австрийского монарха, 18-летнего Франца Иосифа, приняли участие в подавлении Венгерской революции 1848–1849 гг. Император Николай I получил послание из Вены, находясь в Москве, где монаршая семья присутствовала при освящении только что построенного Большого Кремлевского дворца. Все произошло в пасхальную ночь. Великая княжна Ольга Николаевна так вспоминала этот момент: «Это была одна из самых красивых, но и самых утомительных церемоний в моей жизни: она длилась с полуночи до четырех часов утра. По ее окончании Папа (император Николай I. – Прим. авт.) получил депешу от юного Франца Иосифа Австрийского, просившего своего союзника о помощи против Венгерского восстания. Австрийская империя была в опасности. Папа сейчас же подписал приказ о походе русских войск»[215]. Как пишет историк Е. В. Тарле, «австрийский генерал, который весной 1849 г. прибыл в Варшаву умолять Паскевича о помощи против Венгерской революции, в припадке сильного чувства даже стал на колени пред русским фельдмаршалом. И в тот момент этот жест очень точно символизировал отношение австрийской дипломатии к Николаю Павловичу»[216].

Интересна решительность или, быть может, поспешность, с которой, судя по словам дочери, император подписал приказ. Помимо очевидной приверженности охранительным принципам и резкого неприятия революционных движений, одной из интенций здесь было отношение Николая I к юному австрийскому монарху. Сам российский император много позднее писал о встрече с Францем Иосифом: «С первого свидания я почувствовал к нему такую же нежность, как к собственным детям. Мое сердце приняло его с бесконечным доверием как… сына»[217]. Привязанность к Францу Иосифу, а также, как часто отмечают биографы Николая I, отсутствие стремления к гибкости во внешней политике, культ открытости и прямоты[218] сыграли свою роль в принятии решения. Возможно, определенное значение имело и время, когда сообщение было доставлено. Известие, полученное в ночь перед главным православным праздником, могло быть воспринято императором как своего рода знак.

Направив в Венгрию русский экспедиционный корпус, император резко изменил соотношение сил. Потерпев неудачу в попытках объединить остатки венгерской армии[219], командовавший войсками восставших Артур Гёргей начал переговоры и в августе 1849 г. у селения Вилагос сдался генералу русской службы Ф. В. Ридигеру[220].

В 1853 г., однако, Николай словно ударился о стену. Россия вступила в Крымскую войну против Османской империи, и с самых первых дней события начали развиваться совершенно не так, как рассчитывал монарх. Речь шла не только о том, что в конечном итоге России пришлось воевать с сильнейшей коалицией, где на стороне Турции выступали Франция и Великобритания. Император Николай, который полагал себя спасителем Австрии, рассчитывал на ее поддержку во время войны, тогда как Франц Иосиф, опасаясь укрепления позиций России на Дунае, был намерен поддержать противников своего спасителя. Современники писали о потрясении, которое испытал при этом Николай I. Он горько сожалел, что помог австрийцам подавить Венгерский мятеж[221], корил себя за «излишнюю доверчивость» и «жестокое заблуждение», называя австрийцев «вероломными и неблагодарными подлецами»[222].

Но вернемся к русско-австрийским взаимоотношениям начала николаевского царствования. С. М. Фалькович отмечает, что в целом скоординированная политика в польских землях, которую вели после разделов Польши Россия, Австрия и Пруссия, была осложнена после Венского конгресса введением в Царстве Польском автономии и конституции, которые стали «„бельмом в глазу“ для австрийского и прусского монархов, опасавшихся „дурного примера“». Это послужило триггером к тому, что Австрия и Пруссия, соперничая с Россией, «сами старались одновременно заигрывать с поляками»[223].

В Царстве Польском в первые годы николаевского царствования сопоставление политики России и Австрии в отношении польских земель было неотъемлемой частью публичной риторики. Это подробно отразили материалы Третьего отделения. В донесениях Николаю I А. Х. Бенкендорф и М. Я. фон Фок, ритуально подчеркивая, что «благонамеренные поляки» Австрии не доверяют[224], вместе с тем сообщали о разговорах, в которых Россия проигрывала сравнение. Донесения агентов фиксировали, что в Варшаве было распространено представление, что будто бы в австрийской Польше «все позволяют печатать без всякого искажения»[225], «что политических преследований в Австрии нет и поляки живут спокойно, пользуются уважением двора, что литературе и истории не делают таких прижимок в Австрии как то делает Новосильцев в Варшаве»[226]. В ряде донесений приближенный Константина Павловича граф Н. Н. Новосильцев, напротив, рисовался пособником «австрийской партии» – человеком, постоянно наносившим вред взаимоотношениям поляков и российского императора[227]. В любом случае Австрия из поля зрения не исчезала.

Стоит отметить, что агенты Третьего отделения фиксировали и сравнения российской политики в Царстве Польском с отношением к полякам в прусских землях. Они также предсказуемо делались не в пользу России: «В Познани живут счастливо, смирно без принуждения… наместника Антонио Радзивила весьма хвалит Король Прусский, говорит, удостаивая, что мы которые ему давали советы, чтобы истребить в польских провинциях язык и народность польскую не понимали дела», «они (пруссаки. – Прим. авт.) не мешают полякам быть поляками, и будут за то иметь верных друзей»[228]. Прусские польские территории в дискуссии, однако, упоминались много реже. Надо полагать, что сопоставление с Пруссией воспринималось в Царстве Польском как менее удобное для выстраивания системы давления, поскольку прусский король был тестем Николая I.

Императору регулярно сообщали и об австрийских агентах – реальных и мнимых. Так, в 1826 г. Николай получил следующее агентурное сообщение о настроениях в Польше: «…в Польше нет карбонариев, но есть общее неудовольствие и недовольные… а Меттерних слишком умен, чтобы отважиться на то, чтобы иметь явных агентов в русской Польше… Кажется, что желание восстановить снова иезуитов в России клонилось к сей цели… Австрия… одна из католических держав в состоянии их протежировать»[229]. А. Х. Бенкендорф и Константин Павлович в это время действительно много переписывались относительно «уловок» Меттерниха, направленных на то, «чтобы сделать приятное для галицийских подданных Австрии»[230].

Агенты сообщали и о конкретных акциях, в которых участвовали австрийские подданные. Так, в 1827–1828 гг., в период активной критики введенных ограничений на изучение польской истории, император получал сведения о символических перформансах разного рода. Одним из таких мероприятий стала разыгранная в 1828 г. в Варшаве костюмированная сцена или «карнавал», в котором принял деятельное участие австрийский консул. Как сообщалось, «карнавал» был устроен польскими магнатами, решившими «вопреки… Великому инквизитору (Н. Н. Новосильцеву. – Прим. авт.) подышать свободно польским воздухом». Один из поляков так описал увиденное: «…в именины нашего знаменитого и боготворимого старца Немцевича был дан бал графиней Потоцкой, женой Станислава, на котором представлен был двор польского короля Сигизмунда Августа по описанию в романе Немцевича… „Ян из Тенчина“». Разыгранная сценка отсылала к временам Люблинской унии, объединившей Польшу и Великое княжество Литовское в Речь Посполитую. Иными словами, магнаты Царства Польского, оперируя категориями памяти, обыгрывали идею объединения, которое с учетом разыгранной роли австрийского посла трактовалось как возможность, вполне реализуемая при поддержке Австрии[231]. Без сомнения, описания подобных действ должны были настораживать Николая I.

Еще одним случаем интервенции, на сей раз – словесной, на который обратили внимание агенты Николая I, стала произнесенная в феврале 1828 г. речь галицийского губернатора князя А.‐Л. Лобковица. Третье отделение так представило императору произошедшее и реакцию на события в Варшаве: «…носятся слухи и ходят по рукам письма, что австрийский генерал Лобковиц, управляющий Галициею в собрании дворян или на ландтаге произнес речь на польском языке, что случилось в первый раз от присоединение Галиции к Австрии. Лобковиц якобы явился в собрание в польском платье и говорил о польской национальности, советовал к будущему году всем полякам одеваться в национальный костюм. О речи его говорят газеты, что она исполнена достоинством и утешением для народа, заслуживающего лучшую участь»[232].

Рассказом о событии дело не ограничилось. Составитель документа позволил себе описать ситуацию в австрийской и русской Польше широкими мазками, увязав этот конкретный случай с общественными настроениями и ожиданием появления нового польского короля: «Толкуют в Галиции о Польском Короле, брате императора, неизвестно котором. Но… все наущения Австрии худо принимают и поляки не верят вероломной политике австрийского двора… Другие поляки рассуждают, что будто быть может поляки Австрии и заставят ее предпринять что-нибудь для Польши. Но как бы то ни было, поляки холодны к Австрии, говоря о массе народа и дворянства. Все взоры обращены, по словам поляков, на русского императора. Будет ли он короноваться?.. Не подлежит никакому сомнению, что австрийцы сильно действуют через Галицию на умы поляков… Самые усиленные, пламенные патриоты говорят: „Дай Бог, чтобы Австрия сделала что-нибудь для блага нашего народа, тогда будем ей верны и простим все“… это точит польские сердца»[233].

Приведенные выше указания на «толки» в австрийской Польше, обсуждение вопроса коронации и даже перечисление претендентов на корону не существующего в тот момент государства не были единичными. В другом донесении некоему «австрийскому интригану» приписывались такие слова: «Государь, вступив на престол обещал исполнить все предписанное Конституциею[234], а там именно сказано, что каждый король, наследник Александра, обязан короноваться. Государь короновался в Москве, а в Варшаве не хочет, потому что Россия сильна, а Польша слаба и может быть подавлена силою России. Но если государь почитает себя позволенным не держать слово и ниспровергать закон коронный, то что же может удержать в покорности подданных кроме страха? Если же сила равная России вздумает покровительствовать Польше и возвратить ей достоинство нации, тогда поляки не обязаны быть верными государю, к главе которого не прикасалась польская корона и которой не видел своего народа, не был на его совещаниях и призрел весьма их правами»[235].

Нужно отметить, что коронация в Польше как аргумент в конкурентной борьбе не была идеей исключительно николаевского царствования. В начале 1810‐х гг. Александр I также получал проекты с предложениями возложить на себя польскую корону, чтобы противодействовать популярности Наполеона в регионе. Так, в 1812 г. Н. Н. Новосильцев представил императору докладную записку ввиду угрозы нападения Наполеона на Россию. Указывая на создание в наполеоновской армии легионов «из дезертиров польских, из венгров, хорватов, одним словом из славян, собираемых им под предлогом соединения единоплеменных», Н. Н. Новосильцев писал, что действия такого рода воспринимаются как знак намерений Наполеона восстановить Польское королевство[236]. Н. Н. Новосильцев призывал императора Александра опередить Наполеона, который мог возложить польскую корону на себя или на своего брата Жерома, организовав брак последнего с дочерью герцога Варшавского Фридриха Августа[237]. Дабы умерить пыл польских «ентузиастов», Новосильцев предлагал провести «простую операцию» – короновать самого Александра как польского короля[238].

Спустя полтора десятилетия Третье отделение предлагало все тот же выход – коронацию. «Имя короля есть магический талисман в Польше, который все переменит в одно мгновение», – сообщали императору. Действительно, идея коронации Николая I в Варшаве представлялась польскому обществу значимой с самого начала его царствования. В агентурных записках из Польши, которые собирала политическая полиция империи, тема будущей коронации поднималась постоянно[239]. М. Я. фон Фок еще в 1826 г. сообщал императору, что «благонадежные поляки» полагают, что «для успокоения умов в Польше, привязывании сердец к особе Государя, уничтожения всех интриг… и пресечения злоупотреблений [надлежит] посетить государю Вильно и Варшаву с наследником престола и возложить на себя корону. Произнести речь от трона, в которой бы было несколько исторических воспоминаний о славном народе, его верности и любви короля и обещаний удержать невредимыми их права и конституцию»[240]. Польские источники личного происхождения фиксируют схожую картину – коронацию ждали, к ней готовились и при этом полагали, что Николая отговаривают от подобного жеста. Н. Кицка прямо пишет, что русское общество, которое польская мемуаристка идентифицирует как «старое», противодействовало подобному развитию событий[241]. Однако время шло, а Николай все не ехал в Варшаву, и корону стали примерять на других претендентов.

Разговоры о том, что в Вене рассматривают вопрос о проведении коронации во Львове или – как вариант – возложении на нового претендента титула «великого князя Галиции», стали тревожить Николая I, когда титул польского короля начали примерять не на «брата императора, неизвестно которого», а на герцога Рейхштадтского[242]. За титулом герцога Рейхштадтского скрывался подраставший Наполеон II, единственный законный сын Наполеона Бонапарта и Марии-Луизы Австрийской, в пользу которого, как все, конечно, помнили, было первоначально подписано не принятое союзниками отречение Бонапарта. Титул герцога Рейхштадтского Наполеон II (или Орленок, как любовно называли сына Бонапарта в Европе) получил в подарок от деда, австрийского императора Франца II.

В Польше, как известно, существовал настоящий культ Наполеона[243]. Это культурное явление, как уже отмечено в литературе, было в значительной мере однонаправленным и мало соотносилось с социальной реальностью начала века. Так, Дж. Стенли показал, что появление поляков в наполеоновских легионах не сломало заданный эпохой Просвещения тренд и не изменило восприятие французов, видевших Польшу вполне ориенталистски[244]. Стенли подробно описывает поведение французских войск в Польше, обращая внимание на происходившие грабежи и изнасилования, что мало отличалось от действий на завоеванной территории[245]. В польской историографии, однако, позиция Наполеона в отношении Польши, как правило, интерпретируется в рамках борьбы за восстановление страны[246].

В послевоенной Польше любая отсылка к имени Наполеона оказывалась эмоционально окрашенной безотносительно того, на каком уровне она появлялась: к образу Наполеона апеллировали члены тайных организаций, а поляки, вступавшие в турецкую армию в период Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., распространяли слухи, что французский император жив и находится в их рядах[247]. С другой стороны, великий князь Константин Павлович был не менее увлечен образом Наполеона. Он восхищался военным гением французского императора[248]; считается даже, что по этой причине в 1800‐е гг. великий князь не желал принимать участие в военных действиях против Франции[249]. Известно, что цесаревич дорожил полученными от Наполеона в 1807 г. орденом Почетного легиона и золотой саблей[250]. Символично, что его польская жена получила титул в честь имения Лович, где в родовом склепе была похоронена польская любовница Наполеона Мария Валевская. Эта территория прусской Польши, ставшая частью Российской империи, была отдана в личное владение Константину Павловичу и явно не случайно стала основой титула его возлюбленной. Семиотически в этой композиции Иоанна Грудзинская (Лович) становилась Марией Валевской, а Константин мог примерить на себя образ своего кумира[251].

И все же игры в Наполеона в любой момент могли утратить безобидность. Показательна реакция русского правительства на приезд в Варшаву в 1824 г. Александра Валевского, незаконнорожденного сына Наполеона и Марии Валевской. Молодой человек вызывал пристальный интерес Петербурга. Третье отделение следило за его перемещениями, а великий князь Константин Павлович переписывался на его счет с А. Х. Бенкендорфом. Бегство Валевского в Англию через Петербург вызвало возмущение цесаревича, потребовавшего от Бенкендорфа принудить французское правительство к высылке юноши, если он объявится в Париже[252]. Неудивительно поэтому, что возникновение слухов о том, что законный сын Наполеона может претендовать на власть в Польше, обеспокоило Николая I.

Император и его окружение понимали, что полякам было все равно, с какой территории начнется объединение Польши. На фоне разговоров о планах Австрии относительно коронации и обсуждавшейся среди галицийских поляков идеи австро-русской войны ради объединения польских земель[253] появление фигуры Наполеона II было особенно тревожным. Монарх нервничал, стремясь понять природу слухов, и вновь обращался к брату. В марте 1828 г. он писал Константину Павловичу: «Дело Меттерниха или маленького Наполеона – это фарс, который они (австрийцы. – Прим. авт.) хотят, чтобы мы приняли за чистую монету, чтобы отвлечь наше внимание; тактика, которую… Вы распознали, но, тем не менее, было бы ценно суметь раскрыть источник этого шума»[254]. Великий князь, сообщавший брату ранее, что «маленький Наполеон» «входит в доверие… в Галиции», получив просьбу императора «расследовать» дело, ответил отказом. По словам цесаревича, изучить ситуацию подробнее возможным не представлялось, «так как нужно опросить целиком все население Польши, Галиции, Познани и Литвы, Волыни и т. д., одним словом, всех поляков»[255]. В другом письме он утверждал относительно интриги вокруг Орленка, что «невозможно иметь… материалы более достоверные, чем те, что я Вам дал»[256]. Отказываясь входить в нюансы дела, настаивая, что последнее представляет собой не более чем «выдумку», и даже прямо отправляя Николая разбираться со слухами к министру иностранных дел К. В. Нессельроде, великий князь Константин, конечно, не только не успокаивал молодого монарха, но, напротив, усиливал в нем ощущение утраты контроля над регионом.

Как уже говорилось, Константин сам активно разыгрывал австрийскую карту, чтобы подтолкнуть императора к тем или иным действиям или, напротив, предотвратить их[257]. В преддверии войны с Турцией 1828–1829 гг. великий князь информировал брата о передвижении войск на австрийской границе[258]. Более того, Константин Павлович более или менее предметно готовил сценарий действий на случай вступления Австрии в войну с Россией. Так, в Третьем отделении собственной Его Императорского Величества канцелярии сохранился рапорт генерал-лейтенанта Кривцова о сожжении во время Польского восстания 1830–1831 гг. секретных документов, хранившихся во дворце цесаревича Константина Павловича в Варшаве. Согласно этому рапорту, Кривцов уничтожил переписку цесаревича за 1827–1828 гг. При этом последняя заключала материалы об учреждении Обсервационной армии и секретные предложения «на случай разрыва с Австрией, действовать наступательно»[259]. В тот момент, однако, император Николай не слишком верил в перспективу того, что с началом действий против Турции Австрия откроет войну на западных границах Российской империи. Весной 1828 г., уже обсуждая детали будущей Турецкой кампании, император предлагал брату оставить в Замостье немного войск «на случай неожиданной атаки», добавляя при этом, что подобное «очень маловероятно при нынешнем положении дел»[260]. Позиция Австрии была конкурентной, иногда агрессивной, но в 1828 г. страны вовсе не находились на пороге войны.

Слухи о действиях Австрии вкупе с желанием нейтрализовать позицию брата в польских землях могли подтолкнуть Николая I к решению провести коронацию. Однако едва ли они сыграли здесь главную роль. В конце концов, к 1829 г. Николай уже был коронован в Москве и завершил тяжелый процесс над декабристами; он стоял на пороге победы в Русско-турецкой войне, а общество прочитывало его действия через образ его кумира Петра Великого[261]. Он обретал все большую независимость в своих решениях. Но, очевидно, не в тех, что касались Царства Польского.

Если смотреть на произошедшее в Варшаве с позиции российской коронационной традиции, то церемонию 1829 г. можно назвать коронацией без Коронационной комиссии. Никакой специальной структуры по этому поводу в России создано не было, а план действа явился результатом дискуссии между Николаем I, великим князем Константином Павловичем и отчасти графом Н. Н. Новосильцевым – доверенным лицом цесаревича в Польше. Переговоры о проведении церемонии продолжались три года, в течение которых участники в своем понимании ситуации двигались ровно в противоположные стороны.

Император Николай, инициировавший дискуссию в 1826 г., вскоре осознал, что вступает на зыбкую почву, и, не отказываясь принципиально от реализации александровского установления, начал затягивать обсуждение вопроса. Три года спустя, в январе 1829 г., император прямо называл будущую церемонию «видимостью коронации», указывая, что «корона не существует», а без «подобия коронации… можно было бы обойтись»[262]. Предлагаемая им Константину альтернатива заключалась в том, чтобы надеть польскую корону при пересечении границы с Царством Польским и носить венец все время пребывания в Польше, «но не короноваться»[263].

Великий князь Константин Павлович, не проявивший в 1826 г. никакого серьезного интереса к вопросу брата о коронации[264], к весне 1829 г. был совершенно захвачен идеей проведения церемонии. Он писал Николаю I многочисленные письма, обсуждая то один, то другой аспект церемонии. При этом, в полном соответствии с логикой развития отношений между братьями, предложения великого князя шли вразрез с идеями императора и, напротив, совпадали с польскими интересами, направленными на обретение все большей политической субъектности. Усиливая давление на императора, великий князь со временем все чаще обращался к своему главному аргументу – особости Царства. По мнению Константина Павловича, Польша представляла собой территорию, которая была не инкорпорирована, а лишь объединена с Российской империей, а значит, речь шла о фактической унии[265]. Великий князь настаивал, что вести себя на этих землях Романовы должны исключительным (по отношению ко всем остальным территориям империи) образом.

Н. Н. Новосильцев, являвшийся с 1821 г. советником наместника в Царстве Польском, а затем попечителем Виленского университета и Виленского учебного округа, был наделен большой властью в регионе. С годами он оценивал российскую политику в Польше и общественные настроения в Царстве все более критически[266] и, вероятно, был солидарен с императором в понимании сложности всей ситуации. Отношения Новосильцева и великого князя Константина Павловича во второй половине 1820‐х гг. носили сложный, а порой и конфликтный характер. Они все более расходились в своих взглядах на судьбу польских земель в составе Российской империи: Константин открыто лоббировал польские интересы, а Новосильцев выступал за интеграцию этой территории, а также ограничение привилегий политического и экономического характера[267]. В дискуссии о коронации последний был вынужден балансировать между монаршей волей и интересами своего патрона, предлагая в иных случаях варианты, которые не устраивали ни одного из братьев. Ему же принадлежала идея не торопиться с коронацией, а отложить ее до празднования годовщины создания Царства Польского в 1830 г.[268] Это предложение, между прочим, представляло собой редкую, совершенно нехарактерную для основной линии дискуссии попытку инициировать обсуждение того, как следует позиционировать предстоящую церемонию собственно в России.

Переписка Николая и Константина в 1826–1829 гг. демонстрирует, что после московской коронации император начал противиться идее проведения церемонии в Варшаве. Не последнюю роль здесь сыграли его эмоциональные реакции. Николай фактически оказался в позиции грибоедовского Чацкого – человека, у которого «ум с сердцем не в ладу».

Глубокая религиозность императора, его убеждение, что власть дарована ему богом, и уже свершившееся в Москве сакральное действо венчания на царство делали саму идею некой повторной коронации, да еще и в католической Польше, плохо представимой[269]. Само слово «коронация», от которого было невозможно избавиться, и бесчисленные коннотации, которые оно вызывало, тяготили и тревожили монарха. В своих письмах к брату он переходил от заявлений, что формально свободен от обязательств[270], и указаний на абсолют монаршей воли[271] к описанию собственного эмоционального состояния в связи с коронацией. Чаще всего, однако, император обращался к категориям «честь» и «долг». Причем последнее не интерпретировалось непременно как долг памяти Александру I и его установлениям в польских землях. Речь шла скорее об обязательствах перед подданными в Царстве Польском. В одном из откровенных писем брату относительно невозможности присоединения Литвы к Царству Польскому Николай I писал о своем нежелании «создавать недовольных» в Польше, обманывая жителей «неосуществлением надежды», и заключал письмо рассуждением о поляках: «…честный человек среди них самих отдаст мне справедливость, сказав: я ненавижу его, потому что он не исполняет моих желаний, но я уважаю его, потому что он нас не обманывает»[272]. Рассуждения Николая о ненависти и уважении многое объясняют в том, как именно император видел суть отношений между двумя нациями. Достижимым максимумом ему представлялось состояние, сопоставимое с отношением к достойному врагу на поле боя.

К марту 1829 г. Николай нашел, как ему казалось, выход из сложившегося эмоционального тупика: нараставшее внутреннее противоречие было стабилизировано апелляциями к чувству долга, о чем свидетельствует выразительное письмо Константину Павловичу, написанное за полтора месяца до поездки в Варшаву. Император писал, что «решился (короноваться. – Прим. авт.)… несмотря на все… отвращение и отстранение от всего, что каким-то образом связано с этим». Он описывал свое стремление освободиться от предписанных Хартией обязанностей по отношению к Польше и о надежде, что эта «жертва, которая так трудна», окажется «полезной» и что он избавится от всего, в чем состоял его долг перед поляками[273]. Пытаясь объяснить (не в последнюю очередь себе самому) свою позицию в связи с предстоящей коронацией, император указывал, что в конце концов такая церемония может «польстить им (полякам. – Прим. авт.)» и привести «возможно, худших к лучшему порядку и подчинению»[274]. Интересно, что найденное Николаем слово – «жертва» – довольно точно описывало всю коллизию. Повинуясь долгу монарха, Николай приносил в жертву собственные чувства и представления. Взамен он рассчитывал приобрести благодарность и лояльность своих польских подданных.

Окончательное решение о проведении церемонии было принято очень поздно, хотя слухи о возможной коронации Николая I как польского короля ходили в Европе еще весной 1827 г. Это следует не столько из переписки основных участников дискуссии, сколько из указаний второго ряда и всплеска общественных ожиданий вокруг коронации. Именно в 1827 г. упомянутый николаевский манифест с клятвой польской Конституции был издан в Париже. Показательна и активность в дипломатических кругах Лондона: в январе – феврале этого года княгиня Д. Х. Ливен, судя по ее корреспонденции, пыталась выяснить, действительно ли коронация назначена на май, а в марте сообщала о планах маркиза Хартфорта предпринять короткую поездку в Варшаву, чтобы увидеть коронацию[275]. Реальное обсуждение перспектив проведения церемонии, однако, началось лишь спустя полтора года. Осенью 1828 г. великий князь Константин Павлович приехал в Петербург на похороны императрицы-матери Марии Федоровны[276]. Скорее всего, именно в это время император и его старший брат смогли окончательно обсудить дату польской коронации. Объявление о церемонии, согласно материалам Административного совета Царства Польского, было «дано в Санкт Петербурге дня 5 (17) апреля 1829 г.»[277]. С момента официального объявления о коронации до начала самой церемонии прошло чуть более месяца.

Скорее всего, до официального объявления о коронации полной уверенности в том, что церемония состоится, ни у кого не было, даже если слухи о ней, как утверждает Е. Гутковский, достигли Царства Польского в начале апреля[278]. Показательно, что решение о ремонте помещений Варшавского замка, места проведения церемонии, и открытии Министерством финансов Царства Польского особого кредита в 100 тыс. злотых для реализации этого плана было принято лишь 17 (29) апреля[279]. Подготовка к церемонии была проведена в очень сжатые сроки, или, проще говоря, в спешке.

Важно отметить, что, хотя главные позиции относительно проведения коронации были сформулированы в диалоге двух братьев, практическое оформление действа, то есть перевод царственных решений на язык прагматической реальности, был отдан на откуп Варшаве. Детали церемонии, за которыми все-таки следили в Петербурге, согласовывались с Константином Павловичем[280]. Так, в начале апреля 1829 г. министр императорского двора князь П. М. Волконский направил цесаревичу «проекты церемониалов для предположенной коронации… в Варшаве и на случай церемониального въезда в сей город с Собственноручными Его Величества карандашом отметками». При этом Волконский передавал монаршую просьбу «просмотреть все сии проэкты» и, если такая необходимость возникнет, «переменить» то, что великий князь посчитает нужным[281]. Очевидно, что в большинстве случаев персональный состав участников коронации с польской стороны также определялся великим князем. Даже если в письмах из Петербурга назывались конкретные имена, то в следующей строке неизменно значилось указание на то, что окончательный выбор остается за цесаревичем[282]. Кроме того, огромное количество организационных решений и деталей, связанных с проведением церемонии, таких как оформление зала и шествия, формирование круга торжеств и праздничных мероприятий, распределение мест и заказов, были отданы в ведение польской стороне. В Варшаве этим занимались два министерства – вероисповеданий и народного образования и внутренних дел и полиции[283]. Однако в вопросах, подобных этому, мелочей быть просто не могло. Последующие события и реакция на них императора показали, что между представлением о коронации, которое сформировалось у Николая, и самой церемонией возник своего рода «зазор» – образ в сознании монарха и реальность, открывшаяся перед ним в Варшаве, не совпали.

К моменту объявления о будущей церемонии множество решений все еще находилось в процессе обсуждения, но несколько тревоживших императора позиций – например, форма коронационной клятвы, проведение католической службы и созыв польского сейма – уже были закрыты.

Первым был решен вопрос о месте коронации – и городе, и церемониальном пространстве внутри него. Параграф 45 польской Конституции 1815 г., в котором речь шла о коронации, определял местом церемонии «столицу»: «Все Наши наследники по престолу Царства Польского обязаны короноваться Царями Польскими в столице»[284]. И хотя формулировка явно указывала на столицу Царства Польского Варшаву, император не был готов согласиться с этой позицией сразу. Кроме того, обсуждая с Константином Павловичем и графом Новосильцевым другие варианты, монарх выигрывал время. Время, когда он не должен был принимать окончательное решение о проведении церемонии.

По мнению ряда исследователей, император рассматривал возможность коронации в Северной столице. В логике Николая I последняя являлась столицей Российской империи, а равно и Царства Польского[285]. В качестве источника таких рассуждений часто приводится известный, кочующий из книги в книгу разговор между императором и польским князем Ф.‐К. Друцким-Любецким, во время которого Николай I высказал мысль, что, поскольку Царство Польское входит в состав Российской империи, коронацию следует провести в Северной столице. Друцкий-Любецкий, соглашаясь с монархом, как принято пересказывать, иронично заметил, что для этого Николаю I следует распространить действие польской конституции на всю империю[286]. Рассказ, переданный Друцким-Любецким, однако, не подтверждается другими источниками: Петербург как место польской коронации в документах, связанных с организацией действа, никогда не фигурировал. Кроме того, в российской прессе того периода Варшава вполне стандартно именовалась «столицей» в значении «столица Царства Польского»[287].

Идея одновременной коронации Николая I как российского императора и как польского короля в Москве обсуждалась очень недолго[288]. Н. Н. Новосильцев писал великому князю Константину Павловичу: «Коронация его величества в качестве царя польского в Москве быть может представляла бы, по моему мнению, предмет меньших неудобств, чем, если бы это делалось в Варшаве, особенно, если велеть изготовить польскую корону, благословить ее и отправить в Москву»[289]. О. С. Каштанова, рассматривавшая этот вопрос, указывает, что граф не исключал возможности благословения этой новой короны польскими священнослужителями[290]. Обращает на себя внимание использовавшееся Новосильцевым определение «менее неудобно», показывающее, что Николай Николаевич полагал польскую коронацию в любом случае неудачной идеей. Примечательно и его стремление развернуть нарратив в сторону России, проведя польскую коронацию в Москве – городе, который был сожжен наполеоновскими (а в их составе и польскими) войсками в 1812 г. Предложение Новосильцева не устроило ни Константина, ни Николая. Это был тот редкий случай, когда братья смогли договориться. Нужно отметить, что в итоге церемония была реализована по сценарию, который был диаметрально противоположен предложению Новосильцева: коронация прошла в Варшаве с использованием русской короны.

Идея проведения церемонии в Кракове, где находилось самое значимое для польской коронационной традиции место – Вавельский замок, никогда не обсуждалась. По итогам Венского конгресса Краков был объявлен вольным городом, и организация церемонии коронации российского императора и будущего польского короля здесь была как минимум затруднена.

Принятие политического решения об осуществлении коронации в Варшаве не означало, что действо обрело в глазах своих устроителей (главным образом императора Николая I) четкий абрис. Русские коронации в начале XIX в. имели устоявшуюся традицию, которая уходила корнями еще в доимперский период и была основана на апелляции к православию. Коронации в Польше, проводившиеся в Кракове и Варшаве, отсылали к традиции католической. Попытка устроить коронацию православного российского императора в католической Польше ставила целый ряд вопросов, начиная от выбора помещения и регалий, особенно короны, до организации церемонии как таковой. Во всех случаях ключевым оказывался вопрос веры.

Николай еще в 1826 г. твердо заявил брату, что католическая коронация «невозможна»[291]. Впоследствии он многократно повторял, что обряд не должен носить «характер сакральный»[292]. В понимании Николая помазание на царство, сердцевина всех коронаций в России, которая «уподобляла царя самому Христу»[293], принципиально не должна была стать частью варшавского действа. «Церемония, которая повторяется в Варшаве, – писал он брату, – не является священнодействием, а лишь повторением коронации для поляков»[294]. В известном смысле задуманное Николаем можно сопоставить с принятием Петром Великим императорского титула в 1721 г., которое, по справедливому замечанию Б. А. Успенского, «было культурным, а не религиозным актом, и поэтому оно не было ознаменовано специальной религиозной церемонией»[295]. Вместе с тем риторика сакрального в церемонии, которая прямо была названа «коронацией», конечно, не могла быть совершенно отставлена. Напротив, по мере приближения к коронации и необходимости объяснить себе суть собственных решений монарх использовал именно этот нарратив: «По правде говоря, – писал он Константину перед тем, как отправиться в Варшаву, – это как крещение, навсегда соединяющее два государства»[296].

Кроме того, организаторам коронации было необходимо решить, какую из традиций – русскую или польскую – следует взять за основу при планировании действа. Сохранившиеся документы свидетельствуют, что вторая из линий была доминирующей. Еще в 1827 г. Н. Н. Новосильцев предпринял попытку розыска описаний исторических коронаций в Польше[297]. Найденный архивистами «Церемониал коронации Станислава Августа Понятовского» был, вероятнее всего, доставлен в Россию[298].

Нельзя исключать, что Николай ознакомился с этими материалами, ведь коронация Станислава Августа (1764 г.) состоялась в Варшаве, а не в Кракове, создав таким образом прецедент[299], но едва ли императора обнадежило то, что он узнал из «Церемониала коронации Станислава Августа». Скорее всего, полученная информация поставила его в тупик: короновавшийся в католическом соборе Св. Яна, Станислав Август не сам возложил на себя корону (как это происходило в русской традиции), а был коронован примасом католической церкви, перед которым он в течение церемонии несколько раз опускался на колени. Русских читателей этого документа могло поразить и то, что во время церемонии монарх несколько раз снимал корону[300]; в другом случае он вынимал «меч из ножен и ударял три краты по воздуху крестообразно»[301] и повергал себя «на землю, сложа руки накрест»[302].

Безотносительно впечатлений императора[303] ставка на польскую традицию осталась неизменной, и чиновники Министерства внутренних дел и полиции Царства Польского повторно искали архивные описания исторических польских коронаций в апреле 1829 г., то есть перед самой церемонией[304]. Последнее, очевидно, было сделано с подачи Константина Павловича – источники личного происхождения указывают на его стремление выстроить церемонию, используя принятый в Польше коронационный порядок[305].

Ставка на польскую традицию в конечном итоге привела к необходимости задуматься о месте для обряда. Объявляя брату, что католическая коронация «невозможна»[306], Николай I прямо отказывался от церемонии в соборе. Сложность с выбором места для коронации вне католического дискурса стала основанием для появления у Н. Н. Новосильцева экстравагантной идеи проведения церемонии на Вольском поле, то есть в пространстве, где проходили выборы польского короля. Такое соображение шокировало Николая I. Император, конечно, не мог одобрить появление коннотаций, связанных с выборностью власти в Польше, и объявил брату, что «не намерен валять ваньку на Вольском поле»[307].

Вопрос о проведении католического молебствия по случаю коронации также был разрешен отнюдь не сразу. Константин Павлович полагал эти действия совершенно необходимыми. Он писал брату в свойственной ему настойчивой манере: «Бог призвал Вас царствовать над народом иного исповедания, чем Ваше, Вам надлежит покровительствовать этому исповеданию, уважать его и поддерживать, а не наносить ему удара… тем более что присутствие при молебне не означает участия в таинстве»[308]. Развивая свою идею, великий князь апеллировал и к европейскому контексту: «Скажу более, если бы Вам пришлось короноваться великим князем Финляндским, я был бы того мнения, что Вам следовало бы присутствовать при лютеранской проповеди в знак уважения к культу, существующему у народа, над которым волею Бога Вы призваны царствовать, и в доказательство общей веротерпимости и отсутствия с Вашей стороны притязаний на право вмешиваться в дела совести. Прибавлю, что все это как нельзя более будет гармонировать с только что установленной в Англии эмансипацией католиков»[309].

Николаю I была не близка и идея Константина о необходимости католического богослужения. Император стремился избежать этого, высказывая соображения, поразительным образом напоминавшие столь неблизкую ему, на первый взгляд, позицию Н. Н. Новосильцева: «Что же касается обряда коронования, то всякая церемония, какую я сочту за благо принять, получит силу закона; таким образом, если я созову чрезвычайный сейм… и затем прикажу отслужить благодарственное молебствие по римскому обряду под открытым небом, чтобы избежать богослужения в соборе и чтобы при молебствии могли присутствовать войска, я думаю, этого будет вполне достаточно»[310].

В конечном счете позиция Константина Павловича все-таки возобладала – церемонию было решено провести в зале Сената Варшавского замка, однако ей должно было предшествовать освящение регалий в католическом соборе Св. Яна[311]. По окончании действа были запланированы церемониальное шествие в тот же собор и католический молебен. При этом во время въезда в город Николая I должны были встречать священники всех главных костелов Варшавы, что, конечно, усиливало ощущение нахождения в католической среде. Интересно, что Николай, не желавший первоначально даже заходить в костел, совершенно не озаботился вопросом расширения православного пространства Варшавы или хотя бы использования отсылок к православному контексту и нарративам.

Ко второй половине 1820‐х гг. процесс создания репрезентативного пространства российской власти в столице Царства Польского уже обрел определенные черты и динамику. Константин Павлович в качестве постоянных резиденций в Варшаве выбрал Бельведер на окраине дворцового комплекса Лазенки, приобретенного Александром I еще в 1817 г.[312], и Брюлевский дворец, где жил летом и зимой соответственно. Император Александр I во время частых посещений Царства Польского останавливался в Варшавском замке[313], где специально по этому поводу в 1817–1818 гг. был проведен ремонт[314]. Сразу после провозглашения Царства Польского в этом главном государственно-представительском здании города, как и следовало ожидать, было выделено помещение для православного богослужения: в 1815 г. здесь была устроена православная часовня, а в 1818 г. Большая капелла замка была перестроена[315], став главной православной церковью Варшавы того периода.

Именно здесь в 1820 г. состоялось венчание великого князя Константина Павловича с Иоанной Грудзинской, а 21 декабря 1825 г. (2 января 1826 г.) проживавшие в Варшаве православные присягнули новому императору Николаю I[316]. Очевидно, что это пространство не было обустроено в должной мере, поскольку российские источники называли эту церковь «походной» вплоть до 1830 г., а обсуждение ее устройства и оформления так и не было завершено до начала восстания[317]. Кроме православной церкви Варшавского замка существовала также греческая церковь Св. Троицы на Подвальной улице, которая с 1825 г. перешла в юрисдикцию российского Синода[318].

Фактически православное пространство в Варшаве, состоящее из двух небольших церквей, было крайне ограниченным. Первоначально такое положение дел было связано с решениями императора Александра I, не стремившегося позиционировать себя в Варшаве как православного монарха и демонстрировавшего уважение главной конфессии присоединенной территории. Показательно, что во время поездки императора в Варшаву в 1815 г. Александр I поручил Сенату построить в городе новый католический собор[319]. За период с 1825 по 1829 г. ситуация с православными храмами Варшавы не изменилась.

Маргинальное положение православия в Варшаве не следует объяснять соображениями сугубо прагматическими. Известно, что в первые годы существования Царства Польского русское население города было невелико и вполне могло довольствоваться одной или двумя церквями. Но среди этой группы находился официальный наследник российского престола, фигура которого сама по себе отменяла любую статистику. Кроме того, в последние годы царствования Александра I и в начале правления Николая I число русских в Варшаве последовательно росло и к 1830 г. достигло цифры более чем в пять сотен человек[320]. Адмирал П. А. Колзаков, приближенный Константина Павловича, так объяснял популярность Польши в своих «Воспоминаниях»: «Кружок русских, служащих в Варшаве, стал год от году увеличиваться. Слух о тамошней веселой жизни, дойдя и до северной нашей столицы, стал привлекать много лиц в этот новый эдем. Удвоенное содержание и сравнительная дешевизна жизни были не малою тому приманкою»[321]. В этих обстоятельствах вопрос расширения православного пространства столицы Царства Польского приобретал актуальность. Но удовлетворение потребностей русских было для Петербурга позицией второстепенной: строительство или открытие новой православной церкви в католической Варшаве было вопросом в первую очередь политическим, и в эти годы заниматься его решением никто не стремился.

Вопрос об организации специального православного богослужения в Варшаве в период коронационных торжеств не обсуждался. Соглашаясь, хоть и с трудом, на расширение католического сегмента коронации, Николай в принципе не рассматривал альтернативы, которые могли быть связаны с православием. Интересно вместе с тем, что еще в феврале 1829 г., то есть задолго до выработки финального плана коронации, из Петербурга в Варшаву в связи с возможной церемонией «по зимнему пути» отправили 100 пудов (1638 кг) свечей «самого высокого сорта»[322]. Очевидно, в Министерстве императорского двора находились люди, смотревшие на ситуацию проще, – многочисленные православные службы по случаю пребывания монарха в Варшаве и его последующей коронации казались делом само собой разумеющимся.

Еще одним вопросом, который требовал принятия решения, стала клятва, которую Николаю I надлежало прочесть во время варшавской коронации. Александр I, не оставивший никаких инструкций относительно обряда, предписал своим наследникам «по престолу Царства Польского» произнести во время действа слова, зафиксированные в Конституционной хартии: «Обещаюсь и клянусь пред Богом и Евангелием, что буду сохранять и требовать соблюдения Конституционной Хартии всею Моею властью»[323]. Имея в виду классический образ российской монархии начала XIX в., содержание текста, который надлежало произнести императору, могло показаться революционным и совершенно неприемлемым, ведь монарх клялся народу защищать конституцию, ограничивавшую его права. Однако напомним: император Николай повторил эту клятву – слово в слово – в своем манифесте от 13 (25) декабря 1825 г.[324]

Повторять однажды данную клятву монарх был не намерен. В августе 1826 г., то есть спустя чуть более полугода после событий декабря 1825 г. и накануне своей коронации в Москве, он писал брату: «Я уже ранее принес присягу, установленную законом; я дал ее по собственному побуждению и добровольно, как лучшее доказательство искренности моих намерений относительно польских подданных… Этим я считаю себя выполнившим по отношению к ним все то, что статья хартии вменяет мне в обязанность по части формы»[325]. В исследовательской литературе относительно этого эпизода переписки существует нестыковка: слова Николая I об уже выполненном обязательстве связывают с общероссийским манифестом о восшествии на престол, данным 12 (24) декабря 1825 г.[326], в котором Российская империя, Царство Польское и Великое княжество Финляндское были упомянуты вместе: «…вступая на прародительский Наш престол Всероссийския Империи и на нераздельные с ним престолы Царства Польского и Великого Княжества Финляндского… призываем всех Наших верных подданных соединить с Нами теплые мольбы их ко Всевышнему, да ниспошлет Нам силы к понесению бремени, святым Промыслом Его на Нас возложенного, да укрепит благие намерения Наши: жить единственно для любезного Отечества, следовать примеру оплакиваемого Нами Государя»[327]. Однако отсылка к единству империи, призыв к богу и обещание «жить единственно для любезного Отечества» не были, конечно, равны клятве «соблюдать Конституционную хартию» и приложить «все… усилия для ее сбережения». Выпавший из поля зрения историков манифест Царству Польскому, без сомнения, является недостающей частью конструкции – император действительно уже присягнул Конституционной хартии. Причем присягнул прямо, а не иносказательно, и его отказ повторять предписанные слова был вполне мотивированным.

Монарх был не единственным, кто интерпретировал события подобным образом: критика коронации в Царстве Польском, о которой речь пойдет далее, никогда не затрагивала собственно содержания речи, произнесенной Николаем I во время церемонии. Судя по всему, манифест, обращенный к Царству Польскому в 1825 г., сделал свое дело: в польском обществе сформировался консенсус, что императорская присяга конституции принесена, и повторных клятв не ожидали. В печатном объявлении о коронации от 5 (17) апреля, однако, было решено отметить, что в отношении присяги, предписанной 45‐м параграфом Конституции, монарх уже исполнил обещание[328].

Поскольку «по части формы», как выразился Николай, все было соблюдено, надлежало определить содержание коронационной речи императора. Предложение монарха великому князю Константину Павловичу состояло в том, чтобы произнести в зале Варшавского замка молитву: «…я думаю бесполезно и неуместно повторять ее (присягу. – Прим. авт.) второй раз, тем более, что молитва великолепна и представляет собой род клятвы, приносимой монархом Богу, а не людям»[329]. Этот показательный отрывок демонстрирует нам те позиции, которые тревожили императора более всего: будучи помазанником божьим, он полагал должным приносить клятву только богу[330].

В конечном итоге было решено, что во время коронации монарх произнесет следующую речь: «Боже Всемогущий, Отче Отцов Моих! Царю Царей! Сотворивший мир сей Божественным Своим Словом, и в бесконечной премудрости Своей Создавший человека для управления светом на пути истины! Ты призвал Меня в Царя и Судию храброго народа Польского! Признаю с благоговением действие Небесной Твоей ко Мне милости, и принося Тебе дань благодарения, смиряюсь духом пред Божественным величием Твоим. Благоволи, Господи, Боже мой! просветить стопы Мои на сей высокой стезе и направить все дела Мои к свершению Пресвятой воли Твоей; осени Меня мудростию, восседающею на Престоле Твоем. Ниспошли ее с Небес, да познаю Всевышнюю волю Твою и истину заповедей Твоих. Да будет сердце Мое в руце Твоей, и да сподоблюсь царствовать для блага Моих народов, во славу Святого имени Твоего, по учредительной грамоте, дарованной Моим Августейшим Предшественникам и уже утвержденной Моею присягой. Да не устрашусь предстать пред Тебя в день вечного суда Твоего, славою и милосердием Божественного Сына Твоего, Господа Иисуса Христа и Благодатию Духа Твоего Святого, Господа Животворящего, во веки веков. Аминь»[331].

В приведенном тексте стоит отметить несколько позиций: обращение монарха к богу с просьбой укрепить его на пути нового служения, указание на законность своих действий путем отсылки к клятве, произнесенной ранее, упоминание «учредительной грамоты» (Конституции Александра I), а также указание на «народы» (а не народ), находящиеся под скипетром Николая I. Иными словами, новый польский король, указав на легитимность своей власти, осененной богом и закрепленной законом, намеревался продекларировать, что под его скипетром находятся теперь два народа, одинаково субъектные в логике этой речи. Российская империя и Царство Польское таким образом оказывались на равных.

Текст был опубликован в франко-польском церемониале коронации. В русском переводе он появился позднее в журнале «Отечественные записки». Сопоставление оригинала и перевода показывает, что русская версия передает слова императора точно, без цензурирования. При этом текст был намеренно «состарен», стилизован под церковнославянский. Вероятно, авторы журнала видели свою задачу в том, чтобы образ коронации соответствовал русскому восприятию древнего, сакрального ритуала.

Хотя император сам долгое время не мог решить, идет ли речь о клятве или о молитве, и прибегал не столько к определению, сколько к описанию этой части действа («я …прочту то, что читается государем при этом случае»[332]), произнесенное им в зале Варшавского замка все-таки являлось молитвой. Обращение к богу, «молитвенная» поза коленопреклоненного Николая, присутствие примаса католической церкви и наличие в зале алтаря с распятием не оставили у современников сомнений: участники коронации восприняли произнесенное именно как молитву. Таким же образом рисовали эту часть действа и официальный «Церемониал», и пресса[333]. Это был тот нечастый случай, когда оценки российской и польской стороны совпали.

Отметим, что в польской литературе существует версия, согласно которой молитва, произнесенная Николаем I во время церемонии в Варшаве, была заимствована из коронационного церемониала польских королей[334], однако едва ли с этим можно согласиться. В источниках нет свидетельств подобного рода, а при сопоставлении николаевского текста с французскими образцами можно увидеть серьезные содержательные различия[335]. Факт произнесения молитвы-клятвы на французском едва ли может быть аргументом в этой связи: император Николай I, как и его предшественник на престоле Александр I, в публичном пространстве обращался к своим польским подданным на французском.

Впрочем, разговор о Франции возник не случайно. Дело в том, что сказанные Николаем слова были не единственной молитвой, которая должна была звучать в зале Сената Варшавского замка. Речь нового польского короля была центром действа, однако ее должны были «обрамлять» две молитвы примаса католической церкви: одну надлежало прочесть перед возложением короны, а вторую – после произнесения монархом молитвы. В польских материалах подготовки к коронации сохранилось предложение использовать для речей примаса «Молитвы на ритуал коронования короля Франции»[336]. Безотносительно универсалистского содержания текстов, произнесенных в Варшаве[337], сама идея обращения к французской традиции показательна, поскольку вступает в противоречие с тем, как видел ситуацию сам Николай I. Император полагал, что примас прочтет нечто похожее на молитву, отсылающую, пусть и опосредованно, к русской коронационной традиции. Он интерпретировал все достаточно просто: «…архиепископ при общем коленопреклонении прочтет молитву, принятую у нас при короновании, с необходимыми изменениями»[338].

Вероятно, Николай вплоть до приезда в Варшаву не слишком понимал суть сложившегося положения. Он делегировал в широком смысле слова польской стороне принятие множества решений, и все происходящее начало обретать иные черты по отношению к тому, что он представлял, хотя бы и очень приблизительно. Все наполнялось смыслом (порой двойным или скрытым от глаз), который сам император не был в состоянии полностью обнаружить, глядя на подготовку к своей второй коронации издалека.

В отличие от «мелочей», которые монарх не стремился контролировать (наподобие молитвы католического примаса), вопрос созыва не собиравшегося с 1825 г. польского сейма интересовал его предметно. На раннем этапе дискуссии, пытаясь отговорить брата от выбора католического костела как места для коронационных торжеств и предлагая вместо этого церемонию «под открытым небом», Николай упоминал возможность созыва «чрезвычайного сейма»[339].

Однако в 1829 г. ситуация изменилась. Император был возмущен тем, как сеймовый суд провел дело о Патриотическом обществе, а предложенный сеймом приговор был, по мнению императора, не просто мягким, а оскорбительным. Константин Павлович был равным образом поражен и разделял возмущение брата. Константин сообщал императору, что «делегации Сената… имели с заключенными заседания за закрытыми дверями», а значит, «могли все устроить в их пользу» и что Сенат «также виновен в том, что подсудимые, которых пытались освободить, практически не признают своей вины»[340]. Вместе с тем в письмах третьим лицам великий князь высказывал соображение, что произошедшего стоило ожидать. Так, в письме Опочинину он рассуждал следующим образом: «Словом сказать, государь император (Александр I. – Прим. авт.) не только во всех своих речах к сеймам бывшим и действиях, но даже в разговорах во многих случаях с польскими, как статскими, так и военными чинами, откровенно изволил изъяснять свои насчет их намерения; следовательно, что же мудреного, что у них вскружились головы на чувствах nationalité»[341]. Великий князь прибавлял, что «далек от той мысли, чтобы защищать виновных поляков» и что императору Николаю I следовало обратить «особенное внимание» на общественную обстановку в Царстве[342]. Как известно, дело кончилось тем, что Николай I утвердил оправдательный приговор. По справедливому утверждению О. С. Каштановой, монарх приписал произошедшее «не злой воле сенаторов, а несовершенству польского законодательства»[343].

Неудивительно поэтому, что Николай I, а равным образом и великий князь Константин опасались, что коронационные торжества примут совершенно иной вид, если депутаты сейма, выражаясь словами императора, «наговорят глупостей»[344]. Решение вопроса о том, как собрать в столице Царства Польского депутатов, но не сейм, было найдено самим Николаем I. Он предложил, собрав представителей, считать их «присутствующим» сеймом. При этом депутаты должны были строго «придерживаться различия» между участием в коронации и участием в сейме, который Николай планировал собрать через год[345].

Итогом долгой дискуссии стала выработка церемониала, который Николай очень точно отразил в письме Константину: «Я полагаю собрать весь государственный корпус в зале Сената; духовенство отправится туда из собора торжественной процессией; в зале будет устроен алтарь. Когда все соберутся, явимся мы; я возложу на себя корону, после чего надену на мою жену цепь ордена Белого Орла. Потом архиепископ при общем коленопреклонении прочтет молитву… Затем я на коленях (je lirai à genoux) прочту то, что читается государем при этом случае. В заключение благодарственный молебен по обряду католической церкви и все будет сделано. Потом большой обед, и на следующий день – польский бал. Вот приблизительно рамка, которой я собираюсь следовать»[346].

Установленного обряда для коронации российского императора польским королем не существовало. Александр I, указавший в 1815 г. в Конституционной хартии, что обряд «будет… установлен»[347], за 10 лет не сформулировал ничего определенного. Вероятнее всего, ситуация отражает изменения позиции Александра I, размышлявшего о возложении на себя польской короны после создания Царства Польского, но так и не осуществившего это намерение.

Неудивительно поэтому, что в царствование Александра I официальная польская корона, символ власти в Царстве, так и не появилась: назначить корону Царства Польского император не решился. Вместе с тем в Российской империи прецеденты такого рода существовали. Так, Павел I во время похорон Екатерины II приказал считать короной Царства Таврического так называемую шапку Мономаха второго наряда, использовавшуюся для венчания на царство Петра (Петра Великого) и Ивана[348]. Павлу I было важно указать на существование титула «царь Таврический» после присоединения Крыма к Российской империи, а выбор короны в этом случае позволял также приписать крымский триумф не только – и не столько – матери монарха Екатерине II, но и усилиям прадеда и основателя империи Петра Великого. При этом монарха не смущало, что избранный венец никогда прежде не фигурировал в визуальной репрезентации российской власти на территории покоренного Причерноморья[349].

Вероятно, во время пребывания в Царстве Польском Александр I все-таки обращался к короне как к главному символу власти. Сохранившиеся польские изображения императора представляют его с регалиями, которые апеллируют либо к универсалистской, либо к польской образности. Показательны два неатрибутированных портрета из запасников Национального музея в Варшаве и Музея Войска польского[350]. В первом случае монарх изображен стоящим у стола, на котором лежат регалии власти, включая корону, при этом изображение последней не апеллирует к образам какой-либо исторической российской короны. На портрете из собрания Музея Войска польского можно увидеть сразу два венца, очевидно российский и польский, – знак созданной унии. Примечательно и изображение короны Александра I из описания символических похорон императора в апреле 1826 г.[351] – использованный венец также имел мало общего с российскими коронами. Без сомнения, все указанные предметы и образы последних предназначались исключительно для использования внутри Царства Польского. В огромной Российской империи сама идея русско-польской унии хождения не имела, а значит, ипостась российского монарха, являвшегося одновременно польским королем, была в значительной мере скрыта от глаз его подданных.

Для осуществления варшавской коронации Николаю I пришлось назначить новую польскую корону. Следует отметить, что монарх был готов использовать польскую историческую корону, если бы таковая нашлась. По крайней мере, он утверждал в письме брату, что «если бы корона существовала, то ею надлежало бы воспользоваться»[352]. Короны, однако, не было, как не было и времени на ее изготовление.

Как следует из источников, вопрос о назначении в церемонию большой императорской короны не обсуждался – транспортировка венца в Варшаву и освящение его в костеле ради повторной коронации, вероятно, могли вызвать в русском обществе толки, которых император так явно стремился избежать. Не рассматривался и венец, изготовленный для символических похорон Александра I[353], хотя его, по утверждению С. Я. Коварской, в Царстве Польском некоторое время использовали для торжественных встреч[354].

Выбор пал на регалии, которые уже находились в Петербурге. Из сокровищницы был затребован венец, созданный за столетие до этого для императрицы Анны Иоанновны[355], отличительной особенностью которого был большой турмалин с алмазным крестом. Использование этого венца оформило на визуальном символическом уровне вошедшие в 1815 г. в состав империи польские земли – эта корона вплоть до 1917 г. венчала щит Царства Польского в государственном гербе Российской империи.

Среди историков искусства существует трактовка, которая объясняет выбор короны Анны Иоанновны иными мотивами, а именно стремлением указать, что «во времена правления императрицы предпринималась попытка раздела польских земель»[356]. Речь идет о времени после смерти Августа II, когда Россия активно продвигала на польский престол своего ставленника – курфюрста Саксонского Августа (будущего польского короля Августа III). При этом было подавлено сопротивление Данцига, поддерживавшего альтернативного – уже избранного королем – кандидата, которого, в свою очередь, лоббировала Франция. Захваченный Данциг заплатил императрице Анне контрибуцию в 1 млн червонцев[357].

Такое предположение едва ли можно считать верным. Оно проистекает из презумпции постоянного российского давления на Польшу. Исходя из этого любой жест со стороны российских властей трактуется как проявление прямой или скрытой агрессии. Но характер Николая с его фиксацией на категориях чести едва ли позволяет предположить, что император посчитал возможным прибегнуть к намекам такого рода. Кроме того, с правления Анны прошло слишком много времени, чтобы император мог получить информацию об этих событиях в рамках того, что Ян Ассман назвал «коммуникативной памятью»[358]. Опубликованная же к тому моменту карамзинская «История государства Российского», которая, как утверждал А. С. Пушкин, открыла Россию в ее историческом изменении, словно Колумб открыл Америку, была доведена автором лишь до начала XVII столетия.

Вместе с тем император, стремившийся «польстить полякам»[359] своей коронацией, понимал, что использование русской короны во время церемонии вызовет недовольство в Польше. Поэтому он предпринял целый ряд шагов, целью которых было сгладить возможное негативное впечатление. Прежде всего было принято решение перед церемонией благословить корону в католическом соборе Св. Яна[360], кроме того, была реализована особая передача короны польской стороне на границе Царства Польского[361]. Иными словами, император санкционировал проведение нескольких церемоний для «превращения» русской короны в по-настоящему польскую, о чем речь пойдет далее. И, наконец, вся коронация была выстроена таким образом, что наряду с королевским венцом главным символом церемонии стал польский орден Белого Орла. Именно его во время проведения действа Николай возложил на Александру Федоровну[362]. Императрица появилась в зале Сената уже в короне[363], и возложение на нее ордена стало жестом, сопоставимым по значимости с возложением венца.

Орден Белого Орла – крест красной эмали, на который положен белый орел с распростертыми крыльями, – был учрежден более чем за 100 лет до этого, в 1705 г.[364], став одним из элементов укрепления власти саксонского курфюрста Августа II в Польше. Его первыми кавалерами стали польские магнаты – сторонники Августа – и, что немаловажно, генералы А. Д. Меншиков, А. И. Репнин, Г. Б. Огильви. Первые кавалеры были названы при встрече Петра I и Августа II в Тыкоцине 3 ноября 1705 г.[365] Этот эпизод часто – прямо или косвенно – интерпретируют как указание на то, что сам орден был создан Августом II для выстраивания отношений с Петром Великим. Упраздненная после разделов Польши, награда была восстановлена в Варшавском герцогстве. Кавалерами ордена стали Наполеон и варшавский герцог Фридрих Август.

Александр I ничего не поменял в статусе ордена: в его Конституционной хартии указывалось, что Царство Польское сохраняет «гражданские и военные ордена, а именно: Белого Орла, Св. Станислава и Военного Креста»[366]. Для самого Александра орден Белого Орла оказался одним из самых значимых и сопоставимых с главными орденами Российской империи. Показательно, что именно этот орден император взял с собой в таганрогскую поездку, которая стала для него последней[367]. Как уже упоминалось, после смерти монарха орден выносили во время всех шествий Печального кортежа, которые прошли от Таганрога до Петербурга зимой 1825/26 г. При этом польской награде был предписан чрезвычайно высокий статус: во время проезда по городам России орден Белого Орла всегда помещали третьим, сразу после орденов Андрея Первозванного и Александра Невского[368]. Свидетельством значимости награды был и список лиц, выносивших орден на подушке во время того или иного шествия. Так, в Харькове, Орле и Новгороде орден Белого Орла выносили генерал-майоры, а в Курске – гражданский губернатор[369]. Интересно, что сформировавшийся в этот период статус награды отражает то положение, которое пять лет спустя предписал этому знаку отличия Николай I, включивший орден Белого Орла в число российских орденов[370].

Вместе с тем важно понимать, что в александровской России положение этого знака отличия было не вполне проясненным и даже двойственным – будучи высшей наградой Царства Польского, входившего в состав Российской империи, орден не был причислен к российским орденам. Последнее произошло, как уже упоминалось, лишь после подавления Польского восстания 1830–1831 гг. Однако и Александр I, и Николай I как польские короли осуществляли награждения орденом Белого Орла. Так, дипломат П. Г. Дивов в своем дневнике фиксирует награждение им шведских дипломатов в 1830 г.[371] Надо полагать, что в подобных случаях интерпретация статуса ордена в России зиждилась на восприятии его как самой «иностранной» из российских наград.

Важнее, однако, то, что в глазах российского дворянства, особенно представителей военной корпорации, орден Белого Орла обладал неоднозначной репутацией. Для русского офицерского корпуса участие Польши в Отечественной войне 1812 г. на стороне Наполеона было частью личной памяти. С середины 1810‐х гг. военные столкновения между Россией и Польшей были помещены властью в зону умолчания, но польские ордена оставались знаком отличия врага, хотя, конечно, поверженного.

Николай I не только не планировал менять установки Александра I, но добавил награде большей статусности. Перед коронацией монарх приказал изготовить цепь ордена Белого Орла. Он писал брату: «Так как не существует цепи ордена Белого Орла, я повелю сделать такую, в которой императорский орел вставлен вместе с белым, чередующийся с крестом и девизом таким же, как на цепи Святого Андрея»[372]. Сохранившаяся в Гохране России цепь ордена показывает, что идея императора относительно дизайна была реализована во всей полноте. Цепь ордена Белого Орла, изготовленная для варшавской коронации 1829 г., действительно была выполнена по образцу высшей награды Российской империи – ордена Св. Андрея Первозванного, звеньями которой всегда были двуглавый орел, вензель Петра I, а также розетки с синим андреевским крестом и буквами SAPR (Sanctus Andreus Patronus Russiae[373]). Цепь ордена Белого Орла, в свою очередь, была составлена из трех повторяющихся элементов, одним из которых являлся знак самого ордена (белый орел на красном кресте), вторым – двуглавый орел с польским черным орлом вместо русского Георгия Победоносца на груди и, наконец, третьим – вензель Александра I, представленный в обрамлении арматуры. Не вполне понятно, кто изготовил цепи. Л. К. Кузнецова считает, что работа была осуществлена мастером Иоганном-Вильгельмом Кейбелем[374]. Х. Лилейко и О. С. Каштанова полагают, что цепи были выполнены польским ювелиром П. Сенницким[375].

При взгляде на николаевскую цепь ордена Белого Орла становится понятно, как именно император видел статус западных территорий империи: реализованный ювелиром проект показывал Польшу частью Российской империи, а сложившаяся территориальная и политическая композиция была представлена как воплощение монаршей воли Александра I. При этом в рамках символического ряда Польша оказывалась сопоставима с Российской империей, а орден Белого Орла становился эквивалентом ордена Св. Андрея Первозванного.

Другие регалии коронации также были выбраны или переделаны в соответствии с планом демонстрации русской лояльности польским конфессиональным установкам или коронационной традиции. Так, екатерининский скипетр со знаменитым алмазом «Орлов», использовавшийся Николаем I во время варшавской коронации[376], получил новое навершие: на российском двуглавом орле центральное место Георгия Победоносца было заменено польским Белым Орлом[377]. Л. К. Кузнецова очень точно описывает, как появление новой «сердцевины» изменило образ самого двуглавого орла: он стал более компактным («постройнел», по выражению исследовательницы), звенья его цепи стали золотыми вместо эмалевых, голубой цвет оказывался притушен, и внимание перешло на красный[378]. Российский двуглавый орел, таким образом, «подстраивался» под стандарты польской символической традиции.

Во время коронации 1829 г. польские орлы были буквально везде. Хотя с 1815 г. гербом Царства Польского стал двуглавый орел, на щите которого был изображен польский белый орел, во время коронации ставка была в значительной мере сделана на польского белого орла, который сам по себе интерпретировался как герб Польши[379]. Николай писал Константину об оформлении торжества: «Все, что присуще Царству, должно быть там представлено; таким образом, поскольку герб Царства такой же, как и герб империи, за исключением Белого Орла вместо святого Георгия, везде будут гербы Царства – орел на скипетре и орлы на мантиях, знамени и мече»[380].

Еще более примечательна история с выбором коронационного меча[381]. В историографии отмечается, что Николай I использовал для церемонии меч польского короля Яна Собеского, известного своей победой над турками под Веной в 1683 г.[382] Императора не смутило даже то, что меч был подарен папой Иннокентием XI. Вероятно, тот факт, что это был дар в честь победы христианского войска над турками, оказался ключевым[383]. Ирония ситуации заключалась в том, что меч, символизировавший колоссальную победу польской армии, о которой император и король Николай I будет много говорить во время своего пребывания в Царстве Польском, направлялся в Варшаву также из Петербурга. Меч был захвачен русскими войсками в Польше во время отступления польских легионов Наполеона в 1813 г. и в качестве трофея доставлен в Россию. В архивной «Ведомости регалиям и вещам, которые отправляются в Варшаву» 1829 г. он фигурирует вместе с императорской короной, скипетром, державой, двумя цепями ордена Белого Орла и государственным знаменем[384].

Если вопрос выбора инсигний император осуществлял лично, то вопрос оформления коронационного пространства определялся в Варшаве. Декор зала Сената был реализован по проекту архитектора Якуба Кубицкого[385], который входил в круг великого князя Константина Павловича. Именно ему было поручено выстроить для цесаревича его главную резиденцию в Варшаве – Бельведерский дворец в парке Лазенки (1824 г.) – и спроектировать катафалк для символического погребения императора Александра I (1826 г.). В Варшаве также были подготовлены троны для новых короля и королевы[386].

Анализ того, как именно был оформлен зал, демонстрирует, что император в конечном итоге оказался перед необходимостью короноваться в пространстве, которое интерпретировало целый ряд сюжетов альтернативным (по отношению к монаршей позиции) образом. Так, Николай I, активно противостоявший любому указанию на возможное присоединение Литвы к Царству Польскому, наверняка был неприятно поражен, увидев, что в декоре тронного зала наряду с польским белым орлом была использована Погоня, герб Литвы[387]. Равным образом форма короны на навершии трона никак не отражала образ исторического российского венца и не отсылала к короне Анны Иоанновны, выбранной монархом для церемонии[388]. Поэт Василий Жуковский записал в своем дневнике, что на балдахине королевского трона были изображены «все гербы Царства Польского и посреди их, в двоеглавом орле России, белый орел Польши»[389]. Это был едва ли не единственный двуглавый орел в декоре зала. Притом что во время коронации последний был наполнен множеством изображений польского орла, украшавшего щиты у помостов и императорские мантии Николая и Александры[390].

Отъезд императора, императрицы, наследника и сопровождавших их лиц из Петербурга в Варшаву был назначен на вечер 24 апреля (6 мая) 1829 г. Завершалась первая неделя после Пасхи, а при дворе закончился полугодовой траур по кончине императрицы Марии Федоровны. Именно поэтому большая часть событий этого дня была посвящена памяти скончавшейся матери монарха[391]. Утром Николай I и Александра Федоровна присутствовали на панихиде по покойной императрице в Малой церкви Зимнего дворца. Все прошло, что называется, «в узком кругу» – камер-фурьерский журнал фиксирует, что двор по этому случаю не собирался[392]. Император, наследник и великий князь Михаил Павлович посетили потом императорскую усыпальницу Петропавловского собора, а императрица Александра Федоровна с великими княжнами Марией и Ольгой «в карете изволила поехать в Церковь всем скорбящей Божей матери что у Воскресенского моста на поклонение иконе»[393].

Вечером состоялся молебен в Казанском соборе столицы по случаю отправления в «императорский вояж»[394]. Императорская чета, наследник Александр Николаевич и свита отправились в путь сразу после его окончания, от ступеней главного петербургского собора[395]. Между прочим, организация молебна заставила поволноваться митрополита Санкт-Петербургского Серафима (Глаголевского). Несколькими днями ранее он справлялся у князя Петра Мещерского о времени, на которое император назначил «торжественное молитвословие по примеру прошедшего года»[396]. Использованная Серафимом формулировка не понравилась императору, и полученный иерархом ответ гласил: «Преосвященному митрополиту Серафиму не нужно быть в Казанском соборе, ибо в минувшем году молебствие было по случаю отъезда Его Величества на войну»[397].

В глазах митрополита Санкт-Петербургского Серафима «вояж» императора в Варшаву для совершения столь необычной церемонии казался сопоставим с поездкой монарха на театр военных действий Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. В рамках этого нарратива Польша представала извечным врагом, вновь проявившим себя во время войны с Наполеоном в 1812 г., и, следовательно, отправляясь в Варшаву, монарху надлежало готовиться к серьезному противостоянию. Позиция Серафима, для которого поездка императора на коронацию в Польшу была все равно что поездка на войну, Николаю I была вполне понятна – ему самому приходилось преодолевать сильное внутреннее сопротивление. Вместе с тем логика уже принятого решения, многократно повторенная установка, что церемония будет «полезна», что она сможет обратить противников императора в его сторонников[398], заставили монарха одернуть митрополита и указать ему на то, что озвученная трактовка в рамках официального дискурса актуальной считаться не может. Поездка в Варшаву – не война.

Камер-фурьерский журнал описывает вечер этого дня довольно подробно: «По полудни 45 минут 7 часа Их Императорские Величества в одном дорожном дормесе, в сопровождении в другой коляске Его Высочества Государя Наследника Александра Николаевича с генералом-майором Мердером из Зимнего дворца соизволили поехать в Казанский собор. По прибытию к западным вратам и по вшествии в церковь встречаны были оного собора дежурным протоиереем и дьяконом с крестом и святою водою. Их Величества и Его Высочество приложились к оному, встали на места. Потом начался и отправлен был оным же протоиереем с дьяконом и соборными певчими на благополучный Их Императорских величеств путь краткий благодарственный молебен. По окончании Их Величества и Его Высочества прикладывались к кресту и к иконе Богоматери после оного из собора соизволили [отправиться] в Царское Село»[399]. По мнению историка С. Л. Фирсова, «посещение кафедрального собора столицы перед отъездом в католическую страну на коронацию, конечно, было явной демонстрацией православия венценосца… Император стремился избежать любых… подозрений в том, что он, принимая польскую корону, в чем-то погрешит против исповедуемой им веры»[400]. Такая трактовка справедлива лишь отчасти: как будет показано ниже, в России либо не знали о цели поездки Николая в Варшаву, либо плохо представляли суть будущей церемонии, а значит, необходимости прибегать к декларациям такого рода нужды не было. А вот самому императору нужна была поддержка: отправляясь в поездку, он знал, что реализовать задуманное будет для него в эмоциональном плане задачей очень сложной.

Организовывать «вояж» в ситуации, когда многие решения по коронации принимались в последний момент, было делом непростым. Бумаги Военно-походной канцелярии Николая I, отложившиеся в Российском государственном военно-историческом архиве, сохранили историю подготовки поездки императора и его свиты в Варшаву. Этот массив документов наглядно демонстрирует, насколько сложным и затратным было формирование и обеспечение монаршего кортежа, объединявшего разных по социальному статусу и профессиональной принадлежности людей, каждый из которых отвечал за свой конкретный круг задач и часто двигался в собственном ритме.

В дни подготовки к министру императорского двора князю П. М. Волконскому стекалась самая разная информация: император сообщал, что назначил к поездке графа Сергея Строганова[401], Александр Бенкендорф писал, что берет с собой адъютанта Львова[402], граф Карл Нессельроде сообщал, что вместе с ним в Варшаву от Министерства иностранных дел отправляются действительный статский советник Бутенев, статские советники барон Остен-Сакен и Миллер и коллежский асессор Кудрявский[403], полковник Гауке информировал, что выехал в Белосток, где будет ожидать кортеж[404]. Волконскому также доносили о предметах, взятых императором в дорогу «для одаривания», главным образом драгоценностях и медалях[405]. В апреле Волконский бывал на приеме у Николая I каждый день[406]. Министр серьезно волновался о регалиях и их сохранности в дороге. 19 марта 1829 г. он затребовал у князя Юсупова «порфиру Ее Величества и Государыни Императрицы Александры Федоровны» из Московской Оружейной палаты, а на следующий день уже писал в Гатчину генерал-майору Ф. А. Штенглеру, требуя доставить «находящийся в Гатчинском дворце древний золоченый пьедестал для Императорской короны, уложив хорошенько»[407]. Еще через неделю пришло время затребовать из хранилища «Герольдские жезлы» и «Герольдские платья, которые употреблены были при Высочайшей коронации в 1826 году»[408]. В Варшаву направлялись и намного более значительные по размеру предметы – 2‐местное золотое ландо и 4‐местная золотая карета, а также коляска в подарок великому князю Константину Павловичу[409]. Решая вопросы перевоза регалий и церемониальных одежд, Волконский был вынужден иной раз разбираться и с более прозаическими сюжетами: например, пытаться пристроить «чемодан с жандармским чебраком», который не поместился в багаж у генерал-майора Фенша[410].

Множество документов генерировало и решение вопросов материального порядка – у министра финансов империи были затребованы на расходы во время поездки «5 тыс. червонных и 150 тыс. руб. ассигнациями». Обращаясь к Е. Ф. Канкрину, Волконский также просил «доставить… кридитивы на неограниченную сумму на министра финансов царства польского князя Любецкого и на кого-либо из банкиров в Берлине»[411].

Другим вопросом, который следовало решить оперативно, было определение в вояж тех или иных представителей императорского двора. В состав монаршей свиты вошли высшие офицеры и чиновники империи. Помимо самого министра императорского двора князя Петра Волконского здесь значились министр иностранных дел Карл Нессельроде, генерал-адъютанты Александр Бенкендорф и Владимир Адлерберг, управляющий Третьим отделением Максим фон Фок, флигель-адъютант граф Сергей Строганов и обер-гофмаршал Гавриил Моден. Императрицу сопровождали камер-фрейлина графиня Анна Орлова-Чесменская, фрейлины графиня София Моден, княжны Александра Волконская и София Урусова[412]. В свите состоял также лейб-медик Крейтон[413]. Еще до отправления в путь императорского кортежа в поездку для заготовки лошадей отправились фельдъегеря[414], а вместе с императором и свитой в Варшаву двинулось более сотни придворных служителей (лакеи, повара, метрдотели, кофешенки, кучера, мастеровые и пр.), а также рота дворцовых гренадер[415].

В сопровождении поэта Василия Жуковского и двух учителей в поездку отправлялся и наследник российского престола великий князь Александр Николаевич (будущий Александр II), а также воспитывавшиеся вместе с ним «малолетние» – граф Иосиф Виельгорский и Александр Паткуль[416]. Первый происходил из польской фамилии, а второй – из немецкой. При этом Иосиф был внуком графа Юрия Виельгорского, камергера, перешедшего на службу к бабке императора Екатерине II после третьего раздела Польши и приговоренного за это к смертной казни повстанцами Костюшко, и племянником первого военного министра Царства Польского Юзефа Виельгорского[417].

Между прочим отметим, что сам факт выбора в качестве соучеников для наследника российского престола мальчиков, происходивших из немецкой и польской семей, заслуживает внимания. Паткуль и Виельгорский, без сомнения, выдержали серьезную конкурентную борьбу, ведь в это время рядом с наследником находились дети, представлявшие куда более известные аристократические фамилии[418]. Но выбор, очевидно, осуществлялся не только по уровню родовитости: значимую роль здесь явно сыграло и происхождение. Вместе с тем оформление самой идеи создания «польского» круга наследников российского престола началось гораздо раньше – в екатерининские времена братья Чарторыйские были адъютантами великих князей Александра и Константина[419]. Император Николай продолжил традицию, причем, как будет показано дальше, в его случае речь шла уже не только об окружении, но и о категориях языка, культуры и военном дискурсе[420]. Существенно, что во второй половине 1820‐х гг. у цесаревича Александра Николаевича (будущего Александра II) был преподаватель польского языка (С. А. Юрьевич)[421], а в момент подготовки коронации в Варшаве император даже озаботился вопросом дополнительной языковой практики для сына или выработки «привычки» к польскому языку, как монарх выразил это в письме к брату[422].

Назначенным в «вояж» выдавались прогонные деньги, иногда определялось место, где им надлежало ожидать императорский кортеж. Так, 16 апреля граф Сергей Строганов был извещен о том, что император назначил его ехать в Варшаву. На следующий день графу прислали новое сообщение, в котором было указано: «…просить графа Сергея Григорьевича к министру императорского двора как для получения прогонных денег так и дальнейших приказаний насчет времени его отъезда и по какой дороге»[423]. Подобным образом выстраивалось взаимодействие со всеми назначенными в варшавскую поездку. Аналогичные предписания получили полковник Гауке, направленный в Белосток[424], граф Ивелич, которому надлежало ехать в Варшаву[425], и штаб-ротмистр князь Александр Суворов, который должен был ехать в Тульчин[426], через который император проехал только на обратном пути из Варшавы в Петербург. Многим приходилось буквально догонять кортеж. Один из назначенных в поездку придворных писал министру Волконскому 23 апреля, то есть за день до отправления кортежа из Петербурга: «…я сегодня только узнал, что я осчастливлен назначением сопровождать Его Императорское Величество в предлежащий Высочайший путь, о чем я доселе оставался в безвестности. Получив сего же дня от Министра Императорского двора прогонные деньги и подорожную до Варшавы, а от придворного конюшенного ведомства коляску я дня через два не позже совсем буду готов к отъезду»[427]. Назначенного в поездку графа Кушелева и вовсе не удалось найти в столице[428]. Ему было направлено предписание, «чтобы он по прибытии сюда (в Петербург. – Прим. авт.) немедленно отправлялся в Варшаву»[429].

Кандидатура лекаря, назначенного в Варшаву, менялась несколько раз. Первоначально предполагалось, что эти обязанности при наследнике будут возложены на полкового штаб-лекаря Кавалергардского полка Погоржанского, который при этом исправлял «купно с тем и должность старшего доктора оставшихся в Петербурге войск». Возможно, именно нежелание надолго оставить столичные полки без старшего лекаря повлияло на решение императора: в итоге выбор пал на батальонного лекаря лейб-гвардии Измайловского полка Дворжака[430]. Чуть позже в Варшаву был также назначен штаб-лекарь Преображенского полка Енохин[431].

Вопрос о том, находился ли в свите монарха православный священник, остается открытым. Важно отметить, что в списках сопровождавших императора в Варшаву не встречается ни одного подобного упоминания. Более того, судя по архивным материалам, во время подготовки к этой поездке вопрос назначения священника вообще не поднимался. Примечательно и то, что занимавшемуся заготовкой лошадей подпоручику Фельдъегерского полка Федорову было поручено «объяснять местному начальству чтобы при проезде его величества в ночное время при церквях государских и сельских звона их колокола и встреч со стороны духовенства не было»[432].

Маршрут поездки императора Николая I[433] от Царского Села до Варшавы проходил через Санкт-Петербургскую, Псковскую, Витебскую, Виленскую губернии и Августовское, Плоцкое и Мазовецкое воеводства[434]. Весь путь занял, как скрупулезно подсчитали в Военно-походной канцелярии императора, 1274¾ версты, то есть более 1300 км[435].

Разработанный вариант маршрута представлялся на рассмотрение не только императору, но и великому князю Константину Павловичу, который, как уже легко предположить, активно предлагал коррективы. Так, получив от министра императорского двора князя Петра Волконского план путешествия, великий князь выразил пожелание, чтобы императорский кортеж заехал в город Сокулку. Действия Константина Павловича документы описывают следующим образом: «При сем Его Императорское Высочество приуготовить изволил с… маршрута копию, в которой означено, что Государь Император изволит проезжать через город Сокулку, где квартирует гренадерская батарейная № 1 рота и потому приказать изволил распорядиться дабы приготовлен был там надлежащий караул во всей исправности»[436].

Детальная информация о проезде кортежа была изложена в составленном специально для этого случая «Маршруте высочайшего путешествия Государя императора в Варшаву»[437]. Этот текст дает нам возможность понять, как именно власть видела территорию, через которую должен был проехать император. Документы ожидаемо фиксируют городское пространство: Николай I и свита проследовали через несколько больших городов – Псков, Динабург (в настоящее время Даугавпилс), Вильно (в настоящее время Вильнюс), Гродно и Белосток[438]. Из значимых православных мест была обозначена лишь Феофилова пустынь в Санкт-Петербургской губернии[439]. Если до границы Царства Польского из типов поселений в «Маршруте» выделялись лишь города, а разделения между селами и деревнями не обозначались в принципе, то при описании проезда кортежа через польские земли в материалах появляется сразу несколько обозначений – с. (село), д. (деревня) и м. (местечко)[440]. Иными словами, территории условных «внутренних губерний» представлялись российской власти в значительной мере гомогенным пространством, разделенным только по линии городская/сельская местность. Земли же Царства Польского, напротив, оказывались территорией многообразия, прежде всего этнического. Документы поездки в Варшаву 1829 г. подробно фиксируют территорию компактного проживания еврейского населения, отметив проезд кортежа через 14 местечек Царства Польского[441].

Путешествие по маршруту Петербург – Варшава было выстроено по принципу, аналогичному коронационным императорским поездкам из Северной столицы в Москву. Для последних всегда имел значение город, маркировавший середину пути (Тверь), и место непосредственно перед древней столицей (Петровский путевой дворец на подъезде к Москве). В случае с поездкой 1829 г. в качестве отметки середины пути при движении в Варшаву был выбран Динабург, в котором император провел некоторое время, а местом остановки императорского кортежа перед въездом в Варшаву стала Яблонна[442].

Согласно «Открытому предписанию», данному всем почтовым и станционным смотрителям от Санкт-Петербурга до границы Царства Польского, кортеж был разделен на три «отделения». Император и великий князь Михаил Павлович, а также Бенкендорф и Адлерберг следовали в первом из них без остановок на ночлег вплоть до Динабурга. Второе, судя по числу лошадей – самое крупное отделение, отправлялось из столицы империи вместе с первым, но следовало «с ночлегами до Ковно[443]». В нем ехали императрица и наследник, которых сопровождал министр императорского двора П. М. Волконский. С ними находились лейб-медик и камер-фрейлины. Отделение за номером 3, в составе которого значились граф Г. К. Моден, фрейлины и малолетние соученики наследника Паткуль и Виельгорский, а также перевозился гардероб и многочисленная поклажа, выехало из Царского Села на день позже и повторяло маршрут второго отделения[444]. В Динабурге император смог отдохнуть и дождаться приезда императрицы и наследника.

Движение императорского кортежа внешне было вполне традиционным – утомительная дорога с частыми остановками, смотры полков, посещения церквей, «инспекции» государственных учреждений, встречи с офицерами, священнослужителями, чиновниками и просителями. Так, в Вильно Николай I посетил православный собор, университет и госпиталь, смотрел на проход одного из батальонов Литовского корпуса. Вечером в городе была устроена иллюминация[445]. Подходившая к концу, но еще не завершенная Русско-турецкая война 1828–1829 гг. также требовала внимания: в поездке Николай I читал рапорты от адмирала А. С. Грейга о действиях военной эскадры в Черном море, рассматривал списки отличившихся, вел переписку о выделении денег на содержание прибывающих в Одессу большими партиями румынских переселенцев[446].

Монарх, как ему и полагалось, подмечал то там, то тут неустройство или нерадение. При проезде через Динабург Николай I был недоволен переправой и потребовал перестроить ее, а также обновить верстовые столбы, «на которых номера прибиты не на своих местах или номеров вовсе нет»[447]. В другой раз, по сообщению графа А. Х. Бенкендорфа, «Государь Император изволил заметить, что многие офицеры уволенные от службы с мундиром и проживающие в разных городах носят оный с теми переменами в форме, каковые воспоследовали после их увольнения». Монарх распорядился «передать господам губернаторам иметь засим нужное наблюдение и объявить помянутым офицерам, что кто желает носить мундир, то точно соблюдали бы форму, какая существовала при получении ими отставки»[448].

Во время путешествия императору подавались многочисленные прошения о решениях дел и оказании финансового вспомоществования[449]. В Вильно, например, к государю обратилась польская «помещица», просившая за брата, Иосифа Тыра, вовлеченного «другими и собственным легкомыслием» в деятельность тайных обществ и сосланного в Нерчинск[450]. Император, приняв прошение, обратился за разъяснениями относительно этого дела к великому князю Константину[451]. Вероятно, в результате схожего прошения Николай I дозволил помещику Юшневскому, находившемуся под секретным надзором полиции, приехать в Москву на один год для решения своих финансовых дел[452]. В Белостоке же случился форменный скандал – «некий Терентий Соловьев… осмелился… во время разъезда в нетрезвом и неприличном виде предстать перед Его Императорским Величеством». Соловьев, намеревавшийся «испросить пособие», был взят под арест[453].

Самым заметным просителем, однако, оказался смоленский гражданский губернатор Н. И. Хмельницкий, который, указав, что губерния так и не оправилась от разорения войны 1812 г., просил у императора помощи[454]. Император на просьбу откликнулся – уже в следующем году были сокращены повинности местных жителей, а на восстановление Смоленского края выдана колоссальная по местным меркам, но, конечно, несопоставимая с вливаниями в Польшу[455] ссуда в 1 млн руб.[456] Однако это были заботы мимоходом: разоренные победители войны 1812 г. вызывали у императора сочувствие[457], но заниматься смолянами предметно монарху было некогда – на повестке дня значилось очередное решение польского вопроса, ответом на который было предъявление прощения тем, кто разорял Смоленск и Москву менее чем за два десятилетия до описываемых событий.

На всем пути вплоть до остановки в Яблонне также продолжалась выдача подарков и единовременных сумм разным лицам[458]. Всего в поездке от Петербурга до Варшавы было израсходовано более 20 тыс. руб., из которых бòльшая часть ушла на выдачу прогонных денег и «за обеды и завтраки домов, где государь изволил останавливаться», а кроме того, на расходы по разъездам эстафет и караулов. 2 тыс. руб. составляли «дачи» ямщикам «на водку и путевые издержки», 495 руб. было роздано бедным[459]. Отдельную статью расходов представляли выплаты просителям или отличившимся при проезде императора. Например, генерал-майор Панкратьев был пожалован деньгами и продлением земельной аренды[460], а флигель-адъютанту Корсакову были подарены 100 червонных[461]. Император также наградил деньгами «бывших у развода нижних чинов Литовского пехотного полка», которые понравились ему во время пребывания в Вильно[462]. В поездку был взят значительный «запас» орденов и драгоценностей: во время «вояжа» «перстни с драгоценными каменьями, фермуары и серьги а также золотые и серебряные медали» раздавались регулярно[463].

Вместе с тем по мере приближения к Польше Николай заметно ограничивал коммуникацию с народом, являвшуюся непременной частью монарших передвижений такого рода. Так, из Вильно последовало предписание о высочайшей воле: «Государю императору не угодно чтобы господа уездные предводители и маршалы встречали Его Величество и провожали по своим уездам»[464]. Усталость и необходимость поддерживать определенную скорость движения кортежа вполне объясняют это решение. Да и ограничения на встречи монарха с населением во время высочайших поездок по стране, включая территории северо-запада и запада империи, в это время не были редкостью[465].

В Варшаву везли множество самых разнообразных вещей – столовое серебро, десертные приборы, суповые ковши, бархатные подушки и стеклянные колпаки, мундирное платье и гофмаршальские жезлы. Однако самым же значимым предметом здесь была, конечно, императорская корона. Во время поездки главный символ власти сопровождали обер-церемониймейстер граф С. С. Потоцкий, капитан и три гренадера роты Дворцовых гренадер[466]. Однако дело не ограничилось назначением особой охраны – на границе Царства Польского, между Виленской губернией и Августовским воеводством, как уже упоминалось, состоялась церемония передачи короны польской стороне. При этом был разработан особый ритуал, в рамках которого российский обер-церемониймейстер передал корону специально высланному в Ковно польскому церемониймейстеру Яну Жабоклицкому и четырем конным егерям польской гвардии[467].

По сути, император сконструировал ритуал, подобный тем, что были популярны в прежнем, XVIII столетии. Исследовавшая функционирование Императорского двора этого периода О. Г. Агеева отмечает проведение на границе государств и территорий целого ряда переговоров, а также обменов и разменов. Исследовательница упоминает встречу Екатерины II и Станислава Августа Понятовского в 1787 г. в Каневе на Днепре, размен послов между Российской и Османской империями в 1793 г. и, наконец, переговоры Александра I и Наполеона в Тильзите в 1807 г., для проведения которых на реке Неман был устроен особый плот[468]. Однако в случае с поездкой в Варшаву 1829 г. речь шла не столько о поиске «нейтральной» территории, сколько о возможности использования семантики перехода. Наиболее схожим в этом отношении примером является, пожалуй, известная церемония встречи на границе Австрии и Франции будущей королевы Марии-Антуанетты, во время которой австрийская принцесса должна была расстаться с сопровождавшими ее лицами из числа представителей австрийского двора, а также полностью переодеться во французское платье. В случае с Марией-Антуанеттой переход через границу знаменовал собой обретение ею нового «я», рождение дофины Франции.

Значение таких жестов Николай I вполне осознавал. Примечательна история с приездом в Россию невесты тогда еще великого князя Николая Павловича прусской принцессы Шарлотты, будущей императрицы Александры Федоровны. Историк М. А. Полиевктов так описывает это событие: «9 июня принцесса приехала в Мемель (в настоящее время – Клайпеда), а на другой день прибыл сюда Николай Павлович. В этот же день состоялся переход принцессы через границу. По обеим сторонам границы были выстроены прусские и русские войска. Николай Павлович, поздоровавшись с пруссаками, сказал: „Мои друзья, помните, что я наполовину ваш соотечественник и, как вы, вхожу в состав армии вашего короля“. Принцесса перешла границу пешком. Представляя ее русским войскам, Николай Павлович сказал офицерам: „Это не чужая, господа, это дочь вернейшего союзника и лучшего друга вашего государя“»[469]. Наполовину пруссак в 1817 г., в 1829 г. Николай уже был наполовину поляком, а передача императорской короны польской стороне на границе Царства символизировала превращение короны российской в польскую. Интересно, что церемония была выстроена по принципу равенства: число участников процессии с обеих сторон было одинаковым, а сама передача короны не просто указывала на особый статус Польши, но и подчеркивала равенство в политическом отношении России и Польши.

Пересечение границы с Царством Польским, являвшимся с 1815 г. частью Российской империи, впрочем, было значимо для многих членов свиты вполне личностно. И в этом случае их впечатления находились далеко за пределами официального нарратива братства и единения. Показательны в этом отношении «Воспоминания» А. Х. Бенкендорфа, который описал поездку в Варшаву как акцию мемориального порядка – повод вспомнить события времен Наполеоновских войн. «В тот же день прибыли на ночевку в Белосток… и после отдыха, случившегося в первый раз после отъезда из Динабурга, он (император. – Прим. авт.) продолжил свою поездку. При великолепной погоде он направился к Тыкоцину, расположенному на границе России и Царства Польского. После войны 1806 и 1807 годов у меня не было случая побывать в этих местах. Тем не менее, я полагал, что смогу узнать их, как узнают места, которые изъезжены верхом на лошади вдоль и поперек. Я даже сказал императору, что по дороге смогу рассказать ему о тех позициях, сражениях и перемещениях, которые наша армия произвела в этих местах»[470].

Показывая императору поля сражений, Бенкендорф отметил и произошедшие здесь изменения, которые вызваны были «мудрым и заботливым правительством» Александра I: «Все вокруг преобразилось, самый бедный, грязный и промышленно отсталый край как по волшебству стал цивилизованной, богатой и ухоженной страной. Дороги были прекрасно обустроены, города – чисты, земля – тщательно возделана. Местное население было довольно, фабрики заполнены иностранными рабочими». Изменились и города: «С тех пор как я был здесь (в Вильно. – Прим. авт.) в последний раз, город значительно украсился. Места народных гуляний, многочисленные новые здания и окружавшая их чистота значительно изменили облик города, который раньше был довольно грязным, как и все города, населенные поляками и евреями»[471]. Для предлагаемого Бенкендорфом дихотомичного ряда – тогда/теперь, разруха/благодать, русский город / город, населенный поляками и евреями, – точкой сборки становится победа в войне против Наполеона: «Доехав до Пултуска и оказавшись на полях сражений, где 23 года назад я видел, как военная удача Наполеона была остановлена нашими храбрыми батальонами, я не смог удержаться, и предался воспоминаниям об этом времени и о великих событиях, которые за ним последовали. Наполеон победил в Варшаве и угрожал России, поляки уже гордились несбыточными надеждами на свое возрождение, наши усталые и павшие духом армии вернулись в границы империи. А теперь Наполеон вот уже многие годы существует только на страницах истории, Париж увидел наши победоносные знамена, поляки стали нашими подданными и обязаны своим счастьем только благородству императора Александра, а я сижу в коляске рядом с могущественным государем России, королем той самой Польши, где я сражался, защищая наши собственные границы. Эти чередования упадка и процветания, унижения и славы настроили нас на философские размышления»[472]. Двигаясь мимо мест недавних боев, императорский кортеж наконец подъехал к Варшаве.

Последней остановкой перед коронационным въездом в столицу Царства Польского стала Яблонна – поселение, или «деревня», как ее называют русские источники[473]. Все тот же Бенкендорф записал в мемуарах: «К обеду прибыли в имение князя Понятовского Яблонное Йолли, находившееся в 14 верстах от Варшавы. Здесь ожидавший императора великий князь Константин представил ему доклады. Через некоторое время сюда же приехала и его супруга княгиня Лович. Оба брата с супругами пообедали вместе в обстановке сердечной близости»[474]. Очевидно, говоря о Яблонне, глава Третьего отделения уже «выключил» нарратив противостояния и вернулся к официальной канве описания: так, он не счел необходимым отметить, что имение было к тому моменту превращено в грандиозный мемориал в честь польского маршала Юзефа Понятовского, возглавлявшего польские легионы в битве против русских при Бородино[475]. В рамках официальных трактовок говорить об этом действительно не стоило, ведь в багаже императорского кортежа в Варшаву был доставлен большой запас орденов для бывших врагов. Для бывшего секретаря Юзефа Понятовского Юзефа (Осипа) Раутенштрауха в Варшаву был взят орден Св. Александра Невского, а для Станислава Клицкого, командовавшего уланским полком наполеоновской армии при Бородино, и Эдварда Жолтовского, также участника похода на Россию в 1812 г., – ордена Св. Анны I степени[476].

Генерал-адъютант Павел Колзаков, один из приближенных цесаревича Константина Павловича, был человеком известным в Варшаве. Он прожил долгую жизнь и скончался, когда на престоле уже находился Александр II. Колзаков оставил воспоминания о временах своей службы в Царстве Польском. Он достаточно подробно, буквально день за днем, описал коронационные торжества 1829 г., не забывая при этом фиксировать как действия первых лиц, так и реакцию публики. Во время коронационного въезда в город, пишет Колзаков, «народу кругом, по улицам, в окнах домов и на кровлях было видимо-невидимо», в последующие дни «балконы и окна были наполнены дамами… было гулянье и большое стечение публики». В день коронации Павел Андреевич и вовсе «насилу мог добраться до дому сквозь толпу, которая густыми массами стояла у дворца и по улицам… экипажей было так много, что… двигались в несколько рядов»[477]. Что может удивить в таком изложении? Ровным счетом ничего – перед нами описание, вполне обычное для событий подобного уровня.

Организаторы действа, как кажется, должны были рассчитывать именно на всеобщий интерес. Подобный сценарий развития событий император, надо полагать, не исключал. Но готовился он все же к другому. В печатном «Церемониале» коронации 1829 г. обращает на себя внимание красноречивая приписка – жителям города «при проезде кортежа по улицам города разрешено закрыть занавесками окна»[478]. Решение зафиксировать в основном документе церемонии столь странное «дозволение» не может не удивлять, ведь такой протокол использовался во время траурных мероприятий. Например, церемониал символических похорон Александра I в Варшаве в 1826 г. оговаривал, что жители улиц, по которым пройдет шествие, могут закрыть окна первого этажа[479]. Вероятно, Николай I не вполне понимал, чего в действительности стоит ожидать от коронации, и опасался неприятия. Такое эмоциональное состояние императора подтверждается и другими источниками. Глава Третьего отделения Бенкендорф в письме Дибичу из Варшавы говорил об этом прямо – «мы как будто ничего не видели», а император «боялся, что он увидит то, что он видеть не хотел»[480]. Въезжая на улицы ликующей Варшавы на правах триумфатора, Николай не чувствовал себя таковым.

Въезд Николая I, Александры Федоровны, наследника престола и свиты в Варшаву состоялся 5 (17) мая. Императорский кортеж подъехал к столице Царства Польского со стороны Праги[481]. Император проехал всю дорогу от границы города до Варшавского замка верхом. Наследник Александр Николаевич и великий князь Михаил Павлович, демонстрируя единство династии, как и надлежало, ехали по обе стороны от монарха[482], а императрица – в карете, запряженной восьмеркой лошадей.

Кортеж пересек Вислу по специально сооруженному для этих целей мосту[483] и оказался наконец в городе. На Закрочимской улице кавалькада остановилась у костела францисканцев – первого католического собора на пути Николая I. Здесь будущего короля ожидали представители высшего католического духовенства, а архиепископ Варшавский и примас Царства Польского Ян Павел Воронич[484] подал монарху крест для целования[485]. Современник так описывает произошедшее: «Император остановился перед католическим кафедральным собором, где к великому удовольствию приверженцев этой религии, он причастился святой водой и принял знаки уважения духовенства»[486]. Под звуки 101 пушечного залпа императорский кортеж подъехал к Варшавскому замку, войдя в который монаршая чета сразу же направилась в «греческую часовню при дворце» для православного молебна[487].

Во время въезда великий князь Константин Павлович и его супруга княгиня Лович встречали венценосную пару по отдельности, но при этом в двух самых знаковых точках: Константин – у Пражских ворот, а княгиня Лович – у Варшавского замка. И хотя «Церемониал» указывал, что у входа в замок Николай и Александра будут встречены «людьми обоего пола из числа придворных, не включенных в кортеж»[488], другие источники заметили гендерное разделение, которое сформировали организаторы действа. Великий князь приветствовал Николая в сопровождении военных, а его жена ожидала монарха и императрицу у замка вместе с дамами[489].

События этого дня омрачил случай, ударивший, вероятно, по самолюбию Константина Павловича: во время церемониального шествия лошадь цесаревича заупрямилась, а потом и вовсе рванулась в сторону от направления движения свиты. Великому князю, который, по описаниям современников, буквально пребывал в бешенстве из‐за того, что не мог обуздать животное, пришлось спешиться и пешком пройти мост и часть города, пока ему не нашли другую лошадь. Бенкендорф так прокомментировал произошедшее: «…следуя за императором со шпагой в руке, великий князь, казалось, был полностью лишен того удовлетворения, на которое он мог рассчитывать, представляя во всем блеске находившиеся под его командованием войска. Он казался потерянным, и его вид внушал страх всем тем, кто находился под его командованием, и кто привык видеть немилость в раздраженных глазах своего разгневанного командира. Это происшествие, несмотря на всю свою малозначимость… поразило всех присутствовавших»[490].

На следующий день великий князь Константин Павлович представил императору генералов, штаб– и обер-офицеров, а также членов своей свиты. В течение дня монарху также представились министры, сенаторы и депутаты от воеводств, высшее духовенство, дамы и иностранцы[491]. Затем последовала целая череда парадов, приемов, балов и праздников[492]. В период торжеств император, наследник и великий князь Михаил Павлович появлялись в польских мундирах[493]. Императрица столь же неизменно представала перед публикой в нарядах, цветовая гамма которых отсылала к польским национальным цветам[494]. Одиннадцатилетний наследник Александр Николаевич охотно говорил по-польски, демонстрировал знание польской истории и расположение к Конно-егерскому полку, шефом которого являлся[495], а сам император представлял старшего сына офицерскому обществу Варшавы как «хорошего поляка»[496].

Административный совет Царства приложил серьезные усилия для распространения информации о предстоящей церемонии: еще в апреле по воеводствам были разосланы сотни экземпляров печатного объявления о коронации[497]. Процедура получения новости депутатами сейма, которым надлежало прибыть в Варшаву за несколько дней до церемонии, предполагала подписание соответствующего уведомления. Это установление было аккуратно выполнено и великим князем Константином Павловичем, который в качестве депутата от Праги собственноручно подписал аналогичный документ[498]. Стремление Константина продемонстрировать свою сопричастность депутатской корпорации, указать на то, что он является «одним из», не может не поражать, особенно если вспомнить стратегии выстраивания образа власти Романовых в самой России, где речь в значительной мере шла о систематическом подчеркивании «инаковости» по отношению к подданным[499].

За три дня до церемонии конные группы, состоявшие из герольдов в одеждах, сшитых на средневековый манер[500], разъезжали по Варшаве и зачитывали объявление о будущей коронации[501]. В нем, помимо основной информации, содержался призыв молиться «за Короля и Королеву, чтобы Господь Всемогущий одарил милостью и благословлением царствование Его Величества… сохранялись мир и спокойствие, во славу Его Святого Имени и ради неувядаемого процветания Королевства»[502]. По городу распространяли печатные молитвы, а в день, предшествующий коронации, во всех костелах Царства Польского прошли вечерние службы с пением Te Deum[503]. Неудивительно поэтому, что число поляков, привлеченных зрелищем и собравшихся в Варшаве, в том числе из соседних областей, было значительным[504].

Отдельно следует сказать о присутствии на коронации европейских дипломатов. Министерство иностранных дел Российской империи не сразу определилось с тем, необходимо ли приглашать последних на коронацию. П. Г. Дивов, служивший в тот момент управляющим Министерством иностранных дел, зафиксировал в своем дневнике разговор с вице-канцлером, состоявшийся менее чем за месяц до церемонии. Не без некоторой иронии дипломат сообщает, что пытался выяснить, «следует ли выдавать паспорты посланникам, ежели им придет фантазия ехать в Варшаву»[505]. В итоге вопрос был решен положительно.

Интерес к церемонии проявили представители Австрии и Германии. С поздравлениями в Варшаву прибыли австрийские, прусские, баварские, саксонские и вюртембергские дипломаты[506]. Очевидно, с точки зрения дипломатии мероприятие было отнесено к категории относительно локальных, связанных главным образом с кругом стран – участниц разделов Польши.

Информация о церемонии разошлась достаточно широко. Сохранилось, например, поэтическое обращение к Николаю по случаю коронации, написанное и изданное во Франции[507]. При этом автор текста, назвавшийся депутатом Франции, представил нарратив, отличный от актуального в Варшаве. Он прославлял приверженность императора Николая, как и его предшественников – Екатерины II и Александра I, закону, а поляков изображал склоняющимися перед властью монарха и преподносящими ему корону[508]. Коронация описывалась как символ надежды, как действо, свершающееся по заветам «нашего ангела» Александра, как обещание будущего, которое вызывает радость Европы и улыбку Франции[509].

К моменту въезда николаевского кортежа в город место проведения коронации было полностью готово. В наши дни зал Сената (Сенатская палата), одно из главных помещений восстановленного после Второй мировой войны Варшавского замка, – это большой двусветный зал, оформленный в золотых и красных тонах. Теперешний декор зала может стать прекрасным источником по истории памяти современной Польши. Оформление палаты, в торце которой стоит трон и витрина с экземпляром Конституции 1791 г., а на стенах размещены гербы Польши, Литвы и территорий, маркированных как исторически польские (вкл. Смоленск), отсылает к событиям, произошедшим или возникшим в национальном воображении задолго до того, как Николай I возложил здесь на себя корону Царства Польского.

Император, конечно, увидел это пространство совершенно иным. Согласно «Церемониалу коронации», в зале у торцевой стены было установлено тронное место – высокий помост в девять ступеней, на котором разместили два кресла для Николая и Александры, а также стол для регалий[510]. Помост был с трех сторон окружен позолоченной балюстрадой. Над ним укрепили балдахин темно-красного цвета с позументом, бахромой с кистями, а в верхней части – вензелем Николая I и страусиными перьями. По одну сторону от трона было устроено другое возвышение (в семь ступеней) для государственных регалий, по другую (в три ступени) – помост для министров и Административного совета[511]. Переводя с языка семиотики на язык деклараций, опорой императорской власти в Польше назначалась администрация Царства Польского, место представителей которой оказывалось зримым и признанным.

В зале находились и устроенные в виде амфитеатра трибуны для зрителей, а на балконах были отведены места для дам. Обитая бархатом и золотой бахромой, внешняя сторона трибун и балконов была украшена расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга щитами с гербом Царства Польского и вензелем Николая I в виде буквы «М», обозначавшей полонизированное имя императора «Миколай»[512]. Это хорошо видно на картине неизвестного художника «Коронация Александры», на которой изображены два длинных ряда зрителей – чиновников и военных – и, в параллель им, ряды нарядно одетых дам, сидящих на балконе. Интересно, что в александровское царствование балконы занимались зрителями, допускавшимися на заседания сейма. Современник так описывает все происходящее здесь в то время: «На заседания палат пускалась публика, и большинство ее составляла женская аристократия. Всякая оппозиционная выходка вызывала громкие знаки одобрения, и чем резче была эта выходка… тем громче дамы кричали браво, тем усерднее махали платками»[513].

Хотя церемония была задумана как светская, абсолютизировать значение этой установки не следует. Отметим, что все предшествующие церемонии, связанные с позиционированием власти российских монархов в Польше (например, объявление о создании Царства Польского или символические похороны Александра I), разворачивались в рамках католического дискурса. Для каждого из подобных мероприятий ключевым эпизодом предсказуемо оказывалось действо в католическом соборе. Так, провозглашение Царства Польского 8 (20) июня 1815 г., сопровождавшееся многочисленными празднествами, было выстроено вокруг чтения в варшавском соборе Св. Яна александровского манифеста, акта «короля Саксонского увольняющего от присяги жителей Герцогства Варшавского» и принесения здесь же присяги на верность российскому императору[514]. Равным образом кульминацией упоминавшихся грандиозных символических похорон Александра I стала католическая служба. Неудивительно поэтому, что для проведения коронации в пространстве зала Сената расположили «алтарь», или «престол», как называли его русские источники, на котором было установлено распятие[515].

Символичным было и использование в оформлении зала традиционного польского малинового цвета. Именно так материалы коронации описывают тон бархата, выбранного для декора балдахинов над императорским помостом и украшения мест для зрителей. Горностаевые мантии Николая и Александры были малиновыми[516]. Судя по каталогу Национального музея в Варшаве, коронационное платье Александры Федоровны также было красным[517].

Помимо помещений замка, подготовленных для коронации[518], особое церемониальное оформление получила площадь у замка и улица, прилегающая к собору Св. Яна: здесь были расставлены деревянные галереи для зрителей, рассчитанные на 3 тыс. человек[519]. Большую часть приготовленных мест занимали дамы[520]. Для прохода монаршего шествия был устроен помост, обтянутый красным сукном[521].

Согласно «Церемониалу», в день коронации по сигналу, данному 21 залпом из пушек, приглашенные к участию чиновники и военные должны были собраться в замке, а затем начать церемонию перенесения инсигний из Тронного зала в собор Св. Яна[522]. Все привезенные из Петербурга регалии пронесли по улицам в предписанном иерархическом порядке от наименее к наиболее значимому предмету. Открывала шествие цепь ордена Белого Орла, за которой вынесли государственную печать и знамя, меч, мантию, державу, скипетр и, наконец, корону. Отметим, что все регалии выносили исключительно чиновники и военные Царства Польского, никто из приехавших с Николаем из Петербурга в процессии задействован не был. Так, панир (знамя) вынес на подушке генерал И. Красинский, меч – военный министр Царства Польского М. Гауке, скипетр – князь А. Чарторыйский. Нести корону, вероятно, с намерением сделать отсылку на власть, принадлежащую Сенату, было доверено его президенту графу С. Замойскому[523].

В дверях собора инсигнии встречали примас Воронич и католическое духовенство. В костеле регалии были благословлены и отправлены в замок тем же порядком[524]. В этой части шествия император и императрица участия не принимали, а как только освященные в костеле регалии доставили в замок, Николай и Александра Федоровна направились в православную церковь замка, где «слушали… обедню»[525].

Их возвращение в Тронный зал дворца знаменовало начало основного действа. По знаку церемониймейстера началось шествие в зал Сената, которое открывали гвардейцы. За ними в предписанной последовательности следовали чиновники, сенаторы, представители Административного совета. За ними располагалась секция с регалиями, повторявшая по структуре шествие в собор. За инсигниями шли Николай I и Александра Федоровна, члены императорского дома, придворные дамы и генералитет[526]. О прибытии императора и короля в зал Сената возвестил колокольный звон и пушечная стрельба.

Обряд коронации состоял из нескольких этапов. Фактически церемония в зале Сената начиналась и заканчивалась молитвами примаса Воронича, указывавшими на то, что все действо освящено католической церковью. После прочтения первой краткой молитвы «о благословении Его Величества Императора и Короля» примас подал монарху мантию и корону. Согласно установленному церемониалу, Николай сам возложил на себя эти регалии. Затем новый польский король надел на Александру Федоровну, преклонившую колени, цепь ордена Белого Орла, а «две почтенные дамы» прикололи ее к мантии[527]. За этим последовала кульминация коронации – император Всероссийский и король Польский, взяв в руки скипетр и державу, предстал перед публикой, а примас провозгласил троекратно «Vivat rex in aeternum!» («Да здравствует король!»)».

Следует отметить, что как в польских источниках, так и в литературе, посвященной коронации, часто упоминается последовавшее за словами примаса молчание публики. Его именуют «гробовым» и расценивают как своего рода зловещее предзнаменование[528]. О. С. Каштанова справедливо замечает по этому поводу, что «в действительности молчание присутствующих объяснялось тем, что церемониал коронации не предусматривал индивидуальных проявлений бурного ликования и не оставлял никаких инструкций на этот счет»[529]. Действительно, «Церемониал» предписывал публике, присутствующей на коронации, «принести поздравления… королю и императору» троекратным поклоном, дамам надлежало склониться в глубоком реверансе[530]. Кроме того, фразу «Да здравствует король!» должна была сопровождать интенсивная пушечная стрельба и звон колоколов всех варшавских костелов, а значит, ощущение гнетущей тишины – не более чем легенда, сформированная ретроспективным взглядом на событие.

После того как пушечные выстрелы и звон колоколов затихли, началась вторая часть действа, во время которого Николай преклонил колени и произнес молитву. В. А. Жуковский воспринял эту часть коронации как самую эмоциональную: «За сим последовало трогательное, разительно-величественное действие: монарх России и Польши, украшенный венцом прародительским, преклонил колено пред невидимо присутствующим Богом, произнес молитву за себя и за народ, вверяемый его любви промыслом: лицо его было оживлено чувством, и твердый голос его иногда прерывался от сильного движения душевного; внимавшие исполнены были глубокого благоговения и проливали слезы благодарности»[531]. Схожее описание оставил А. Х. Бенкендорф, сообщавший, что император прочел «перед невидимо присутствующим Богом… молитву за себя и за народ, вверяемый любви его промыслом», а все «внимающие исполнены были глубокого благоговения и проливали слезы благодарности»[532]. Момент, когда монарх поднялся, послужил сигналом к тому, чтобы все присутствующие опустились на колени и примас, также стоя на коленях, прочел молитву во здравие короля.

По завершении церемонии Николай, Александра Федоровна и все присутствующие в сопровождении духовенства совершили церемониальное шествие к собору Св. Яна. По описанию Жуковского, сохранившемуся, что примечательно, в материалах Третьего отделения, то есть представляющему официальную версию произошедшего, при появлении на площади нового польского короля «всё, всё воскликнуло в один голос: сия огромная туча народа, которая от самого низа площади движущеюся массою возвышалась до кровель высоких домов, сей громозвучный приветственный клик, с коим сливался звон колокольный и гром выстрелов пушечных, сие блестящее безоблачное небо, озарявшее царя торжествующего и народ его прославляющий, всё сие вместе составляло картину единственную»[533]. Шествие прошло по уложенным помостам, вдоль которых были выстроены лейб-гвардии Литовский, Польский гренадерский и Волынский полки, а также Саперный и сводный гренадерский батальоны, егеря и пехота[534]. Его открывал «примас Царства Польского, предшествуемый крестоносцем… и сопровождаемый епископами»[535]. В костеле состоялось богослужение.

День завершился огромным королевским обедом, во время которого поднимались тосты за короля, королеву, королевскую семью и «за всех верноподданных и за благоденствие Королевства»[536]. Тосты сопровождались оружейными залпами[537]. В конце вечера перед королевской четой и собравшимися гостями выступали Никколо Паганини и польский скрипач Кароль Йозеф Липинский[538]. Вечером город был иллюминирован[539].

Высказанная некогда в письме брату идея Николая избежать во время коронации торжественности («Будет уместно, если коронация окажется очень простой и ограничится двумя днями без каких-либо праздников… кроме (формального) обеда и бала поляков»[540]) реализована не была. За коронацией последовала череда бурных празднований[541] – многочисленные обеды, театральные представления, грандиозный народный праздник в Уяздове, прием в дворцовом комплексе Лазенки[542] и несколько «блистательных» балов, из которых один был дан «городом», а второй – президентом Сената графом С. Замойским[543]. Император и императрица, появляясь в сопровождении великих князей Константина и Михаила, наследника, принца Карла Прусского и герцога Александра Вюртембергского, исправно посещали все мероприятия[544].

С точки зрения внешнего антуража Николай действительно «повторил» церемонию для поляков. Здесь были и въезд в столицу с демонстрацией единства императорской фамилии, и присутствие высших военных, гражданских и придворных чинов, и полный набор государственных регалий, и, наконец, возложение императором на себя короны. Последовательность некоторых элементов в известной мере напоминала московскую коронацию 1826 г. Николай I был встречен у ворот Варшавы великим князем Константином Павловичем, что было повторением встречи Николая I у границы древней столицы московским военным губернатором с чинами. В большинстве своем совпадала и логика выноса предметов. Если в Москве шествие регалий открывалось цепью ордена Св. Андрея Первозванного, то в Варшаве – цепью ордена Белого Орла; в обоих случаях его замыкала корона[545].

Польская коронация, впрочем, отличалась от московской целым рядом знаковых моментов. Во-первых, Николай I не короновал в Варшаве императрицу Александру Федоровну. На нее был возложен орден Белого Орла, но не корона[546]. «Церемониал коронования Его Величества Николая I»[547] отдельно оговаривал, что Александра Федоровна войдет в зал Сената в порфире и короне[548]. Тремя годами ранее в Москве все выглядело иначе. Согласно «Отечественным запискам», «Его Величество на императорском престоле Своем призвал Ее Величество Государыню Императрицу Александру Федоровну (которая – к увеличению всеобщего умиления поверглась неожиданно на колени) и, сняв с Себя корону, прикоснулся оною к главе Ее и потом возложил на главу Ее Величества меньшую корону; как потом возложил на Нее порфиру и цепь Ордена Св. Апостола Андрея Первозванного»[549]. Во-вторых, в Варшаве церемония была формально светским действом, и речь не шла о помазании. В этом смысле для императора эта коронация не стала священнодействием. Вместе с тем это отнюдь не сняло вопроса о религиозной составляющей, как, вероятно, рассчитывал Николай.

Церемония сопровождалась проявлением аффектированных форм поведения со стороны публики. Речь не только о бурных приветствиях и столпотворении на улицах, которое зафиксировали представители свиты Николая и приближенные великого князя Константина Павловича[550]. Сохранились многочисленные воспоминания представителей как российской, так и польской стороны о том, что красное сукно с помоста, по которому коронационная процессия прошла от Варшавского замка до собора Св. Яна и обратно, было разорвано и разобрано на сувениры[551]. Журнал «Отечественные записки» так сообщал своим читателям об этом эпизоде: «…добрые поляки по окончании коронации кинулись на алое сукно, до коего касались стопы Помазанника и Его Августейшей Супруги, и старались получить хотя малейший лоскуток оного, дабы принесть в семейства свои и хранить там свидетельством сего счастливого события для соплеменных народов»[552].

Отметим и финансовую сторону дела. Новый польский король полностью оплатил варшавскую коронацию. Материалы польского казначейства свидетельствуют об этом прямо: в документе от 15 (27) августа 1829 г. значится, что «в соответствии с желанием Светлейшего Государя, высказанным министрам… дня 20 мая (1 июня) текущего года… счет всех расходов на коронацию… должен быть представлен Государю»[553].

Решение Николая оплатить все расходы за проведение коронации не было спонтанным, как это может показаться из приведенного сообщения. Переписка министров императорского двора и финансов раскрывает детали расчетов, которые планировалось произвести. П. М. Волконский так описывал Е. Ф. Канкрину схему договоренностей с министром финансов Царства Польского князем Ф.‐К. Друцким-Любецким: «Перед отъездом моим из Санкт-Петербурга получил я от Вашего Высокопревосходительства два кредита на неопределенную сумму: один на имя министра финансов Царства Польского князя Друцкого-Любецкого, а другой на имя банкиров Шихлеров в Берлин. По первому из кредитов получил я деньги в Варшаве… и сверх того князь Друцкий-Любецкий предложил мне продолжить брать и в Берлин потребные деньги на расходы из находящегося здесь Польского казначейства с возвратом потом оных из государственного казначейства. Находя с моей стороны предложение сие выгодным, потому что казна избавится от сего платежа банкирам денег за Комиссию и других расходов, я покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство уведомить меня: согласны ли Вы с сим предложением князя Любецкого и нет ли к тому каких-либо препятствий»[554]. В отличие от Волконского министр финансов Российской империи Е. Ф. Канкрин не был убежден, что предлагаемый Ф.‐К. Друцким-Любецким вариант настолько выгоден, ведь возвращать деньги в польскую казну пришлось бы наличными, «между тем как в случае заимствования денег у банкиров в Берлине они будут получать уплату из фондов наших в Амстердаме находящихся, что в настоящих обстоятельствах было бы более облегчительно». В итоге Канкрин оставил решение вопроса на усмотрение Волконского, которому, по мнению министра финансов, было проще на месте определить, какой вариант является оптимальным[555]. У нас нет информации относительно того, какой путь выбрал министр императорского двора. Не приходится, впрочем, сомневаться, что вся история с коронацией для России проходила по категории «расходы».

В конце лета 1829 г. казначейство направило в Министерство внутренних дел Царства Польского, собиравшее документы на оплату, множество счетов – на оплату 66 тыс. злотых за иллюминацию и украшение национального театра[556], на 195 350 злотых за украшение зала Сената[557], за содержание в столице войск и пр.[558] По подсчетам Е. Гутковского, общая сумма затрат на коронацию составила 586 804 злотых 11 гр.[559] В российской историографии фигурируют другие цифры, основанные на утверждении дореволюционного историка П. М. Майкова, который полагал, что на коронационные расходы из казначейства Российской империи было выделено 1 209 613 флоринов. К этой сумме стоит также прибавить не учтенные в этих документах траты на ремонт мостовых и фасадов в Варшаве[560], подготовку и поведение императорской поездки в столицу Царства Польского и обратно, а также поощрительные выплаты, осуществлявшиеся как по пути, так и в самой Варшаве[561].

Стоит отметить и замечание польских источников личного происхождения о том, что коронация стала временем повышенной коммерческой активности[562], то есть размещения большого числа заказов и получения прибыли. В рост, конечно, шел и символический капитал – раздавались многочисленные награды и ордена, производились повышения по службе.

Согласно материалам, которые были собраны в Польше уже в начале 1850‐х гг., по случаю коронации было амнистировано 3915 преступников, отменено штрафов, долгов и разного рода взысканий на сумму 8 586 216 руб. серебром[563]. Подарком было и решение Николая I сократить польский долг перед Российской империей и снизить процент по польскому займу – постановление об этом пришлось ровно на период между коронацией 1829 г. и сеймом 1830 г.[564]

Существенно, однако, что все эти милости, послабления и прощения не были отмечены в официальных документах как императорские дары, как это традиционно делалось в манифестах в связи с московскими коронациями. Император не решился указать полякам на сам факт дарения, полагая, очевидно, что его вклад в общее будущее братских народов обеспечен, очевиден и не может быть оспорен.

На первый взгляд, коронация была сформирована как своего рода симбиоз православной и католической обрядовости. Как уже упоминалось, церемонии предшествовал въезд в город, во время которого православный монарх проехал мимо соборов самых значимых католических орденов и принял святую воду у костела Св. Франциска[565], а российская императорская корона Анны Иоанновны, назначенная для церемонии, была освящена в католическом соборе. Отметим, что благословение регалий в костеле шокировало русских зрителей. Воспитатель наследника престола В. А. Жуковский назвал эту часть действа «неприличием освящения короны»[566]. В день коронации перед началом церемонии Николай I и Александра Федоровна молились в православной церкви Варшавского замка, а по завершении ритуала новые польские король и королева присутствовали на обедне в католическом соборе Св. Яна.

Вместе с тем при ближайшем рассмотрении становится очевидно, что в рамках церемонии соотношение между православием и католичеством оказывалось резко смещено в сторону последнего. Как уже упоминалось, в зале Сената был устроен алтарь[567]. Ни один из известных нам источников не описывает и не изображает этот алтарь сколько-нибудь подробно. Очевидно, однако, что речь шла об открытом престоле, на котором, кроме креста, могли размещаться богослужебные книги и утварь. При этом стоит отметить, что этот престол не использовали для размещения регалий[568], а установленное на столе распятие, по всей видимости, было большим и очень заметным. Так, А. Х. Бенкендорф в одном из своих писем прямо указывал, что «посреди залы возвышался крест»[569]. Поскольку последний был установлен в центре коронационного пространства, то все действия императора, включая преклонение колен во время произнесения молитвы, оказывались прямо соотнесены с главным католическим символом. Стол с распятием не превращал, конечно, зал Сената в сакральное пространство для Николая и православных из состава его свиты. Но вместе с тем, особенно с учетом активной роли, которую играл в церемонии примас Царства Польского, появление такого элемента серьезно усиливало акцент на католической традиции, то есть создавало ситуацию, обратную той, какую представлял себе Николай, рассуждавший о светском характере действа.

Иерархи католической церкви стали активными участниками коронации на всех ее этапах – от въезда императорского кортежа в Варшаву до завершившего череду празднований народного гулянья в Уяздове[570]. Особенно заметен был примас Царства Польского – во время церемонии он подавал монарху регалии, а также произнес две молитвы, которые, как уже упоминалось, словно обрамляли молитву Николая. При этом вторая часть сказанного им, то есть то, что было произнесено уже после того, как монарх возложил на себя корону, может расцениваться равным образом как призыв и к богу, и к новому польскому королю: «Твое (Божье. – Прим. авт.) провидение и мудрость высочайшая да сопутствуют ему (Николаю I. – Прим. авт.) повсюду, дабы Он был справедливым к своим народам, блюстителем покоя для их блага и счастия! Да будет всегда победителем врагов своих, карателем злых, милосердым и благосклонным для добрых!.. Сохрани неколебимую верность между народами, скипетру его подвластными, да видят в Нем Отца, веселящегося о своих детях»[571]. Можно согласиться с М. Гетка-Кенигом, который указывает, что присутствие и активная роль примаса создавали у зрителей ощущение, что он хотя и не коронует Николая I, но ведет церемонию[572]. Вероятно, сыграло свою роль и то, что, читая молитву, коленопреклоненный монарх был обращен лицом к католическому алтарю (кресту). Некоторые современники пошли в своих оценках еще дальше, заявив о том, что примас короновал Николая. Так, А. Млоцкий писал в воспоминаниях о дне коронации: «Православный царь, самодержец Московии смирился перед примасом Королевства Польского почтенным Вороничем, давал присягу соблюдать конституцию, слушал его проповедь, прежде чем возложил на свою голову польскую корону»[573]. В воспоминаниях П. А. Колзакова, впрочем подвергшихся более поздней обработке, и вовсе утверждается, что «когда государь стал на свое место, то примас прочел молитву и провозгласил его королем польским»[574].

Следует отметить, что католические службы в честь коронации проходили далеко не только в Варшаве – по решению Административного совета благодарственные молебны совершались во множестве других костелов Царства Польского[575].

Судя по материалам Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий Министерства внутренних дел за апрель 1829 г., варшавской коронации также предшествовали массовые награждения католических священнослужителей[576]. Во время пребывания в Царстве император и король демонстрировал подчеркнутое уважение к католичеству и на несколько ином уровне. Находясь в поиске «достойного предшественника на польском престоле»[577], монарх обратил свое внимание на знаменитого Яна III Собеского – польского короля, известного войнами с Османской империей и победой над турками под Веной в 1683 г. Во время коронации, как уже упоминалось, Николай использовал меч, подаренный Собескому римским папой Иннокентием XI.

Православные коннотации в церемонии были сведены к минимуму. Император отказался от православного молебствия в честь коронации, так как считал его излишним[578] – его венчание на царство состоялось три года назад, и православным сюжетам здесь было не место. Действительно, православные священники в коронации задействованы не были. Мы не можем отрицать их присутствия, поскольку императорская чета несколько раз посещала православную церковь замка. Вместе с тем они совершенно не видны в официальных документах, печатных церемониалах императорского путешествия и коронования. Их не заметили газеты и журналы, опубликовавшие описания действа, причем не только польский «Варшавский курьер», но и российские «Отечественные записки» и «Северная пчела»[579]. Существенно, что в «слепой зоне» оказались не только православные священнослужители как некая цельная группа – не удается обнаружить и индивидуальных упоминаний кого-либо из них. Так, благочинный церквей Царства Польского протоиерей Феофил (Новицкий)[580] ни разу не появляется на страницах официальных описаний церемонии или в рассказах о состоявшихся в последующие дни празднествах. Между прочим, в литературе содержится указание, что во время коронационных торжеств протоиерей подавал прощение о необходимости строительства в Варшаве православного собора. Прошение, как принято думать, было утверждено Николаем I, но строительству помешало начало восстания[581]. Материалы подготовки к коронации не содержат никаких указаний ни на поданное прошение, ни на резолюцию императора.

Российские издания, писавшие о николаевской коронации в Варшаве, не стремились к цензурированию информации о конфессиональных особенностях ритуала. Так, «Отечественные записки» рассказали своим читателям о церемонии внесения регалий в костел Св. Яна и последовавшей за коронацией католической службе, на которой присутствовал император[582], а также разъяснили статус примаса, названного здесь «пастырем католического вероисповедания»[583]. Схожими были и реакции участников, отмечавших католиков и не видевших православных иерархов во время проведения церемонии[584].

Неверным будет и сопоставление двух упомянутых богослужений – в православной церкви замка перед коронацией и в соборе Св. Яна после нее. Церковь замка представляла собой исключительно небольшое пространство, и появление здесь императора и императрицы, кстати не прописанное в «Церемониале», выглядело как почти частное дело. При этом движение монарха в собор Св. Яна, напротив, было представлено как важнейший элемент коронации: император и король шествовал в сопровождении духовенства и свиты перед многочисленными зрителями, расположившимися на дворцовой площади и на улице, соединяющей замок и собор. Звуковое сопровождение коронации маркировало это движение как ключевую часть действа: 101 пушечный выстрел прозвучал после возложения Николаем I на себя короны и при появлении монарха в соборе[585]. А. Х. Бенкендорф ярко описал эту часть церемонии: «Войдя в церковь, под сводами которой столько королей приняли свою корону[586], и где столько поколений приветствовали своих государей, поляки должны были почувствовать гордость, наблюдая, как наследник Петра Великого выказывал уважение их вероисповеданию. Католические священнослужители, должно быть, с удивлением молили Господа о защите их православного повелителя»[587].

Забегая вперед, скажем, что после Польского восстания 1830–1831 гг. пересмотру, переоценке и перекодировке подвергались многие детали коронации 1829 г., в том числе и молебен в соборе Св. Яна. Историки зачастую шли вслед за менявшими свое мнение участниками событий, подвергая сомнению даже сам факт молебна. Так, С. М. Фалькович, например, изложила версию, обратную произошедшему: по мнению исследовательницы, Николай выражал желание участвовать в торжественном молебне в католическом костеле, однако архиепископ, которого просили трижды, решительно отказался его проводить[588].

В сущности, говорить о попытках выстраивания некоего конфессионального баланса в период проведения варшавской коронации не приходится. Речь идет не более чем об отдельных отсылках к православию при тотальном доминировании католического дискурса. В этом смысле в отношении распространения православия в Царстве Польском или даже простого расширения конфессионального пространства для проживавших здесь православных коронация ничего не изменила. Начало пересмотра этих позиций связано с периодом после восстания: православная епископская кафедра была учреждена в Варшаве в 1834 г., а кафедральный собор появился лишь в 1837 г.

Интересно, что в 1829 г. российская сторона предприняла робкую попытку демаргинализировать статус православия в Польше. Н. Н. Новосильцев, вероятно стремясь воспользоваться организацией торжеств, составил доклад о греко-российской церкви в Царстве Польском[589]. Появлению документа предшествовала «конференция» (переговоры) представителя Синода, протопресвитера московского Успенского собора Якова Дмитриева с польским Министерством духовных дел и народного просвещения. Во время своей поездки Дмитриев «обозрел монастыри и церкви греко-российского вероисповедания находящиеся в Царстве Польском» и сообщил о своих выводах в Петербург[590]. В январе 1829 г. император утвердил «Положение о делах Греко-Российской церкви в Царстве Польском, какие из оных подлежат епископскому суду, а какие относятся к ведомству министерства духовных дел»[591]. Документ также постановил, что «для ближайшего надзора за надлежащим порядком в церквях и духовенстве быть благочинному, который имеет пребывание в Варшаве при Подавальной Свято-Троицкой церкви»[592].

Вместе с тем даже после подписания документа императором Николаем обсуждение вопроса отнюдь не завершилось. В марте 1829 г., то есть в момент, когда дискуссия о деталях коронации была в самом разгаре, великий князь Константин Павлович сообщил императору, что получил замечания относительно «Положения о делах Греко-Российской церкви в Царстве Польском». Министр юстиции и министр финансов Царства Польского уведомили великого князя, что они находят некоторые статьи Положения «не согласованными с существующими в Царстве Польском законами», а значит, вопрос необходимо пересмотреть[593]. При этом в документах подписанное императором положение называлось «проектом»[594]. Константин Павлович был возмущен подобными действиями и расценивал все произошедшее не иначе как саботаж. Он прокомментировал действия министра финансов Друцкого-Любецкого следующим образом: «При личном… со мною объяснении князя Любецкого, старался… коварным образом опровергать существующее постановление… а сие самое доказывает намерение его все здешнее отделять от России»[595].

Суть произошедшего можно свести к тому, что польские министры финансов и юстиции попытались оспорить постановление, принятое императором Николаем I. С одной стороны, это показывает, что к моменту коронации в отношении положения православной церкви в Польше не были решены даже базовые вопросы, а с другой – указывает, что, бросая вызов российскому императору, инициаторы пересмотра положения не только ничем не рисковали, но, напротив, обнаруживали, что подобного рода давление воспринимается как возможное, а значит, укреплялись в своем представлении об очень гибких границах дозволенного.

Общий взгляд на церемонию коронации дает возможность увидеть – то, что казалось Николаю I компромиссным вариантом церемонии, выстраданным в процессе многолетнего обсуждения с Константином Павловичем, в действительности оказалось версией, радикально смещенной в сторону польских религиозных и культурных реалий.

В Польше о коронации было известно повсеместно: «Варшавский курьер» подробно писал о высочайшем въезде в город, церемонии коронации и последовавших за ней празднествах, в газете активно публиковались и стихи, написанные по случаю «священного дня»[596]. По городу активно распространялся «Церемониал коронования Николая I королем польским», напечатанный в Варшаве заранее и адресованный жителям Царства и иностранцам, находившимся в это время в городе[597].

Иной была ситуация в самой России. Было бы ошибкой полагать, что российские подданные Николая I не имели информации о произошедшем. Описание коронации на французском и польском языках, судя по всему, широкого хождения в России не имело, но российская пресса также освещала церемонию. О николаевской коронации в Варшаве писали «Сын Отечества», «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Северная пчела» и «Московские ведомости»[598]. Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что в России современники почти не откликнулись на это событие. В дневниках, письмах и тем более в воспоминаниях этого периода применительно к русско-польским отношениям на первый план выходили события, связанные либо с александровской Конституцией, либо с восстанием 1830–1831 гг. Коронация 1829 г. прошла практически незамеченной. Подобное «невнимание» современников, очевидно, объяснялось особенностями представления информации, а именно намеренным смещением акцентов и манипулированием фактами. Именно это обстоятельство, а также отказ от простраивания коммемораций в связи с польской коронацией не позволили российским подданным императора обнаружить суть и значение события.

Мы можем проследить механику этого процесса. Прежде всего отметим – о коронации русское общество было проинформировано постфактум. Именной указ «О совершившемся священном короновании Его Императорского Величества на Царство Польское» был объявлен на следующий день после церемонии[599]. Это шло вразрез с российской традицией: объявление о предстоящей коронации в Москве всегда появлялось задолго до церемонии. По окончании действа следовал, в свою очередь, манифест о свершившейся коронации, в котором традиционно объявлялись многочисленные милости (амнистия для преступников, прощение недоимок и пр.). Период правления Николая I не был в этом отношении исключением. «Манифест о Священном Миропомазании и Короновании Его Императорского Величества, имеющих совершиться в июне месяце» был объявлен 21 апреля 1826 г.[600], то есть за два месяца до предполагаемой церемонии[601]. В день помазания на царство появился манифест «О совершении священного Коронования Его Императорского Величества, и о дарованных по сему случаю милостях и облегчениях разным состояниям»[602].

Сопоставление манифеста о короновании Николая I в Польше в 1829 г. с документами, оформлявшими его вступление на престол в Российской империи тремя годами ранее, позволяет увидеть и существенную разницу в содержательном отношении. Приведем здесь все три манифеста.

Хотя манифест о коронации, адресованный русскому читателю, содержал указания на некоторую связь с российской традицией, в действительности события, разворачивавшиеся в столице Царства Польского, выстраивались авторами действа (и в первую очередь императором Николаем) как прямо апеллирующие к традиции польской. Фактически во время коронации Николай I стремился встать в ряд с польскими королями прежних эпох. Речь при этом идет не только о шагах практических, таких как выделение средств на реставрацию главного символа власти польских королей – Вавельского замка в Кракове[658]. Император подошел к делу со всей серьезностью и выстроил целую систему, которая должна была отсылать к конкретным фигурам и событиям.

По какому принципу Николай I выбирал своих «достойных предшественников» на польском престоле? Имела ли для него значение их политика в отношении России, руководствовался ли он стремлением связать себя с союзником империи? В этом случае взгляд монарха мог пасть на польского короля Станислава Августа Понятовского – известного фаворита Екатерины II. Станислав Август был фигурой относительно недавнего прошлого (скончался в 1798 г.), поэтому Николай был осведомлен о нем даже по рассказам современников.

Как известно, последние месяцы своей жизни после отречения от польского трона Станислав Август прожил в Петербурге. Современники, наблюдавшие его в это время, неизменно именовали его «злополучным изгнанником»[659], «несчастным королем»[660], а место его последнего пребывания – Мраморный дворец в Санкт-Петербурге – «могильным дворцом»[661]. А. Чарторыйский в своих «Мемуарах» описывал реакцию поляков на встречу со Станиславом Августом в Москве в 1797 г. во время коронации Павла I: «Они (поляки. – Прим. авт.) видели своего низложенного короля, грустно сидящего на трибуне, и проходили мимо него, чтобы на коленях принести присягу чужеземному государю, властелину их отечества… На них лежал отпечаток смущения, страха, чего-то вроде упадка моральной силы, чувства унижения, испытываемого ими, благодаря необходимости присутствовать при этом торжестве»[662]. Много писали и о неприятном эпизоде, произошедшем, судя по всему, во время все той же московской коронации[663]. Станислав Август, участвовавший в церемонии, вынужден был стоять во время продолжительных церковных служб. Забывшись или почувствовав усталость, бывший польский король позволил себе присесть и немедленно получил от императора Павла I приказ подняться[664]. Частые апелляции современников к этому случаю были связаны с тем, что последний показывал отрекшегося от власти, стареющего и, конечно, переживающего личную драму Станислава Августа в оскорбительной для него роли человека подначального.

Вместе с тем в практическом отношении положение Станислава Августа при петербургском дворе было исключительным. Его приезд в Петербург в 1797 г. сопровождался церемониальным въездом в город, а император Павел устроил в его честь официальный прием, а при дворе был снят траур по недавно скончавшейся Екатерине II[665]. Зримым символом высокого статуса короля в Петербурге стал выбор места его проживания: Станиславу Августу был отведен Мраморный дворец, построенный Екатериной II для графа Г. Г. Орлова. Располагавшийся в центре столицы, дворец находился в непосредственной близости как от главной монаршей резиденции страны – Зимнего дворца, так и от строящегося Михайловского замка Павла I. Не менее достойно отрекшегося польского короля принимали в Москве во время упоминавшейся коронации Павла I: московскому главнокомандующему действительному тайному советнику М. М. Измайлову было приказано освободить для размещения Станислава Августа свой дом. 2 марта 1797 г. он сообщал императору: «Всемилостивейший государь! Вашего императорского величества указ о чищении и приготовлении дома, в котором я живу, для пребывания Его величества короля Польского я имел счастье получить и высочайше повеленное все исполнить с… поспешностию»[666].

Скончавшийся через год после приезда в Петербург Понятовский был похоронен со всей возможной пышностью. В опустевшем Мраморном дворце была устроена «печальная зала» (castrum doloris). Тело короля с возложенной на него сверху горностаевой мантией с гербами было размещено под балдахином на поднятом на несколько ступеней помосте, который источники прямо называют «троном»[667]. Здесь же были установлены «две короны: одна золотая, возложенная на короля, а другая серебряная и вызолоченная»[668].

В костеле Св. Екатерины на Невском проспекте, в крипте которого долгое время покоились останки короля, был также устроен катафалк – помост с балдахином между обелисками, на каждом из которых, в свою очередь, был изображен герб Польши и монограмма SAR (Stanislaus Augustus Rex)[669]. К оформлению обоих помещений был привлечен архитектор В. Бренна, которому часто поручались проекты траурного убранства[670].

Устроение и убранство в Мраморном дворце castrum doloris и катафалка в церкви обошлись казне в 24 785 руб. Общая стоимость похорон составила почти 52 500 руб.[671] Правительству пришлось также решать вопрос о возмещении католической церкви Св. Екатерины ежегодного дохода, получаемого от церковного погреба, который оказался занят «каменною постройкою, где положено тело Его Величества короля Польского»[672].

Статус церемонии был чрезвычайно высок. Как убедительно показывает О. Г. Агеева, в ряде случаев в XVIII в. похороны собственно членов августейшей фамилии могли быть значительно менее репрезентативными[673]. Показательно использование в ритуале государственных регалий, в частности двух упомянутых выше корон[674]. Архивные документы свидетельствуют, что одна из корон, использовавшихся в церемонии, после похорон была отправлена в Москву[675]. По мнению А. Краевского, вторая (золотая) корона была погребена вместе с телом короля[676]. Для императора Павла I Станислав Понятовский, отрекшийся от престола еще в 1795 г., оставался польским королем. По точному замечанию С. Моравского, Павел I «умел почтить даже тень короны»[677]: для российского императора такое понятие, как «бывший король», едва ли имело право на существование.

В российской публичной памяти первой трети XIX столетия этот польский король был, конечно, «екатерининским» – образ Понятовского всегда прочитывался через представление о его взаимоотношениях с императрицей. Известная французская художница Э. Виже-Лебрен в своих «Воспоминаниях» обратила внимание на то, что дворец, предоставленный королю для проживания в Санкт-Петербурге, «по странной игре случая… находился насупротив крепости, где погребена Екатерина II»[678]. «Печальная зала» короля в Мраморном дворце была устроена в помещении, убранном бархатными обоями «с вензелем блаженныя памяти государыни императрицы»[679], а само тело короля похоронили в крипте костела Св. Екатерины на Невском проспекте. Отсылки к образу Екатерины, сопровождавшие польского короля в пространстве Петербурга, были неизбежны еще и потому, что дворец, отданный Станиславу Августу, находился в центре властной топографии екатерининского царствования[680]. С другой стороны, нельзя отрицать, что коннотации такого рода сознательно или бессознательно навязывались королю при жизни, а после смерти определяли его образ.

Николай I довольно быстро осознал, что память о Станиславе Августе для выстраивания отношений с поляками в выбранном формате использована быть не может. В определенном смысле это стало ясно во время московских событий начала 1826 г. «Печальный кортеж» с телом покойного Александра I, двигавшийся из Таганрога в Санкт-Петербург, сделал остановку в древней столице. По этому случаю в городе было устроено огромное шествие, сопоставимое с последующими петербургскими похоронами императора[681]. В процессии вместе с религиями монарха, хранившимися в Оружейной палате Московского Кремля, была вынесена и так называемая «польская корона»[682] – упоминавшийся выше похоронный венец Станислава Августа[683]. При этом москвичи прямо проигнорировали решение самого императора Николая, отказавшегося включать корону в список регалий шествия[684].

Решение вынести корону монарха, прямо ассоциировавшегося с разделами Польши конца XVIII в., отрекшегося и скончавшегося в России (стране-участнице разделов, получившей в результате последних наибольшую территорию), было вполне демонстративным жестом. Москвичи, очевидно, были готовы включить унижение Польши в нарратив александровских побед.

Между прочим, положение Польши как территории иной и отличной от России, хотя, конечно, и инкорпорированной в состав империи, было подчеркнуто в Москве и шествием орденов. В рамках последнего польские награды были вынесены отдельно от иностранных, но при этом и не вместе с российскими, как это происходило в других губерниях, через которые проезжал Печальный кортеж[685], и оказались «ниже» абсолютно всех российских наград[686].

Предложенная в древней столице репрезентация польских территорий, которую в Петербурге вполне осознали, только когда шествие уже состоялось, стала причиной серьезных разбирательств. Дело в том, что по окончании церемонии в Москве использовавшиеся в шествии регалии, включая польскую корону, были доставлены в Петербург[687]. Фактически Москва попыталась предложить Северной столице разделить свою позицию в вопросе о Польше. Главе Печальной комиссии князю А. Б. Куракину пришлось объясняться перед императором за полученные из Москвы вещи: «Из помянутых… корон… Польской Ваше Величество не изволили назначить в процессию и сей последней… от князя Юсупова я не требовал…»[688] Куракин был вынужден, кроме того, указать Николаю I, что эпизод выноса польской короны во время шествия в Москве вошел в московский печатный церемониал. Князь писал, что «поставил себе в обязанность» доложить об инциденте, «предвидя неминуемые в публике толки о таковой в церемониалах обеих столиц разнице»[689]. Император принял объяснения князя Куракина, подтвердив, что использовать польскую корону в петербургском церемониале «излишне». Она была оставлена в Зимнем дворце и после траурных мероприятий отправлена с прочими регалиями обратно в Московскую Оружейную палату[690].

Во время своей поездки в Варшаву и пребывания в столице Царства Польского Николай I неизбежно оказывался в пространстве, так или иначе связанном с памятью о Станиславе Августе. Так, в Белостоке императорский кортеж останавливался на ночь в резиденции сестры покойного короля[691], а во время коронационных торжеств Николай I и его семья многократно бывали в Лазенках – роскошном дворцовом комплексе, принадлежавшем некогда Понятовскому[692]. Но в Белостоке императора привлек лишь парк, а Лазенки, где жил великий князь Константин Павлович, ассоциировались у монарха исключительно с братом. Никаких упоминаний о Станиславе Августе в это время сделано не было; ни один из текстов, связанных с коронацией, не отсылал к Понятовскому даже косвенно.

Потерявший страну, отрекшийся от власти, зависимый, Станислав Август никак не мог быть полезен для выстраивания нового нарратива единения. И главное – подобная апелляция была бы плохо принята в Царстве Польском, ведь с именем Станислава Августа связывались разделы и утрата контроля над страной. Император Николай, выражаясь словами XIX столетия, «искавший» в своих польских подданных, не мог нанести им такой обиды.

Отказ российского императора апеллировать к фигуре союзника Петра Великого Августа II был также вполне показательным. События начала николаевского царствования – восстание на Сенатской площади и Русско-турецкая война 1828–1829 гг. – удивительным образом роднили его с предком – основателем империи, который в первые годы царствования подавлял стрелецкие бунты и направлял свои внешнеполитические устремления к Черному морю. Неудивительно поэтому, что в общественном сознании 1820‐х гг. существовала уже немыслимая в 1850‐е гг. параллель Петр I – Николай I[693]. Ассоциируя себя с Петром Великим, император, однако, не видел смысла в использовании образа его польского союзника. Материалы коронации показывают, что монарх не рассматривал возможность разворачивания образа «наследник Петра Великого на троне Августа Сильного». История царствования Августа II – без громких военных побед и полная политических противоречий, интриг и тайных союзов (в том числе и против Петра Великого), бесконечной борьбы со Станиславом Лещинским и наконец завершившаяся отречением от престола – привнесла бы ненужные императору коннотации[694]. Кроме того, Николаю в принципе не нужен был исторический персонаж, связанный с реализацией тактического союза: для воплощения идеи общности он искал одного человека, а не пару монархов, один из которых воплощал бы Россию, а другой – Польшу.

В этом поиске Николай I обратил внимание на фигуру Яна III Собеского. Именно его будущий польский король называл в переписке с братом своим «достойным предшественником» на польском престоле[695]. Собеский привлек Николая I по нескольким причинам. В его личности – воина, успешно сражавшегося против турок и шведов, покровителя искусств и наук, приобретшего для своей коллекции Рембрандта и Рубенса, путешествовавшего по миру и посылавшего учиться в Европу своих подданных, короля, жизнь которого была осмыслена еще и как красивая любовная история[696], – император мог видеть много схожего с биографией своего кумира Петра Великого. К тому же в рамках николаевской временнóй перспективы Петр I и Ян Собеский вполне могли восприниматься как современники.

Польский король, известный войнами с Османской империей и особенно действиями под Веной в 1683 г., где была остановлена турецкая угроза, был фигурой европейского масштаба. В польских землях XVIII – первой половины XIX в. выражение восхищения относительно его побед было принятым стандартом поведения[697]. Интерес к нему в России проявился задолго до начала XIX в. Его поклонником был В. В. Голицын, полонофил, первое лицо в русском правительстве времен регентства царевны Софьи[698]. Потрясен фигурой Собеского был и П. А. Толстой. Оказавшись в 1696 г. в Европе, он стал свидетелем прощания с покойным Собеским и оставил подробное описание castrum doloris короля в Варшавском замке[699]. Серьезный интерес к Собескому – победителю турок демонстрировал и сам Петр Великий. Сразу несколько источников указывают на появившиеся в России на рубеже 1700–1710‐х гг. польские произведения искусства. Первым в поле зрения современников попал бюст короля Яна Собеского, установленный в петербургском Летнем саду. Шведский военнопленный и мемуарист Л. Ю. Эренмальм увидел в начале 1710‐х гг. «4 изображения, или статуи, из мрамора, которые были привезены в Петербург из Варшавы в Польше; среди них особенно ценными были изображения короля Яна Собеского и королевы Кристины»[700]. Датский посланник Ю. Юль в записках за 1709–1711 гг. упоминает, что «статуи эти были вывезены из садов польских магнатов»[701].

Спустя более чем столетие образ Собеского все так же оставался востребованным для конструирования образа власти[702]. Николай I начал с того, что пожертвовал деньги на новый саркофаг для упокоения сердца Собеского в Варшаве[703]. М. Гетка-Кениг справедливо указывает, что устройство в церкви капуцинов часовни для размещения саркофага с сердцем Собеского и оформление этого «мавзолея» должны были постулировать связь между Собеским и Николаем I через указания на победоносные войны с Турцией, которые вели оба монарха[704]. Саркофаг из красного мрамора с сердцем Собеского, который украшают корона, меч и надпись, упоминающая императора Николая I, и сейчас можно увидеть в костеле Преображения Господня на Медовой улице в Варшаве. Интересно, что схожую символическую акцию Николай I осуществил спустя почти 20 лет, отправив красный карельский (шокшинский) мрамор[705] на создание саркофага Наполеона в Доме инвалидов в Париже[706].

Как уже упоминалось, во время коронации Николай I использовал в качестве церемониального меч, подаренный Собескому римским папой Иннокентием XI. В дни пребывания в Варшаве в 1829 г. Николай и императрица Александра Федоровна несколько раз посещали Вилянов[707] – резиденцию Яна Собеского недалеко от столицы Царства. В «Дневнике» В. А. Жуковского, обычно очень кратком, одна из таких поездок удостоилась отдельного описания: «9 мая (1829 г.). Вечер в Вилланове: замок с барельефами. Китайские горницы. Горницы Собеського. Место, где он умер. Портрет Марии-Кащимиры»[708].

Образ Собеского – победителя турок стал для Николая отправной точкой для актуализации категории «общий враг», позволившей сочетать нарративные структуры, которые без наличия третьего элемента были сложно сопрягаемыми. Император справедливо рассудил, что отсылок к существованию двух народов под одним скипетром было недостаточно для позиционирования образа нового братства, и прибегнул к ориенталистскому (в трактовке Э. Саида) приему, сформировав оппозицию «цивилизация» (Польша и Россия) – «варварство» (Турция). Иными словами, во второй половине 1820‐х гг. борьба с Турцией стала для российской власти ответом на вопрос о том, каким должно быть основание для нового единства[709]. Последнее, в свою очередь, способствовало пополнению списка николаевских предшественников на польском троне.

В 1828 г., за год до коронации, началась очередная Русско-турецкая война. Это краткое, но яркое военное столкновение принято объяснять геополитическим противостоянием двух держав, а также Греческой войной за независимость. Как справедливо отмечено в литературе, «выступая в… поддержку Греции», Николай «не имел в виду цель поддержать греческое освободительное движение, а только проводил ту линию в решении Восточного вопроса, которая была выгодна в тот момент интересам России»[710]. В итоге Россия получила часть восточного побережья Черного моря, южный рукав устья Дуная, а также право на свободный проход судов через проливы Босфор и Дарданеллы. Адрианопольский мир упрочил автономию Сербии, Молдавии и Валахии; Греция же объявлялась самостоятельным государством с обязательством избрания монарха и при проведении ежегодных выплат Османской Турции.

Победа в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. стала для Николая I значимым аспектом осмысления собственных позиций и установок. Он быстро обнаружил, что война с турками может обладать значимым символическим потенциалом для его новых подданных в Царстве Польском. Достаточно вспомнить стремление императора определить на театр военных действий польские войска, а затем, после демарша великого князя Константина, хотя бы нескольких польских офицеров[711].

Находясь на театре военных действий, император нашел еще одну возможность подчеркнуть единство русских и поляков в противостоянии турецкой угрозе. Присутствуя при взятии Варны русскими войсками и устроив торжественный высочайший въезд в покоренную крепость[712], император принял решение отправить в дар Варшаве 12 пушек, захваченных у турок в результате этого столкновения[713]. Ничего необычного в самом подарке не было. Преподнесение орудий в качестве дара было вполне традиционным. Так, две пушки из-под Браилова были пожалованы прусскому королю[714], а несколько позже наследник персидского престола Аббас-Мирза, приехавший в Петербург с извинениями по поводу убийства А. С. Грибоедова, получил в дар 18 пушек из числа захваченных во время войны с Персией[715]. Обращает на себя внимание, однако, то, как император мотивировал свой жест в связи с даром Царству Польскому. В переписке с графом М. С. Воронцовым он высоким слогом сообщал о своем решении: «Воздав жертву должной хвале и благодарности Богу… увенчавшему оружие российское новым блистательным успехом, я желаю почтить память знаменитого моего предшественника, утратившего победу и жизнь, но не славу под стенами поверженной ныне Варны. Здесь пал ратуя под знаменами Христовыми мужественный сын Ягеллы Владислав, Король Польский. Место его погребения незнаемо: но да будет ему воздвигнут в самой столице Польши памятник, его достойный. Назначив для сего ей в дар 12 турецких пушек из числа найденных в Варне орудий я поручаю Вам немедленно выбрать и отправить их в Варшаву, где оные поставлены будут в приличном месте по распоряжению Его Высочества Цесаревича в честь герою павшему и в честь храбрым российским войскам отомстившим победой за его падение»[716]. Речь в письме шла о Владиславе III – юном польском короле, погибшем в 1444 г. в сражении с турками под Варной. После гибели голова Владислава досталась султану как трофей.

Обоснование, предложенное Николаем великому князю Константину Павловичу, было еще более выразительным: «Я жалую Варшаве 12 орудий, как замечательное историческое воспоминание, ибо достойно внимания, что здесь явилась именно русская армия с польским королем, чтобы отомстить за другого польского короля»[717]. Появление имени Владислава III рядом с именем Николая I и переданные Польше пушки Варны должны были указать на единство русских и поляков в противостоянии турецкой угрозе. Интересно, что в тексте письма взятие Варны русскими войсками в 1828 г. рассматривалось через призму исключительно польской истории. Называя себя польским королем, который мстит за другого польского короля, Николай I вписывал себя в совершенно определенный – польский – контекст[718]. Искусственность такой позиции, должно быть, ускользнула от самого императора: армия, сражавшаяся под Варной, чтобы отомстить за смерть польского короля, была осмыслена в этом письме исключительно как русская.

Интересно, что интерпретация Николая получила некоторое распространение на западных территориях империи. Польские офицеры, принявшие участие в войне, именовались в Царстве «варнскими львами», которые, по определению одного из современников, «во имя короля польского Николая отомстили за смерть Владислава III, тоже короля польского»[719].

Доставить пушки в Варшаву оказалось делом непростым. Назначенные к отправке орудия были загружены на транспортное судно «Змей», но погибли вместе с кораблем вскоре после выхода из порта Одессы[720]. Это, впрочем, не изменило планов Николая I, который потребовал направить в Варшаву «такое же число пушек из-под Варны»[721]. В ответ на это генерал-фельдмаршал П. Х. Витгенштейн сообщал в Петербург, что оставшиеся в наличии орудия отданы быть не могут, поскольку они «в настоящее время необходимо нужны». Он предложил более реалистичный план: орудия, назначенные в Варшаву, будут «заменены другими, которые доставят в Варну из завоеванных крепостей, которые назначены к уничтожению»[722]. Император, первоначально согласившийся с этим вариантом[723], в итоге все же получил то, что хотел: в Варне нашлись «орудия небольшого калибра», которые, как сообщалось в Главный штаб, были «ныне суть последние уже в Варне оставшиеся»[724].

Найденные орудия надлежало доставить в Варшаву, причем как можно быстрее. Предполагалось, что они будут доставлены в Царство Польское к началу апреля[725]. Пушки сначала везли на «зафрахтованном» судне «Спиридон», а затем на специально «обустроенных повозках» с почтовыми лошадями[726]. Общая стоимость перевозки от Одессы до Варшавы составила 4371 руб. Деньги на оплату перевозки были взяты из Кабинета императора[727].

Несмотря на все затраченные усилия и деньги, пушки не успели в Варшаву к коронации Николая I. Они все еще находились в пути, когда император Всероссийский и коронованный польский король уже покинул пределы Царства Польского[728].

Интересно, что, хотя в письме М. С. Воронцову император использовал в связи с пушками слово «памятник» в метафорическом смысле (он писал, что орудия будут установлены в городе на месте, которое выберет великий князь Константин Павлович), представители военного ведомства, организовывавшие перевозку, восприняли ситуацию иначе – они полагали, что пушки перевозят «для сооружения памятника», то есть собственно для возведения монумента покойному польскому королю Владиславу[729].

Во время Польского восстания 1830–1831 гг. эти пушки были обращены против русской армии. Николай так прокомментировал этот эпизод на полях «Воспоминаний» А. Х. Бенкендорфа: «Через год поляки повернули их (пушки. – Прим. авт.) против нас. Гвардия захватила их вновь, и я передал их тем, кто два раза, благодаря собственному мужеству, сумел захватить их»[730].

Даже много лет спустя император не переставал сопоставлять себя с Собеским, на сей раз указывая на печальные итоги внешнеполитических усилий обоих монархов. Во время Крымской войны, в год начала обороны Севастополя, у Николая I состоялся известный разговор с генерал-адъютантом А. Ржевуским, поляком по происхождению. Разговор этот, впрочем, был похож на монолог. Император задал вопрос: «Кто из польских королей… был самым глупым?» – и сам на него ответил: «…самый глупый король был Ян Собеский, потому что он освободил Вену от турок». Рассуждения о неоправданных политических решениях на этом не завершились. По сообщению А. Ржевуского, император добавил: «А самый глупый из русских государей – я, потому что помог австрийцам подавить венгерский мятеж»[731]. Не называя себя в разговоре с генерал-адъютантом одновременно российским императором и польским королем, Николай по-прежнему видел связь между собой и Яном Собеским.

Прочтение Николаем I собственной роли через призму польской истории и единства борьбы России и Польши против турецкой угрозы было выбором вполне оправданным и опирающимся на актуальную повестку и польскую интерпретацию своей истории[732]. Вместе с тем удачно найденные позиции отнюдь не гарантировали стабильности – польский маркер «цивилизованности» и «варварства» мог легко сдвигаться в сторону классической трактовки, в рамках которой Россия воплощала в себе черты, присущие в николаевской системе образу Турции. Более того, обе страны могли также составлять своего рода иерархию варварских государств, в которых Россия часто «била» Турцию. Об этом красноречиво свидетельствуют материалы агентов Третьего отделения, наполненные различными жалобами поляков. Так, в 1826 г. М. Я. фон Фок доносил императору, цитируя одного из «благонадежных поляков»: «Целое народонаселение в Польше и Литве страдает за нескольких сумасбродов, составлявших тайное общество, из‐за нескольких горячо-головых студентов. Ко всему придираются: к слову, к молчанию, к одежде, к сочинениям. Новосильцев запретил даже преподавать польскую историю в Виленском университете, что не запрещали турки грекам…»[733] Ему вторил другой житель Царства: «Все согласны, что негодование в Польше дошло до высочайшей степени, что поляки желали бы лучше б принадлежать Турции, нежели оставаться в таком инквизиторском управлении, где каждый не уверен в своем дне и ежеминутно ожидает ареста, высылки за город, поездки с казаками или жандармами без объявлений и тому подобное»[734]. Настроения переходили и в действия: известно, что галицийские поляки принимали участие в Русско-турецкой войне на стороне Турции[735].

Во время коронационных торжеств Николай стремился быть максимально внимательным к символам и традициям Польши. Показательно, что языками коронации стали французский и польский. Как уже говорилось, «Церемониал» коронации был издан как двуязычный текст, а клятва-молитва, которую монарх произнес во время церемонии, была представлена на французском. Николай I в определенной степени владел польским и при этом полагал необходимым его использование в польских землях, по крайней мере тех, что были присоединены Александром I[736]. Сохранились воспоминания, согласно которым во время пребывания в Царстве Николай I демонстративно прервал одного из польских дворян, обратившегося к нему на французском. Император заявил: «…я понимаю по-русски и по-польски; французский язык между нами совершенно не нужен»[737].

Исключительно важно и то, что Николай согласился использовать в Царстве полонизированный вариант своего имени. Вензель монарха представлял собой литеру «М» («Миколай»)[738]. Это решение дало впоследствии основания для появления легенды о действиях депутатов сейма при начале Польского восстания в ноябре 1830 г. Согласно этой версии, декларируя отстранение Николая I от власти в Царстве Польском, находящиеся в Сенатском зале Варшавского дворца депутаты не только подписали постановление о детронизации, но и совершили символический жест – перевернули вензель Николая, свергнув власть Романовых и обозначив свою приверженность свободе. «М» («Миколай») превратилась в «W» («Вольность»)[739].

Языковой выбор подчеркнул принцип автономии территории, возведенный в степень, близкую к независимости. В трактовке Николая у Царства был свой язык, его надлежало уважать[740], используя при необходимости язык дипломатии – французский. В рамках этой парадигмы русский язык оказывался совершенно невостребованным. Его положение оказывалось сопоставимо с положением православия. Интересно, что император стремился закрепить эти установки, даже вернувшись в Петербург. По приезде в императорскую столицу после коронации Николай осуществил несколько символических жестов мемориального содержания вполне в духе установок проведенной церемонии. Так, дворцовые гренадеры, участвовавшие в коронации, получили ордена, наградные грамоты к которым были написаны по-польски[741].

Император полагал, что он и поляки как практически, так и символически начали говорить на одном языке и что в отношении проявления «уважения к польской национальности» он сделал все от него зависящее. Он не ожидал, что варшавская коронация станет церемонией, во время которой польская сторона предложит вполне самостоятельный нарратив и основания для осмысления образа нового монарха, а также его действий в настоящем и будущем. При этом присутствие императора в городе придаст этой модели черты официальной позиции.

На первый взгляд, польские символы, обращенные к Николаю I, были вполне универсальными – схожими с российскими: здесь можно встретить уподобление императора отцу (а императрицы Александры Федоровны – матери)[742], апелляции к радости, вызванной происходящим, а также восхваление силы и мудрости нового коронованного монарха, готового следовать по стопам своего предшественника. Показательны и стихи по случаю коронации, публиковавшиеся в «Варшавском курьере» или отдельными брошюрами. В одном из таких сочинений автор призывал тени польских героев спуститься на землю, чтобы увидеть присягу, которую принесет народ новому королю (названному в тексте «благодетелем»[743]), и записать хвалу Николаю в книге будущего. Здесь же описывалось ликование польской земли, некогда поруганной, а ныне взирающей на свое возрождение. В другом тексте коронация уподоблялась оживлению природы в мае, возвращению «Надежды, Свободы и Жизни»: «славянский монарх» входил в «город сарматов» в сопровождении супруги, наследника и «Ангела Надежды»[744]. Николай, таким образом, оказывался прочитан через образ брата и предшественника на престоле Александра I, а значит, ему предписывались любовь и благодеяния в отношении к его польским подданным.

Чаще, однако, символический нарратив был сконструирован сложнее, с разворотом к античной героике или сюжетам польской истории. В первом случае новый король часто сопоставлялся с римским императором Траяном[745] или осмыслялся в связи с мифом о храме Януса, двери которого отпирались во время войны и запирались на время мира. В одном из текстов, где император представал усмиряющим врагов, приносящим веру и свет, к Николаю I были обращены следующие слова: «Когда закроешь двери Януса… мы повторим слова наших отцов, которые всегда были в наших сердцах: „За Короля! Слава, Отчизна, Бог“»[746]. В другом тексте новый польский король сравнивался с Титом Флавием, «окруженным любовью богов», славным и карающим врагов. Автор текста упоминал «поверженных персов», «борьбу за веру» против мусульман и превозносил «неутомимость и мужество победоносных русских войск», упоминая взятие турецких крепостей Браилов и Варна[747]. Одновременно с этим Николай оказывался воплощением милосердия и протягивал «претерпевшему многие страдания» польскому народу «дружескую руку»[748], а польский народ изображался благодарным и «верным до скончания веков» своему монарху, украшенному отныне короной Пястов[749].

Интересны и отсылки к польской истории, которые использовали авторы таких, казалось бы, лоялистских текстов. В некоторых из них Николай именовался «наследником храбрых Казимиров и Янов», который шествовал в короне Пястов[750]. Упоминание Яна, вероятно, следует трактовать как указание на польского короля Яна Собеского, победителя турок под Веной, столь важной фигуры для самого Николая I. В этой части польское прочтение совпало с нарративом, предложенным императором. Но указание на Казимира едва ли могло быть одобрено императором, как и любая отсылка к королям, ассоциирующимся с «собиранием» польских земель. Речь шла о Казимире III, последнем из династии Пястов, который был знаменит договорами с соседями и завоевал Галицию. Это был намек на войну с Австрией за объединение Польши, которую, в рамках этого образного ряда, Николай должен был начать.

Замечательна и история с посещением императорской четой постановки «Сесилия Пешанская» в варшавском народном театре. Опера была специально написана и поставлена в честь коронации[751]. Автор музыки – польский композитор К. Курпинский – был известен своими патриотическими произведениями и написанной в честь приезда Александра I в Варшаву оперой «Награда». Следует отметить, что в литературе утвердилось мнение, что польский театр стремился быть актуальным, остро реагируя на смену политической конъюнктуры, ему была присуща злободневность и стремление «зафиксировать событие, привлекшее внимание публики». В этом отношении он был близок к публицистике[752]. Постановка «Сесилии Пешанской» подтверждает этот вывод.

Согласно либретто, действие оперы открывается рассказом о любви Сесилии, дочери старосты Пешанского, к датчанину барону Штрамверу. Оставив ради возлюбленного родительский дом и тайно обвенчавшись с ним, Сесилия, проклятая оскорбленным отцом, покидает отечество. Далее события переносят зрителя в период Шведско-польской войны середины XVII в., так называемого Шведского потопа. Староста Пешанский яростно сражается с неприятелем. Узнав об этом, барон присоединяется к польской армии и храбро воюет против шведов. После победы староста узнает барона, прощает дочь и возвращает ей наследство[753]. В русском переводе заключительная часть оперы описывалась следующим образом: «Барон, узнав, что отец обожаемой им [жены], находится в его Отечестве, присоединяется к польским воинам, которые побеждают шведов. После победы староста узнает барона, свою дочь и увидев еще двоих малолетних детей, обнимает дочь и внучат, прощает им прошедшее и возвращает им наследие»[754].

Можно предположить, что содержание постановки, повествующей о потере единства, которое воплощают образы старосты Пешанского и Сесилии, и его последующем обретении через искупление бароном вины, отражало польскую версию истории русско-польских отношений конца XVIII – начала XIX в. и надежды относительно будущего Царства Польского[755]. По сути, история взаимоотношений Польши и России была символически показана как брак, в основании которого лежат одновременно любовь и предательство: Сесилия любит и любима, но она отторгнута своей семьей. Барону Штрамверу же по тексту предписана глубокая любовь к Сесилии и не менее глубокая вина перед ее отцом. Любя супругу, он жаждет искупления и в итоге, сразившись с неприятелем, посягающим на свободу Отечества его жены и тестя, обретает его, воссоединив Сесилию с отцом. Интересно, что при такой трактовке в гендерном отношении Россия оказывалась соотнесена с мужским полом (барон Штрамвер), а Польша, существующая лишь отчасти в женской (подчиненной) ипостаси (Сесилия), не утрачивала свою мужскую сущность (староста Пешанский). Напротив, сопоставление мужских персонажей показывает, что субъектность в значительно большей степени предписана в опере именно отцу Сесилии, нежели ее супругу. Суть же конфликта, таким образом, оказывается не в том, что Сесилия принадлежит равным образом и отцу, и мужу, а в том, что ее супруг, виновный в сложившемся конфликте, должен искать прощения на поле боя и воссоединить отца с дочерью и внуками. Иными словами, главным посылом оперы, поставленной в честь коронации Николая I, оказывалось указание на необходимость правильных действий со стороны монарха – искупления вины путем восстановления прежнего единства. При этом акцент на чувстве вины и необходимости искупления был смещен в сторону России (разделы Польши) и обходил стороной Польшу (участие в наполеоновских походах против России).

Примечательно, что в качестве войны, которая становится своего рода местом искупления для барона, был выбран Шведский потоп (1655–1660 гг.) – тяжелая по своим последствиям для Польши война, объединившая на некоторое время силы Речи Посполитой и России. Это событие оказывалось максимально близким по времени к эпохе Смуты в Московском государстве (начало XVII в.), которая, таким образом, «прочитывалась» (хотя и не прямо) как момент наивысшего конфликта между протагонистами.

Отметим, что коронационная опера не выходила за пределы принятого в то время нарратива. Вина России за разделы Польши, необходимость восстановить страну, объединив разрозненные земли, – эти сюжеты обсуждались на сцене польского театра весь александровский период[756]. Неудивительно поэтому, что опера, материал которой был в действительности далек от верноподданнических деклараций, оставалась популярной в Польше и после окончания коронационных торжеств[757].

Интересна также и позиция николаевской администрации: согласно правилам, перед коронацией опера была цензурирована и сочтена подходящей. В документах Третьего отделения сохранились даже печатное либретто «Сесилии Пешанской» на польском и сжатый пересказ на русском языке[758]. Это означает, что власти не нашли в такой трактовке ничего предосудительного, одобрив интерпретацию роли как России, так и Польши.

Опера «Сесилия Пешанская» была не единственным эпизодом подобного рода. Так, во время коронационного обеда перед королем и королевой была исполнена увертюра из оперы Дж. Россини «Осада Коринфа»[759]. Спектакль, представленный всего за несколько лет до того (1826 г.), имел оглушительный успех в Парижской опере[760]. Сюжет оперы был известен всей Европе, в том числе и благодаря одноименному произведению Дж. Байрона (1816 г.), а его мотивы – стремление к свободе и любви, борьба с врагом, предательство и жертва во имя его искупления – схожи с теми, что были представлены в «Сесилии Пешанской». История главных героев разворачивается здесь на фоне противостояния жителей Турции и Греции, а в основе сюжета лежит любовный треугольник между турецким султаном Магометом II, дочерью предводителя греков Памирой и молодым греком Неоклом. Памира, влюбленная в Магомета, сначала покидает стан греков, а затем, осознав свое решение как предательство и покинув возлюбленного, возвращается к отцу и Неоклу. В конце произведения, терзаемая противоречиями и чувством вины, Памира совершает самоубийство на руинах разрушенного Коринфа.

Известно, что император Николай был внимателен к вопросам оформления власти, знал и понимал символы. Нет никаких сомнений, что он вполне осознавал, например, почему во время коронационных торжеств в Москве в 1826 г. для постановки были выбраны комическая опера «Новый помещик» и балет «Сандрильона (Золушка)»[761]. В обоих случаях представленное перед императором действо было связанно с образом самого монарха – оно являло собой рассказ о том, как скрытое и подлинное получало достойное признание и это чудесное превращение гармонизировало все вокруг, соединяя влюбленных и разрешая конфликты.

У нас нет прямых свидетельств реакции Николая на представленную ему польской стороной нарративную стратегию. Весьма вероятно, что император не читал верноподданнических стихов, присылавшихся в Петербург или публиковавшихся в «Варшавском курьере». Очевидно, он не был погружен в польскую историю и не вполне осознавал (по крайней мере сразу и в достаточной полноте), что предлагаемая символическая конструкция помещает его в принципиально иной контекст, формирует альтернативный образ его власти в регионе, предписывая ему, если использовать терминологию «истории эмоций», определенные эмоциональные режимы и, как следствие, действия. Он, вполне возможно, не учел, что тривиальное прочтение его самого через образ Александра I в Польше имеет особое измерение. Но, согласившись на предлагаемые трактовки или, что также вероятно, посчитав ненужным менять что-либо в процессе, чтобы не испортить праздник, император оказывался в ловушке предписанного ему чувства вины, за которым неизменно следовало настоятельное требование искупления последнего за счет использования политических, экономических или военных средств.

Однако, учитывая, как тяжело далось императору решение о коронации в Польше, как долго обдумывался каждый из элементов церемонии, Николай не мог не обнаружить в какой-то момент, что коронационный сценарий, реализуемый в Варшаве, оказался поразительным образом открыт для интерпретаций. Поляки предлагали императору искупить вину за его предшественников на престоле, виновных в разделах Польши и ее последующем упадке, тогда как, судя по формату, выбранному для коронации, сам Николай, как будет показано далее, приехал предъявить полякам прощение за смерть русских солдат и офицеров на полях Отечественной войны 1812 г., разорение страны и страдания ее жителей. Это очень точно выразил А. Х. Бенкендорф, отметивший, что коронация была реализована «с полной предупредительностью, предоставляя полякам прекрасный случай загладить их ошибки и со своей стороны набросить на прошлое покров забвения»[762].

Интересные выводы можно сделать и анализируя визуальный ряд, соотнесенный с коронацией. Отметим, что церемония оставила по себе крайне небольшое количество изобразительных источников и все они отражают видение событий польской стороной. Существенно, что официальное иллюстрированное описание действа не было издано и, очевидно, даже не готовилось к публикации.

В литературе содержится указание о выставлявшихся несколько раз во время празднований портретах Николая и Александры[763]. Идентифицировать, о каких именно изображениях в каждом конкретном случае идет речь, достаточно сложно. В польских музеях (прежде всего Национальном музее в Варшаве и Музее Войска польского) хранится несколько портретов Романовых первой трети XIX столетия. Возможно, какие-то из них могли использоваться и в празднествах 1829 г. Интересное сообщение содержится в одном из номеров «Варшавского курьера», который рассказал своим читателям, что картины «редкой красоты, изображающие чету Светлейших в коронационных костюмах польских короля и королевы» и выставлявшиеся в Варшаве, были произведениями «прославленного Дауэ»[764]. Современные биографии Дж. Доу этот факт, однако, не подтверждают[765].

В нашем распоряжении есть лишь одна картина, иллюстрирующая собственно коронационное действо в Варшаве. Речь идет о незаконченном полотне «Коронация Александры» из Национального музея в Варшаве[766]. Автор, а равным образом и заказчик картины неизвестны. Относительно личности художника, впрочем, в польской историографии существует несколько предположений. Среди возможных авторов упоминаются Дж. Доу, А. Бродовский и А. Орловский[767]. Предположение об авторстве Доу вызывает сомнения – слишком разнится манера изображения, а тот факт, что Дж. Доу написал по заказу герцога Девонширского парные портреты Николая и Александры в связи с московской коронацией[768], едва ли следует расценивать как самостоятельный аргумент.

В отношении передачи фактической информации изображение содержит множество неточностей. Так, во время коронации в самом центре помещения был устроен алтарь[769], обращаясь к которому Николай произносил слова клятвы. На картине этот элемент отсутствует, а пространство между условным зрителем и императорской четой вдалеке оказывается прямой, ничем не прерванной линией. Нет здесь и многих других элементов декора, которые предписывал «Церемониал»: двух помостов по обеим сторонам зала и стола для регалий. На полотне нет также изображения примаса Воронича[770]. М. Гетка-Кениг, анализировавший этот материал, полагает, что отсутствие клира на картине имело целью подчеркнуть светский характер действа[771]. Более очевидным кажется предположение, что художник не был свидетелем коронации, а имевшиеся у него сведения были редуцированными.

Однако, прежде чем говорить собственно об образах на полотне, стоит обратить внимание, что название картины акцентирует внимание на той роли, которую сыграла в этих событиях императрица. Действительно, Александра Федоровна была в это время в Варшаве исключительно заметной фигурой. Это вполне понятно – ведь поляки впервые за несколько десятилетий могли увидеть свою королеву[772]. Король Станислав Август официально в браке не состоял, а герцогиня Варшавская, супруга Фридриха Августа, до Варшавы так и не добралась. Император Александр I отказывался брать с собой в Варшаву императрицу Елизавету Алексеевну. Вероятно, монарх полагал, что появление жены рядом с А. Чарторыйским, с которым у императрицы был многолетний и широко известный роман, может скомпрометировать его или, по крайней мере, привнести ненужные коннотации. В 1818 г. во время открытия первого сейма в Варшаве появилась лишь вдовствующая императрица Мария Федоровна[773]. Приходившие в Петербург в середине 1820‐х гг. агентурные материалы между тем настойчиво упоминали желание поляков видеть императрицу: «Если бы нашему благодетелю Царю показаться в Польше, – писал один из агентов Третьего отделения, – поляки закричат, радостно запоют: „Vive Nicolas! Vive Alexandrine!“»[774]

Неудивительно поэтому, что в объявлении о коронации, которое герольды зачитывали на улицах Варшавы, снова и снова повторялось имя Александры Федоровны, императрице возносились молитвы, ей посвящались стихи. Внешность, манеры, поведение новой королевы обсуждались, вызывая восторг или, напротив, злословие. Так, мемуаристка Н. Кицка, указав на задержку с началом коронации, утверждала, что она была вызвана «ужасными капризами» императрицы – корона показалась Александре неудобной, поэтому она потребовала надеть ее на себя перед коронацией, появившись в зале уже с венцом на голове[775]. Другой современник, Михаил Чайковский, напротив, был восхищен императрицей: «Государыня танцевала превосходно, так изящно и оживленно, что ни одна полька не могла бы сравниться с нею»[776]. Интересно, что эпизод с танцующей в Варшаве Александрой Федоровной нашел свое отражение в брошюре, изданной в Париже в 1833 г. и описывающей заговор с целью ареста или даже убийства Николая I в момент коронации. Автор текста упоминал, в частности, что один из заговорщиков, отказавшийся от своего намерения и покинувший Варшаву, рассказывая о коронации людям вдали от столицы, «притворялся… что танцевал польского с царицею»[777]. Обратили современники внимание и на объятия императрицы и княгини Лович у Варшавского замка[778], которые, возможно, напомнили известный, многократно описанный и визуально воспроизведенный эпизод с объятиями Николая и великого князя Константина Павловича во время московской коронации. Без сомнения, Николай I отметил положительное воздействие, которое оказало присутствие императрицы на общественные настроения в Польше: Александра Федоровна сопровождала его в Польшу и в следующем году, когда монарх приезжал на открытие сейма.

Для сравнения отметим, что российские источники, в частности пресса, не уделяли присутствию императрицы в Варшаве какого-либо существенного внимания. Так, в «Северной пчеле» и «Отечественных записках» упоминания Александры Федоровны были немногочисленны и касались конкретных фактов, таких как путешествие в Варшаву отличным от императора путем, отбытие в Берлин по окончании обязательных коронационных торжеств и пр.[779]

Формирование образа Александры Федоровны в Польше, кроме апелляций к ее статусу новой польской королевы, очевидно, было связано и с ее происхождением. Императрица была прусской принцессой, представительницей дома Гогенцоллернов. В рамках ориенталистского взгляда на Россию этот аспект также оказался востребованным. Показательно опубликованное в «Варшавском курьере» стихотворение, в котором Александра, именовавшаяся, вполне традиционно, «помощницей» монарха и «матерью народа», была также названа «хорошей Ядвигой»[780]. В польском политическом нарративе образ Ядвиги обладал целым рядом значимых коннотаций: выйдя замуж за литовского князя Ягайло, эта средневековая польская королева обратила в христианство целый языческий народ, открыв дорогу к личной унии между Польшей и Великим княжеством Литовским. Популярный в польском обществе образ Ядвиги прямо выступал как указание на объединение Польши и Литвы[781]. Перенесение подобной образности на императрицу задавало новые коннотации: Александра-Ядвига по законам повествования оказывалась рядом с мужем-полуварваром и обретала таким образом почти цивилизаторскую миссию.

Вернемся, однако, к изображению на полотне. Автор картины «Коронация Александры» также искал образ для новой польской королевы, но вдохновлялся он, по всей видимости, сюжетами вполне современными. Он поместил своего зрителя у самого входа в зал Сената, за которым открывался вид на двусветное представительское помещение. По обеим сторонам последнего на галереях для почетных гостей разместились зрители-мужчины, а на балконах над ними – дамы[782]. В дальнем торце зала можно рассмотреть тронное место, на котором находятся Николай I и Александра. Императрица в короне и с орденом Белого Орла, сложив руки на груди, стоит на коленях перед императором. Николай представлен развернутым к императрице так, словно он только что возложил на нее королевский венец. В действительности, как указывалось, ход событий был иным – Николай не короновал Александру Федоровну, она вошла в зал в короне, а во время церемонии на нее была возложена только цепь польского ордена Белого Орла. Вместе с тем картина названа «Коронацией Александры», да и само изображение создает иллюзию, что зритель наблюдает момент, когда Николай, возложив корону Польши на свою супругу, созерцает свершенное, все еще протягивая к королеве руки.

Ключевым аспектом для анализа картины следует признать то, что художник, очевидно, вдохновлялся известным полотном Давида, изображающим коронацию Жозефины Наполеоном (1804 г.). Выбор эпизода и некоторая схожесть сюжетного построения (императрица на коленях, руки сложены как для молитвы, иерархически устроенное пространство) говорят о явных отсылках к известному в Европе изображению коронации Наполеона – человека, вокруг которого в Польше, как уже указывалось, был выстроен настоящий культ. Таким образом, персонажи коронации 1829 г. оказывались помещены в символический нарратив иного, наполеоновского толка.

Николай, вероятно, предполагал, что французской темы избежать не удастся. Он прекрасно знал, что Наполеон Бонапарт был коронован дважды, что создало прецедент, который к моменту вступления на престол Николая был памятен всей Европе. Став императором французов в декабре 1804 г. в Нотр-Даме, Наполеон вторично короновался как король Италии менее чем полгода спустя – в мае 1805 г. в Миланском соборе. Императору Николаю I, возможно, были знакомы и некоторые детали церемонии. Однако у нас нет свидетельств, указывающих на то, что монарх прямо соотносил свою коронацию в Варшаве с наполеоновской коронацией в Милане[783]. К тому же с точки зрения принятия стратегических решений никакой иной контекст, помимо польско-русского, при подготовке коронации не учитывался. Вместе с тем Николай не мог не понимать, что контекст, в котором он окажется, будет реактуализировать в том числе и французскую тему[784]. Осознанно или бессознательно, случайно или намеренно, но император оставил польской стороне возможность интерпретации собственного образа и действий в том числе и через призму французских сюжетов.

Стремление поляков продвигать свою образность и собственное видение ситуации можно обнаружить и в иллюстрированном описании символических похорон Александра I 1826 г., изданном в Варшаве как раз к приезду Николая на коронацию. Издание содержало описание церемонии, тексты речей и молитв, которые были произнесены в Польше во время траурных церемоний по покойному императору. Включенные в книгу изображения демонстрировали убранство «печальной залы» в Варшавском замке и катафалк в соборе Св. Яна, а также огромное похоронное шествие, ставшее кульминацией поминовения[785].

Как уже говорилось, в этой церемонии 1826 г. образ Александра I был прочтен исключительно изнутри польского нарратива. Однако издание 1829 г. было еще более радикальным – в описание были внесены изменения, направленные на демонстрацию большей субъектности Польши и нивелирование образа Российской империи. Так, иллюстрации книги 1829 г. демонстрировали, что российские ордена Александра I, доставленные из Петербурга[786], «шли» вторыми по порядку, тогда как собственно польские ордена (Белого Орла и Св. Станислава) появлялись последними, то есть оказывались в рамках церемонии «выше» всех остальных, включая российские[787]. Архивные материалы и пресса 1826 г. показывают, что в момент самой церемонии прочтение было иным – российские ордена завершали процессию[788], то есть иерархия была развернута в сторону признания главенства Российской империи. Без сомнения, подобная система была нормой. В церемонии похорон Ю. Зайончека, также состоявшейся в 1826 г., ордена наместника были распределены аналогичным образом – орден Андрея Первозванного оказывался выше ордена Белого Орла[789].

Изменения, внесенные в издание 1829 г., имели целью переописание произошедших недавно событий и были частью подготовки польской стороны к будущему коронационному действу. Указание на политическую субъектность Польши, появлявшееся в источниках самого разного рода (в том числе и таких), формировало нарратив, с которым Николаю I пришлось иметь дело во время коронации в Варшаве.

Неудивительно поэтому, что попытки выпустить официально одобренную медаль в честь коронации не увенчались успехом[790]. На Варшавском монетном дворе было отлито несколько вариантов жетонов, но ни один из них не получил одобрения императора Николая. Найти изображение «пробных» медалей в российских исторических каталогах практически невозможно[791], однако они есть в электронных каталогах аукционных домов и ряда зарубежных музеев, в частности Смитсоновского института. Анализ этих данных демонстрирует все ту же тенденцию манипулировать информацией относительно произошедшего события. Лицевая сторона медалей неизменно представляет профиль Николая I, однако реверс содержит изображение короны, образ которой восходит к польской коронационной традиции и ничем не напоминает использованный в церемонии венец Анны Иоанновны.

Сразу по окончании коронация воспринималась как успех в отношении роста лояльности территории и решения внешнеполитических задач. В 1829 г. Третье отделение рапортовало императору, что «волнения в Польском государстве стремительно успокоились после коронования Его Величества Императора», число желающих записаться в Литовский корпус растет, а количество стремящихся к неповиновению в русской части Польши, напротив, крайне невелико[792]. В отношении Австрии весы соперничества также склонялись в сторону России. Поляки Галиции восприняли новость о коронации в Варшаве с энтузиазмом и, подав прошение об участии в церемонии, получили высочайшее одобрение. Сама коронация произвела на них исключительно позитивное впечатление – в Петербург летели сообщения о «радости» и «восхищении», а также о том, что во Львове повсюду «поляки пьют за здоровье царя польского», позволяя себе оскорбительные высказывания в адрес Австрии[793]. Коронация изменила и фон вокруг великого князя Константина Павловича, который перестал восприниматься как единственный представитель династии, в центре внимания которого были дела в Царстве[794].

Польские источники личного происхождения оценивают коронацию либо позитивно, либо (особенно если документ появился после 1831 г. и интерпретировал произошедшее через призму восстания 1830–1831 гг.) сдержанно и с указанием на противоречивость испытанных современниками эмоций.

В Польше содержание коронации вызвало вопросы, но их было явно меньше, чем можно было ожидать. Как уже упоминалось, жителей Царства Польского вполне удовлетворила клятва-молитва Николая I. Так, современник событий польский историк Т. Липинский в своих «Записках за 1825–1832 гг.» указывает, что коронационная речь, произнесенная «коленопреклоненным» Николаем, вызывала в поляках чувство благодарности[795]. Это едва ли может удивить – клятва конституции была частью манифеста 1825 г., а молитва содержала отсылку к нему. Липинский, впрочем, указывает и на то, что вызвало у польских подданных монарха недовольство. Упоминая ходившие по городу в преддверии коронации разговоры, мемуарист фиксирует волнения относительно коронационных регалий и отсутствие информации о том, какая корона назначена к использованию. Важным для обсуждения оказался вопрос, доставят ли в Варшаву венец, которым император венчался в Москве[796]. Н. Кицка также отдельно оговаривает сюжет, связанный с короной, а именно то, что «Николай решил использовать корону московских царей»[797]. Недовольство тем, что для коронации был выбран русский венец, выражали в своих текстах К. Колачковский и Ю. Немцевич[798].

Предметом насмешек варшавского общества стал и польский церемониймейстер Я. Жабоклицкий, который привез корону в Варшаву с излишней, как писали, торжественностью[799]. Очевидно, что почести, которые воздавались короне сами по себе, не были предметом критики: негативная реакция была связана с тем, что церемонии удостаивалась русская корона. Появление в этом контексте регалий, созданных в Польше специально для церемонии, скорее всего, не спровоцировало бы ироничные комментарии. Вместе с тем нельзя не согласиться с О. С. Каштановой, которая, ссылаясь на целый ряд польских источников (в частности, Б. Маньковскую и А. Млоцкого), указывает, что русская императорская корона в сознании части польского общества «приобрела символ польской регалии»[800].

В целом ряде польских текстов коронация предстает как событие, не вызвавшее бурного ликования, нелепое или являющееся зловещим предзнаменованием. Так, И. Лелевель отмечал, что церемония вызывала у жителей Варшавы множество чувств, однако радовавшихся, «наверное, было немного»[801], а Ю. Немцевич характеризовал отношение Царства Польского ко всему происходящему как безучастное – все были «спокойны, грустны и тихи»[802]. «Холодной» называл реакцию поляков на коронацию и Х. Голежевский[803]. Генерал И. Прондзинский, в свою очередь, именовал коронацию «странной»: «Казалось, что ее никто не принимает за правду, за святой, почитаемый, национальный обряд, но скорее за пародию коронации. Польский король короновался в Варшаве… императорской Короной»[804]. Многие тексты трактуют церемонию как своего рода «комедию» или часть николаевского плана по уничтожению Польши легальными способами[805]. При этом, говоря о фальшивом характере церемонии или подчеркивая нелепость всего происходящего, современники главным образом указывали на тот факт, что награды за участие в церемонии были розданы полякам, демонстрировавшим по отношению к Николаю подчеркнутую лояльность[806].

Вместе с тем в этом же типе источников, а зачастую в тех же самых текстах можно найти оценки совершенно другого рода. Многие писали о надеждах, которые связывали с церемонией поляки, на страницах дневников фиксировались яркие впечатления или даже восторг, произведенный действом. Так, Ю. Красинский и упоминавшаяся Н. Кицка описали период ожидания коронации как время пробуждения надежды «дышать свободным воздухом» и увидеть «зарю» лучшего будущего[807]. Церемония и последующие торжества, по мнению мемуаристов, «захватили всех»[808]. Поляк Михаил Чайковский в своих «Записках» отмечал, что Николай I во время коронации произвел на него сильнейшее впечатление, заставив рассуждать: «Отчего поляки не группируются вокруг него и своим послушанием добровольно не снискивают его расположения, его любви? Лучше бы им было!»[809] Сохранились и многочисленные стихи в честь коронации Николая I[810].

Оценки церемонии польской стороной с течением времени, без сомнения, менялись. В значительной мере восприятие события как зловещего предсказания было предопределено произошедшим вскоре восстанием. Свою роль сыграла и польская литература этого периода, в частности «Кордиан» Ю. Словацкого и «Дзяды» А. Мицкевича, вошедшие впоследствии в национальный канон[811]. Не приходится, однако, сомневаться, что первоначальное впечатление было позитивным.

Отношение свиты Николая и – шире – русского общества к коронации в Варшаве реконструировать сложнее. Как уже говорилось, проведение церемонии не нашло широкого отражения в источниках личного происхождения, в ретроспективе же оно «потерялось» между двумя эмоционально значимыми событиями – Конституционной хартией 1815 г. и восстанием 1830–1831 гг., не говоря о том, что в России статус церемонии не получил серьезного разъяснения.

Примечательно, что даже в тех случаях, когда план проведения коронации или само действо все же оказывались в поле зрения того или иного высокого чиновника или военного, это, как кажется, не вызывало интереса или потребности обсудить коронацию. Дневник дипломата П. Г. Дивова помогает точнее понять и контекст происходящего. Служивший в тот момент управляющим Министерством иностранных дел, Дивов фиксирует в своих записках: «21‐го мая Император короновался в Варшаве. Он коронуется сам, возлагая корону на свою голову»[812]. Однако сразу за этой сухой фразой следуют новости с театра военных действий Русско-турецкой войны: 4 июня – известие о том, что султан освободил находившихся в плену 6 офицеров и 120 солдат, 13 июня – информация о молебствии в Казанском соборе по случаю победы графа Дибича и т. д.[813] Казалось бы, Петербург был занят войной, известия с полей сражения занимали главные полосы газет и мысли современников. Можно было бы предположить, что о других новостях рассуждать было некогда и неинтересно. Такое прагматическое объяснение, однако, едва ли будет верным.

Подтверждение можно обнаружить в переписке тогдашнего министра внутренних дел А. А. Закревского и командующего русскими войсками в Дунайских княжествах П. Д. Киселева. Ранней весной 1829 г. находившийся в Петербурге Закревский сообщал своему адресату в Одессу все петербургские новости, получая в свою очередь информацию о событиях, разворачивавшихся на южных рубежах империи в непосредственной близости от театра военных действий: «О сборе турок в назначенных тобою местах здесь также носятся слухи; желаю успеха, а еще полезнее будет, когда совершится мир, России желанный. Государь в конце апреля или начале мая с Императрицею и Наследником едут в Варшаву для коронования. Будет свидание в Калише с королем Прусским, а потом Государь поедет в Тульчин на маневры, а оттуда к таковым же сюда поспеет»[814]. Важно отметить, что здесь Закревский сообщает о коронации не как о чем-то из ряда вон выходящем, а как о событии, значение которого существенно, но все же не выходит за пределы разговоров о заканчивающейся войне, прусской поездке императора и грядущих маневрах. В ответе Киселева, который привычно реагирует на все написанное Закревским в режиме «новость – комментарий», какого бы то ни было впечатления относительно будущей коронации вообще не высказано. Павел Дмитриевич обошел вопрос стороной вполне красноречиво: притом что Киселев много рассуждал о войне и сообщал, между прочим, что «в Одессе скука отменная», «время здесь весьма теплое, но трава худо показывается» и «хлеб вздорожал», до обсуждения коронации дело в его тексте не дошло[815]. В поденной хронике митрополита Московского Филарета (Дроздова) за вторую половину 1820‐х – начало 1830‐х гг. можно обнаружить схожие сюжеты – слово «коронация» как таковое используется только применительно к московской коронации 1826 г., события, связанные с Польским восстанием 1830–1831 гг., неизменно маркированы, а варшавская коронация Николая никак не отмечена[816].

Оценки, высказанные представителями императорской свиты или приближенными великого князя Константина Павловича, участвовавшими в коронации, также носят обрывочный характер. В ряде случаев, оставив достаточно пространное описание событий в Варшаве, авторы мемуаров не интерпретировали свершившееся действо и не описывали собственные эмоции. В этом смысле их тексты похожи на записи тех, кто коронацию не видел. Именно так, например, выглядит рассказ адмирала П. А. Колзакова, служившего в Варшаве, и композитора А. Ф. Львова, будущего автора музыки гимна «Боже, Царя храни!», который находился в свите императора[817]. А. Ф. Львов остался в границах официального нарратива, сообщая, например, что «народ везде изъявлял особенную радость»[818], а у адмирала П. А. Колзакова самым эмоциональным из зафиксированного стало описание концерта Н. Паганини: «Вечером я был в концерте Паганини и был истинно поражен его громадным талантом. Что он со скрипкой выделывал – невероятно»[819].

Известную двойственность в оценке коронации можно найти у А. Х. Бенкендорфа, который, как мы уже знаем, участвовал в выработке официального взгляда на свершившуюся церемонию как на акт единения двух народов. В частной переписке того периода граф также выражал мнение, что коронация стала политическим успехом. В мае 1829 г. он писал Дибичу: «Императора обожают за его благородные и честные манеры. Мужчины и женщины с энтузиазмом относятся к нему, к любезности императрицы, к будущим надеждам, которые он продолжает. Варшава находится в упоении, а Вена, как я думаю, разочарована… Население увеличивается из‐за массы людей, прибывающих из округи, из‐за дам и господ, приехавших из самого Парижа, чтобы увидеть короля Польши. Коронация была во всех отношениях наиболее возможным политическим актом. До этого момента поляков волновала только безопасность их национального существования и надежды на будущее. Сейчас они говорят, разговаривая о русско-польских провинциях: „Мы больше не должны смотреть назад, сейчас наши взоры должны быть направлены на амбиции и славу нашего суверена“»[820]. В другом письме тому же адресату он рисует коронацию как событие позитивное и способствовавшее достижению поставленных целей, но вместе с тем непростое и эмоционально затратное: «Благодаря Богу и самообладанию императора над самим собою все кончилось благополучно… Поляки в восторге от своего короля и преисполнены доверия к его мудрости. Уверяю Вас, что невозможно быть более рассудительными, чем они, и более покорными воле Проведения, подчинившего их военному влиянию великого князя»[821].

Рассказывая о варшавской церемонии в своих «Воспоминаниях», глава Третьего отделения предложил иную трактовку – теперь коронация была «прочитана» им через призму последующих столкновений России и Польши. Указывая, что распространявшиеся по России «слухи» о коронации «не доставили никого удовольствия русским»[822], Бенкендорф пишет: «…поляки должны были почувствовать гордость… Мы же испытывали там тягостные чувства. Я не мог избавиться от болезненного и даже унизительного ощущения, которое предсказывало, что император Всея Руси выказывает слишком большое доверие и оказывает слишком большую честь этой неблагодарной и воинственной нации»[823]. Между прочим, стоит отметить, что этот пассаж граф поместил рядом с рассуждениями о том, что политика императора Александра I в отношении Польши, его стремление к объединению «всего, что было польским и могло быть польским» «затрагивало и оскорбляло Россию»[824].

Впрочем, подобное описание оскорбленного русского чувства и рассуждения о неверной политике империи на западных границах можно обнаружить и в текстах, написанных непосредственно в момент коронации. Они принадлежат перу прежде всего военных. Так, находившийся в мае 1829 г. на театре военных действий с Турцией генерал И. И. Дибич писал в своем письме императору: «Бог хотел бы, чтобы удовлетворение, которое Ваше Имперское Величество испытывает в Варшаве, было всегда стабильным и неизменным… но нужно особенно остерегаться… чтобы не попасть в ловушку их (поляков. – Прим. авт.) очевидной лояльности»[825]. В своих посланиях А. Х. Бенкендорфу генерал выражался с еще большей прямотой: «Пылкие патриоты видят в этом (в коронации. – Прим. авт.) снижение имперского достоинства… Разумные люди и настоящие друзья нашего государя ощущают важность… этого действа и молятся, чтобы оно обернулось установлением спокойствия и гармонии. Я же опасаюсь… и жалею всей душой Императора, так как я предвижу большие трудности…»[826] Дибичу вторил А. И. Нейтгард, выражавшийся в отношении коронации прямо и резко: «…все вообще является чем-то уродливым: черный двуглавый орел – отец белого одноглавого; они различны по природе и останутся таковыми»[827].

Император убедил себя в необходимости коронации в Варшаве, но реализовать принятое решение оказалось для него делом нелегким. Это подтверждается тем, насколько противоречивым было поведение Николая во время пребывания в Польше. С одной стороны, император вел себя в столице Царства Польского крайне благожелательно – выражал интерес к польской истории, многократно упоминал храбрость польских войск, восхищался их превосходной выучкой, несколько раз, в знак расположения к жителям Варшавы, прошел по улицам города пешком и без охраны[828]. Современники прямо указывали, что во время пребывания в Варшаве Николай I «прилагал все усилия лично понравиться» полякам[829]. В этом он видел свой долг как императора.

С другой стороны, реконструируя действия Николая этого времени, можно заметить, что монарх испытывал серьезные психологические сложности и часто просто прятался от публики. Как уже упоминалось, достигнув Вильно во время поездки на коронацию, император начал отказываться от встреч с местными чиновниками и дворянскими представителями[830], а в церемониале коронации жителям города дозволялось «при проезде кортежа по улицам города опускать занавески в окнах»[831].

Некоторые польские авторы также оставили свидетельства, которые необходимо упомянуть в этой связи. Ю. Немцевич отметил в своих воспоминаниях, что во время произнесения коронационной клятвы император внезапно разрыдался и несколько минут не мог вымолвить ни слова[832]. Немцевич полагал, что поведение монарха было продиктовано тем, что он был глубоко тронут происходящим. Ю. Красинский, описывая церемониальное шествие от замка к собору Св. Яна, зафиксировал еще один знаковый эпизод – император и король то ли от усталости, то ли будучи расстроенным шел к костелу с большим трудом, его фактически внесли в собор члены свиты, а во время молитвы, которую совершил примас Воронич, Николай заплакал и долго не мог успокоиться[833].

Российские источники не показывают императора плачущим, но и здесь есть сведения, на которые имеет смысл обратить внимание. В. А. Жуковский, указывавший, что во время коронации все присутствующие и «внимавшие (молитве императора. – Прим. авт.) исполнены были благоговения и проливали слезы», рисует и сильное волнение Николая – во время молитвы «лицо его было оживлено чувством, и твердый голос его иногда прерывался от сильного движения душевного»[834]. Глава Третьего отделения А. Х. Бенкендорф в своих «Воспоминаниях» и вовсе не скрывает эмоциональные метания Николая I во время пребывания в Варшаве. Последний, по словам графа, принес клятву «от чистого сердца… с полной решимостью ее исполнить». При этом, как сообщает граф, Николай I испытывал «тягостные чувства». Рассуждая об эмоциональном состоянии монарха, Бенкендорф, пожалуй, нашел самое точное слово по отношению к тому, что ощущал император, – унижение[835].

Примечательно и сообщение о нездоровье монарха во время варшавских торжеств: «Отечественные записки» информировали своих читателей, что император рано покинул праздничный обед в день коронации и пропустил и «обеденный стол на другой же день… по случаю легкой простуды»[836]. Сложно сказать, насколько действительно больным был в эти дни император, однако косвенные свидетельства указывают на то, что император искал возможность для своего рода передышки. «Воспоминания» Бенкендорфа позволяют реконструировать произошедшее после того, как Николай, сказавшись больным, ушел с коронационного обеда. «Вернувшись в свои апартаменты во дворце, император послал за мной, – сообщает глава Третьего отделения. – Видя, что я взволнован, он не скрыл от меня, насколько его рыцарское сердце переполнено чувствами»[837]. Стоит обратить внимание и на серьезную болезнь, которая настигла Николая спустя несколько месяцев после коронации, в ноябре 1829 г.[838] Болезнь сопровождалась нервными припадками, и при дворе опасались за жизнь монарха. Очевидно, события первой половины года, война и коронация в итоге дали о себе знать.

При первой же возможности Николай I буквально сбежал из Царства Польского в Пруссию. Действия монарха в литературе чаще всего трактуются как прагматичное стремление совместить две поездки[839]. Однако если поместить произошедшее в контекст предшествующих событий, то картина окажется иной. Получив во время пребывания в Варшаве информацию о болезни своего тестя, прусского короля, Николай I принял внезапное решение сократить свое пребывание в столице Царства Польского и направиться в Берлин, где его визита не ждали. Бенкендорф так описывает действия монарха: «…император решил, что сам поедет в Берлин… он приказал мне никому не говорить об этих планах… Два дня спустя в полночь мы с императором сели в коляску, предшествуемые только одним фельдъегерем, которому было приказано готовить по дороге лошадей… Нас сопровождал только приехавший с императором в Варшаву граф Алексей Орлов. Ни на минуту не останавливаясь, мы через Калиш и Бреслау доехали до Грюнберга. Под моим именем император остановился в этом маленьком городе, чтобы дождаться приезда императрицы, которая должна была прибыть сюда этой ночью. В тот момент, когда карета императрицы остановилась у приготовленного для нее дома, ее августейший супруг открыл дверь и к великому изумлению всех многочисленных собравшихся здесь людей подал руку императрице и сердечно обнял ее»[840].

Историки справедливо отмечают, что в Германии Николай ощущал себя спокойно и комфортно. Он был рад оказаться «в близкой его сердцу атмосфере военного командования. И сам он был принят в Берлине… как родной»[841]. К тому же и с тестем, и с братом жены – принцем Вильгельмом (будущим германским императором Вильгельмом I) – у Николая установились прекрасные отношения. Во время этой поездки в Берлин монарх присутствовал на бракосочетании принца Вильгельма с принцессой Августой Саксен-Веймарской[842].

Личные реакции императора показывают, что свои действия в Варшаве он воспринимал как не соответствующие его собственным представлениям и установкам. Иными словами, внутреннее состояние Николая-человека не согласовывалось с эмоциональным режимом, который установил (и которому обязал себя следовать) Николай-император. Как же в таком случае монарх объяснял себе и своим приближенным необходимость пройти через подобный кризис, или, используя формулировки самого Николая I и А. Х. Бенкендорфа, для чего он преодолевал «отвращение», шел на «жертвы» и проходил через «унижение»? Какой отклик от своих подданных в Царстве Польском он рассчитывал в итоге получить?

Анализ источников личного происхождения показывает, что польской стороне предписывались реакции (а в дальнейшем и действия), в основе которых должна была лежать подлинная и искренняя благодарность. Появление категории «благодарность» в российской политической риторике и, более того, использование последней при выстраивании политической практики не были нововведением Николая I. Автором этой системы был его брат и предшественник на престоле Александр I. Современники чутко уловили эту ноту в российской политике постнаполеоновского периода, отразив ее в своих текстах. Самым известным указанием является, конечно, письмо Карамзина Александру I 1819 г., известное как «Мнение русского гражданина»: «Нет, Государь, никогда поляки не будут нам ни искренними братьями, ни верными союзниками. Теперь они слабы и ничтожны: слабые не любят сильных, а сильные презирают слабых; когда же усилите их, то они захотят независимости, и первым опытом ее будет отступление от России, конечно не в Ваше царствование, но Вы, Государь, смотрите далее своего века… В делах государственных чувство и благодарность безмолвны»[843]. Карамзину вторил сенатор Н. Н. Новосильцев, который, по воспоминанию современников, часто повторял: «Александр Павлович ошибается, если думает, что поляки будут ему благодарны», «все добро, получаемое от других, принимается как бы за дань, по праву следующую»[844].

Вместе с тем александровская установка на ожидание благодарности от Польши за дарованные права, привилегии и прощение военной агрессии в период Отечественной войны 1812 г. была не чем иным, как отражением польской риторики. Уже в 1818 г. во время первого сейма Царства Польского речи депутатов строились в рамках этой парадигмы. Так, президент Сената, министр народного просвещения и исповеданий Царства Польского Станислав Костка Потоцкий говорил о признательности за покровительство монарха и об уроке, который последний преподал миру: «Для Польши дни траура обратились в дни веселия и радости. Ваше величество соединили королевство Польское с обширными Вашими владениями, собрали под один скипетр два братские народа и тем укрепив наше народное существование на незыблемом основании, даровали нам Конституционную хартию и явили удивленному свету небывалое зрелище… Кто из поляков не оценит и не почувствует Вами сделанного?.. Можем ли мы оправдать такое к нам доверие?.. Пусть мир убедится в том, что счастливое сочетание начал… будет величайшим уроком, когда либо данным миру монархом»[845]. Выступавший в этот же день министр внутренних дел Тадеуш Мостовский пошел дальше, представив идею польской благодарности в параллель с рассказом о благодеяниях победителей, не воспользовавшихся возможностью отомстить побежденным. В своей речи Мостовский описал 1813 г. – испуг поляков при приближении армии Александра, воззвание императора, которое «обеспечивало имущество и личность всем жителям герцогства Варшавского», отсутствие преследования служивших Наполеону, а также то, что «русские войска долго не пребывали в герцогстве и вообще возможно менее проходили через Варшаву»[846]. Мостовский завершил свою речь словами: «…мы сумеем оценить все эти благодеяния и первые обсуждения нашего сейма докажут… что порядки, установленные хартиею… будут иметь последствием общественный мир без томления, послушание – без унижения и свободу – без крайностей»[847]. Интересно, что министр предложил и вполне просвещенческое по своей сути обоснование верности стратегии, которая зиждется на прощении и благодарности. Он определил, что «подчинение, обдуманное и вызванное убеждением и чувством, основательнее и плодотворнее подчинения, вынужденного силою оружия» и что «чувство признательности в сущности есть чувство счастья»[848].

К моменту смерти Александра I отсылки к категории «благодарность» стали неотъемлемым элементом диалога жителей Царства и Романовых. Николай I смог в полной мере ощутить установленный эмоциональный режим в первые недели своего правления, когда Варшава готовилась к символическим похоронам Александра I. В это время в польских землях были изданы десятки поминальных стихов и речей. Их авторы – чиновники, школьные учителя, военные и священники – публиковали тексты на польском и немецком, отдельными брошюрами или в газетах[849]. Структура этих чаще всего стихотворных манифестаций содержала в себе два основных элемента – рассказ о покойном императоре и совершенных им при жизни деяниях и описание скорби и эмоционального состояния, в котором оказалась Польша зимой 1825/26 г.

В этих текстах Александр представал монархом великим[850] и обожаемым Европой[851] победителем[852], подобным Солнцу и Луне[853]. Он именовался отцом[854] и спасителем Польши[855]. Его милосердие и доброта[856], по мнению авторов этих текстов, «вернули полякам родину»[857], подняли их «из могилы»[858] и наконец позволили обрести утраченное счастье[859]. Один из сочинителей, вспоминая наполеоновские походы и повторяя формулировки министра Т. Мостовского на сейме 1818 г., писал, что Александр I «удивил весь мир», поскольку «не наказал побежденных»[860]. Соотечественников авторы таких текстов описывали в категориях благородства духа, как людей «всегда верных и честных»[861], испытывающих к монарху – безотносительно к тому, о каких благодеяниях шла речь (от восстановления утраченной государственности до полученных свобод, привилегий и торговых выгод), – подлинную и бесконечную благодарность[862].

Плач по скончавшемуся Александру был одновременно и обращением к Николаю, а разговор о благодарности – своего рода обещанием новому монарху, который осмыслялся в категориях патернализма по отношению к полякам и преемственности политики брата на западных территориях империи[863]. Объявление о коронации 1829 г. реактуализировало в официальной риторике Царства Польского апелляции к идее «благодарности» – в обращенных к Николаю лоялистских речах звучали клятвы «любить и быть верными» и декларации о том, что «поляки помнят благодеяния»[864].

Последующие события и оценки восстания 1830–1831 гг. демонстрируют, что император Николай I не воспринял аффектированный язык, на котором польская элита говорила о своей лояльности, как ритуальную речь. Напротив, обещания быть благодарными были интерпретированы как своего рода контрактные обязательства.

Окончание периода мирного сосуществования разрушило саму основу ожиданий Николая и политической элиты империи. Оценка действий поляков периода восстания 1830–1831 гг. в значительной мере выстраивалась вокруг указания на их неблагодарность. Именно о ней говорил польскому депутату Валицкому бежавший из Варшавы великий князь Константин Павлович: «Я не могу глубоко не чувствовать неблагодарности… батальонов, которые пользовались моим расположением; они доказали мне, что благодарность – слово, лишенное смысла»[865]. О «неискоренимой неблагодарности» поляков рассуждал и А. Х. Бенкендорф[866], утверждавший, что правительственная «слепота» в отношении умонастроений в Польше прямо связана с верой в благодарность поляков за оказанные благодеяния[867]. Глава Третьего отделения прямо объявил Ф. Вылежинскому, одному из польских парламентеров, направленных повстанцами в Петербург, что «русские войска будут драться с ожесточением, так как вся Россия оскорблена этой революцией и негодует на неблагодарность польского народа»[868]. И. Ф. Паскевич, обратившись к полякам сразу после подавления восстания 1830–1831 гг., корил жителей Царства за то, что последние забыли «долг присяги и благодарности за все благодеяния, оказанные Царству… императором Александром I»[869]. Эта риторика, очевидно, обрела со временем форму нарратива.

При начале восстания император Николай I заявлял: «…прошла пора великодушия; неблагодарность поляков сделала его невозможным, и на будущее время во всех сделках, касающихся Польши, все должно быть подчинено истинным интересам России», которая не стремится «владеть страною, неблагодарность которой была столь очевидна»[870]. Позднее монарх повторял сентенцию о польской неблагодарности многократно как в частной переписке, так и в публичном пространстве. Так, благодаря И. Ф. Паскевича за подавление восстания, император, например, иронично заявил, что будет хранить знамена и Конституционную хартию «в Оружейной палате, как памятник великодушия нашего Александра I и польской благодарности»[871].

Примечательны и публичные речи монарха после восстания. Судя по сохранившимся материалам, Николай I произнес одну и ту же по содержанию речь несколько раз – в 1831 г. во время приема польской депутации в Петербурге, а также в 1835 г. в имении Лазенки под Варшавой[872]. При этом повторялась и мизансцена – император перебивал депутата, начавшего было произносить заготовленный текст. Вероятнее всего, первоначальный, достаточно короткий текст[873] был расширен для произнесения в Польше 4 (16) октября 1835 г.: «Вы хотите меня видеть? Вы меня видите! Вы хотите мне говорить речь? Я этого не хочу, избавляя вас от лжи, да, господа, избавляя вас от лжи. Знаю, что чувства ваши не те, каким вы хотели заставить меня поверить. Знаю, что большая часть из вас… в прежних обстоятельствах были бы готовы вновь начать то, что вы делали во время революции. Не вы ли сами за пять лет, за восемь лет говорили мне о… преданности, не вы ли оказывали мне самые торжественные изъявления привязанности… а… после этого вы разрушили свои клятвы. Вы совершили ужасные дела! Императору Александру, сделавшему для вас более, нежели русскому императору должно было сделать, говорю так потому, что так думаю, осыпавшему вас благодеяниями, попечительному об вас более, нежели своих настоящих подданных и сделавшему из вас народ самый щедрый, самый цветущий – императору Александру заплатили вы самой горькой неблагодарностью. Вы никогда не умели довольствоваться положением самым выгодным и кончили тем, что сами разрушили свое благополучие… Воспитайте для добра детей ваших, внушая им основания… верности к их государю»[874].

Эта речь являет собой перечень упреков, которые Николай I предъявил полякам, главным из которых была объявлена неблагодарность. При этом, обвиняя своих «скверноподданных», как впоследствии выражался император, в нарушении преданности ему лично, все благодеяния, которыми была осыпана Польша, монарх приписал императору Александру I. Последний, по мнению Николая, проявлял заботу о поляках более, чем о «своих настоящих подданных», и более, «нежели русскому императору должно было сделать». Интересно, что себя из этой композиции, выстроенной вокруг чрезмерно неоправданных даров полякам, император удалил, делая Александра, с одной стороны, обманутым поляками, а с другой – порицаемым за легковерие. Показательно, что в этом тексте отсылка к коронации («Не вы ли сами за пять лет, за восемь лет говорили мне о… преданности») носит скорее завуалированный характер по отношению к версии 1831 г., где упрек был выражен прямо: «…вы так же кланялись в 1829 году»[875]. При этом просвещенческий пафос николаевской речи («воспитайте для добра детей ваших») был направлен в будущее, опуская занавес над прошлым[876].

После короткого пребывания в Берлине Николай вернулся в Варшаву. Здесь он получил новость о Кулевчинском сражении, завершившемся победой, которую он так давно ждал[877]. Новость привела императора в восторг. Доставивший сообщение князь Трубецкой так передал реакцию монарха: «Трудно описать впечатление, произведенное на императора известием… Будучи на вершине радости или, вернее, счастия, он осыпал меня поцелуями, бросился на колени, чтобы поблагодарить Бога, и тотчас же назначил меня своим флигель-адъютантом и полковником – две милости, которых я никоим образом не ожидал одновременно. Затем, не дав мне времени опомниться, он увлек меня на свои дрожки, чтобы отправиться сообщить эту приятную новость великому князю Константину… Вечером в день моего приезда император снова призвал меня к себе в кабинет и, пригласив пить с ним вместе чай, около двух часов разговаривал со мною наедине о том, как вообще у нас обстоит дело»[878]. По случаю победы было объявлено о многочисленных наградах; командовавший армией Дибич получил орден Св. Георгия[879]. Находясь в Варшаве, Николай получил и еще одну радостную новость – адмирал Грейг сообщал в своем рапорте о действиях брига «Меркурий» под командованием капитан-лейтенанта А. И. Казарского. Команда небольшого поврежденного судна, атакованная турками, приняла решение не сдаваться, а в крайнем случае поджечь корабль. Однако «Меркурий» не только выдержал обстрел со стороны двух больших турецких кораблей, но и нанес последним серьезные повреждения[880].

Вскоре победа Дибича над визирем была отпразднована торжественным молебствием в лагере при Повонзках, где 16 (28) июля были построены все войска Варшавского гарнизона. Здесь по приказу императора были сооружены два навеса – для проведения масштабного православного и католического богослужения. «После благодарственной молитвы, которую сопровождал артиллерийский салют, – вспоминает А. Х. Бенкендорф, – император первым закричал „Ура!“. Этим он вызвал большое неудовольствие великого князя Константина, который питал отвращение к шумным представлениям и даже к крикам „Ура!“. Огромное количество людей собралось для того, чтобы порадовать свой взор этим церковным праздником, который украшали своим присутствием самые нарядные столичные экипажи»[881].

В этом описании обращает на себя внимание то, как быстро император переключился на условный русский дискурс при появлении информации о военной победе. Николай не был готов провести публичный православный молебен в честь коронации, но сомнений относительно того, следует ли сделать это по случаю военной победы, у него не возникало.

Доставленная в Варшаву новость о победе позволила завершить всю поездку на высокой ноте. Весь проделанный Николаем путь, полный сомнений, тягот и жертв, казалось, был пройден не зря. Польша была покорена благородством монарха, которое не могло не внушать восторг и благодарность, планы Австрии были нарушены, а русская армия, словно в награду за усилия монарха, снискала столь долгожданную славу на поле боя. Дело шло к заключению триумфального мира с Оттоманской Портой, а Польша была спокойнее, чем когда-либо. Балы и парады, иллюминации и фейерверки, восторженно-эмоциональные проявления чувств со стороны жителей Варшавы – все это расценивалось как свидетельство верности принятых монархом решений. Николай уезжал из Варшавы с убеждением, что коронация в конечном итоге оказалась успехом.

Российский император покинул столицу Царства Польского 13 (25) июня. Он направился в Тульчин на смотр гвардейского корпуса 19 июня (1 июля), а затем повернул к Киеву, где остановился на несколько дней, покинув город 26 июня (8 июля). Его дальнейший путь пролегал через Козелец, Чернигов, Бобруйск, Могилев, Витебск, Великие Луки и Старую Руссу. Император прибыл в Царское Село 11 (23) июля, спустя более чем три месяца после отъезда на коронацию[882]. Монарх возвращался в Петербург без жены и наследника. Императрица Александра Федоровна осталась в Пруссии, а великий князь Александр Николаевич, выехавший из Варшавы несколькими днями ранее императора, направился в Санкт-Петербург через Ковно и Ригу[883].

Императорский кортеж состоял всего из 58 лошадей и 11 экипажей (из которых четыре представляли собой «перекладные тележки»). Николая I сопровождали генералы Александр Бенкендорф, Владимир Адлерберг, Петр Толстой и военный советник Максим Брискорн, а также камердинер и мундкох[884]. Предписания в связи с путешествием демонстрируют, что проезд (за вычетом пребывания в отдельных местах) должен был проходить максимально быстро. Не исключалась возможность передвижений ночью: «Под собственный Экипаж Его Императорского Величества впрягать лучших почтовых объезженных и смирных лошадей и которые бы не боялись огня в случае если изволит ехать ночью с факелами»[885].

Поездку домой несколько осложнила переправа через разлившуюся реку Березину. Могилевский губернатор М. Н. Муравьев, отправившийся «лично по сказанному тракту», указывал в своем представлении, что «самая переправа через Березину и многие части и мосты сего проселочного тракта от сильного наводнения вовсе неблагонадежны либо устроены наскоро для частного обывательского проезда, и в столь короткое время с надлежащею прочностью исправлены быть не могут». Настаивая, что выбранный путь опасен, губернатор предлагал альтернативный вариант для проезда монарха[886].

Интересно, как в процессе перемещения Николая I по территории империи сменяли друг друга в составе свиты братья императора. Великий князь Константин Павлович сопровождал монарха при проезде через Царство Польское (Люблинское воеводство) и по территориям, вошедшим в состав империи по разделам Польши (Волынь и Подолье). Однако, приняв участие в военном смотре в Тульчине, далее великий князь не поехал. Очевидно, он считал, что проводил брата до границ своей «вотчины»[887]. Великий князь Михаил Павлович присоединился к Николаю I сразу после отъезда Константина и оставался в свите вплоть до приезда в Петербург[888].

Путь из Варшавы в Петербург проходил для нового польского короля через Киев. Судя по сохранившимся архивным материалам, план мероприятий по пребыванию в Киеве был выработан митрополитом Киевским и Галицким Евгением (Болховитиновым), который был известен тем, что вместе с митрополитом Санкт-Петербургским и Новгородским Серафимом (Глаголевским) призвал мятежников на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. сложить оружие. План был одобрен Бенкендорфом, а окончательные правки вносил сам император. В документах сохранились довольно непосредственные пометы, сделанные рукой Николая I, например, «он с ума сошел» (о числе выстрелов с крепости при салютовании), «ждать у меня на квартире» или «будет объявлено»[889].

Митрополит Евгений, ссылаясь на существующую традицию посещения Киева представителями императорского дома, предложил устроить «первую встречу» у святых врат Киево-Печерской лавры. Под колокольный звон при выходе всей братии императору должны были поднести крест к целованию. После этого, согласно плану, монарх должен был войти в соборную церковь, после молитвы в которой «митрополит приглашал (императора. – Прим. авт.) к целованию чудотворные Печерские иконы Божией матери» и поклонению святым местам, «начиная с восточной правой стороны, сперва к мощам Святого благоверного великого князя Владимира… потом в левом западном углу к раке частиц мощей всяких преподобных печерских, и наконец в восточной левой стороне к мощам первого Митрополита Михаила»[890]. В последующие дни Евгений (Болховитинов) советовал посетить Софийский и Андреевский соборы, а также Михайловский монастырь. К представленному плану был приложен пространный список достопримечательностей Киева, большую часть которых, конечно, составляли православные «места памяти». Митрополит также счел возможным указать на Арсенал, Бурсу, шелковичный сад, а также – что кажется немаловажным – протестантскую церковь и римско-католический костел[891].

Император выполнил обязательную часть программы. Приехав в Киев 23 июня (5 июля) вечером, он направился к лавре, где был встречен митрополитом и духовенством[892]. В течение последующих дней Николай I присутствовал на литургии в Софийском соборе и еще раз побывал в лавре для поклонения мощам. Здесь же, в Киеве, было получено сообщение о капитуляции турецкой крепости Силистрии, произошедшей еще 18 (30) июня. Русские войска захватили 220 орудий, 80 знамен, флотилию и гарнизон в 10 тыс. человек. По этому случаю в Андреевской церкви отслужили обедню[893]. Получение известий счастливо совпало с 33-летием императора.

В Киеве Николай также принял участие в смотре войск, осмотрел Арсенал и крепостные сооружения; ему были представлены высший офицерский корпус расквартированных в Киеве частей, гражданские чиновники и купечество. В городе была устроена иллюминация[894]. По сообщению А. Х. Бенкендорфа, здесь император увидел и несколько тысяч турецких военнопленных, которых привлекли к работам по возведению оборонительных сооружений. Николай «заботливо поинтересовался об условиях их труда и приказал раздать им денежное вознаграждение»[895].

Вместе с тем император отказался от участия в представлении старшего духовенства и от парадного обеда, которое предлагало устроить киевское дворянство, «исполненное благоговейных чувствований к Всемилостивейшему монарху, изволяющему ощасливить древнюю столицу высочайшим… прибытием»[896]. Предложение митрополита заехать при отъезде из Киева в Киево-Печерскую лавру для напутствия и молитвы также не получило монаршего одобрения[897].

Среди череды сменяющих друг друга киевских мероприятий, столь обыкновенных для императора и столь необыкновенных для жителей города, произошло событие, имевшее значение для самого монарха и сопровождавших его представителей военной и придворной элиты: митрополит Евгений (Болховитинов) в присутствии императора в Киево-Печерской лавре произнес речь «К прибытию его Императорского Величества в город Киев». Последняя была утверждена Бенкендорфом и содержала многочисленные отсылки к свершившейся в Варшаве коронации:

По сути, в своей речи митрополит попытался осмыслить произошедшее в Польше событие: древний, но «веселием юнящий» Киев, подобно Иерусалиму, приветствовал императора, который шествовал, «украшенный новым венцем». Венец, названный здесь новым, принадлежал державе «соплеменной» – Польше. Последняя представала в тексте субъектно («держава их») и одновременно вместе с Россией. Установленное единство зиждилось на двух основаниях – братстве народов и процветании («блаженстве») Польши под скипетром Николая I. Император в речи Болховитинова соотносился в рамках классических аллюзий с солнцем, а также с ангелом, что может быть прочитано как скрытая отсылка к Александру I. Однако примечательнее всего тот факт, что Николай был представлен в речи митрополита как «Царь наш», то есть русский, и при этом «Отец Отечества нашего и их».

Единение двух народов было подчеркнуто противопоставлением последних «иноплеменным» и «врагам». Образ «враги наши», то есть враги России и Польши, вполне соотносился, например, с турецкой темой, которую активно продвигал во время коронации сам император.

Из речи митрополита очевидно, однако, что процесс поиска нового символического языка для позиционирования единства России и Польши находился в этот момент в самом начале. Целый ряд образов и аллюзий в речи Евгения (Болховитинова) были интерпретационно многозначны или доведены до крайности. Например, с одной стороны, не ясно, касалась ли формула «сыны России» непосредственно Польши, а с другой – можно ли воспринимать указание на «приближенных, так и отдаленных чад» как попытку дать новообразованному единству народов своего рода иерархию.

Сложно сказать, насколько действия Болховитинова были его личной инициативой, ведь Киев конца 1820‐х гг. был городом, в значительной степени ориентированным на Польшу[899]. Показательна, в частности, поданная императору «Записка… с обзором положения Царства Польского в 1829 году», которую составило Третье отделение. «Дух жителей Киева, – писал неизвестный автор, – полностью успокоился, они готовы к тому, что их полностью отделяют от польских провинций. Между ними много русских, которые понемногу восстанавливают былую национальность»[900]. Вместе с тем подобная речь, произнесенная при возвращении императора в Россию, показывает, что коронация и – шире – польский сюжет во властном нарративе Российской империи могли стать частью николаевского «сценария власти». По крайней мере, к такой возможности присматривались.

К моменту приезда в Петербург император полностью уверил себя, что все произошедшее является залогом спокойствия в западных землях империи. Находясь в Северной столице, Николай I начал обдумывать, как надлежит связать две части его империи. Он планировал новую дорогу на запад – еще в Варшаве он заслушал доклад Главноуправляющего путями сообщения герцога Александра Вюртембергского о проекте прокладки новой дороги между Санкт-Петербургом и Ковно через Псков и Динабург[901].

В этом же году была создана Комиссия для составления положения о шляхте, находящейся в присоединенных от Польши губерниях. Речь шла об институционализации мелкой шляхты как привилегированного сословия[902]. Вскоре императору был представлен проект «О переселении безземельной польской шляхты в Новороссийский край»[903]. Указывая, что «заселение пространных степей Новороссийского края всегда было целью Правительства, непрестанно пекущегося о благосостоянии всех сословий в государстве»[904], и обрисовав Новороссию как уголок рая, автор проекта подробно остановился на социальных проблемах «бродячей» польской шляхты, представители которой, «не имея ныне собственности и скитаясь по разным местам в государстве, принуждены часто снискать пропитание разными способами недостойными имени их и вступая в должности отяготительные даже для простого поселянина подвергаются иногда рабству зажиточных в Польше помещиков»[905]. Итогом рассуждений стало предложение организовать переселение «бродячей» польской шляхты в Новороссию. Переселенцев планировалось наделить значительными участками земли «в вечное и потомственное владение», освободить от повинностей, выдать пособия и ссуды, а также дозволить «пользоваться свободною торговлею и промыслами» и выбирать своих старшин и пр.[906] Впечатляет, что работа над положением об улучшении жизни польской шляхты не прерывалась, даже когда в Варшаве уже несколько месяцев полыхало восстание, а великий князь Константин, едва не убитый во время нападения повстанцев на Бельведер, бежал за пределы Царства.

Уверенность императора, что благодаря его действиям в Царстве Польском установилось полнейшее спокойствие, не смогли поколебать даже сообщения о так называемом заговоре В. Смагловского. Когда монарх уже достиг Петербурга, из Варшавы пришла информация о готовившемся во время коронации покушении. Следственная комиссия во главе с Н. Н. Новосильцевым первоначально полагала весь заговор следствием бурного празднования, устроенного студентами Варшавского университета в апреле 1829 г.: «В день имянин Смагловского собралось к нему несколько молодых людей и когда умы были разгорячены вином, то Смагловский в общем разговоре, обратившемся случайно на польскую историю, излил собеседникам свои сомнения, что едва ли они способны питать ту же преданность, примером коей служат Ходкевич… и Костюшко – они утверждали единодушно, что они преданы отечеству… а Смагловский, взяв лист бумаги и написав на оном „Я буду защищать Отечество свое до последней капли крови“, дал им подписать сие обещание. Гости Смагловского, вспомнив на другой день о своем поступке, возвратились к нему, потребовали возврата своей подписи и сожгли оную»[907]. Поступок шляхтича стал известен в университете, и Смагловский был исключен из числа студентов. Он покинул Варшаву, отправившись в Гостынь, где смог найти себе место учителя[908]. В сентябре 1829 г., впрочем, Смагловский вернулся в Варшаву, где был арестован[909].

Проведенное Н. Н. Новосильцевым расследование позволило увидеть, однако, что дело обстояло сложнее: Смагловский вполне целенаправленно поощрял варшавских студентов организовать заговор. Он намеревался собрать группу из 200 человек, что, впрочем, оказалось делом непростым, – шляхтичу удалось склонить на свою сторону лишь шестерых. При этом Смагловский прибег к обману – он уверил друзей, что действует «не сам собою, а принадлежит к обществу коего члены суть: секретарь Сената Немцевич, Роман Солтык, несколько сенаторов, военных, гражданских чиновников», а также, что примечательно, директор театра Л. Осинский[910]. Главой тайной организации Смагловский называл будущего диктатора Польского восстания И. Хлопицкого[911]. Подтверждая свои намерения, все участники заговора произнесли присягу над «черепом, принесенным из Праги»[912]. Этот жест представлял собой символическое указание на месть, которая должна свершиться над Романовыми за подавление Польского восстания 1794 г.

Смагловский предполагал спрятать молодых людей «с оружием за обоями залы коронования»[913]. Во время церемонии они должны были окружить императорскую фамилию и вынудить императора под страхом смерти согласиться на три условия: возвращение Польше всех присоединенных к России провинций, следование нормам конституции и, наконец, признание права свободного выбора королей[914]. Проект рухнул, когда один из заговорщиков обратился к Ю. Немцевичу, который, как оказалось, не имел об обществе ни малейшего представления. В результате товарищи Смагловского пришли к заключению, что имеют дело со шпионом[915].

Интересно, что в более поздних польских эмигрантских текстах заговорщики в ряде случаев были соотнесены с участниками восстания 1830–1831 гг. или даже приравнены к ним. В качестве инициаторов коронационного заговора подобные тексты называли Петра Высоцкого[916], члены организации которого напали на Бельведерский дворец в ноябре 1830 г. и едва не убили великого князя Константина Павловича, и известного публициста Адама Гуровского, о котором речь пойдет ниже[917]. При этом участники тайного общества изображались героями, оказавшимися словно «на театре славы всего света»: обсуждая свои планы, заговорщики неизменно размышляли о возможной реакции европейских дворов на задуманное ими предприятие[918]. Так, один из заговорщиков, говоря об убийстве Романовых, задавался вопросом: «Как примет сент-жемский кабинет наше предприятие?»[919]

Полученные из Варшавы сведения нимало не обеспокоили Николая – этот заговор в российских источниках не обсуждался сколько-нибудь серьезно. В розыскных документах мотивы В. Смагловского трактовались как следствие воспитания «в началах ложного патриотизма» и игры «воображения»[920]. В таких объяснениях, впрочем, не было ничего нового – все прошения о помиловании, приходившие из Польши, выглядели подобным образом. Отчасти материалы дела могли убедить Николая в правильности самого решения о коронации: В. Смагловский планировал отдать отобранную у Николая I корону герцогу Рейхштадтскому (Наполеону II) и начать собирание польских земель при активной поддержке Австрии[921]. Один из неудавшихся заговорщиков, студент Воловский, объявил следствию, что общество надеялось, что «Австрия на предстоящем сейме в Галиции провозгласит сего Герцога королем Польским»[922].

Расследование дела Смагловского оставалось без существенного движения до середины весны 1830 г. Лишь 8 (20) апреля генерал Д. Д. Курута сообщил императору, что следствие «на сих днях только приведено к окончанию» и скоро будет передано в суд[923]. К этому моменту император уже находился в состоянии активной подготовки к новой поездке в Варшаву на открытие сейма. Он пребывал в убеждении, что общественный договор, заключенный между ним и поляками, ненарушим[924] и благодарная Польша по-прежнему остается лояльной к своему монарху, который был неизменно верен своему слову и теперь намеревался исполнить очередное обещание и созвать представительство. Он полагал, что определился с главным, и болтовня мальчишек его не тревожила.

Открытие польского сейма было главной, но не единственной задачей очередной поездки императора в Варшаву. Назначив «вояж» на май – июнь 1830 г., Николай I одновременно решал вопрос с празднованием годовщины своей коронации в качестве польского короля и 15-летия создания Царства Польского. Оба события имели значение для позиционирования власти императора в польских землях, но не были интегрированы в более широкий имперский контекст, а значит, не имели никакого отношения к выстроенной в России системе коммемораций. Вспоминать о них, в сущности, можно было только в Варшаве.

5 (17) мая в Варшаве было объявлено о скором приезде императора и короля[925]. По заведенной традиции, милости опережали прибытие монаршего кортежа: 27 апреля (9 мая) польский «Варшавский курьер» сообщил о возобновлении вручений ордена Св. Станислава, по случаю чего в Варшаве состоялся молебен[926], а две недели спустя великий князь Константин Павлович открыл перед Дворцом Сташица памятник Н. Копернику[927]. Как и в предшествующем году, из России в Польшу везли серьезный запас подарков, орденов и денег[928].

На сей раз император двигался к Варшаве заметно быстрее: выехав из Санкт-Петербурга и направившись по Динабургскому тракту[929], он прибыл в Варшаву всего неделю спустя[930]. Императора сопровождали великий князь Михаил Павлович, генералы П. А. Толстой и А. Х. Бенкендорф, министр двора П. М. Волконский и вице-канцлер К. В. Нессельроде. Несколько дней спустя в Варшаву прибыла и императрица[931]. К свите российского монарха также присоединился прусский принц Карл[932].

В годовщину своей коронации император Николай I присутствовал на параде, состоявшемся на Саксонской площади, и на торжественном молебне в соборе Св. Яна. «Санкт-Петербургские ведомости» сообщали, что «12 (24) мая в день торжественного своего коронования их величества государь император и государыня императрица изволили принимать в Королевском замке… поздравления знатных обоего пола особ, равно всех Штаб– и Обер-офицеров гвардии и армии»[933]. Вечером в театре было дано представление, а город был иллюминирован[934]. Несколькими днями позже Николай дал в Королевском замке большой обед, на который были приглашены министры, сенаторы и депутаты. В этот вечер монарх поднял тост за процветание польского народа[935].

В польских газетах появлялись и «Воспоминания» о прошлогодней церемонии. Так, известие о приезде императора и короля в Варшаву сопровождалось в «Варшавском курьере» указанием (в рубрике «Воспоминания»), что 5 (17) мая 1829 г. состоялся коронационный въезд монарха в город[936]. Аналогичным «Воспоминанием» был отмечен и сам день коронации 1829 г., и дата создания Царства Польского в 1815 г.[937] Отголоском коронации стала церемония помещения сердца Яна Собеского в новый саркофаг, который император приказал изготовить годом ранее и оплатил из личных средств[938].

Мероприятия – парады[939], балы, поездка в Беляны – продолжились и после празднования коронации[940]. В один из дней наследник, великий князь Александр Николаевич, посетил Варшавский университет и преподнес ему в дар гипсовые слепки, сделанные с рук солдата Преображенского полка, отличавшегося колоссальным ростом[941].

Нарратив народной любви был задействован вполне активно – толпы восторженного народа заполняли улицы[942], а газеты публиковали стихи в честь приезда императора[943]. Сопровождавшие Николая также фиксировали, что «Варшава была блестящей и оживленной»[944]. В честь монарха по примеру прошлого года было дано несколько обедов и балов, включая бал у председателя Сената графа С. Замойского[945]. Те же люди, те же действия.

8 (20) июня прошло и празднование годовщины создания Царства Польского, которое местная пресса именовала «воскрешением» королевства[946]. В этот день состоялись торжественная служба и военный парад, в котором приняли участие как польские, так и российские войска. При прохождении войск, которыми командовал цесаревич, присутствовали император, великий князь Михаил Павлович, прусский принц Карл, фельдмаршал И. И. Дибич-Забалканский, императорская свита, министры Царства Польского, сенаторы, депутаты и многочисленные дамы[947].

В целом празднование годовщины коронации и 15-летия создания Царства Польского носило общепринятый характер – молебен, частью которого было произнесение благодарственной речи в честь Александра I, военный парад, театральное представление и иллюминация города[948]. Присутствие императора, представителей династии, генеральского и офицерского корпусов и высших гражданских чиновников указывало на высокий статус мероприятия, а парад использовался для коммуникации монарха с подданными[949] и демонстрации имперской мощи и солидарности «единоплеменных народов».

Приезд императора предсказуемо стал поводом к активизации торговли и получению дополнительного дохода. Газеты сообщали о возможности купить вещи, которые так или иначе могли ассоциироваться с императорскими поездками в Варшаву 1829–1830 гг.: от портретов императорской четы[950] до музыкальных инструментов, игравших на одном из балов[951]. В номере «Варшавского курьера» за 12 (24) мая 1830 г. была размещена рекламная заметка ювелира Лионовича, который принимал заказы на изготовление колец в честь коронации 1829 г. с памятной гравировкой. Ювелир обещал, что кольца будут сделаны с использованием частиц сукна, по которому прошел кортеж, двигаясь от замка к собору Св. Яна[952].

Празднования проходили параллельно работе сейма – четвертого за всю историю существования Царства Польского[953] и первого в правление Николая I. На повестке дня стояли вопросы практического порядка – регулирование финансов, принятие положения о лесном хозяйстве и организации пастбищ, а также искоренение бродяжничества. Обсуждалось и сооружение памятника Александру I[954]: образ «восстановителя отечества» не исчезал из польской официальной риторики вплоть до восстания и служил медиатором во взаимоотношениях между Николаем I и поляками[955]. Самым главным и самым чувствительным для обеих сторон на сейме, однако, было обсуждение проекта закона о браках, который, по мнению императора, должен был прекратить распространенную в Польше практику разводов[956].

Работа сейма активно освещалась и обсуждалась в польской прессе[957]. Петербургские газеты публиковали речи монарха[958], но наибольший интерес здесь вызывало, как кажется, обсуждение вопроса об устройстве будущего монумента императору Александру I[959]. «Вестник Европы» отмечал при этом, что, стремясь «почтить память Восстановителя», поляки собрали «капитал около 7 млн., который может быть увеличен еще половиною». Таким действиям издание дало свою оценку: «…народ, будем откровенны, сделал усилие… охотно приносит он жертву сердечную»[960].

На открытии сейма 16 (28) мая 1830 г. император Николай произнес речь[961]. По заведенной Александром I традиции он прочел обращение на французском языке, стоя на ступенях трона в зале Сената Варшавского замка, где в 1829 г. состоялась коронация. Вслед за ним государственный секретарь Царства Польского зачитал тот же текст на польском. А. Х. Бенкендорф так описал церемонию: «Государь с императрицей пришли в тронную залу, за ними следовали двор и вся военная свита, а галереи были наполнены почетнейшими дамами. По занятии всеми своих мест государь открыл собрание речью, заслужившей общее одобрение. Все любовались величественной его осанкой и звонким голосом и казались исполненными самой ревностной к нему привязанности»[962]. Примечательно, что в описании нет никаких указаний на смятение чувств, которое Александр Христофорович фиксировал у императора годом ранее.

Н. К. Шильдер характеризует речь Николая как деловую, в противоположность сентименталистским речам Александра I, отмечая, что император не касался темы присоединения Литвы и призывал поляков «упрочить творение восстановителя Польши благоразумным и умеренным использованием своих прав»[963]. Вместе с тем структура речи в значительной мере повторяла александровское выступление перед сеймом 1825 г. – рассуждения общеполитического порядка, располагавшиеся в начале и в конце, сочетались в ней с перечнем проектов, которые сейму надлежало обсудить.

Император начал речь с извинений («Пять лет протекло со времени вашего последнего собрания. Причины, не зависевшие от моей воли, помешали мне созвать вас раньше; но причины этого запоздания, к счастью, миновали…») и ритуального упоминания Александра I и его благодеяний. Далее Николай впервые попытался представить в более или менее структурированном виде систему негласного договора между Россией и Польшей. Он постарался описать то, что Россия сделала для Царства, оперируя при этом даже некоторыми экономическими позициями: «Беспрерывно возрастающее развитие промышленности, расширение внешней торговли, увеличение обмена продуктами между Польшей и Россией являются несомненными выгодами, которыми вы уже пользуетесь в настоящую минуту и которые дают вам уверенность в непрерывном возрастании вашего благосостояния». Император также отметил, что «Польше не пришлось нести… тяготы» войн, в которые была вовлечена Россия в последнее время, «однако она (Польша. – Прим. авт.) пользуется выгодами, которые явились следствием их». Этот аргумент, впрочем, был императором сразу же нивелирован, поскольку Николай заявил, что полякам была отведена не менее почетная роль – они «составили авангард армии, долженствовавшей охранять безопасность империи». Вероятно, монарх полагал, что сам по себе аргумент о неучастии поляков в войнах с Персией (1826–1828 гг.) и Турцией (1828–1829 гг.) мог быть расценен как оскорбительный. К тому же он вступал в прямое противоречие с принятым нарративом, в рамках которого польская армия всегда оценивалась как исключительно храбрая[964].

Что же император хотел получить взамен? В более узком общественном смысле речь шла о пересмотре вопроса о разводах. Этот вопрос серьезно тревожил монарха, и его позиции в этой связи были выражены в речи достаточно жестко: император «требовал максимального внимания» к ситуации, которую он интерпретировал как нарушающую общественное спокойствие. Но главное – в ответ на признание политической субъектности Царства (император отдельно подчеркнул, что выполнил «во всем объеме 45-ю статью Конституционной хартии»), экономические привилегии и обретенное благосостояние монарх ожидал от поляков лояльности. Он призывал сейм пользоваться благами, предоставленными их отечеству, «с умеренностью и благоразумием». Вероятно, Николай I полагал, что выразился более чем ясно.

Без сомнения, формулировки, которые император относил к категории «по части формы» и которые были включены в его речь, чтобы «польстить» полякам (например, про охрану западных рубежей империи), воспринимались его слушателями как вполне содержательная позиция. Указание же на благосостояние, достигнутое Царством Польским, которое Николай I интерпретировал как своего рода благородный жест со стороны России (вспомним его заявление 1830‐х гг. о том, что император Александр I проявлял заботу о поляках более, чем о «своих настоящих подданных»), представители польского сейма, напротив, могли трактовать как попытку искупить вину за разделы, вину, которую Россия, конечно, никогда не могла искупить до конца. При этом слова о существовавшей вине Польши перед Россией в связи с участием поляков в Отечественной войне 1812 г. на стороне Наполеона произнесены не были. Этот элемент, который мог стать основой для пересборки всей конструкции, остался невостребованным. Н. К. Шильдер вполне справедливо констатировал, что «откровенная» речь императора «не оживляла в памяти ни одного тягостного воспоминания»[965].

Открыв сейм, император уехал, отправившись в поездку в Елисаветград, Киев и Брест-Литовск[966]. Николай вернулся в Варшаву 7 (19) июня и закрыл сейм 16 (28) июня[967]. Считается, что монарх удалился из Варшавы, «желая отстранить даже тень какого-нибудь влияния со своей стороны на работу сейма»[968]. В своем желании не тревожить поляков он полностью следовал принципам, заложенным Александром I, который после обращения к сейму также уезжал из польской столицы, возвращаясь в город, лишь чтобы сказать вторую, заключительную речь[969]. Логика подобных действий должна была обозначать, что все происходящее является частью «польских дел», которым должно развиваться вне влияния России.

Сейм отклонил проект закона о браке, столь значимый для императора Николая. Монарх не скрыл своего отношения к произошедшему в речи, которая подвела итоги сейма[970]. Похвалив депутатов и сенаторов за отношение к памяти об александровском наследии («Вы подали замечательный пример национального признания реставратору вашей родины») и работу по другим законопроектам, император и король выразил сожаление, что идея запрета разводов не получила поддержки. Ситуация не вышла за пределы обычных увещеваний – никаких более жестких мер не последовало. Даже в отношении риторики Николай не изменил себе. Он завершил свою речь к польскому сейму обещанием: «я не перестану, даже вдали от вас, следить за вашим истинным счастьем»[971]. «Ничто не указывало на вероятность близкого взрыва, – писал об этих днях Бенкендорф, – напротив, видимое материальное благосостояние казалось надежнейшим оплотом общественного спокойствия»[972].

В начале 10‐й главы «Евгения Онегина» А. С. Пушкин дал императору Александру I известное стихотворное определение:

Чаще всего, пожалуй, цитируется первая часть этого четверостишия. Это вполне понятно – советской историографии нравилось упоминание лукавства и лености монарха, и подобная трактовка со временем стала устойчивой. Однако точность пушкинской оценки императора в большей мере связана с главным событием эпохи – Отечественной войной 1812 г. – и глубиной понимания им того факта, что Александр I с «вечной славою 12 года» был связан лишь опосредованно и чести этой к тому же «не чаял»:

Действительно, император, узнавший о переходе наполеоновских войск находясь на западных границах империи, оставался при русской армии считаные недели[974]. Он наблюдал за событиями, которые разворачивались под Смоленском и Москвой, издалека, получая информацию с задержками и часто неверно ее интерпретируя. Монарх присоединился к армии полгода спустя все там же – в Вильно[975]. Русские войска переходили Неман, преследуя разбитую армию Наполеона, Отечественная война 1812 г. была закончена, и император Александр ее пропустил. Он, в сущности, если вести речь о главной в этот момент – военной – стороне дела, не имел прямого отношения к событию, которое воспринимается сейчас как главное в истории его правления.

Этот аспект, как представляется, выпал из поля зрения исследователей: принято акцентировать внимание на том, что император декларировал свое желание остаться при армии. При этом чаще всего цитируются слова из рескрипта Н. И. Салтыкову от 13 (25) июня 1812 г. («Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем») или формулировка П. А. Вяземского, писавшего о народном подъеме во время пребывания императора в Москве в июле 1812 г. («…с момента приезда государя в Москву война приняла характер народной войны»[976]). Упоминается и имевшая большое значение поездка в Або для личных переговоров со шведским наследным принцем Ж.‐Б. Бернадотом[977].

И все же дух времени состоял не в этом. Разговоры с московским дворянством и купечеством или обсуждение дипломатических позиций, сколь бы значимыми ни были такие действия, в глазах общества не отражали главной потребности – видеть императора воином, который во время войны – тем более такой войны – руководит армией. Александр же оставался в Петербурге[978], узнавая о произошедшем на театре военных действий постфактум и далеко не в полном объеме, а его реакция на происходившие события была зачастую крайне неточна. Для столичного общества было очевидно, что император больше не контролировал ситуацию, а империя тем временем переживала события грандиозные и трагические.

Как известно, сообщение М. И. Кутузова о сражении при Бородино, точно описывавшее все произошедшее на поле, но никак не сообщавшее о дальнейших планах командующего[979], вызвало в Северной столице череду восторженных празднеств[980]. Новость достигла Петербурга в день орденского праздника св. Александра Невского и была воспринята как сообщение о триумфе, которого так долго ждали и на который надеялись. Кутузов был произведен в генерал-фельдмаршалы с пожалованием 100 тыс. руб., а в армию направили многочисленные награды[981].

Информация о том, что Москва оставлена русскими войсками и горит, стала для Петербурга в полном смысле слова громом среди ясного неба. Первые сведения о случившемся император Александр получил 7 сентября и не от направленного Кутузовым полковника А. Ф. Мишо де Боретура, который прибыл лишь на следующий день, а от Ф. В. Ростопчина[982]. В день получения новости о том, что русские войска оставили Москву, император написал теперь уже генерал-фельдмаршалу Кутузову: «Князь Михаил Ларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от Вас. Между тем от 1 сентября получил я чрез Ярославль от московского главнокомандующего печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал-адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости. Александр»[983].

Сообщение об отходе войск не просто «отравило удовольствие, доставленное… победою», как выразился император в письме сестре[984], оно радикально изменило общественный взгляд на Александра I. Поведение императора после Бородино напомнило всем его действия после катастрофы Аустерлица 1805 г., когда монарх, застигнутый врасплох, в отчаянии бежал с поля боя и едва не попал в плен[985], однако не отказался от пышного празднования, устроенного в честь его возвращения в российскую столицу. Когда же в Петербург начали поступать новости о разгроме армии под Аустерлицем, император столкнулся, по выражению Н. Н. Новосильцева, «с по-настоящему тревожным отношением общества; более не говорили о предательстве (австрийцев. – Прим. авт.), но приписывали все несчастья одному ему»[986].

Уже в начале осени 1812 г. в том, что касается «символического капитала», император Александр стоял на грани банкротства. События развивались стремительно. Через несколько дней после того, как русская армия оставила Москву, великая княгиня Екатерина Павловна писала брату: «Несмотря на неприятность, которую я должна причинить Вам, дорогой друг, я не в состоянии больше молчать. Взятие Москвы раздражило и ожесточило всех; неудовольство дошло до крайних пределов, и Вашу особу не щадят. Если это доходит даже до меня, то можно судить об остальном. Вас громко обвиняют в бедствии, постигшем государство, в разорении всех и каждого и, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и свою собственную. И Вас осуждает не одно какое-нибудь сословие, а решительно все… судите сами, каково должно быть положение дел в стране, когда презирают ея главу; нет той вещи, которой бы человек не сделал бы, чтобы восстановить свою честь… На Вас жалуются во всеуслышание; я считаю долгом сказать Вам это, дорогой друг, так как это весьма важно. Не мне указывать Вам, что делать, но спасите свою честь, которая задета. Ваше присутствие может снова расположить умы в Вашу пользу; не пренебрегайте никаким средством и не думайте, что я преувеличиваю; к несчастью все, что я говорю – правда…»[987]

18 сентября 1812 г. император объяснился с Екатериной Павловной, написав ей не столько письмо, сколько отчет длиной в добрый десяток страниц. Содержание написанного позволяет понять, какое сильное впечатление на императора произвело письмо сестры, прямо утверждавшей, что русское общество, причем безотносительно к сословной принадлежности, считает императора трусом. Интерпретация произошедшего, которую Александр предъявил великой княгине, была запутанной и полной отрицания. Указав, что не придает «никакого значения» той «личной храбрости, которую может проявить всякий рядовой солдат», и отметив, что человеку «с высшим призванием» должно думать о «нравственном мужестве»[988], император писал: «Впрочем, коль скоро мне приходится, к стыду своему, коснуться этого вопроса, я скажу, что гренадеры Малороссийского и Киевского полков могут удостоверить, что я умею держать себя в огне также спокойно, как и всякий иной»[989]. Показав, что в вопросе «личной храбрости» он и выше подозрений подобного рода, и одновременно храбр, «как всякий иной», Александр перешел к следующему раунду объяснений. Он попытался предъявить сестре доказательства того, что в сложившейся ситуации он объективно не мог действовать иным образом, указывая, что выбранная стратегия поведения была построена на рекомендациях тех, к кому он испытывал доверие. Александр I упрекал Екатерину Павловну в том, что она сама советовала ему удалиться от армии, поскольку его присутствие не может «внушить никакого доверия» войскам. В его письме виноватой, впрочем, оказалась не одна великая княгиня: «Посудите сами, друг мой, как мне должно быть тяжело слышать, что моя честь подвергается нападкам, тогда как уехав из армии, я сделал только то, что от меня хотели»[990].

В этом письме Александр I также признавался великой княгине, что сам видит, как меняется отношение к нему в Петербурге: «…люди бывают несправедливы к человеку, когда его постигнет несчастье…»[991] Император не лукавил: 15 сентября 1812 г., в годовщину коронации, опасаясь волнений, ему пришлось проехать по улицам столицы в карете, а не верхом, как это было принято. Графиня Р. Эдлинг так описывает все произошедшее и эмоциональное состояние действующих лиц: «Уговорили Государя на этот раз не ехать по городу на коне, а проследовать в собор в карете вместе с императрицами. Тут в первый и в последний раз в жизни он уступил совету осторожной предусмотрительности, но по этому можно судить, как велики были опасения. Мы ехали шагом в карете о многих стеклах, окруженной несметною и мрачно-молчаливою толпой. Взволнованные лица, на нас смотрящие, имели вовсе непраздничное выражение. Никогда в жизни не забуду тех минут, когда мы вступили в церковь, следуя среди толпы ни единым возгласом не заявлявшей своего присутствия. Можно было слышать наши шаги, а я была убеждена, что достаточно было малейшей искры, чтобы все кругом воспламенилось. Я взглянула на Государя, поняла, что происходило в его душе, и мне показалось, что колена подо мною подгибаются»[992]. Здесь же графиня прямо сообщает, что «с минуты на минуту ждали волнения раздраженной и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии»[993]. Н. К. Шильдер, автор классических биографий Александра I и Николая I, цитируя Р. Эдлинг, зафиксировал в своей книге, посвященной истории царствования старшего из братьев: «Однако, все обошлось благополучно»[994]. Вряд ли с историком можно в полной мере согласиться, имея в виду воздействие, которое эти события произвели на императора Александра.

В письме сестре общественные реакции такого рода[995] монарх объяснял устройством мироздания («Это… в порядке вещей в этом мире») и работой агентов Наполеона, которым дано задание дискредитировать любые его действия («…если я буду находиться в армии, приписать мне все неудачи… если бы меня не было в армии было решено приписать это недостатку мужества»[996]). Измучившись поиском все новых и новых причин для самооправдания, Александр в конце концов признавался в отсутствии военного таланта: «Что касается таланта, быть может его у меня нет, но ведь приобрести его нельзя: это дар свыше, никто еще сам не приобретал его»[997]. Он рассуждал и о неизбежности своего поражения как монарха: «…мы переживаем столь ужасный кризис и имеем дело со столь адским противником, сочетающим ужасное злодейство с самыми выдающимися дарованиями, которому помогают вооруженные силы всей Европы и множество талантливых людей, выработавшихся в течение 20 лет постоянных войн и революций, что нет ничего удивительного, если я испытываю неудачи»[998]. Наконец, он писал об одиночестве, которое испытывает, и участи «не быть признанным обществом», «быть всеми покинутым»[999].

Интересно, что, говоря о давлении, которое на него оказывали в связи с назначением М. И. Кутузова, Александр I упомянул в этом письме, что ему советовали назначить во главе войска «безнравственного» и «вероломного» Петра Палена[1000]. Преступление Палена – убийство Павла I во время переворота 1801 г. – было всем известно. Однако стремление императора занять по отношению к Палену позицию человека морально безупречного не могло никого обмануть. Русское общество никогда не забывало, что и сам Александр был замешан в заговоре против Павла I. Тем интереснее, что в момент серьезнейшего кризиса эти события «припомнил» и сам император. Между прочим, такой ассоциативный ряд с ретроспективным переходом от войны 1812 г. к перевороту 1801 г. можно обнаружить не только у Александра I. Упоминавшаяся графиня Эдлинг также увидела связь между событиями. Рассуждая о неблагодарности русского общества периода Отечественной войны, она вдруг отметила, что «Государь (Александр I. – Прим. авт.) не мог позабыть времени своего вступления на престол, когда сердце его наиболее нуждалось в утешении и когда он его не встретил»[1001].

Мнения историков относительно участия Александра I в заговоре, который закончился убийством его отца императора Павла, разнятся. Часть исследователей указывает, что Александр не знал о планах заговорщиков и был потрясен произошедшим; другие, напротив, отмечают, что наследник был осведомлен о готовящихся событиях, но прямого участия в «дворцовой революции» не принимал и, очевидно, не предполагал, что ночь с 11 на 12 марта 1801 г. закончится трагически[1002]. В любом случае общественное восприятие Александра I в России и в Европе в известной мере выстраивалось в привязке к этому событию, ведь император был не просто цареубийцей – он был отцеубийцей. А. Чарторыйский полагал, что переворот 1801 г. «оставил в душе Александра на всю жизнь мрачный отголосок преступления, совершенного над его отцом, которое, как он был убежден, пало на него и никогда не смоется»[1003]. Князь полагал также, что горькие сожаления и жестокие угрызения совести Александр «постоянно старался оживлять и растравлять в своей душе»[1004]. За пределами империи российского монарха могли прямо обвинять в произошедшем. Показателен известный случай с плененным при Кульме в 1813 г. французским генералом Домиником-Жозефом Вандаммом, который в ответ на упреки Александра I относительно плохого обращения с пленными заявил российскому императору: «По крайней мере, меня не могут обвинить в убийстве своего отца». Завуалированным, но от этого не менее оскорбительным был и намек на переворот, прозвучавший в ответе Франции на русскую ноту протеста по поводу захвата герцога Энгиенского. В этом тексте Ш. Талейран, министр иностранных дел Наполеона, задавал российскому императору провокационный вопрос: если бы Александр знал, что убийцы его отца находятся в нескольких километрах от русской границы, разве он не поступил бы так же, как Наполеон с герцогом Энгиенским?[1005]

Хотя в России тема участия Александра I в убийстве Павла была табуирована, вспоминали о ней регулярно[1006]. Даже провожая монарха в последний путь в марте 1826 г., современники не преминули отметить зловещее совпадение даты похорон Александра I с датой убийства его отца[1007]. В околоофициальном описании церемонии, опубликованном в «Отечественных записках», содержалось сразу несколько отсылок к императору Павлу I. Так, в начале автор текста указывал, что торжественное погребение императора Александра I произошло «по удивительному стечению обстоятельств – ровно через 25 лет по возшествии Его на престол, 12 марта 1801 года»[1008]. В самом конце описания автор, словно желая «закольцевать» текст, еще раз подчеркнул связь Александра и Павла, отметив, что сын был похоронен рядом с отцом[1009].

В 1812 г. император был «непризнан» и «покинут» русским обществом. Он утратил столь важную для периода войны сопричастность происходящему. Александр I был практически изолирован и в отношении принятия решений, связанных с ведением военной кампании. Согласно существующим в литературе подсчетам, в период с 19 ноября 1812 г. по 28 февраля 1813 г. 9 из 10 военно-политических, военных и административных решений принимались лично М. И. Кутузовым и только 1 из 10 оформлялось с отсылкой на волю императора[1010]. Испуг Александра, его непонимание ситуации видны в переписке с М. И. Кутузовым, которому, без сомнения, приходилось выдерживать в этот момент сильнейшее давление со стороны монарха. Так, 2 октября 1812 г. император выговаривал фельдмаршалу относительно его действий, которые, по мнению монарха, могли нанести урон прикрывавшему Петербург корпусу П. Х. Витгенштейна: «На Вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург для угрожения сей столице, в которой не могло остаться много войска… Вспомните, что Вы еще обязаны отвечать оскорбленному отечеству в потере Москвы»[1011]. Спустя месяц последовал новый окрик: «Ныне сими упущениями Вы подвергли корпус графа Витгенштейна очевидной опасности, ибо Наполеон, оставя перед Вами вышеупомянутые три корпуса, которые единственно Вы преследуете, будет в возможности с гвардиею своею усилить бывший корпус Сен-Сира и напасть превосходными силами на графа Витгенштейна… Обращая все Ваше внимание на сие столь справедливое опасение, я напоминаю Вам, что все несчастия, от сего проистечь могущие, останутся на личной Вашей ответственности»[1012].

Император не смог простить своим подданным пережитое унижение и страх. Выбор послевоенной стратегии взаимодействия с российской, а равным образом и с польской элитой был сформирован травмой 1812 г., наложившейся, в свою очередь, на травму участия в отцеубийстве[1013]. Поведение Александра I после наполеоновских походов, выразившееся в потребности облагодетельствовать, а по сути, спасти Польшу, не считаясь ни с общественным мнением в России, ни с экономическими затратами империи на разворачивание этого проекта, невозможно объяснить в полной мере лишь логикой политических пристрастий императора или его стремлением выступить в роли конституционного монарха. Глубокая обида толкала Александра на поиск новых подданных, которые были бы безусловно лояльны, не помнили бы его недавнего откровенного бесчестья и не говорили бы за его спиной о последнем дворцовом перевороте.

Очевидно, что свою роль сыграло и воспитание Александра I. В рамках просвещенческой парадигмы Европа всегда выступала как пространство цивилизации, как сияющий град на холме. Победа России в Европе и падение Франции, по сути, противоречили базовым установкам, усвоенным императором в юности, ведь в рамках последних победа России была невозможна. Мнение монарха о русском обществе – уровне его развития и способности участвовать в широком смысле слова в политическом процессе – было крайне невысоким[1014]. Очевидно, что Александр I испытывал серьезные трудности с осознанием сути произошедшего – того факта, что в роли побежденного оказалась более развитая цивилизация. Эти установки предопределили формирование библейского нарратива войны[1015], согласно которому победа была соотнесена не с высоким военным искусством, армейской корпоративностью или силой духа воевавших, а с божественным промыслом, который каким-то чудесным и непостижимым образом пал на русских. Только так Александр мог привести к сколько-нибудь явному согласию реальность и собственную картину мира.

Очевидно, что поиск этой новой формулы был непростым. Окончание Заграничных походов вызвало у императора сложные чувства. Он «становился по службе все более и более взыскательным»[1016], тяготился находившейся в Париже русской армией, которая словно не заслуживала быть частью пространства, в котором находилась. Показателен случай, произошедший в 1815 г., когда Александр I приказал арестовать двух полковых командиров, вина которых состояла лишь в том, что их подчиненные во время очередного парадного прохождения шли не в ногу. Арест было поручено произвести английским офицерам армии Веллингтона. Императора не остановила просьба генерала Ермолова не наносить оскорбления чести мундира подобным решением[1017]. Эта странность в поведении победителей, часто маркирующаяся в литературе эксессивная «доброжелательность» Александра по отношению к европейцам[1018], оборачивавшаяся приниженным положением чинов его армии, не осталась незамеченной. Ф.‐Р. Шатобриан писал об увиденном в эти дни: «Побежденных можно было принять за триумфаторов, а истинные триумфаторы, казалось, дрожали и просили прощения за свою победу»[1019].

Наказания вместе с тем не ограничились выволочками на улицах Парижа. Показателен разговор, затеянный императором в 1814 г. в Париже с генералом Ермоловым, к которому он неожиданно обратился с вопросом: «Ну, что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка»[1020]. Когда император получил из Петербурга прошение Сената об устроении праздника-триумфа[1021], его решение было быстрым и резким. Император не забыл своей столице обиды, которая была нанесена его самолюбию. Очевидно, к тому времени он сформировал и нарратив, позволявший сместить восприятие победы. Император отослал в Петербург следующий указ: «Дошло до моего сведения, что делаются разные приготовления к моей встрече. Ненавидя оные всегда, почитаю их менее приличными ныне. Един Всевышний причиною знаменитых происшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Пред Ним мы все должны смиряться. Объявите повсюду мою непременную волю, дабы никаких встреч и приемов для меня не делать. Пошлите повеление губернаторам, дабы ни один не отлучался от своего места для сего предмета»[1022].

Можно предположить, что присланный из Петербурга «Проект обряда торжественной встречи» неприятно поразил императора. Хотя в преамбуле текста говорилось о «мужественном предводительстве прославляемого… монарха», сделавшего возможным «блистательные успехи победоносного Российского воинства»[1023], суть проекта сводилась к встрече «обожаемого» императора, но не царя-полководца или государя-воина. Не имея под рукой предписанного стандарта относительно того, как следует воспринимать произошедшие события, сенаторы руководствовались лишь собственным и не слишком лестным для Александра видением ситуации. Изъявляя чувство «живейшей благодарности», они предлагали императору вступить в город под пушечные выстрелы, звон колоколов и пение придворных музыкантов и певчих, отведать хлеб-соль, пройти мимо домов, украшенных «цветами и тканями», через триумфальные арки, мимо «особых возвышенных галерей», в которых должны были размещаться члены императорской фамилии, а также представители сословий, министерств и города. Планировалось, что в шествии к Казанскому собору Александра I будут сопровождать избранные купцы и члены магистрата, дворянство, «присутственных мест чиновники», чины департаментов и коллегий, депутаты от губерний, Правительствующий Сенат и обер-прокурор, Госсовет и статс-секретари, статс-дамы и камер-фрейлины. Из текста следовало, что за императором будут следовать все, кроме собственно армии[1024]. Военные чины появлялись в описании лишь для традиционного оформления церемониала: отряд лейб-гвардейской конницы открывал и закрывал шествие, а вдоль улиц предполагалось устроить «шпалеры» войск[1025]. Хотя сенаторы полагали необходимым вынести трофеи, захваченные у неприятеля, и назначить императору должное сопровождение из «генерал-адъютантов, флигель-адъютантов в свите Его Императорского Величества состоящих», документ содержал впечатляющую приписку: «Если Государь Император не соизволит предводительствовать войску и без оного вступить за благо рассудит в столицу, тогда весь ход будет замыкать отряд конницы с трубами и литаврами»[1026]. Таким образом, высшие чиновники империи не просто предполагали, но прямо указывали, что «сокрушитель Наполеона» Александр I вполне может вступить в свою столицу и без войска. Образ монарха выстраивался в данном случае в соответствии с принятой императором на себя ролью «лидера нации»[1027], и появление армии не воспринималось Сенатом как неотъемлемая часть композиции. При этом сенаторы, не уловившие смену символической конъюнктуры и не получившие иных установок, посчитали возможным заявить об этом совершенно недвусмысленно.

Александр вернулся в столицу своей империи 13 июля 1814 г. как частное лицо. По этому случаю в Петербурге несколько недель нескончаемой чередой шли праздники, чествования, публичные маскарады, молебствия и гулянья[1028]. 30 июля столица чествовала триумфом императорскую армию: в город прибыли старейшие гвардейские полки – Преображенский, Семеновский, Измайловский, а также Егерский полк, Гвардейский морской экипаж и две роты гвардейской артиллерии. Армия входила в Петербург без императора: полки вел великий князь Константин Павлович. Император согласился лишь принять парад[1029].

Историки традиционно объясняют действия Александра I, решившего отказаться от триумфального въезда в столицу во главе армии, особенностью его личности. Это соображение вполне справедливо. Речь, однако, идет не о неприятии публичности и не о том, что близорукий и плохо слышавший монарх стремился сократить свое участие в церемониях[1030], а о форме переживания травматичного опыта, которую выбрал для себя император.

В отличие от России, Польша была для императора местом эмоционального комфорта и безопасности. Он часто повторял, что в Польше «чувствует себя дома»[1031]. Выстраивая образ будущего пространства отдохновения, император Александр писал А. Чарторыйскому в 1813 г.: «Если, по окончании всех этих событий, я мог бы на минуту очутиться в недрах Вашего семейства, это причинило бы мне безумную радость»[1032]. Монарх смог осуществить свою мечту, остановившись в Пулавах – семейном имении Чарторыйских – по пути на Венский конгресс[1033]. Впоследствии император провел очень много времени в столице своего нового Царства: согласно имеющимся подсчетам, ни в одном из городов своей страны (исключая, конечно, Петербург) Александр I не жил так долго, как в Варшаве. Монарх приезжал в Польшу практически каждый год (1815, 1816, 1818–1823 и 1825 гг.)[1034].

Можно сказать, что император сформировал со своими польскими подданными «эмоциональное сообщество»[1035], в котором формы проявления эмоций и поводы для их выражения не всегда совпадали с тем, что было принято в империи. Выстраивая свой сценарий власти в Царстве Польском, Александр, как будет показано далее, стремился дистанцироваться от российской патриотической риторики и православного контекста. В значительной мере его установки совпадали с польским политическим и историческим нарративами. Этот выбор легко считывался польской стороной. В документах Третьего отделения среди агентурных материалов о политическом состоянии Царства Польского есть пересказ рассуждений поляков второй половины 1810‐х гг., согласно которому именно такое поведение обеспечивало императору устойчивость власти на этой территории. Так, один из респондентов вспоминал о периоде существования Герцогства Варшавского: «Русских везде не любили, но императора Александра любили искренне. Александр всегда обходился чрезвычайно нежно с поляками, приближая их к себе… Поляки говорили: „Александр – не москаль, у него душа польская, он стóит быть королем польским“»[1036]. Другой выражался не менее красноречиво: «На… Россию, если бы она бог знает что пообещала, поляки не понадеются и не поверят ей. Это правда, как Бог на небеси, Императору поверят, русским – нет»[1037]. Примечателен и комментарий, оставленный А. Чарторыйским: «По характеру Александр не походил на русского; он отличался от соотечественников и достоинствами и недостатками, и казался среди них каким-то экзотическим растением, далеко не чувствуя себя счастливым»[1038]. Подобные оценки вполне совпадали со стремлениями Александра I, который, позиционируя свою власть в Царстве Польском, последовательно отделял себя от России. Во время своих визитов к Чарторыйским в Пулавы, которые назвать частными можно лишь условно (все сказанное императором там становилось известно публике), монарх, например, вполне мог формулировать свой статус вне рамок империи так: «У Польши три врага: Пруссия, Австрия и Россия, и один друг – я»[1039].

Понимание аспектов такого рода позволяет иначе взглянуть на особенности александровской политической стратегии в целом. Известно, что С. М. Соловьев полагал, что в политике императора Александра сочетались либеральные и консервативные позиции, имея в виду дарование конституции Польше и реакционную политику в самой России; эту же мысль поддерживал и В. О. Ключевский[1040]. В действительности же противоречия здесь нет: в поствоенный период император сочетал в себе две ипостаси – российского императора и польского короля, что позволяло ему в Польше быть либералом, а в России – консерватором[1041].

В январе 1813 г. император Александр писал А. Чарторыйскому[1042]: «Успехи, которыми Проведение благословило мои усилия и настойчивость, нисколько не изменили ни моих чувств, ни моих намерений в отношении Польши. Пусть же Ваши соотечественники будут спокойны на счет могущих быть у них опасений. Месть – чувство мне незнакомое; для меня наибольшее наслаждение – платить за зло добром. Моим генералам отданы строжайшие приказы поступать сообразно распоряжениям и обращаться с поляками дружески и по-братски. Буду говорить с Вами вполне откровенно. Чтобы осуществить мои любимые мечты относительно Польши, мне, несмотря на блеск теперешнего моего положения, предстоит победить некоторые затруднения. Прежде всего – общественное мнение в России. Образ поведения у нас польской армии, грабежи в Смоленске, в Москве, опустошение всей страны воскресили прежнюю ненависть… Затруднения эти, при благоразумии и осторожности, будут побеждены. Но чтобы достичь этого, надо, чтобы Вы и Ваши соотечественники содействовали мне. Надо, чтобы Вы сами помогли мне расположить русских к моим планам и чтобы Вы оправдали мое, известное всем, особое расположение к полякам и ко всему, что касается их любимых идей… надежды Ваши не будут более обмануты. По мере выяснения результатов военных действий, Вы будете видеть, насколько мне дороги интересы Вашего отечества и насколько я верен своим прежним мечтам… Вы должны убедить Ваших соотечественников выказывать к России и к русским добрые чувства, чтобы изгладить впечатления этой кампании и этим облегчить мне мой труд… Польше и полякам нечего опасаться от меня какой бы то ни было мести… Всем русским генералам отдан приказ обращаться с поляками, как с братьями и друзьями»[1043].

Это длинное послание было направлено императором другу юности, когда русские войска едва пересекли границу империи и Герцогства Варшавского. Оно впечатляет силой того стремления (а самые важные позиции повторяются в письме несколько раз), с которым Александр I намеревался одновременно успокоить поляков и воздействовать на русских. Последних надлежало очаровать и заставить вести себя в Польше спокойно. Примечательно и указание на «обращение… по-братски» как на некое предписание, а точнее – приказ. Интересно, что признаваемые императором грабежи поляков, имевшие место, конечно, далеко не только в Смоленске и Москве, не были маркированы как нечто требующее оправдания, покаяния или воздаяния. Предписания полякам не касались материальных или даже моральных позиций: достаточно было просто «выказывать к России и к русским добрые чувства». Суровая ирония всего происходящего была связана с тем, что на роль императорских любимцев были назначены в прямом смысле слова враги, ведь до окончания столкновения в Европе было еще очень далеко.

По подсчетам историков, число поляков, служивших в армии Наполеона в 1812 г., доходило до 120 тыс.[1044] Этот контингент считался одним из наиболее боеспособных и преданных Бонапарту. В польской историографии укрепился образ, согласно которому «польские легионы были первыми вступившими на территорию России в 1812 г. и последними ее покинувшими»[1045]. Действительно, в Польше война, названная Наполеоном «второй польской войной»[1046], воспринималась как долгожданная, имевшая своей целью воссоединение страны в границах до разделов 1772 г.[1047] Образование в 1807 г. Герцогства Варшавского под протекторатом французского императора расценивалось как первый шаг на этом пути. Все это нашло отражение в польской риторике эпохи: активное распространение получила стереотипизация русских через использование ориенталистского концепта («азиатские варвары», «дикие взбесившиеся москали», «кровожадные народы», «дикари-казаки» и т. д.)[1048]. Стоит отметить и формулировку из речи депутатов Генеральной конфедерации Королевства Польского, обращенную к Наполеону в 1812 г. и описывающую начавшуюся войну как «карающее ее (Россию. – Прим. авт.) предопределение проведения, которое, тронувшись нашими страданиями, вознамерилось положить им передел»[1049].

В первые недели войны войска Наполеона пополнились 19 тыс. перешедших на сторону врага жителей литовских губерний России[1050]. В Вильно, где за несколько дней до этого на балу в честь польского дворянства Александр I получил сообщение о вторжении французов[1051], состоялась известная присяга жителей Наполеону, эмоционально описанная во французских источниках[1052]. Депутации с приветствиями направлялись к Наполеону и из других городов, расположенных на бывших польских территориях, а в Могилеве архиепископ Варлаам принес присягу Бонапарту, распространив по всей епархии требование присягнуть французам[1053].

Вместе с тем жители территорий, присоединенных к России от Польши в конце XVIII в., не поддерживали Наполеона в той мере, как это ожидалось оккупационными войсками. На востоке Литвы и в Белоруссии рекрутировать какую-либо существенную организованную группу поддержки не удалось, что вызвало явное недовольство Бонапарта[1054]. Население юго-западных территорий также осталось в массе своей лояльным империи[1055].

Вопрос оценки действий польских легионов в Российской империи в литературе предметно не рассматривался[1056]. Источники личного происхождения, однако, свидетельствуют, что гражданское население России, пострадавшее от нашествия, достаточно четко идентифицировало этническую составляющую «армии двунадесяти языков», выделяя две группы – французов и поляков. Вероятно, смещение в сторону упоминания исключительно французов или указание на полиэтничность армии противника были конструктом более позднего периода. Показательно описание, оставленное купцом Николаем Котовым, владевшим в допожарной Москве шляпной фабрикой: «…от 28‐го числа сентября из Москвы и французы все-таки грабят, не только рядовые, но и чиновники под видом сбережения… и что французы делают все поругания церквам, в некоторых живут в алтарях и на престолах обедают, в церквах с женщинами даже спят, в трапезах имеют лошадей и в них гадят. Ризницы все расхищены. Иной француз или поляк сидит на фуре в парчовой или другой ризе, правит лошадьми, или в какой-нибудь на черно-буром меху дамской епанче или салопе стоит на часах… все отнимают, лишь бы кто что завидел, ни даже грудному ребенку не оставит»[1057].

Следует согласиться с Дж. Хартли, которая полагает, что современники часто более жестко высказывались относительно действий поляков, служивших Наполеону, нежели самих французов[1058]. Так, в мемуарах и дневниках нередко встречаются указания на совершаемое ими мародерство, особенно в связи с имуществом православной церкви, а также насилие в отношении женщин и раненых[1059]. Приведем сообщение мемуариста Е. А. Харузина, описавшего происходившее в захваченной Москве: «Нам сказывали тогда… что в дни дозволенного грабежа жителей произошел следующий страшный случай: священник церкви Св. Софии, что на Лубянке, узнавши в один день, что французы сбираются ограбить его церковь, он поспешил туда, облачился, взял в руки крест, выйдя из церкви, запер ее и стал стражем на паперти. Действительно, вскоре явилась кучка польских мародеров и начала требовать от священника ключей церковных; он им сказал, что только через труп мой войдете в храм, а живой ключи не отдам. Поляки русскую, отказную речь священника поняли и, поспешая на святотатство, совершили злодейство: обороняющегося крестом подвижника убили и по следам святой крови ворвались в церковь. Две возрастные дочери этого священномученика, известившись о своем несчастии, прибежали в отчаянии к убитому родителю и обратили тут на себя преступные взоры убийц, которые, схватив их, поволокли было в церковь; но девицы не с человеческою силою вырвались из рук извергов и, как легкие серны, побежали к Охотному ряду; поляки погнались за ними, увидя близкую за собой погоню, они удвоили быстроту и, успев добежать до Каменного моста, бросились обе в реку»[1060]. Не менее четко идентифицировали поляков офицеры и солдаты русской армии. К этому же выводу можно прийти, рассматривая листовки, издававшиеся в русской армии в 1812 г.[1061], и источники личного происхождения. Так, будущий генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич в своих воспоминаниях об эпохе 1812 г., описывая действия М. И. Платова и Д. С. Дохтурова против польских легионов Наполеона, вспоминал, что при отступлении русской армии от Валутина «поляки нашли случай показать… свою ненависть. В виду нашем они убивали русских раненых пленных»[1062].

Нужно отметить, что поляки и литовцы были и в русской армии. Польские войска на службе в России появились при Екатерине II после второго раздела Польши. Однако после того, как созданный Польский корпус во время восстания Т. Костюшко не просто дезертировал, а перешел на сторону восставших, Екатерина II, как точно определяет историк Г. С. Габаев, «не решилась повторить этот опыт» и расформировала польские войска[1063]. Ее наследник на престоле Павел I, впрочем, литовские и польские войска восстановил, а при Александре I они были преобразованы в уланские полки, сражавшиеся в том числе и против Наполеона. Вместе с тем число поляков, принимавших участие в войне 1812 г. в армиях России и Франции, было диспропорциональным. Так, в созданном при Павле I Польском уланском полку в начале 1812 г. был 1181 человек[1064], в Литовском уланском полку, в котором также служили поляки и литовцы, в середине того же года насчитывалось 1131 человек[1065]. Волынский уланский полк при численности чуть более 900 человек практически не принимал участия в Отечественной войне[1066]. Представители польского дворянства (подданных российского императора, преимущественно из Малороссии и Белоруссии) в армии Александра I в 1812 г. составляли среди генералов 1,5 % (3 человека) и 3,4 % (70 человек) в составе офицерского корпуса[1067].

С учетом этого контекста осуществление александровского разворота в сторону Польши, без сомнения, было задачей, сопряженной с серьезными сложностями. Как видно из переписки с А. Чарторыйским, император хорошо это понимал и выстраивал свои действия соответственно. Прежде всего, он постарался убедиться, что во время Заграничного похода русские войска пройдут через Польшу, не нанеся территории урона. Обращает на себя внимание, что в переписке М. И. Кутузова и М. А. Милорадовича начала зимы 1813 г. содержится сообщение, что жители Варшавы испуганы наступлением русских войск («Жители варшавские… боятся весьма несчастиев и насилиев, которым подвергнутся вслучае супротивления»)[1068], а также информация о том, что Александр I медлил со взятием города. Фельдмаршал писал генералу: «Воля его императорского величества есть, чтоб до некоторого времени Варшавы не занимать»[1069]. Исследователи отмечают, что движение русской армии по территории Герцогства Варшавского, особенно после капитуляции Варшавы, сопровождалось осторожностью, неприменением силы против местного населения и проявлением уважения к частной собственности[1070]. Существенно, что русская военная администрация считала необходимым обращаться к жителям с многочисленными увещеваниями и призывами – чиновников, «которые обнаружили себя по каким-либо политическим видам противу России», просили «не опасаться обиды», а раненым обещали содержать «гошпитали… с должным человеколюбием»[1071]. При этом обращения такого рода публиковались на польском языке[1072]. В январе 1813 г. Кутузовым был издан приказ по армиям, находящимся в Польше, о запрещении задерживать подводы местных жителей и о порядке получения продовольствия. В документе содержалось требование при сборе провианта не чинить насилия, сохранять порядок и выдавать жителям «квитанции» в счет будущей оплаты[1073]. «Дабы доставить жителям вящее удобство», появилось распоряжение об установлении таксы на продукты питания[1074]. Как будет показано в следующей главе, эти расходы российское правительство впоследствии оплатило.

Во время Заграничных походов русские войска были размещены вне стен Варшавы[1075], свободный въезд в город имели только представители новой администрации и генералитета[1076]. Принято думать, ссылаясь на переписку М. И. Кутузова с женой, что причины заключались в том, что в Варшаве «французы… много оставили болезней»[1077]. Однако, возможно, командование руководствовалось также и соображениями иного порядка. Так, А. Неуважный полагает, что русская армия в Варшавском герцогстве находилась под серьезным контролем, а контакты с местным населением были ограниченны, поскольку командование опасалось повторения Варшавской заутрени 1794 г., когда в городе был вырезан русский гарнизон[1078]. Опираясь на подсчеты В. М. Глинки и А. В. Помарнацкого, историк также справедливо указывает, что в этом случае поляки могли ожидать проявления жестокости со стороны русских войск – из 332 генералов русской армии, портреты которых находятся в Военной галерее Зимнего дворца, 39, включая М. Б. Барклая-де-Толли, А. П. Ермолова, Д. П. Неверовского и Н. Н. Раевского, участвовали в боях против поляков в 1792 и 1794 гг.[1079] Едва ли, впрочем, суворовское покорение Польши стоит рассматривать как главный аргумент в разговоре о том, почему поляков идентифицировали как врагов – из 332 указанных генералов 332 прошли Отечественную войну 1812 г. Вероятно, расчет командования оказался верным, и никаких инцидентов в это время отмечено не было[1080].

Первым шагом на пути реализации александровской задачи по перекодировке образа поляка-врага стало продвижение идеи забвения во многих отношениях еще не завершившегося столкновения, а также поспешное и энергичное предъявление прощения противнику. Прощать жителей территорий, «присоединенных от Польши», как в это время называли аннексированные в конце XVIII в. Литву и Белоруссию, начали еще во время войны. Так, манифест от 12 (24) декабря 1812 г., адресованный полякам, обещал монаршее прощение всем, кто находился на службе неприятеля, а также тем, кто покинет ряды противника и вернется в свои дома в течение двух месяцев. Захваченным в период военных действий полякам было дано обещание, что «плен их разрешится окончанием настоящей войны»[1081]. Стоит отметить, что это произошло за полтора года до всеобщего амнистирования тех, кто служил Наполеону и французской администрации[1082].

Как и обещал император, окончание войны стало новым этапом разворачивания стратегии прощения. 19 (31) марта 1814 г. русские войска во главе с Александром I вошли в Париж. В пасхальный день 10 (23) апреля на месте, где в 1793 г. был казнен Людовик XVI, была проведена пасхальная литургия[1083]. Император Александр словно указывал: смута, начавшаяся революцией, завершена, зло повержено, а добро торжествует.

Польские войска сдались Александру I после первого отречения Наполеона[1084]. В литературе это событие традиционно описывают достаточно невнятно: польские офицеры и генералы из разбитых наполеоновских войск, узнав об отказе французского императора от власти, сформировали несколько делегаций и явились к Александру I. Одна из таких делегаций в составе командовавшего военной разведкой во время наполеоновской кампании в России генерала М. Сокольницкого[1085] и полковника Шимановского обратилась к российскому монарху с просьбой сохранить национальные цвета униформы поверженных польских войск[1086]. Описание произошедшего рисует алогичность действий обеих сторон. Освобожденные от клятвы перед Бонапартом (это оговаривается отдельно), представители польских легионов по некой непроговариваемой причине являются к Александру I, инициируя обсуждение вопроса второго или даже третьего ряда. С другой стороны, в ответ на их обращение российский император произносит короткую, но поразительную речь: «Да, я надеюсь, что вы их станете носить с уверенностью сохранить навсегда. Правда, мне придется преодолеть много затруднений, но вы меня видите в Париже – этого достаточно. Я предаю прошедшее полному забвению, хотя я мог бы пожаловаться на многих лиц вашей нации, но я хочу все позабыть и видеть в вас лишь ваши доблести. Вы храбрецы, вы благородно выполнили свой долг»[1087]. Далее, прерывая Сокольницкого, поспешившего выразить признательность, император провозглашает: «Господа, я не прошу у вас благодарности ранее, чем заслужу на то право делами, которые скоро осуществятся. Я поручаю вам выразить вашему войску те намерения, которые вы во мне нашли по отношению его!.. Она (Польша. – Прим. авт.) не неизлечима… Спросите ваших соотечественников, как вели себя мои войска в вашей стране, так как я издавно исполнен добрых намерений к вашей стране. Командовать вами будет брат мой»[1088].

Существующая литература либо избегает называть произошедшее как бы то ни было, отправляя события в зону умолчания, либо описывает этот эпизод обобщенно, используя терминологию эпохи, – польские войска «отдались под покровительство Александра»[1089]. В действительности же перед нами эпизод сдачи польских войск, в рамках которого Александр I не просто отпускает поверженных врагов или позволяет им вернуться домой «с распущенными знаменами и орудиями в руках»[1090], но, актуализируя категорию «вина», предписывает себе (и автоматически – всем своим подданным) долг искупления. После Бородино прошло полтора года, после Лейпцига – чуть более шести месяцев. Это, впрочем, Александра не смущало.

Отметим, что идея забвения едва закончившейся войны не была увязана с какими бы то ни было требованиями смены эмоционального режима в Польше. Монарх не стремился услышать от поляков слова раскаяния или получить признание вины. Более того, после окончания военных действий само указание на то, что император простил поляков за участие в Отечественной войне 1812 г., с его стороны – или в официальном нарративе – практически не звучало. Пожалуй, какие-то отголоски произошедшего можно обнаружить лишь в первые годы существования Царства Польского. Так, в известной речи Александра I, произнесенной перед польским сеймом в 1818 г., идея прощения была выражена в рамках устоявшейся к тому моменту универсалистской идеологии: «Россия, после бедственной войны воздав по правилам христианской нравственности добро за зло, простерла к вам братские объятья, и из всех преимуществ, даруемых ей победою, предпочла единственно честь – восстановить храбрый и достойный народ». В рамках предлагаемой трактовки[1091] Россия прощала Польшу без предъявления каких бы то ни было претензий (существование такой возможности в речи проговаривалось – у победы были «преимущества») и забывала обо всем произошедшем, повинуясь христианскому завету воздавать «добро за зло»[1092].

Быстро разнесшаяся информация о декларациях и поведении Александра I заставила находившихся во Франции поляков устремиться в Париж. Уже 12 (24) апреля, то есть менее чем через месяц после взятия русскими войсками французской столицы, великий князь Константин Павлович представил императору старые-новые польские войска, или, если говорить точнее, вчерашних врагов – сегодняшних братьев[1093]. Этот момент отобразил на картине «Смотр польским войскам, произведенный императором Александром I 12 (24) апреля 1814 г. на равнине Сен-Дени» польский художник Ян Хелминский[1094]. Встреча Александра I с 500 всадниками старой наполеоновской гвардии и 4 тыс. офицеров и солдат полевых войск[1095], разговор с офицерами, похвала их храбрости, обещание вскоре встретиться в Варшаве, провозглашение тоста за здравие храброй польской нации[1096] – все это не могло остаться незамеченным русскими войсками. Никто, однако, открыто не возмутился и не бросил Александру вызов.

Нельзя, впрочем, сказать, что краткосрочный саботаж тех или иных решений императора не имел места. Показательна история с освобождением польских военнопленных, находящихся на территории Российской империи. В. А. Бессонов и Б. П. Миловидов, исследовавшие вопрос положения польских пленных в России, подробно описывают относящийся еще к началу 1812 г. план фельдмаршала М. И. Кутузова определять пленных поляков для укомплектования императорских полков на Кавказе и в Сибири, указывая при этом, что, несмотря на принятое решение, подавляющее число польских военнопленных было оставлено на жительство во внутренних губерниях европейской части страны[1097]. Для наших рассуждений важной здесь оказывается информация, что движение части польских военнопленных, которые все-таки были отправлены на Кавказ и в Сибирь (более 10 тыс. человек), не было остановлено, невзирая на упоминавшийся выше манифест о прощении от 12 (24) декабря 1812 г. Иными словами, «российские власти на протяжении всего времени пребывания пленных в России… не давали полякам возможности избежать сделанного им назначения»[1098]. Ответ на вопрос, почему отношение к польским военнопленным было столь отличным от отношения к другим пленникам Великой армии и почему в 1812–1814 гг. можно зафиксировать «последовательное ущемление прав военнопленных поляков», В. А. Бессонов и Б. П. Миловидов видят главным образом в существовании практики «отношения к полякам не как к регулярным противникам, заслуживающим уважения, а как к мятежным подданным, достойным наказания»[1099]. Очевидно, что вне рамок репродуцирования собственно александровских установок (историки указывают, что современникам следовало уважать поляков как достойных противников, а не относиться к ним как в врагам) авторы оценивают положение дел вполне точно. Из всего пестрого этнического состава Великой армии Наполеона поляки идентифицировались как давние и злейшие враги, и стремление Александра I освободить их встречало в России серьезное сопротивление.

Намерение императора сформировать из поляков регулярные военные подразделения, особенно на фоне разговоров о возможном возвращении Царству Польскому Литвы, вызывало у его российских подданных активное возмущение. Так, А. А. Закревский писал М. С. Воронцову относительно создания Литовского корпуса в 1817 г.: «Я так сим взбешен, что не нахожу слов подробнее Вам описывать»[1100]. Исследователи, изучавшие этот материал, обращают внимание на описание эмоционального состояния, которое предлагает в этом тексте Закревский. М. А. Давыдов справедливо отмечает: «Бешенство – вот слово, которое точнее всего характеризует реакцию подавляющего большинства русских дворян на польские планы Александра I. Ревность русских подданных царя к польским понятна, как понятна и их тревога по поводу вооружения и содержания казной вчерашних врагов»[1101]. Но в цитате из переписки двух генералов, а к тому времени еще и представителей административной элиты империи стоит обратить внимание на признание Закревского, что он «не находит слов», то есть не может прямо высказать собственную позицию. Действительно, обсуждение подобных тем никогда не становилось публичным и не принимало характера прямых угроз императору.

Из Сибири и Кавказа в Польшу вернулось около 11,4 тыс. пленных поляков[1102]. Кроме того, Александр I лично прикладывал усилия, чтобы освободить поляков, содержавшихся в Пруссии, Швеции, Испании и Англии[1103]. Я. Домбровский получил приказ собрать польские части, разбросанные по Европе[1104]. «Эмигранты польские, – писал современник, – получив амнистию, возвращались толпами в свои поместья и дома»[1105]; все они сохранили свои ордена и оружие. С апреля 1814 г. полякам начали возвращать конфискованные во время войны имения, причем как тем, кто прибывал в Польшу из Франции, так и освобожденным из плена в Российской империи[1106].

К ноябрю 1814 г. польские войска Александра I, которые собирались со всех концов Европы, насчитывали уже около 30 тыс. человек[1107]. Несколько лет спустя, в 1817 г., как знак будущего воссоединения литовских и польских земель был создан уже упоминавшийся Литовский корпус. Он состоял из 40 тыс. уроженцев Виленской, Гродненской, Минской, Волынской и Подольской губерний, а также Белостокской области. Корпус обмундировывался по польскому образцу; при этом в униформе использовался двуглавый орел, на груди которого был размещен литовский герб Погоня (всадник с мечом). Чрезвычайно примечательна стратегия комплектования, присвоения наименований и маркирования статуса новых частей. Так, для формирования нового Литовского полка этого корпуса из состава существовавшего в России с 1811 г. лейб-гвардии Литовского полка был выделен батальон. Таким образом, «новый» Литовский полк принимал имя и привилегированное положение полка лейб-гвардии, а также получал право на историю «старого» Литовского полка, участвовавшего в кампаниях 1812–1814 гг. и дошедшего до Лейпцига и Парижа. «Старый» Литовский полк при этом был переименован в лейб-гвардии Московский полк[1108].

Манифест императора Александра о создании Царства Польского, адресованный исключительно жителям новой автономии и, очевидно, в значительной мере прошедший мимо подданных монарха в Российской империи, был дан 13 (25) мая 1815 г.[1109] Для польского общества ни создание Царства, ни состоявшееся позднее дарование конституции не стало новостью – Александр всегда спешил обрадовать своих новых подданных и сообщал большие новости заранее. Так, о своих планах в отношении создания Царства Польского монарх написал председателю польского Сената графу Островскому еще 18 (30) апреля 1815 г., находясь в Вене. При этом содержание письма было разрешено обнародовать[1110]. В дальнейшем то, на каких основаниях будет устроено королевство, активно обсуждалось в прессе[1111]. Перед принесением присяги в июне 1815 г. в соборе Св. Яна также публично зачитывались дарованные Польше «основания коренного установления»[1112].

Обращает на себя внимание, что Александр I отказался от идеи одновременного объявления о создании Царства и даровании конституции[1113]. Откладывать долгожданную декларацию о восстановлении Польши император не желал, а написание текста Конституции требовало времени. Таким образом, создание автономии и декларация ее политической особости оказались разделены восемью месяцами.

Провозглашение Царства Польского в начале лета 1815 г. было оформлено целой серией торжеств: в варшавском соборе Св. Яна, как уже упоминалось, состоялось чтение императорского манифеста и принесение присяги, за этим последовали праздничный обед, устроенный для военных и гражданских чиновников, народные увеселения «до самого утра другого дня», а на следующий день – бал и театральная постановка[1114]. В петербургских реляциях отмечалось, что во время торжеств, прошедших со «всевозможным великолепием», «благоговейная признательность ко благотворениям… Императорского Величества… живо изображена была на всех лицах»[1115].

В ноябре 1815 г. Александр приехал в Варшаву. В историографии этот значимый в символическом отношении визит традиционно именуют «первой поездкой Александра I в Варшаву»[1116]. Такая трактовка – несомненный миф: монарх уже был в Варшаве двумя годами ранее, когда русская армия сражалась на этой территории с наполеоновскими войсками. Примечательно, что потомки, следуя по стопам современников событий, предпочли не фиксировать на этом внимание. Отношения Александра с поляками в 1815 г. словно начинались с чистого листа – с момента торжественного въезда в столицу Царства, существование которого только что закрепили документы Венского конгресса.

В Варшаве император появился в польском мундире и со звездой ордена Белого Орла[1117]. Здесь он раздавал щедроты: современники запомнили повеление строить костел вместо православного собора, который предупредительно предлагали возвести жители Варшавы, возвращение поместий наследникам наполеоновского маршала Юзефа Понятовского, утонувшего в битве при Лейпциге, учреждение штата для Варшавского двора, назначение нескольких новых адъютантов, пожалование во фрейлины, а также многочисленные раздачи орденов[1118]. А. П. Ермолов, находившийся в эти дни в Варшаве, писал, что стал «свидетелем восхищения облагодетельствованного… народа, принявшего от него (Александра I. – Прим. авт.) и политическое бытие, и конституцию»[1119].

В честь приезда императора в Варшаву была поставлена опера «Награда», либретто к которой написал Л. Дмушевский. В пьесе незатейливая история о поиске любви, завершавшаяся счастливым финалом, разворачивалась на фоне всенародного ожидания приезда в Польшу нового короля. Появление последнего означало возвращение с войны храбро сражавшихся за родину Польшу мужчин[1120]. При этом указание на храбрость не было привязано к рассказу о войне как таковой – враг, с которым сражались польские герои, не был никак описан или как-либо маркирован, а новый король не являл собой бывшего противника, обратившегося в друга. В одной из сцен, впрочем, звучали слова о том, что русский и поляк (Рус и Лех) – это «славянские братья»[1121], а новый король «соединяет короны Петра и Сигизмунда». Вполне отчетливо был выражен и мотив благодарности монарху[1122]. Однако причины, которые заставляли жителей испытывать признательность, также не были проговорены. В рамках простой логической схемы зритель мог предположить, что награда полагалась Польше за участие в борьбе, итог которой не был прямо определен, но более походил на победу, нежели на поражение. Новый король при этом выступал как своего рода посредник между народом и полагающейся ему по праву наградой[1123].

Между прочим, стоит отметить, что Александр I достаточно быстро, фактически в течение первых лет существования Царства, отказался от использования русского языка[1124], переориентировав коммуникацию на этой территории на использование польского и французского. И это при том, что в 1816–1818 гг. поляки, ожидая изменений и проявляя лояльность к российскому монарху, подавали прошения на русском языке[1125]. Сохранились воспоминания о том, как Александр и Константин говорили по-польски[1126]. Интересный случай использования польского языка императором Александром зафиксирован в письмах А. С. Меншикова, который сообщал А. А. Закревскому в сентябре 1816 г., будучи в Варшаве, что после кавалерийского маневра император «благодарил 1‐й конный егерский полк: „панове офицеры барзо добже зинкую“». Ответом на это выражение благодарности, по словам князя Меншикова, стало «безмолвие», поскольку поляки еще не выучились отвечать «рады стараться»[1127]. Случай был описан с известной долей иронии, поскольку благорасположение императора, заставившее монарха перейти на польский, привело лишь к замешательству и неловкости. Использование русского языка в Царстве, напротив, было сведено к минимуму (как правило, внутри военной среды) и не поощрялось[1128]. Не говорить по-польски или, по крайней мере, не понимать этот язык, находясь в Варшаве, было не принято. Примечательно, что Константин Павлович уже в 1818 г. позволял себе высмеивать младшего брата, великого князя Михаила, вынужденного находиться на сейме часами, не понимая ни слова[1129].

Покидая Варшаву в ноябре 1815 г., император Александр I пожаловал Царству Конституционную хартию. Показательна форма, в которую была облечена монаршая воля: Александр I запечатал подписанную Конституцию в конверт, который было приказано вскрыть уже после его отъезда[1130]. Таким образом, отказавшись от церемонии «дарования», российский император подчеркнул, что конституционные нормы не были привнесены, они словно существовали в Польше вне всякого вмешательства Александра – последний лишь признал их объективное историческое существование[1131]. Таким образом император оказывался не столько главным действующим лицом, сколько медиатором – тем, кто содействовал осуществлению должного и восстановлению справедливости.

Такую форму одаривания, прямо не акцентированную, осуществленную как бы исподволь и даже скрытую, можно обнаружить не только в этом конкретном случае. Примечательно, что решение Венского конгресса о создании автономного Царства Польского, которое Александр I продавил, преодолевая сопротивление союзников[1132], монарх не маркировал как собственное достижение. По крайней мере, он не делал этого в польских землях. Напротив, с подачи российского императора создание Царства (Королевства) Польского настойчиво позиционировалось как консолидированное решение европейских держав. Таким образом возрожденная Польша становилась творением Европы, а не Александра. Созданная императором трактовка оказалась устойчивой: как уже указывалось, в польской публичной памяти, а равным образом и в научной литературе (прежде всего польской и англо-американской), Польша этого периода именуется Конституционным королевством или Конгрессовкой (Kongresówka, Congress Poland). Речь в данном случае идет об указании на гарантии Венского конгресса. Александра, как и России, в этой картине просто нет.

Интересные выводы можно сделать и анализируя вопрос о датировке польской Конституционной хартии. В самом документе фигурирует дата его подписания императором Александром – 15 (27) ноября 1815 г.[1133], вместе с тем обнародование Конституции было сделано почти месяц спустя, в сочельник – 12 (24) декабря 1815 г. Первоначально оглашение было назначено на 23 ноября (5 декабря), и церемония должна была состояться в присутствии Александра, который находился в этот момент в Варшаве. Однако затем она была перенесена на 25 ноября (7 декабря): причиной стала неготовность главного представительского помещения Варшавы – зала Сената Варшавского замка[1134]. Вслед за этим император получил просьбу от наместника Ю. Зайончека о вторичном переносе церемонии, на сей раз на 12 (24) декабря. Эту идею поддержал и Константин Павлович. Как сообщал монарху Н. Н. Новосильцев: «Его императорское высочество изволил объявить мне и другую весьма основательную [причину]. Она состоит в том, что к сему времени все возвращающиеся российские войска пройдут уже через В[аршаву] и потому по объявлении конституции на излишние тягости и требования места уже не будет»[1135]. Такие рассуждения Александр I счел резонными, что неудивительно, ведь во время своего пребывания в Варшаве император, по воспоминаниям Огинского, высказывался в схожем духе. Обращаясь к польским чиновникам, он, в частности, счел возможным указать: «Мне известно, что ваша родина сильно пострадала. Чтобы принести ей быстрое облегчение, я приказал в этой связи вывести из Царства Польского русские войска»[1136].

Таким образом, присоединенная к империи территория получила конституцию, когда русских войск, да и самого императора, в Царстве не было. Объявление же хартии, то есть указание на беспрецедентное укрепление прав Польши, накануне Рождества придавало всему происходящему библейское измерение. Существенно, что в России велением того же Александра Рождество было днем победы в Отечественной войне 1812 г.[1137] Его празднование с годами стало ключевой коммеморацией, связанной с войной, к этому дню готовились, его ждали. Без сомнения, празднование этого дня было особенно пышным. Камер-фурьерский журнал 1828 г. так описывал предписания, полученные чинами двора на рождественское утро: «Его Императорское Величество высочайше соизволил сего декабря 25 числа, в день праздника Рождества Спасителя нашего Иисуса Христа и воспоминания избавления России от нашествия неприятеля в 1812 г., съезжаться всем знатным обоего пола особам; а также Гвардии и Армии Штаб и Обер-Офицерам в Зимний Его Императорского Величества дворец по утру в 11 часу для слушания Божественной Литургии и благодарственного молебна, дамам в русском платье, а кавалерам в парадных мундирах»[1138]. Однако имперский праздник не имел никакого отношения к тому, что происходило в Царстве Польском, – такова была воля императора Александра. При этом последний, конечно, не мог не понимать, что он совмещает в одной точке празднование победы над врагом и награждение бывшего врага.

Стратегия Александра I не предполагала, что жители Царства Польского не обнаружат того, кто является их главным благодетелем. Напротив, в этой игре им надлежало обнаружить условно скрытое и преисполниться благодарности к своему новому монарху. Совершая символические акции такого рода, Александр приводил в действие систему, ядром которой была особая причинно-следственная связь: из неназванного, но всем – в интерпретации монарха – очевидного дара прощения на свет должна была появиться подлинная и глубокая благодарность.

Понять механику такого процесса можно, проанализировав манифест о всеобщей амнистии служивших Наполеону, опубликованный в Российской империи 30 августа 1814 г. В этом документе император описывал, как должно действовать в отношении заблудших, которых текст характеризовал как людей, «от страха и угроз неприятельских… от соблазна и обольщений… от развратных нравов и худости сердца» приставших к «неправой, Богу и людям ненавистной стороне». Пособников врага «правосудие долженствовало бы наказать», однако, как сообщал манифест, им даровалась свобода, возвращалось имущество, следственные дела по совершенным им преступлениям завершались. Вина служивших Наполеону предавалась забвению, а милосердие оказывалось выше правосудия. Дарованное прощение, по словам монарха, имело целью привести заблудших «в полезное для них раскаяние», которое, в свою очередь, должно было пробудить в них стремление изгладить «из памяти людской те свои поступки, которые лишали их драгоценнейшего для человека преимущества, уважения благомыслящих людей»[1139]. Прощая ближнего своего за проступки и преступления, человек осуществлял акт милосердия. Прагматичной жизненной логике и позициям экономического порядка в этой системе, без сомнения, не было места – прощавший оставался лишь с надеждой на то, что принесенная им жертва будет оценена. Преступившего же закон – божественный и/или человеческий – ждало презрение ближнего, маркированное в рамках этой логики как наивысшее наказание.

Эта связка «прощение» – «благодарность» артикулируется в связи с Польшей во множестве русских текстов того периода – от манифестов до коротких комментариев современников. Напомним, что еще в Париже, поразив приниженную польскую депутацию Сокольницкого заявлением о предании прошедшего «полному забвению», Александр I одновременно заговорил о благодарности, которую он сам намеревался заслужить[1140]. Оценивая польскую политику императора, его оппоненты в этом вопросе также говорили о благодарности, в этом случае трактуемой как иллюзия. Так, И. Каподистрия выражал свои сомнения Александру в достаточно прямой форме: «Эта знать (польская. – Прим. авт.), по своему своекорыстию, буйству и вековой вражде к России никогда не оценит Ваших пожертвований»[1141]. С ним был солидарен Н. М. Карамзин, рассуждавший в связи с действиями монарха о том, что «в делах государственных чувства и благодарность безмолвны»[1142]. По воспоминаниям современников, непосредственный участник событий того времени в Варшаве Н. Н. Новосильцев любил повторять: «Александр Павлович ошибается, если думает, что поляки будут ему благодарны. Им нужно не то…»[1143] Новосильцеву же принадлежит и еще одна выразительная сентенция, высказанная в связи с Польшей: «Признавать чьи либо благодеяния было бы унижать себя, и потому понятно озлобление обязанных против тех, кому они обязаны»[1144]. Иными словами, современники предупреждали Александра, что его стратегия приведет к тому, что собственное поражение поляки перекодируют в моральную победу[1145].

Предложенная Александром система, очевидно, срабатывала первые годы существования Царства Польского: как было показано выше, появление императора в Варшаве неизменно вызывало восторг, его окружали многочисленные речи, в которых звучал мотив благодарности за восстановление Польши. Однако на сейме 1820 г., когда депутаты развернули критику в присутствии самого монарха[1146], Александр I, как кажется, начал догадываться, что его «дар» действительно был воспринят как нечто само собой разумеющееся.

Содержание монаршей речи на закрытии сейма 1820 г. показывает, что император оценил итоги работы очередного представительства как нечто беспрецедентное и возмутительное[1147]. В своем обращении император перешел к упрекам, граничившим с угрозами: «Вопросите совесть вашу, и вы познаете, оказали ли вы Польше, в продолжение ваших прений, все те услуги, коих она от мудрости вашей ожидала, или напротив мечтами нынешнего времени увлеченные, жертвуя надеждою, которую свершила бы предусмотрительная доверенность, вы замедлили совершенное восстановление Отечества вашего?» Император также коснулся ставшей уже табуированной в публичной сфере идеи вины поляков перед Россией за 1812 г., произнеся «за зло воздано вам добром и Польша возведена снова на степень государств»[1148]. Более прямолинейно эту мысль выразил еще до закрытия сейма Н. Н. Новосильцев, заявивший сенаторам: «Имейте в виду, господа, что вам как даровали Конституцию, так могут и отобрать ее»[1149].

Вместе с тем в речи императора среди проявлений неудовольствия уже содержалось обещание простить («Неприятные впечатления могут однако ж потерять свою силу»). Александр I заявил, что не желает «сию минуту разбирать причины» отказа от предложенных проектов, и указал на возможность примирения, если депутаты принесут «с собой в дома свои мир и согласие, распространяя в оных сей дух тишины и безопасности», будут следовать «предначертанным правилам» и укрепляться «умеренностью»[1150].

Польский проект императора, конечно, не мог быть реализован путем деклараций. Он требовал ресурсов, и прежде всего денег.

Финансовые вопросы обсуждались в середине 1810‐х гг. чрезвычайно активно – многие задумывались о поиске денег для восстановления России и поддержки тех, кто утратил во время войны здоровье и состояние. Одним из озвученных предложений в этом отношении была идея возмещения потерь за счет проведения системных конфискаций в Польше. Так, известен случай (проходящий, впрочем, в литературе по категории «анекдот»), когда в 1815 г. в Париже во время одного из разговоров Александра I с А. А. Аракчеевым последний предложил учредить новый орден. Награждать им, по мнению графа, следовало тех, кто отличился и был изувечен в недавних походах. При этом к ордену нужно было приложить пенсион. На вопрос монарха относительно источника средств Аракчеев отвечал: «Я об этом думал, полагаю обратить на сей предмет в кару именья тех поляков, которые служили Наполеону в 1812 году и не взирая на дарованные им прощения не возвратились в Россию». В ответ на это император ответил, что конфискации «приводить в действие жестоко» и что «пенсионы сии будут заквашены слезами»[1151]. А. А. Аракчеев был в своих рассуждениях совсем не одинок. Среди бумаг великого князя Константина Павловича сохранился документ, датированный 1817 г. В нем неизвестный автор в качестве мер контроля над Польшей предлагал массовые реквизиции. По его мнению, правительству надлежало иметь «на руках своих серебро и золото польских губерний; амантами сыновей знатных помещиков», а также «отобрать у духовенства имения»[1152]. Следует отметить, что император никогда не рассматривал подобные предложения.

Денежное обеспечение польской политики Александра I – аспект, который затрагивался в исследовательской литературе нечасто. Особость положения Царства Польского в период правления Александра I принято соотносить главным образом с категориями «армия» и «язык». Подчеркивается, что автономное положение польских земель – это прежде всего существование польской армии (с униформой, ориентированной на использование национальных цветов) и гарантированное право вести делопроизводство на польском языке[1153]. В историографии, за исключением редких специализированных работ[1154], практически не упоминается финансовая автономия Царства Польского и право на выпуск собственной валюты (злóтых). Вместе с тем анализ содержания этой привилегии представляет собой самостоятельный и интересный сюжет. Совершенно неисследованным следует признать и вопрос об объемах и формах финансовых вложений Российской империи в Царство Польское, особенно в первые годы его существования или – при взгляде из России – в момент, когда тяжелейшая для империи война была едва закончена.

Часть исследовательской литературы, рассматривая историю польской финансовой автономии 1815–1830 гг., оценивает ситуацию как период сложный, но при этом чрезвычайно успешный. В рамках таких рассуждений главной причиной стабилизации экономического положения (при очень опосредованном упоминании преференций, предоставлявшихся Российской империей) принято называть деятельность министра финансов князя Ф.‐К. Друцкого-Любецкого[1155], то есть разумную политику конкретного человека. Вероятно, эти трактовки возникли еще в момент разворачивания событий. Один из мемуаристов так описывал деятельность министра финансов Царства: «Любецкий был сила; он прославился тем, что создал и в короткое время поставил в блестящее положение финансы Царства, развил торговую и фабричную промышленность до невиданной никем степени, упрочил благосостояние жителей введением поземельного кредитного общества и расширил до невероятных размеров полезные для всей страны операции Польского Банка…»[1156]

Вместе с тем в работах, предлагающих интерпретацию ситуации с учетом широкого экономического контекста, содержится вполне убедительное указание на то, что высказывавшееся представителями российской власти (включая самого Николая I[1157]) соображение о зависимости роста экономического благосостояния польских территорий от преференций, предоставлявшихся Петербургом, отнюдь не являлось элементом пропагандистской риторики. Как следует из работ Е. А. Правиловой и Л. А. Обушенковой, в 1815–1830 гг. Царство Польское не участвовало в государственных расходах Российской империи[1158], но вместе с тем, однако, получило исключительную экономическую поддержку и многочисленные льготы (как явные, так и скрытые), в числе которых можно назвать разрешение на ввоз в Россию через Брест-Литовскую таможню товаров, импорт которых ранее был запрещен (1817 г.)[1159], и интенсивное развитие экономических связей с черноморскими портами, прежде всего с Одессой[1160].

В указанные годы в Царстве Польском активно росло и промышленное производство. Так, в 1825 г. в одной только Варшаве насчитывалось 5808 фабрик и ремесленных мастерских[1161]. В результате расширения польских льгот в 1819 г. на рынки империи хлынули сырье и товары из польских земель (продукты, скот, одежда, металлы и металлические изделия и пр.)[1162]. По подсчетам Л. А. Обушенковой, «импорт из России и экспорт в Россию за 11 лет увеличился и в абсолютных величинах, и относительно до 40–49 % общих среднегодовых оборотов в отдельные годы»[1163]. По мнению исследовательницы, торговля с Россией способствовала «не только увеличению внешнеторгового оборота Королевства Польского, но и тому, что к 1830 г. он достиг равновесия, был сбалансирован. Если в 1817 г. общий товарооборот составлял 68 029 тыс. злотых, то к 1829 г. он увеличился до 96 666 тыс. злотых»[1164].

Неудивительно, что столица Царства стала в короткое время одним из самых быстрорастущих городов империи. В 1810 г., то есть еще во времена Варшавского герцогства, здесь проживало около 78 тыс. человек. Через 20 лет численность населения практически удвоилась, составив 145 тыс. человек[1165].

Льготы, предоставлявшиеся полякам, вызывали серьезное недовольство производителей и купцов в России[1166]. Примечательна и реакция высших чиновников, владевших информацией относительно экономических возможностей Царства Польского. Так, министр финансов Александра I Е. Ф. Канкрин, выступавший за протекционистские меры, с цифрами в руках доказывал членам Госсовета, что Россия систематически теряет средства из‐за ввоза дешевого польского сукна[1167]. Действия такого рода, однако, ни к чему не приводили: принципы экономического взаимодействия с Польшей оставались неизменными.

Среди прочего отметим, что история экономических взаимоотношений Российской империи и Царства Польского должна быть дополнена скорректированным взглядом на действия великого князя Константина Павловича. В литературе принято указывать, что цесаревич систематически черпал деньги из польской казны на удовлетворение своих потребностей[1168]. Однако такая интерпретация неверна. Средства, которые Константин брал из польской казны, не тратились на его личное, безусловно, значительное содержание – эти расходы покрывались российским Министерством Императорского двора. Обеспечением проживания цесаревича в Варшаве и содержанием его штата в Царстве Польском занималось одно из его отделений – Придворная канцелярия великого князя Константина Павловича[1169]. Средства, которые Константин Павлович брал из казны Царства, никогда не уходили из Польши и шли главным образом на обеспечение польской армии, которая, как всем было известно, содержалась исключительно хорошо. Примечательна переписка П. Д. Киселева и А. А. Закревского начала 1820‐х гг. Киселев описывал своему респонденту увиденное в Варшаве следующим образом: «Войско по выучке в отличном состоянии… Прочие учреждения вырастают и к блистательному состоянию подвигаются большими шагами. Я видел госпиталь, депо комиссариата, арсенал, штаб и везде нашел порядок и наружное устройство в отличном виде; наконец должен тебе представить небольшое исчисление, из коего усмотришь способы в сравнительном с нами виде. В польской армии считается до 33 000 человек. Бюджет их простирается до 32 млн польских злотых или 19 млн рублей. Русская армия имеет на содержании ея 180 млн, поэтому должна бы состоять из 315 тыс. человек, то есть из трети наличного числа»[1170]. Так, рассуждая о деньгах витиевато, в духе времени, Киселев сообщал Закревскому, что русская армия содержится втрое дешевле против польской.

Кроме того, документы Придворной канцелярии Константина Павловича при Министерстве Императорского двора демонстрируют, что великий князь многократно вкладывал собственные средства в поддержку разного рода польских проектов. Например, он регулярно выделял средства на содержание малолетних, помещенных в Калишский кадетский корпус, при этом с годами выплаты, производившиеся в пользу таких кадетов, только увеличивались[1171].

Экономический рост новых западных регионов империи вкупе с информацией о финансовой автономии Царства создает впечатление, что Польша содержалась на собственные средства, пусть и заработанные щедротами императора Александра I. Однако более детализированный разбор финансовых взаимоотношений Российской империи и Царства Польского в период, предшествовавший восстанию 1830–1831 гг., позволяет увидеть историю с другой стороны. Прежде всего следует отметить две важные позиции: с одной стороны, практику исключительно щепетильного отношения к оплате русских долгов в Польше, а с другой стороны, серьезные сложности с взысканием польских долгов перед Российской империей.

Вопросом финансовой поддержки разбросанных по всей Европе солдат и офицеров польских наполеоновских полков и – шире – бывшего Герцогства Варшавского император Александр I озаботился задолго до объявления о создании Царства Польского. Еще во время нахождения в Париже монарху была подана просьба от представителей польских полков Бонапарта. Наряду с прошением о сохранении воинских званий и формы одежды и о дозволении уволиться со службы всем пожелавшим в документе содержался и ряд финансовых просьб. К последним относилось оказание помощи тем, кто испытывал нужду в обмундировании, обеспечение фуражом лошадей «на равных условиях с русской кавалерией» и, наконец, гарантия выплаты жалованья полякам, служившим Наполеону. Последняя позиция была оформлена как прошение о посредничестве перед правительством Франции. Все эти требования были удовлетворены[1172].

В апреле 1814 г. Александр вступил в переписку с российским министром финансов по вопросу обеспечения деньгами польских территорий. Он рисовал ситуацию как катастрофическую: бедственное состояние «края, приведенного со времени восстановления Герцогства различными пожертвованиями и непомерными налогами в самое бедственное состояние», которое усугубилось «сборами разных реквизиций в пользу войск наших (российских. – Прим. авт.) с содержанием оных в прошедшем году»[1173]. В рассуждениях такого рода император продемонстрировал согласие с польской версией событий: несчастный край подвергся разорению из‐за военного противостояния, маркированного как исключительно русско-французское.

Судя по материалам, которые сохранились в архиве Министерства финансов Российской империи, Россия оплатила расходы Польши, связанные с прохождением российских войск через территорию Герцогства Варшавского в 1813–1815 гг. Генеральный табель российских долгов за 1813–1815 гг. содержит такие позиции, как «за продовольствие всех вообще войск российских», «за продовольствие армии, возвращавшейся из Франции под командою генерала фельдмаршала Барклая де Толли», «за продовольствие лошадей российской армии»[1174]. Речь также шла о расходах «на заготовление магазинов, на перемол ржи и на перемолку круп, на перечистку овса, на хлебные запасы»[1175]. Иными словами, суммы, затраченные на содержание русской армии на территории врага, были предметно исчислены и оплачены. Между прочим, столь же внимательно российские власти впоследствии следили за возмещением расходов, связанных с содержанием российских чиновников в Царстве Польском[1176].

Совершенно иной характер носило обсуждение оплаты польских долгов России. Категория «польский долг», совершенно табуированная в рамках общественного восприятия, была вполне актуальной в рамках деятельности Министерства финансов Российской империи. Александровская политика предполагала постоянные денежные перечисления Польше. Система начала работать еще в первой половине 1814 г., всего через несколько недель после подписания мирного договора. В июле император писал министру финансов Д. А. Гурьеву: «Дмитрий Александрович! На удовлетворение жалованьем возвращающихся из Франции польских войск повелеваю выслать немедленно к Варшавскому Генерал-губернатору такую сумму, которая равнялась бы четыремстам тысячам злотых польских. Сумма сия впоследствии… возвращена вам будет из общих доходов Герцогства»[1177]. Такие сообщения император аккуратно посылал Гурьеву относительно каждой последующей «трети» жалованья для польских солдат и офицеров[1178]. Великий князь Константин Павлович, вставший во главе польского войска, проявлял не меньше энергии в деле поиска средств. При этом он полагал возможным требовать деньги из казны действующей российской армии. Так, в феврале 1815 г. он сообщал одному из своих адресатов: «…мне известно, что при нашей армии есть значительные суммы налицо». Эти средства цесаревич просил срочно отправить на выплату жалованья польскому войску «до высылки от министра финансов, как сие уже было делано в прошедшей сентябрьской трети»[1179].

В целом, по подсчетам Министерства финансов, на содержание польских войск в 1814–1817 гг. из российской казны была выделена колоссальная сумма, равняющаяся 64 967 760 польских злотых[1180]. Эта цифра, конечно, не включала в себя целый ряд других расходов, которые были произведены для улучшения экономической ситуации в Царстве Польском, например возврат податей или раздачу земледельцам «5 тыс. лошадей российского военного ведомства»[1181]. В 1815 г. рассматривался также вопрос субсидирования ряда категорий населения Царства Польского. В качестве вспомоществования бедным жителям города Варшавы император намеревался раздать 100 тыс. злотых[1182]. В переписке Константина Павловича с Н. Н. Новосильцевым также время от времени фигурируют указания на внеочередные выплаты, направленные в Польшу. Так, в июле 1816 г. великий князь сообщил из Стрельны в Варшаву, что император Александр обещал выделить Царству 50 тыс. руб. Цель выплат в документе не обозначена, однако Константин Павлович сообщил адресату: «Верьте, что я не задремлю и буду часто напоминать как наискорее, чтобы сие было исполнено»[1183].

Показательная история произошла с выделением из российской казны отдельной суммы на содержание «гошпиталей» в Герцогстве Варшавском. В 1814 г. император Александр I потребовал от Министерства финансов империи выдать 4 млн руб. на содержание находившихся в польских госпиталях «больных»[1184]. В рескрипте императора эта мера объяснялась плачевным состоянием мест, где могли бы лечиться находящиеся в Польше 30 тыс. нуждающихся в помощи[1185]. Речь шла о солдатах и офицерах наполеоновской армии, и едва ли использование нейтральных коннотаций («больные») могло хоть как-то скрыть тот факт, что император принимал деятельное участие в реабилитации вчерашних врагов. Общество в России, без сомнения, помнило, как относились к русским раненым оккупационные войска в 1812 г. У всех на слуху была история о том, как почти сразу после сдачи Москвы в сентябре 1812 г. наполеоновские солдаты целенаправленно обстреляли «горючими веществами» «Вдовий Кудринский дом», в котором заживо сгорело 700 раненых русской армии[1186]. Впрочем, уже во второй половине 1810‐х гг. русское общество, по точному определению одного из александровских высших чиновников, могло констатировать, что «к удивлению нам, кажется, уже не привыкать»[1187]. Примечательно, что в данном случае Министерство финансов фактически саботировало распоряжение императора: несмотря на его настоятельные требования, в Польшу было выслано менее половины требуемой суммы. И все же польские госпитали получили на содержание русские деньги – 1,5 млн руб. ассигнациями[1188].

Для сравнения укажем, что сумма, аналогичная той, которую император Александр намеревался выплатить на лечение бывших врагов (около 4 млн руб.), была выделена в 1813 г. на восстановление целого города Смоленска, который был совершенно разрушен во время нашествия. По существующим подсчетам, после войны в городе целыми остались лишь 350 из 2250 домов, а численность населения упала с 13 до 10 тыс. человек[1189]. Смоленские губернаторы были вынуждены жить не в Смоленске, а в Калуге или Витебске, а город оставался в руинах до самого конца царствования Александра I.

После окончания Отечественной войны смоленские власти получали без преувеличения тысячи просьб о помощи от жителей. Судя по сохранившимся спискам, в 1812–1816 гг. губернатор К. И. Аш зафиксировал 2866 подобных прошений. Обращения поступали от самых разных людей – от отставных офицеров и купцов до вдов и сирот[1190]. Власти находились в постоянном поиске денег, а просители часто просто не доживали до получения хоть какого-то вспомоществования – в делопроизводственных материалах часты пометы о перераспределении сумм «за смертию тех, кому были предназначены»[1191]. Существенно, что наибольшая помощь оказывалась, скорее всего, сразу после окончания Отечественной войны. Так, в документах за 1813 г. применительно к Смоленску фигурирует сумма 1 949 810 руб.[1192], которую, вероятно, надлежало раздать просителям. В последующие годы выплаты на ту или иную группу жителей, пострадавших от войны, исчислялись, как правило, сотнями или тысячами, в редких случаях – десятками тысяч рублей[1193]. В целом по окончании Заграничных походов выплаты становились все меньше и получать их становилось все труднее.

Существенным стоит признать и вопрос о скорости одобрения выплат Царству Польскому. Фактически речь шла о режиме наибольшего благоприятствования. И это при том, что ситуация в землях, граничащих с присоединенными от Польши и продемонстрировавших лояльность династии и верность империи, была совершенно иной. В том же Смоленске обращенная в 1830 г. к императору просьба гражданского губернатора Н. И. Хмельницкого выдать безвозмездно «беднейшему классу обывателей» 20 тыс. руб. для приведения в более или менее нормальное состояние ветхих жилищ привела к многомесячному разбирательству с участием министра финансов. При этом предложенная губернатором мотивация, базирующаяся на том, что губерния за предшествующий год заплатила значительные суммы податей и недоимок, стала основанием для пересчета всех сумм, уплаченных Смоленской губернией в казну. Е. Ф. Канкрин в итоге подтвердил, что смоленский губернатор был прав в своих расчетах[1194], но из состава дела неизвестно, получили ли беднейшие жители города какие бы то ни было средства. Не приходится сомневаться, однако, что губернатору таким образом был преподан серьезный урок, который должен был остановить его от инициирования подобного рода просьб в будущем. Такого рода «одергивания» не в меру энергичных чиновников были действенной, но не единственной мерой в арсенале имперских властей. Так, витебскому губернатору во второй половине 1810‐х гг. и вовсе было выдано предписание «о неприсылке более просьб, подаваемых о вспоможении»[1195].

Следует обратить внимание и на содержащееся в источниках этого периода указание, что из заемных российских денег, отправленных в Польшу, вся «сумма… впоследствии времени возвращена… будет из общих доходов Герцогства». Российское казначейство не получило эту сумму не только в период министерства Д. А. Гурьева (1810–1823 гг.), но и, вероятнее всего, в период еще более долгого министерства Е. Ф. Канкрина (1823–1844 гг.). Обещая вернуть деньги в российскую казну, император Александр I совершенно не задумывался о сроках возврата. Несущественным казался ему и вопрос об источниках, из которых деньги могли быть возвращены империи, притом что в своих рескриптах монарх неизменно констатировал, что собирать налоги с разоренных польских земель не имеет смысла[1196].

Ситуация не прояснилась даже с учреждением в 1817 г. Комитета для взаимных между Россией и Царством Польским расчетов (Ликвидационного комитета), в обязанности членов которого входила оценка взаимных долгов Российской империи и Царства Польского[1197]. В период александровского царствования никакого реального разбора не производилось. Предлогом к многолетней паузе в обсуждении вопроса было указание на необходимость первоначально завершить расчеты между Россией, Пруссией и Австрией[1198].

Надо сказать, что такое положение дел не устраивало российское Министерство финансов, которое несколько раз заявляло о необходимости разобраться с польским долгом[1199]. Этот вопрос чрезвычайно тревожил Е. Ф. Канкрина. За месяц до смерти Александра I в министерстве был составлен проект записки на высочайшее имя с детальным описанием сложившейся ситуации и указанием на то, что деньги, направляемые Царству Польскому в долг с 1813 г., то есть в течение 12 лет, не были возвращены[1200]. Документ был подан Канкриным уже следующему императору – Николаю I. Стоит отметить, что сделано это было буквально при первой возможности. Докладная записка, переписанная рукой самого Канкрина, легла на стол императору 12 марта 1826 г., то есть за день до похорон императора Александра I. Вероятно, Канкрин посчитал, что, поскольку многомесячная подготовка к грандиозному действу похорон окончена, пора заняться решением самого главного финансового вопроса, стоящего перед империей, – вернуть в российскую казну деньги, данные в долг на оплату жалованья и перемещения в Польшу бывших врагов[1201]. При всей настойчивости Канкрина император Николай посчитал необходимым взять большую паузу: он размышлял о коронации в Варшаве и затрагивать историю польского долга в этот момент явно не хотел.

Прошло еще два года, прежде чем Ликвидационный комитет начал полноценную работу. В 1828 г. в Варшаву прибыл статский советник Дмитриев, в задачи которого входило представлять Россию в комитете. В практическом отношении ему предстояло, разобрав колоссальное количество счетов (включая те, подлинность которых вызывала вопросы), определить итоговую сумму долга[1202]. Интересно, что стремление выстроить образ паритетности в работе комитета отразилось на принципе формирования жалованья статского советника: часть его работы, как предполагалось, должно было оплатить Царство Польское[1203].

Итогом работы Комитета стало установление конкретных цифр долга с обеих сторон. Поскольку польский долг многократно превышал сумму российских обязательств, то было принято решение о взаимозачете; разница в цифрах и стала итоговой суммой долга Царства Польского. На апрель 1830 г. она составила 67,7 млн злотых[1204]. Во время обсуждения, проходившего уже в Петербурге, император согласился простить Польше 3,8 млн и зафиксировать сумму польского долга на цифре 63,9 млн злотых[1205]; при этом были также снижены начислявшиеся за долг проценты (с 6 % до 5 %).

Вопрос о том, с какого момента российское Министерство финансов начало взимать проценты с польского долга и куда именно шли эти выплаты, требует дополнительного изучения. С учетом имеющихся данных можно предположить, что до российского казначейства они так и не добрались. Из материалов николаевского царствования следует, что по крайней мере до восстания 1830–1831 гг. эти средства «не были… вносимы в казну Российскую, но были употреблены как на издержки на освещение, на квартиры и прочее для российских войск и чиновников в Польше находящихся», а также «на постройку укреплений Бреста-Литовского и Тераспольского моста»[1206].

Интересно, что император Николай I, простив полякам сумму 3,8 млн злотых, не смог найти в себе сил заявить об этом прямо. Он довольно неуклюже указал польскому Административному совету, что «проценты на суммы заплаченные Россиею в 1815, 1816 и 1817 годах исчислены только по 5 %, хотя различные заграничные займы, законные проценты в России, равно как и проценты, платимые казне Российскими подданными, исчисляются по 6 % в год»[1207]. Император, по сути, не нашел правильных слов для разговора о потраченных на Польшу деньгах. Сократив полякам многолетний долг почти на 6 %, он упомянул лишь снижение ежегодного процента по этому займу. Указание на несоответствия в требованиях, предъявляемых русским и полякам, намеки на выгоды, предоставляемые последним, очевидно, могли вызвать у тех, кому были адресованы, в лучшем случае ироничные комментарии с отсылкой к исторической вине России перед Польшей.

Разбиравшая подробно историю с польским долгом Е. А. Правилова останавливается на моменте согласования суммы долга в 1830 г. и не комментирует, был ли он в конечном итоге уплачен[1208]. Вместе с тем вопрос этот – ключевой. Информацию о том, как развивались события, можно обнаружить в материалах Особой канцелярии по кредитной части при Министерстве финансов, где в одной из реляций императору прямо сообщается, что «дело сие (о польском долге. – Прим. авт.)… не получило окончания, ибо Высочайшее повеление и предложение вышеизъявленных результатов Администрационному совету Царства Польского не было приведено в исполнение до начатия в Варшаве мятежа»[1209]. Средства, которыми было оплачено в том числе жалованье польских наполеоновских солдат и их лечение на родине после войны с Россией, было решено «числить действительным капитальным долгом Царства Польского Российской казне»[1210]. При этом ситуация 1831 г. выглядела схожим образом по отношению к 1813–1814 гг.: Польша была разорена недавним столкновением с Россией, ей требовались средства и льготы[1211]. Российская империя потратила на борьбу с Польским мятежом огромную сумму, но это не повлияло на выплату Царству очередной ссуды и оплаты издержек «по военным действиям в Царстве Польском»[1212]. Теперь уже недавний покоритель Польши фельдмаршал И. Ф. Паскевич просил российское Министерство финансов снизить проценты по польскому долгу, что и было в итоге сделано. Вчерашние восставшие все еще были условно должны российской казне огромную сумму (и это не считая расходов на армию, задействованную в подавлении восстания), однако проценты по этому долгу с 1 января 1831 г. стали начисляться в размере 4 %[1213]. Столь же, казалось бы, алогично поступало правительство и с генералами польской службы: высылая «во внутрь империи», их не только не ущемляли в отношении получаемого от службы дохода, но и по требованию Николая I платили содержание «по тем чинам, какие они имели до возмущения»[1214]. С этого же времени в делопроизводственных документах Министерства финансов начинает на регулярной основе появляться выражение «на счет доходов Царства Польского». Именно так, например, оформлялись расходы на возмещение убытков полякам, оказавшимся после восстания в России (например, тому же Любецкому и приехавшим с ним чиновникам), или оплата проезда до Царства Польского тем, кого возвращали из-под надзора в России[1215]. Иными словами, российская казна платила и платила, записывая расходы в долг[1216]. Очевидно, современники, замечавшие, что на содержание Польши тратились значительные ресурсы, в большинстве своем не подозревали о масштабах явления[1217]. При этом найденная формулировка – «на счет доходов Царства Польского» – позволяла последнему сохранить образ стороны, которая платит за себя, а историкам, принявшим фигуру речи за реальность, выстроить неверную интерпретационную систему.

Стоит иметь в виду, что обращение к риторике экономического воздействия было для Александра I и Романовых нетипичным. Согласно аристократическим воззрениям эпохи, о деньгах, прибыли или материальных «выгодах» надлежало говорить купцам, а аристократам, тем более представителям правящей династии, следовало апеллировать к категориям иного, высокого порядка. Примечательно, что Константин Павлович, критически отзываясь о действиях англичан, неизменно повторял, что «барыш» для них важнее веры и они всегда примут сторону, которая принесет материальные выгоды[1218].

В отличие от Александра I его подданные в Царстве Польском готовы были говорить о деньгах и выгодах, полученных благодаря новой политической реальности. Так, министр внутренних дел и полиции Тадеуш Мостовский, выступая на сейме в 1818 г., заявил о прагматической пользе состояния Царства – сразу после войны в польских землях были запрещены реквизиции, отменено взыскание недоимок и личных податей, разрешен ввоз товаров, а военное ведомство раздало земледельцам тысячи лошадей. Все это, по подсчетам министра, принесло Царству доход в сумме около 6 млн флоринов в год[1219]. В 1818 г. подобный взгляд на ситуацию был Александру неблизок – император предпочитал говорить языком возвышенным, рассуждая о прощении, забвении и восстановлении нации. Польским подданным монарха быстро стало понятно, что император совершенно не требует выстраивать риторику, подобную той, которую представил на сейме Т. Мостовский[1220].

Сам Александр I попробовал высказаться относительно экономической составляющей отношений России и Польши лишь однажды, за несколько месяцев до своей смерти. Открыв в Варшаве сейм 1825 г., он произнес лаконичную речь, в которой традиционный призыв к полякам не нарушать спокойствие был увязан не с концепцией братства народов, а с указанием на прямые выгоды, которое принесло Польше присоединение к империи. Император рассуждал о быстрых успехах промышленности, о развитии торговли с Пруссией, об открытии для польских товаров российского рынка. Он прямо коснулся вопроса денег – указывал на сокращение национального долга, увеличение государственных доходов и сокращение дефицита[1221]. Очевидно, к этому моменту, особенно после оппозиционного сейма 1820 г., монарх понимал исчерпанность прежних деклараций и решился прибегнуть даже к «низкому» аргументу.

В целом, анализируя социальную и экономическую картину, можно обнаружить явное сходство тенденций: Россия не стала взыскивать с Польши моральные долги, она также не смогла взыскать и долги финансовые. Это не удивительно, ведь, по сути, Александр I конституировал польскую травму и возложил ответственность за все произошедшее на своих российских подданных[1222]. Компенсаторный механизм, который он запустил, строился на преференциях, перенаправленных в сторону западных территорий империи.

Действия Александра I, направленные на повышение в статусе новых подданных, утверждение их в политической субъектности и прямое обеспечение их благосостояния, не вызывали позитивной оценки в России. Можно сказать, что к настоящему моменту существует уже целый пласт историографии, посвященный росту антипольских настроений в империи после дарования Царству Польскому конституции в 1815 г.[1223] Среди противников польской политики Александра традиционно называют многих дипломатов и военных: К. О. Поццо ди Борго, И. Каподистрию, К. В. Нессельроде, В. С. Ланского, А. П. Ермолова и др.[1224] Несколько позже реакции схожего порядка продемонстрировали Н. М. Карамзин и декабристы. Отметим, что в последнее время появились работы, указывающие на то, что незыблемый советский постулат о связи декабристов с польскими заговорщиками вызывает серьезные сомнения[1225]. Примечательно и точное замечание М. М. Сафонова, отметившего, что следствие по делу декабристов еще на уровне вопросника старательно обходило стороной тему Польши[1226]. Это позволило избежать необходимости иметь дело с нежелательными высказываниями на этот счет тех, кто был замешан в выступлении 14 декабря 1825 г.

В большинстве случаев, однако, рассуждения исследователей касаются неприятия или непонимания в России польских конституционных проектов монарха, а реконструкция событий ограничивается указанием на недовольство или даже зависть со стороны просвещенного русского общества, оскорбленного указанием Александра на неготовность России к конституции[1227]. Так, Д. Ливен замечает, что «само восстание декабристов в 1825 г. во многом было вызвано тем, что патриотические чувства русских офицеров оказались задетыми, когда они увидели, что поляки получили свободы, которых не имела русская элита»[1228]. Однако споры относительно конституции – ее введения в Польше и невведения в России – представляют собой все же далеко не единственный, не самый ранний и даже не обязательно самый содержательный этап общественной дискуссии относительно александровской политики в Царстве Польском. В значительно большей степени речь шла об оценке новой политической реальности, в которой враг оказывался награжден.

Достаточно прямо это смог выразить Н. И. Греч, который в своих «Записках» так характеризовал сложившуюся ситуацию: «Русские были огорчены дарованием исконным врагам нашим прав, которых мы сами не имели. Награждены были люди, лезшие на стены Смоленска и грабившие Москву, а защитники России, верные сыны ее, оставлены были без внимания, им заплатили варяго-русскими манифестами Шишкова»[1229]. Эмоциональнее всего неприятие новых установок выразил Н. М. Карамзин в упоминавшемся выше письме Александру 1819 г. («Мнение русского гражданина»)[1230].

Однако единичные высказывания – эмоциональные, как в случае с Н. М. Карамзиным, или четко аргументированные, как в случае с Нессельроде, который еще в 1813 г. подал императору записку, в которой доказывал невозможность умиротворения Польши путем признания ее субъектности[1231], – в этот момент еще не складывались в систему. Речь не шла далее пусть и резких, но кулуарных разговоров или недовольства в частной переписке[1232]. В публичном пространстве можно констатировать пассивное принятие политики, которую разворачивал император. Показательно описание, оставленное И. Ф. Паскевичем, который вспоминал свое пребывание в Польше в 1818 г.: «В Варшаве русских как будто вовсе не было; мы все чересчур стушевывались… везде первенствовали поляки: они, будто, одни представляли собою тип всех способностей, у которых русские должны, будто бы, всему учиться… Поляки возмечтали о себе более, чем благоразумие сего дозволяло, и высокомерие свое постоянно выбалтывали, а русские молчаливо, но глубоко затаили оскорбление национальному своему чувству»[1233]. Эта цитата достаточно четко передает положение дел: военная и административная элита Александра вполне выработала позицию в отношении польской политики монарха, но ее вербальное консолидированное выражение представляло существенную проблему. Это ставит вопрос о том, как именно в сознании русской элиты того времени срабатывал механизм, требовавший для начала просто промолчать, а затем и принять произошедшее.

Чтобы увидеть самое начало подобных движений, стоит рассмотреть два документа, схожих на первый взгляд в своих базовых установках, – манифест «О изъявлении Российскому народу благодарности за спасение Отечества» (3 ноября 1812 г.)[1234] и манифест «О благополучном окончании войны с Французами и об изъявлении Высочайшей признательности к верноподданному народу, за оказанные в продолжение войны подвиги» (1 января 1816 г.)[1235]. Как видно из датировки, второй документ появился уже после вхождения Царства Польского в состав Российской империи.

Первый манифест, в названии которого значится слово «благодарность», был опубликован, когда российские войска еще вели военные действия на территории империи – впереди были сражения под Красным и переправа через Березину. Картина, которую рисовал император в своем обращении к подданным, была простой и понятной: «Могущественное, изобильное и благополучное Царство Российское рождало всегда в сердце врага страх и зависть», а вторгшаяся на территорию страны наполеоновская армия была вражеской силой, стремившейся «поколебать Веру, и нравы народные заразить буйством и злочестием». Этот враг, как заявлял манифест, был повержен, он бежал, «оставляя пушки, бросая обозы, подрывая снаряды…»[1236]. Такая великая смена обстоятельств произошла, согласно документу, по воле божьей, но осуществлялась в реальности славными действиями армии и усилиями всего российского народа.

В этом манифесте, отдавая «должную справедливость храброму и благочестивому народу Российскому», император формулировал благодарность прямо, пространно и не без использования особенных аллюзий: «Храбрые войска Наши везде поражали и низлагали врага. Знаменитое Дворянство не пощадило ничего к умножению Государственных сил. Почтенное купечество ознаменовало себя всякого рода пожертвованиями. Верный народ, мещанство и крестьяне показали такие опыты верности и любви к Отечеству, какие одному только Русскому народу свойственны… Столь великий дух и неколебимая твердость всего народа приносят ему незабвенную славу, достойную сохраниться в памяти потомков! При таковых доблестях его, Мы вместе с Православною Церковью и Святейшим Синодом и Духовенством, призывая на помощь Бога, несомненно надеемся, что если неукротимый враг Наш и поругатель Святыни не погибнет совершенно от руки России, то по крайней мере по глубоким ранам и текущей крови своей почувствует силу ее и могущество»[1237].

Интересно вместе с тем, что уже в этом манифесте Александр I предпринял попытку несколько нивелировать урон, нанесенный польскими легионами Наполеона. Если всего за четыре месяца до этого, объявляя о вторжении Великой армии в пределы империи, монарх оперировал вполне антипольской риторикой, обращаясь к памяти о Смутном времени и восклицая: «Да встретит он (враг. – Прим. авт.) в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина»[1238], то, благодаря за спасение Отечества, он явно предпочел не акцентировать внимание на поляках. Описывая вражеское «воинство», император указал на них лишь как на одну из многих этнических групп армии интервентов. При перечислении поляки появлялись в последнюю очередь: «…приготовя сильное воинство и приумножа оное Австрийскими, Прусскими, Саксонскими, Баварскими, Виртембергскими, Вестфальскими, Итальянскими, Гишпанскими, Португальскими и Польскими полками… со всеми своими многочисленными силами и множеством оружий двинулся он (Наполеон. – Прим. авт.) внутрь земли Нашей»[1239]. Едва ли такое перечисление было случайным, если вспомнить комментарий самого Александра в письме А. Чарторыйскому относительно действий польских войск в России[1240].

Три с небольшим года спустя оценка ситуации, которую предлагал обществу Александр I, была уже совершенно иной, да и само общество удостаивалось теперь не «благодарности», как это было в 1812 г., а всего лишь «признательности».

В манифесте «О благополучном окончании войны с Французами и об изъявлении Высочайшей признательности к верноподданному народу, за оказанные в продолжение войны подвиги» от 1 января 1816 г.[1241] монарх предлагал радикально скорректированное прочтение произошедшего. Указав, что «события на лице земли в начале века сего в немногие годы совершившиеся… не могут никогда из бытописаний рода человеческого изгладиться», император предложил иную интерпретацию произошедшего триумфа: «Самая великость дел сих показывает, что не мы то сделали»[1242]. Далее в тексте победа над Наполеоном прочитывалась исключительно как космологическое столкновение Добра и Зла, в котором «Премудрый разогнал тьму», свершил «месть Божию», избавил от поругания Россию, а также Европу, которая была выведена в манифесте на первый план. В заключении пространного текста император восклицал: «Бог для совершения сего нашими руками дал слабости нашей Свою силу, простоте нашей Свою мудрость, слепоте нашей Свое всевидящее око»[1243]. Монарх призывал своих подданных воздать благодарность Всевышнему («Да прочтет дела и суд Божий; да воспалится к нему любовию и вместе с Царем своим во глубине сердца и души своей воскликнет: „Не нам, не нам, Господи, но Имени Твоему“»[1244]), благодаря которому «солнце мира и тишины взошло»[1245].

Подобная риторика превращала манифест о «признательности… за подвиги» едва ли не в проповедь идеи смирения, осознания греховной природы человека и его извечной вины перед Создателем. Император взывал к своим подданным с призывом оставить гордыню, обрести смирение и помнить о своей вине: «Что изберем: гордость, или смирение? Гордость наша будет несправедлива, неблагодарна, преступна пред тем, Кто излиял на нас толикия щедроты; она сравнит нас с теми, которых мы низложили. Смирение наше исправит наши нравы, загладит вину нашу пред Богом, принесет нам честь, славу, и покажет Свету, что мы никому не страшны, но и никого не страшимся»[1246]. К заключительной части манифеста идея принесения народу «признательности» была совершенно утрачена. Текст оказался развернут не в сторону признания народных заслуг, а, напротив, в сторону снижения самого значения последних. Более того, финал документа прямо предписывал победителям чувство вины, пусть даже интерпретированное в широком христианском контексте. Приводя реальность в соответствие со своей картиной мира, Александр I оказывался здесь за шаг до того, чтобы начать проповедовать, подобно Христу в Нагорной проповеди, «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Эти установки – следовать божественной премудрости и культивировать любовь к ближнему, способную превратить врага в друга, а чужого в своего, которые предписывались с этого момента подданным империи, традиционно связывают с александровским обращением к религии и поворотом к мистицизму[1247]. Вместе с тем указание на приверженность монарха возвышенным христианским идеалам, столь сильно расходившимся с человеческим опытом, в действительности мало что объясняет в политической прагматике эпохи. Ведь в своем высоком порыве император Александр I должен был признать, что критерии христианской любви универсальны, а значит, в равной степени распространены на его подданных, проживавших как к востоку, так и к западу от границы только что созданного Царства Польского. Вместе с тем император не требовал от поляков раскаяния за совершенные в России преступления, не призывал каяться и жертвовать чем бы то ни было. Напротив, жителям Царства Польского император оставил возможность гордиться всем совершённым: превратившееся в один из значимых концептов новой политической риторики утверждение о храбрости польских войск, о котором речь пойдет далее, без сомнения, следует интерпретировать именно так. В александровской трактовке требование любви к ближнему до самоотречения, признания своей греховности и неизбывной вины предписывалось лишь одной из сторон. Другой же, напротив, позволялось холить и лелеять свою гордыню, не помышляя о смирении и тем более покаянии. В свою очередь, если христианская добродетель самоотречения была настоятельно рекомендована лишь определенной группе подданных, то говорить об универсализме установок Александра I не приходится, а вся система представляет собой лишь инструмент воздействия или практику манипуляции, призванную лоббировать продвижение определенной политической доктрины.

Поразительным образом декларации Александра были восприняты русским обществом. Проявление императорского милосердия к бывшим врагам, вызывавшее недовольство, все же определялось как неотъемлемое свойство монаршей власти: помазанник Божий был волен карать, а равным образом и миловать своих подданных. Без сомнения, разворачиванию нового концепта содействовала и промоутация образа императора как человека великодушного и движимого глубоким пониманием христианских ценностей. Так, «Северная почта» в 1816 г. представляла императора как победителя, который, движимый гуманистическими идеалами, подает руку помощи побежденным: «Посмотрите, до какой степени блаженства и силы достигнет в короткое время Польша через Конституцию, дарованную ей благотворною десницею Императора Александра. Он, украшение и слава нашего века, дал новое бытие Польскому Царству, которое раздираемо было целое столетие междоусобиями и неустройствами»[1248]. С другой стороны, как уже отмечалось в литературе, в России этос службы соотносился с императивом жертвенности, осмысленной в православном контексте как условие спасения[1249]. Очевидно, сыграли свою роль и представления, привитые русской элите в последние десятилетия XVIII столетия, – любовь к ближнему была добродетелью и влекла за собой подлинные изменения, а истребление зла в мире определялось как жизненная цель. Совершенно очевидно, однако, что в России далеко не все, кто готов был пожертвовать памятью о перенесенных страданиях ради общего блага, смогли разгадать суть александровской манипуляции, заключавшейся в том, что предписанное подданным монарха в России не имело зеркального отражения в Польше.

Логическим результатом утверждения подобных установок, которые по сути своей воспроизводили польскую версию событий, стало многократно растиражированное в литературе представление, что действия императора Александра I в Польше были вызваны сугубо объективными обстоятельствами, а именно цивилизационным превосходством Польши перед Россией[1250]. Ведь коль скоро Польша была в культурном и политическом отношении страной более развитой, император просто не мог не признать автономное положение этой территории. Он равным образом был не в силах отрицать храбрость и рыцарственность польской армии, блеск и утонченность польского двора, красоту и очарование польских женщин[1251].

Вместе с тем отдельные указания на то, что император выстраивает осмысление Отечественной войны с учетом скрытых мотивов, можно найти в текстах современников. Упоминавшееся карамзинское «Мнение русского гражданина» в значительной мере именно об этом. Историограф обращался к императору: «Государь!.. Вы думаете восстановить Польшу в ее целости, действуя как Христианин, благотворя врагам. Государь! Вера Христианская есть тайный союз человеческого сердца с Богом; есть внутреннее, неизглаголенное небесное чувство; оно выше земли и мира; оно выше всех законов – физических, гражданских, государственных – но их не отменяет… Христос велит любить и врагов: любовь есть чувство; и Он не запретил судьям осуждать злодеев, не запретил воинам оборонять государства»[1252]. Жуковский во время поездки в Пруссию также задумался над концептом «священная война», который так активно продвигал император. Поэт отметил в своем дневнике: «Нам стыдно перед пруссаками: сколько уже у них памятников народной славе; они и Кутузова и Барклая не забыли, а мы строим храм, который вечно не достроится, хотим благодарить Бога, которому не нужна благодарность, и не думаем отдать чести тем, которые положили за отечество жизнь свою»[1253].

Возвращаясь к рассуждениям императора 1816 г., стоит обратить внимание и на отсылку к категории «вина». В своем обращении к российским подданным монарх декларировал необходимость устранить «следы прежних бедствий»[1254], однако этот призыв к примирению не вполне равно трактовал обязанности сторон. России опосредованно, но при этом недвусмысленно предписывалось чувство вины – за давнее зло, за екатерининские разделы Речи Посполитой. Польше при этом не предписывалось ничего, кроме надежд и упования на то, что «устройство участи сего края» сможет «поселить в сердцах их (поляков. – Прим. авт.) чувства приверженности к Престолу» и этим изгладит воспоминания о несогласии и борьбе[1255]. Действительно, Александр I, хотя и повторявший время от времени, что как внук он не может быть судьей деяний, совершенных императрицей Екатериной II, гораздо чаще выражал несогласие с действиями бабки[1256]. П. А. Вяземский вспоминал, что в конце 1800‐х гг. император именовал восстановление Польши «политической справедливостью»[1257]. Рассуждения о том, что монарх «почитал долгом совести загладить великое политическое преступление, совершенное с Польшей», можно найти и в других источниках[1258].

Императору вторил его более чем полномочный представитель в польских землях – великий князь Константин Павлович, с годами перенявший трактовку брата. Как указывает Н. К. Шильдер, воззрения цесаревича в этом отношении были более чем радикальны: он обвинял свою бабку Екатерину II в том, что она спровоцировала бездумной польской политикой появление якобинства в Европе, что, в свою очередь, в результате цепи событий привело Францию к войне против России в 1812 г.[1259] В этих построениях вся вина уже традиционно предписывалась России, все зло современного мира произрастало из действий Екатерины II, а победители в войне 1812 г. оказывались ее виновниками. Константин Павлович оставил целый ряд выразительных писем, раскрывающих его отношение к Польше, ее прошлому и будущему. В 1826 г. он писал своему другу Ф. П. Опочинину в связи с польскими тайными обществами: «Войдите в их (поляков. – Прим. авт.) положение и предположите, что Россия подверглась бы такому же разделу, как Польша; какой в таком случае был бы Ваш собственный образ действий и взгляды? Доложите все это императору…»[1260] В 1827 г. он выражал схожие мысли уже Николаю I[1261].

В стремлении снизить значение действий конкретных участников событий – прежде всего русской армии – и переакцентировать установки в отношении категории «вина» император, конечно, не ограничился одной политической риторикой. Частью этой системы были и действия монарха, порой носившие демонстративный характер.

Современники писали о личностном неприятии Александром I самого упоминания Отечественной войны 1812 г. Генерал А. И. Михайловский-Данилевский, объясняя подобные реакции императора, маркировал их как «удивительные» или «странные». Когда во время репетиции парада русских оккупационных войск в Париже 26 августа 1815 г. генерал К. Ф. Толь упомянул, что дата репетиции совпала с третьей годовщиной Бородинской битвы, ремарка вызвала у монарха заметную досаду[1262]. Известно и нежелание Александра посещать временную могилу М. И. Кутузова в Бунцлау. А. А. Керсновский в своих работах прямо делает вывод, что Александр I «питал неприязнь к самой памяти Кутузова»[1263].

Первое послевоенное посещение Александром I Москвы в 1816 г. представляет собой совершенно исключительный случай. Все еще полуразрушенный город принял императора «с восхищением». Согласно одному из описаний, «сто тысяч встретили и сопровождали повсюду государя. Московская полиция не имеет обычая протягивать веревок и бить по головам жаждущих видеть монарха своего, а потому он и был среди народа, как отец в обожающем его семействе»[1264]. В первые дни пребывания в Москве император вел себя вполне ожидаемо, рассыпая милости и обнадеживая обещаниями. Однако одно из его решений, без сомнения, должно было шокировать москвичей. А. И. Михайловский-Данилевский так описывает произошедшее: «Непостижимо для меня, как 26‐го августа государь не токмо не ездил в Бородино и не служил в Москве панихиды по убиенным, но даже в сей великий день, когда почти все дворянские семейства в России оплакивают кого-либо из родных, падших в бессмертной битве… государь был на бале у графини Орловой-Чесменской»[1265]. Этот образ – Александр I на балу у Орловой-Чесменской – напоминает в известном смысле эпизод, который произошел через 80 лет после этого, когда Николай II появился в вечер давки на Ходынском поле на балу у французского посла. Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что если поведение Николая II шокировало общество и оставило по себе множество свидетельств, то позиция Александра I словно осталась незамеченной, поскольку никто не указал императору – в той или иной форме – на демонстративное пренебрежение нормами общественного поведения. Интересно, что Михайловский-Данилевский, выразив впечатление, произведенное на него решением Александра, развил свою мысль: «Император не посетил ни одного классического места войны 1812 года, Бородина, Тарутина, Малого-Ярославца и других, хотя из Вены ездил на Ваграмские и Аспернские поля, а из Брюсселя в Ватерлоо. Достойно примечания, что государь не любит вспоминать об Отечественной войне и говорить об ней, хотя она составляет прекраснейшую страницу в громком царствовании его»[1266]. Это поведение императора разительно отличалось от его действий за границей, где посещение полей сражений не вызывало у монарха никакого отторжения.

Однако, как бы ни стремился Александр I избежать разворачивания мемориальных практик в отношении победы в Отечественной войне 1812 г., сдержать этот процесс он не мог. Возглавив же его, император вполне сознательно и системно продолжал утверждать найденную им парадигму «священной войны», отказываясь от ритуального оплакивания погибших[1267] и уводя мемориальную зону как можно дальше от реалий произошедшего и памяти о людях, сыгравших в войне заметную роль. Как уже упоминалось, с 1814 г. имперским Днем победы стало 25 декабря, то есть Рождество Христово[1268]. В 1817 г. в присутствии императора была осуществлена закладка храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. Александр I, пользуясь вполне распространенным методом[1269], смещал пространственный акцент московской мемориализации в сторону от Бородино или даже от центра сгоревшего города[1270]. Визуализация победы также формировалась на апелляциях к образу «священной войны»[1271].

Необходимость иметь дело со все нарастающим общественным запросом на мемориализацию Отечественной войны 1812 г. в Российской империи и, с другой стороны, отказ от продвижения российского взгляда на события в Царстве Польском, как кажется, не стали для Александра камнем преткновения. По сути, в последнее десятилетие правления императора были сформированы два автономных нарратива, апеллирующие к Наполеоновским войнам: внутренний, рассчитанный на распространение в Российской империи, и условно внешний, дозволенный в Польше и имевший потенциал к более широкому разворачиванию. Первый содержал в себе коннотации, которые варьировались от религиозно-мистических до национальных; победа в Отечественной войне 1812 г. в рамках этой концепции была осмыслена как одно из величайших событий и предмет гордости. В нарративе внешнем упоминание войны 1812 г. не приветствовалось: в конце концов, вспоминать об этих событиях в равной мере стыдились и Александр I, и польское общество. Обсуждение действий армии Наполеона на территории России, а также указания на то, что Польша была проигравшей стороной, также не поощрялись[1272], зато приветствовались упоминания коллективно-европейских дипломатических действий и апелляции к Венскому конгрессу. Каких бы то ни было существенных перекодировок польской версии событий (указание на войну, имевшую целью восстановление единой Польши, образ русского варварства, лояльность польских легионов Наполеону и др.) осуществлено не было.

Интересно, что при необходимости Александр I мог пересекать установленную границу в зависимости от того, какое впечатление он хотел произвести на ту или иную группу подданных. Так, поездка на первый сейм Царства Польского 1818 г., на котором император произнес так поразившую современников речь с отсылками к культурному и политическому превосходству поляков, была совмещена с поездкой в Москву, где монарх открыл на Красной площади памятник К. Минину и Д. Пожарскому в память об освобождении столицы от польской интервенции в 1612 г. Это заставило современников вспомнить и события 1812 г.[1273], но никак не потревожило императора. Направляясь в Польшу, монарх проехал через Смоленск, который великий князь Константин описал в это время одному из своих респондентов как город, который «опустошением достоин еще и теперь жалости»[1274]. Через несколько дней Александр I прибыл в Варшаву «в вожделенном здравии» и дал торжественный обед, на котором все собравшиеся в столице Царства Польского Романовы пили «за здоровье представителей народа польского»[1275]. С другой стороны, находясь в Польше, император порой позволял себе ироничные отсылки к поражению польских войск во время похода на Россию. Так, Михайловский-Данилевский, описывая пребывание Александра в Варшаве в 1815 г., зафиксировал эпизод, когда, глядя на выстроенную вдоль улиц польскую армию и реагируя на вопрос стоявших рядом русских генералов относительно того, почему конница столь малочисленна, император ответил: «Неудивительно: Поляки съели лошадей своих в России»[1276]. Очевидно, таким образом монарх купировал недовольство чинов русской армии, которое, по крайней мере первое время, он мог расценивать как опасное.

Сосуществование столь разных структур памяти в рамках одного государства, без сомнения, создавало сложности для тех, кто был вынужден пересекать границу Российской империи и Царства Польского, двигаясь на запад. Обсуждение поражения наполеоновских польских легионов (и армии Бонапарта в целом), вины поляков за убийства русских на полях под Смоленском и Москвой в Царстве Польском оказывалось почти невозможным. Оно наталкивалось на александровскую политическую риторику, выстроенную вокруг Польши и проектов ее возрождения и развития, а все недовольства автоматически начинали трактоваться, используя формулировку П. А. Колзакова, как «ложный и неуместный потриотизм»[1277]. А значит, востребованной оказывалась известная пластичность сознания, способность идентифицировать то, что больше не являлось уместным, и готовность корректировать свое поведение в соответствии с новой ситуацией. Демонстрировать подобную гибкость приходилось всем, кто был частью военной или административной элиты империи.

«Держать лицо», впрочем, удавалось не всегда. Показателен эпизод, описанный И. Ф. Паскевичем в связи с поездкой в одну из польских крепостей: «…государь (император Александр. – Прим. авт.) поехал осматривать Модлин, а как я долго блокировал Модлин и взял бы его осадою, если бы не помешало перемирие, то он, желая знать подробности, назначил меня в вояж. За столом, где поляки, как всегда, первенствовали, ни один из них не сумел объяснить ему ничего; тогда я, вовсе не стесняясь грозными на меня взглядами великого князя Константина Павловича, рассказал все, что знал о положении Польши и об осаде Модлина в 1813 году, после чего Константин Павлович и глядеть на меня не хотел, отворачивался и перестал кланяться»[1278]. Интересно, что эпизод, на первый взгляд незначительный, описан Паскевичем как из ряда вон выходящий, в каком-то смысле предмет его гордости. Здесь будущий фельдмаршал ставит себе в заслугу разговор о польской военной слабости, который был проведен в присутствии поляков и при видимом неодобрении великого князя Константина, или, иными словами, краткосрочный отказ от конвенциональных норм, принятых в Царстве. Очевидно, что перед нами пример поведения в парадигме «я все им высказал», которое давало главному действующему лицу возможность почувствовать силу, поскольку он оказался «в своем праве». Такие действия, конечно, могли нанести урон лишь будущим карьерным перспективам конкретного человека, но при этом не представляли никакой опасности для продвижения александровской идеологии.

Общим местом в историографии русско-польских отношений первой трети XIX в. стало указание на интерес, который проявляло русское общество этого периода к Польше, ее истории и культуре. Подробно описаны взаимоотношения Александра I и князя А. Чарторыйского, опубликована их многолетняя переписка[1279]. Множество работ посвящено контактам А. С. Пушкина и А. Мицкевича[1280], дружбе с поляками К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева (Марлинского)[1281], увлечению Польшей П. А. Вяземского. Большой интерес вызывает деятельность Ф. В. Булгарина[1282] и ее влияние на петербургское общество. Действительно, в первой трети столетия, особенно после 1815 г., Польша была исключительно популярна. Интерес активно поддерживался властями и перерос – в рамках дворянского сословия – во вполне системное явление. П. Глушковский замечает в отношении карьеры Ф. В. Булгарина, который был одним из самых заметных популяризаторов польской культуры в России того времени, что последний сумел найти баланс «между своими взглядами на Польшу и ее местом в Европе, с одной стороны, и литературно-коммерческими интересами, с другой…». При этом, как справедливо указывает исследователь, Булгарин «без сомнения… легко перестал бы писать о Польше, ее истории, литературе и культуре, если бы увидел, что эти темы не вызывают отклика у публики»[1283].

Феномен тотального увлечения Польшей оценивается в историографии исключительно в рамках развития культурных связей и проявления европейского влияния на Россию. При этом появление поляков – безотносительно к тому, идет ли речь о Петербурге или удаленном от политического центра сибирском городе, – интерпретируется, как правило, с позиции культуртрегерства[1284]. Такая модель восприятия, кроме того, зиждется на оценке политической ситуации, выстроенной в рамках дихотомии свобода/несвобода. Точкой отсчета, как правило, выбирается период правления Екатерины II и участие России в разделах Польши. За этим следует повествование о том, что польские земли в период царствования императрицы были объектом эксплуатации – с выкачиванием денежных, природных и людских ресурсов[1285]. В рамках таких рассуждений разразившееся вскоре восстание Т. Костюшко оказывается закономерным следствием репрессивной политики, а его подавление армией А. В. Суворова – проявлением тотальной жестокости со стороны империи. Ситуация конца 1820‐х – начала 1830‐х гг. становится в рамках этого конструкта малоотличимой от конца XVIII в.: убежденный консерватор Николай I, перенявший ненависть к полякам едва ли не от своей няньки, которая исповедовала откровенные полонофобские взгляды[1286], начинает политику репрессий (упоминаются нарушение конституции и суд над членами Патриотического общества), что приводит к неизбежному взрыву – Польскому восстанию 1830–1831 гг. За этим следует новый этап подавления и виктимизации. Единственным исключением считается царствование Александра I, мечтавшего о либеральном правлении для России и распространившего конституционные нормы на Царство Польское, сделав его таким образом своего рода экспериментальной площадкой. Как правило, после этого на первый план выходит повествование о внезапной смерти монарха, который не решился (или не успел) присоединить к Царству литовские земли и даровать России конституцию[1287].

Такие трактовки, появившиеся еще в период империи, укрепились в советской литературе, особенно после Второй мировой войны, в период создания советского блока и разворачивания пропагандистского концепта совместной борьбы российского и польского народов против царизма в XIX в. и фашизма в XX в. При этом система была направлена на выведение из интерпретационного поля альтернативных общественных реакций в связи с разворачиванием александровской политики в Царстве Польском[1288].

Отметим, что классический взгляд на систему отношений России и Польши отправлял в зону умолчания событие, которое сложно вписывалось в дихотомию образов жертвы и палача, – войну 1812 г. Польские легионы Наполеона и войска Юзефа Понятовского, стоящие на Бородинском поле под Москвой, как правило, оказывались помещены в «слепую зону». Историки, даже специалисты по военной истории, либо, как будет показано дальше, не упоминали эти факты, либо говорили о них с отстраненностью и известной долей безоценочности. Между тем, если перенести русско-польское противостояние 1812–1814 гг. в центр интерпретационной модели, имея при этом в виду то колоссальное влияние, которое оказала Отечественная война 1812 г. на российское общество, можно обнаружить совершенно иной круг исследовательских вопросов применительно к событиям 1810–1820‐х гг. Главным из них, на наш взгляд, может стать анализ механики замещения, в рамках которой вчерашний враг перекодировался в участника славянского товарищества или содружества.

В первые полтора десятилетия существования Царства Польского самой активной категорией, задействованной в осмыслении новой политической ситуации, следует признать категорию «братство»[1289]. Важно, однако, уточнить, что в Российской империи и Царстве Польском эти установки продвигались по-разному. Показательна в этой связи декларация о создании Царства Польского. Новое положение было анонсировано в России и в Польше посредством разных документов. В России манифест о создании Царства Польского был объявлен 9 (21) мая 1815 г.[1290], а в присоединенных к империи польских землях спустя несколько дней – 13 (25) мая 1815 г.[1291] Эти декларации, из которых лишь первая была впоследствии опубликована в «Полном собрании законов», заметно отличались друг от друга.

Россия узнала о присоединении к империи новых польских территорий одновременно с новостью о бегстве Наполеона с острова Эльба – 9 мая 1815 г. был опубликован манифест «о присоединении к Империи Российской обширнейшей части Герцогства Варшавского, под наименованием Польского Царства о подъятии вновь оружия против вышедшего с Острова Эльбы Наполеона Бонапарта»[1292]. В его тексте сообщалось, что «соединение под единым Скипетром обширнейшей части бывшего Герцогства Варшавского» является необходимым «к устроению всеобщего в Европе равновесия и порядка. Сим ограждается пределов Наших (России. – Прим. авт.) безопасность, возникает твердый оплот, наветы и вражеские покушения отражающий…» Далее манифест описывал основания вводимого порядка на новых западных границах империи: «…признали мы за благо устроить участь сего края, основав внутреннее управление оного на особенных правилах свойственных наречию, обычаям жителей, и к местному их положению примененных… возжелали Мы созидая благополучие новых подданных, поселить в сердцах их чувства приверженности к Престолу Нашему, и тем изгладить навсегда следы прежних бедствий, от пагубного несогласия и долговременной борьбы проистекших». Во второй части манифеста говорилось о «коварном замысле Наполеона Бонапарта», стремящегося разрушить святыни и законы[1293].

В этой декларации Александра I обращает на себя внимание перевернутая логика: в 1815 г. Россия обладала сильнейшей армией в мире, победившей Наполеона двумя годами ранее на российской территории и затем преследовавшей его до Парижа, а символический капитал страны был колоссальным. Вместе с тем в манифесте император говорил о слабости – рубежи страны объявлялись «беззащитными», а безопасность империи прямо увязывалась с появлением на ее границе «твердого оплота», отражающего «вражеские покушения», что не согласовывалось с действительностью: подданные монарха твердо знали, что нынешний союзник – это давешний враг, а Польша воспринималась как форпост недавнего наполеоновского нашествия на Россию. Указ, впрочем, этого и не скрывал. Рассказ о несогласии между русскими и поляками, который в документе не связывался прямо с войнами 1812–1814 гг. – говорить об этом теперь было не принято, оказывался соотнесен с историей «долговременной борьбы» как таковой. Очевидно, декларируя основания новой идеологии, власть еще не до конца была уверена в общественной реакции, и одновременное объявление о бегстве Наполеона с острова Эльба должно было несколько отвлечь подданных императора от польских дел и сгладить разнонаправленность сигналов, подаваемых монархом. Вместе с тем появление Наполеона в манифесте о присоединении Царства Польского автоматически превращало всю композицию из двусоставной (Россия – Польша) в систему из трех элементов. В последней был четко определенный враг (Наполеон), с которым и надлежит бороться двум братским народам. Иными словами, манифест фактически требовал признать поляков «своими», удалив их из категории «враг»[1294].

Иной была ситуация с объявлением о создании Царства Польского собственно в Польше. Манифест, распространенный здесь, был опубликован на русском и польском языках[1295], а не на французском и польском, как это делалось позднее. Последнее указывает на то, что форма обращения с жителями Царства не была детерминирована с самого начала. Напротив, первое время Александр находился в поиске подходящего формата и не решился сразу отказаться от русского языка. Впрочем, время, отведенное для сомнений такого рода, как отмечалось выше, было крайне недолгим.

Манифест, адресованный полякам, не упоминал Бонапарта, как, впрочем, и не декларировал, что новое территориальное образование назначено для охранения рубежей Российской империи[1296]. Судя по содержанию, одной из основных задач манифеста была перекодировка позиций, связанных с только что закончившейся войной. Риторика документа позволяла поместить Польшу в категорию если не жертвы, то пострадавшего. Прежде всего – от французского нашествия. Поляки объявлялись народом, у которого начала «законообразной свободы» были «неограниченным господствованием военнаго правления изглажены»[1297]. Впрочем, вторым планом шло указание на то, что, присоединившись к наполеоновской армии и стремясь таким образом к реализации своих желаний (имелось в виду объединение Польши), поляки пошли по пути заблуждения: «Пламенное стремление ваших желаний часто устраняло вас от сей спасительной цели и увлекало на пути, которыми достигнуть оной было не можно»[1298]. Цель же усилий – восстановление государственности – была оценена в манифесте как единственно верная и все оправдывающая («Вожделенное наименование, которое вы столь долгое время, с напряжением всех сил ваших, взывали и для которого столько излили крови»). Александр, очевидно, не мог не понимать, что указание на пролитую поляками кровь будет ассоциироваться у его слушателей в первую очередь с погибшими в войнах против России, в том числе в Отечественной войне 1812 г., а значит, манифест, конечно в скрытой форме, заявлял об оправдании убийств, совершенных во время наполеоновских кампаний. Иными словами, в обращении к своим польским подданным Александр легитимизировал действия поляков, объявляя убийство русских ненаказуемым.

В контексте монарших рассуждений поляки, равным образом пострадавшие и от собственных иллюзий, и от тягот прошедшей по их территории войны, обретали вожделенное. Теперь на них было распространено «благотворение прочного и незыблемого мира», им «надлежало даровать… свободу, насладиться всеми нравственными и политическими благами». Восстановление Польши при этом не трактовалось как результат действий Александра I: страна возрождалась, как бы пересоздавалась самой Европой. В тексте документа творцом всеобщего блага был Венский конгресс. Отдельным сюжетом стало указание на невозможность объединения всех польских земель. Последнее объяснялось необходимостью сгладить возможное беспокойство со стороны соседей, так как восстановление Польши в прежних границах могло бы спровоцировать новое столкновение («Отечество вам возвращаемое должно было не подать повода ни к зависти, ни к опасению со стороны соседственных вам земель; а еще менее к воспламенению новой войны в Европе»)[1299].

По сути, манифест, рассчитанный на Россию, рисовал ситуацию, что называется, широкими мазками, тогда как документ, адресованный польской стороне, напротив, четко обговаривал позиции, в связи с которыми у новых подданных могли возникнуть вопросы. Ничто не должно было омрачать столь позитивно складывавшиеся отношения. Александр I объяснял, почему «интересы общего умиротворения Европы не позволили объединить всех поляков под властью одного скипетра», и в других документах[1300]. Впоследствии увещевания такого рода стали частью александровской риторики в польских землях.

В отношении трактовки нового единства манифест, адресованный Польше, предлагал сразу несколько прочтений. Постулируя новое славянское братство, император наделял русских субъектностью лишь отчасти. Они были названы «народом, отличающимся величеством своего духа», однако в этом новом славянском мире (при взгляде на него из Польши) роли были распределены отнюдь не в пользу признания первенства России. Так, приоритет в храбрости император отставлял за поляками. Его призыв к ним признать новое единство зиждился на указании, что русские обладают мужеством, достойным «соревнования» с поляками («мужество достойное вашего (польского. – Прим. авт.) соревнования»)[1301]. Отметим: с момента вступления русской армии в Париж не прошло и года. Кроме того, документ, говоря о «сопряжении» судьбы Польши с судьбой империи, обещал сохранение польского языка и замещение государственных должностей исключительно поляками. Таким образом, в Царстве Польском славянское братство маркировалось как идеологическая надстройка над политической практикой, в рамках которой русские и поляки были друг от друга вполне отделены.

Очевидно, что этот документ – ключевой для понимания того, как формировались риторические, а затем на их основании и ментальные структуры. Александр I легитимизировал и укрепил образ поляка-жертвы (само слово «жертва» прозвучало в манифесте несколько раз), человека, принадлежащего к нации, претерпевающей бесчисленные несчастья. Вероятно, после восстания 1830–1831 гг. этот образ прочно вошел в сознание части русского общества. Один из современников, оставивший воспоминания о 1830‐х гг., отметил, что «в то время каждый поляк был украшен двойным золотым венцом (ореолом): воинской доблести и несчастия»[1302].

В манифесте о создании Царства Польского 1815 г. Александр I, впрочем, смог сформулировать и еще один аспект этого романтизированного образа поляка – свободу последнего от обязательств лояльности. Документ объявлял, что у поляков есть долг, приверженность которому делала относительными другие договоренности и клятвы: «Нам приятно всегда было воздавать прямую цену благородству ваших чувствований и неослабным усилиям, устремляемым единственно на восстановление вашего отечества, вами превыше всех благ чтимого»[1303]. Существенно, что император артикулировал эти позиции непосредственно перед присягой, которую должны были принести жители Царства Польского. Таким образом, на уровне официальной риторики обязательства, которые поляки должны были взять на себя, заранее ставились под сомнение, а задевающий дворянскую честь вопрос о клятвопреступлении объявлялся несущественным.

Высказывая идеи такого рода, Александр I копировал существующие польские трактовки и интерпретационные модели. Показательна история с уходом в отставку в августе 1812 г. А. Чарторыйского. В это время князь писал императору, что будет вынужден «вступить в польскую конфедерацию», то есть перейти на сторону врага, ведущего войну с Российской империей. Это решение Чарторыйский мотивировал следующим образом: «…я признаю себя поляком и тем заявляю, что не отделяюсь от союза, в котором единственно слилась вся нация. Мне невозможно будет сделать подобного заявления… Поляка, конечно, никто не может заставить… жертвовать собой для русского правительства, которое было главным виновником несчастий и разрушения его родины»[1304].

Впоследствии обращение ко все искупающему польскому патриотическому чувству (по выражению одного из современников, «я русский подданный, но с ног до головы поляк»[1305]) репродуцировалось на самых разных уровнях. Так, известен разговор между Ф. В. Булгариным и великим князем Константином Павловичем, во время которого первому пришлось объясняться, почему он нарушил присягу, данную российскому императору. Булгарин, как известно, вступил в наполеоновскую армию и активно участвовал в Русской кампании[1306]. Это не помешало ему стать после войны одним из самых успешных издателей и писателей в России. Объясняя свои действия великому князю, Булгарин сообщил, что в 1812 г. у него не было выбора, поскольку он должен был выполнить долг перед своим польским отечеством[1307]. Схожим образом мотивировали совершение клятвопреступлений и участники первого Польского восстания[1308].

Что касается риторики единения народов России и Польши, то она звучала в Варшаве и позже. Так, в известной речи Александра I на открытии польского сейма 1818 г. одним из основных аргументов стал призыв к братству. Монарх обращался к этой категории несколько раз: он говорил о том, что Россия «простерла… братские объятья» к Польше, и призывал вознести благодарение Богу, который «связует народы братскими узами и ниспосылает на них дары любви и мира»[1309]. Вместе с тем в логике выстраивания новой иерархии и указания на подготовленность Польши (и неподготовленность России) к конституционному правлению призывы такого рода могли быть прочитаны как адресованные в первую очередь российским подданным императора. Иными словами, соотносить свои действия с логикой братства народов было для России обязательным, а для Польши – лишь рекомендованным.

Интересно, что в этой речи Александра I фигурой, воплотившей в себе образ русско-польского братства, стал его брат и на тот момент наследник престола великий князь Константин Павлович. Александр I рекомендовал полякам брата как «неразлучнаго сотрудника от самой юности», которого император оставлял в Варшаве вместо себя. Иными словами, цесаревич должен был стать связующим звеном между «братскими народами»[1310]. Из-за непопулярности великого князя в Польше этот образ впоследствии использовался редко.

Осуществить жесткую перекодировку врага в брата путем прямых деклараций было, конечно, невозможно. Здесь требовалось выстроить целую систему. В реализации этой задачи Александр I вполне преуспел. Можно увидеть, что для достижения цели было задействовано по крайней мере два уровня смысловых коннотаций. Самым очевидным и самым политически детерминированным вариантом было, конечно, использование образа семьи: связь славянских народов существовала объективно, а значит, братские узы было невозможно разорвать безотносительно к конкретной исторической ситуации. Именно в рамках этих установок возник так часто воспроизводимый в литературе эпохи образ «домашнего» спора славян – история семьи, где отношения сложны и малопонятны для внешнего наблюдателя.

Однако апелляции к этническому единству сами по себе не могли полностью обеспечить власти желаемое: для перекодировки нужны были не столько рациональные (например, указание на появление нового союзника), сколько эмоциональные основания. При этом последние должны были восходить к существовавшим в России ментальным установкам и социальным реалиям. Очевидно, что Александр I достаточно быстро обнаружил возможное решение. Императору, в сущности, не нужно было изобретать нечто новое: он использовал существующую польскую парадигму, заимствовав устойчивые трактовки, в основе которых лежало указание на неизменные – безотносительно результата событий – доблесть и храбрость. Система взаимоотношений, выстроенная вокруг идеи польской доблести, оказалась исключительно действенной для России: категория «храбрость» быстро стала ключевым элементом эмоционального режима, установившегося в связи с польским проектом Александра I[1311].

Начиная с 1814 г., то есть еще находясь в Париже, император транслировал окружавшей его военной и дипломатической элите отказ от указания на то, что поляки были побежденной стороной. Взаимодействуя с подданными Варшавского герцогства (при этом неизменно в присутствии офицеров и генералов российской армии, то есть тех, кто нанес польским легионам столь чувствительное для их гордости поражение), император Александр оперировал позициями вне– или даже надситуационными – постоянно констатировал храбрость польских войск. Показательны его слова, обращенные к делегации Сокольницкого в Париже: «Я предаю прошедшее полному забвению… Вы храбрецы, вы благородно выполнили свой долг»[1312].

Идеальной возможностью для выстраивания нарратива польской военной безупречности могло быть объединение польских и русских войск на поле боя. Показательно высказывание Александра, датированное 1815 г. Во время своей поездки в Варшаву, увидев на встречавших его поляках знаки французского ордена Почетного легиона, император провозгласил: «Я желал… чтобы в первую войну России с какою-нибудь Державою, Поляки сражались с нами за одно, смешали бы кровь свою с нашею кровию, и тем изгладилась бы вражда, долгое время разделявшая два единоплеменные Царства»[1313]. Напомним: именно такую возможность настойчиво искал император Николай I, стремившийся присоединить часть польской армии к русским войскам в войне против Турции 1828–1829 гг. Очевидно, что Николай в этом отношении был продуктом александровского царствования. Войны, во время которой армии Российской империи и Царства Польского сражались бы на одной стороне, однако, не случилось, и прямо перераспределить символический капитал победителей ни Александру, ни Николаю не удалось, что не помешало, впрочем, прибегать к этой стратегии путем сравнения. Так, в 1818 г. в Варшаве во время марша пехоты император Александр, обращаясь к великому князю Константину Павловичу, прокомментировал увиденное словами: «Я весьма желал, если б у меня в Санкт-Петербурге и гвардия так прошла»[1314]. Варшава, таким образом, «била» Петербург, а польская пехота оказывалась выше элиты русских войск – гвардии.

Для продвижения новой версии прошлого требовалось выстроить соответствующую коммеморацию[1315]. Именно этим император Александр и занялся. Показательна организация в Варшаве в 1814 г. почетных похорон Юзефа Понятовского, руководившего польским корпусом при походе Наполеона на Россию в 1812 г. и утонувшего во время битвы при Лейпциге[1316]. Гроб с телом маршала был перевезен в Варшаву и установлен в соборе Св. Креста на особом катафалке[1317]. Во время похоронного шествия на улицах города вместе с польскими были выстроены и русские войска. Прошедшие Отечественную войну и Заграничные походы офицеры и солдаты русской армии должны были принять участие в унизительном для них действе, целью которого было увековечивание памяти о человеке, войска которого убивали на полях сражений их братьев, сыновей и друзей. Легитимизирующей основой всего действа стало указание на храбрость Понятовского; все остальные элементы из картины были удалены.

Интересно, что всего за год до этого позиция Александра I в отношении Понятовского была радикально иной. Когда представитель Варшавского муниципалитета представил императору через генерал-губернатора В. С. Ланского прошение о захоронении останков наполеоновского маршала, монарх ответил резким отказом[1318]. При этом он сопроводил свое решение рассуждениями о том, что похороны Юзефа Понятовского в Польше станут неподходящей демонстрацией почестей тому, кто был источником зла для Польши и принес своей родине лишь бедствия и разрушения[1319]. Реакция Александра I не удивительна, особенно если иметь в виду, что речь идет о декабре 1813 г. – времени, когда русские войска еще не вошли в Париж. Открыто осуществлять разворот в сторону Польши в разгар войны император, конечно, не планировал. Однако полгода спустя, в мае 1814 г., Александр позволил перенести тело Понятовского в Польшу[1320]. За этим последовала активная промоутация образа наполеоновского маршала – начиная от многочисленных богослужений, устраиваемых в его честь, до инициативы установить Понятовскому памятник в Варшаве[1321].

В современной польской исследовательской литературе высказывается мнение, что культ Юзефа Понятовского, равно как и культ Тадеуша Костюшко, является изобретением императора Александра I, сформировавшего основу польского пантеона героев[1322]. С этим можно согласиться. Примечательно, что именно в александровский период останки Т. Костюшко и Ю. Понятовского были перенесены в Краков и перезахоронены в одной крипте Вавельского замка в Кракове. Установка на чествование польской храбрости, укрепившись в сознании русских современников, стала основой – едва ли не самой важной – для формирования нарратива братства.

Однако как настойчивый александровский повтор словосочетания «поляк-храбрец» мог превратить для русского общества поляка-врага в поляка-брата? Вероятно, речь шла сразу о нескольких аспектах. Прежде всего задействованным оказался дискурс войны, в который была погружена общественно-политическая жизнь России того времени, с невероятным статусом генералов – победителей Наполеона, уверенностью в их не только военных, но и административных талантах, их узнаваемостью в свете, причем не только петербургском или московском. Ментальные установки русского дворянского сознания эпохи – с культом личной доблести, представлениями о чести и уважении к тем, кто исповедовал схожие принципы, – оказались вполне восприимчивыми для перекодировок подобного рода: храброму врагу нужно было отдать должное, признавая его доблесть. Казалось бы, в этом не было ничего необычного, ничего, что могло бы изменить всю систему координат. Однако за разговором о храбрости шли рассуждения о том, что храбрецы просто выбрали в войне не ту сторону и если воззвать к их подлинной сущности и вспомнить о славянском единстве, то новый союз будет нерушим[1323]. Это и позволяло объявить храбрых поляков и храбрых русских друзьями и братьями.

Судя по сохранившимся источникам, Варшава середины 1810‐х гг. стала местом братаний и многочисленных совместных пиров. Приближенный великого князя Константина Павловича адмирал П. А. Колзаков так описывал в своих воспоминаниях положение дел в столице Царства Польского в этот период: «Не запомню эпохи более счастливой в моей жизни, как мое пребывание в Варшаве… Заликовала Варшава, и загремела музыкою и увеселениями. Никогда еще не было выпито столько вина, как в эту эпоху. Чтобы дать понятие, до чего доходило своеволие и дух тогдашнего времени приведу здесь анекдот… о проведенном… кануне 1815 года в Варшаве, на большом пиру у генерала от кавалерии барона Меллера-Закомельского. Все, что было знатнейшего в Варшаве из числа русских и польских служащих, все было на этом торжестве. За обедом русские братались с поляками в неоднократных тостах; музыка гремела при оглушительных криках ура; предложен был, наконец, последний тост за дружеское соединение славянских братий, принесен был громадный старинный серебряный кубок, в который влилось за раз две бутылки шампанскаго; все гости должны были пить, по очереди, из этого кубка и осушить его до дна… Около полуночи приготовлено было около 60 саней; в эти сани стали рассаживать, по одиночке, большую часть гостей, едва державшихся на ногах, к каждому из них сажали по музыканту… Во главе этой дикой процессии везли в санях огромный транспарант, на котором крупными цифрами изображен был, в венке, 1815 год»[1324]. Об этих пирах и праздниках – мероприятие у Меллера-Закомельского было, конечно, не единственным – активно писала польская пресса, осмысляя их в категориях родства двух народов, проявления любви к монарху, а также выражения благодарности и обещания верности[1325].

Отметим, что идея польской храбрости со временем превратилась в опору александровского концепта об «ограждении» безопасности границ империи благодаря польским землям[1326]. В рамках официальных установок на территории Царства Польского, соединяющего Россию с Европой, жили храбрые люди, что на следующем уровне рассуждений позволяло позиционировать поляков как защитников, охранителей границ России. Эта позиция, впервые высказанная императором Александром I в манифесте о создании Царства Польского в 1815 г., со временем была принята русским обществом. Так, в 1830‐е гг. декабрист М. С. Лунин, участник сражений при Смоленске, Бородино, Малоярославце и Лейпциге, называл поляков «наша передовая стража по географическому положению… несмотря на домашние ссоры между нами»[1327]. Образы такого плана, впрочем, могли существовать исключительно в рамках «мирного» нарратива. Война мгновенно опрокидывала подобные рассуждения. Показательна реакция Николая I на начало Польского восстания 1830–1831 гг. Утратив после детронизации иллюзию самой возможности договориться, император вдруг осознал, что западная граница его империи совершенно открыта: «Если бросишь взгляд на карту, страшно становится, когда видишь, что граница польской территории империи доходит почти до Одера, тогда как фланги отходят за Неман и Буг, чтобы упереться близ Полангена в Балтийское море и у устьев Дуная в Черное море»[1328].

Во второй половине 1810‐х и в 1820‐е гг. установка на упоминание храбрости польских подданных российского императора и выражение восхищения перед выучкой польских войск, традиционно именовавшихся «превосходными»[1329], приобрела черты вполне официального идеологического конструкта, с которым представителям высшего эшелона военных, гражданских и придворных чиновников надлежало согласовывать свое поведение. При этом если в России речь шла о доблести как таковой, в Польше эти же понятия шли в связке с памятью о прошедшей войне. Третье отделение отмечало в Царстве Польском подъем гордости за сражавшихся под знаменами Наполеона польских легионеров. В Петербург сообщали: «…почти каждая (польская. – Прим. авт.) фамилия почитала долгом иметь своего представителя в польских легионах, которые формировались и беспрестанно комплектовались из австрийских, русских и прусских дезертиров и пленных. Храбрость их легионов, признанная самим Наполеоном и врагами поляков, заслужила уважение польскому имени»[1330]. Такие рассуждения российские власти не смущали, а авторы подобных пассажей аттестовались как «благонадежные поляки».

За полтора десятилетия общество вполне усвоило установки власти: польских генералов и офицеров именовали храбрыми и заслужившими уважение без упоминания сражений, во время которых они снискали славу и почет[1331]. Интересно, что риторику репродуцировали даже те, кто впоследствии был радикально настроен против александровской политики на западных территориях. Так, Н. Н. Новосильцев в 1812 г., рассуждая о разнообразных проектах в Польше и ратуя между прочим за «начатие федеративной системы, которая будет натуральнее и прочнее принятой… в Италии и Германии», именовал поляков «храбрым и чувствительным народом»[1332]. К концу царствования Александра в империи появились люди, именовавшие себя, как выразился А. С. Меншиков в одном из своих писем, «поляками в душе»[1333] или утверждавшие, что их чувства или действия определяются приверженностью польским воззрениям и традициям, как, например, П. А. Вяземский. Последний мог выражать свое эмоциональное состояние, говоря: «Я бешусь, как будто бы польская кровь течет в моих жилах!»[1334]

Новая политическая ситуация нашла свое отражение и в литературе. Здесь примечательны тексты Ф. В. Булгарина, имевшего в Польше репутацию человека, который «своими сочинениями способствует распространению мнения о благородстве и мужестве поляков»[1335]. Действительно, булгаринский роман «Иван Выжигин» стал зеркальным отражением александровских и раннениколаевских установок. Здесь нашлось место рассуждениям о польском патриотизме, благородстве и храбрости, сложности выбора пути, гуманной политике Александра и обретении поляками нового отечества[1336].

Прекрасным примером может стать и роман М. Н. Загоскина «Юрий Милославский», который был опубликован в год варшавской коронации Николая I. Роман был исключительно популярен и удостоился монаршего одобрения. Описывая события Смутного времени, Загоскин обращался и к событиям недавней Отечественной войны. При этом автор, вступивший в 1812 г. в петербургское ополчение, получивший ранение в столкновении у Полоцка и награжденный за храбрость орденом Св. Анны, рисовал образ поляка в соответствии с предлагаемыми властью позициями – в духе примирения, славянского единства и неизменного признания доблести врагов. В одной из сцен романа главный герой так поучает своего слугу Алексея, рассуждая о русских и поляках:

Справедливость рассуждений Милославского в романе подтверждают герои-поляки, которые демонстрируют те же установки. Зеркальной сценой разговора Милославского со слугой стал эпизод, когда Юрия защитил от русского боярина Кручины польский пан Тишкевич:

В первые годы николаевского правления александровский концепт братства народов не подвергался какой-либо существенной ревизии. Об этом свидетельствуют как риторика высказываний нового императора, воспроизводящая слова предшественника на престоле о польской храбрости и «превосходной исправности» армии Царства Польского[1339], так и стремление монарха создать своего рода польско-русское братство по оружию, направив польские войска на театр военных действий Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. В этом же контексте следует рассматривать и николаевский интерес к фигурам польских королей, традиционно воспринимавшихся как храбрецы (Владислав III, Ян Собеский). Во время коронации 1829 г. и сейма 1830 г. император Николай неизменно говорил о «храбром польском народе» и констатировал, что «благодаря… братству в славе» «сопредельные народы» теперь неразрывно едины[1340].

Интересно, что Николай I, в отличие от старшего брата, находился под сильнейшим впечатлением от событий 1812 г. Великий князь, которому в год начала Отечественной войны исполнилось 16 лет, стремился в армию, но запрет матери не позволил ему реализовать эту мечту[1341]. Она сбылась лишь в 1814 г., когда Александр I разрешил братьям прибыть в действующую армию[1342]. Став императором, Николай I сформировал свой проект памяти об Отечественной войне. Однако вспоминать в Царстве Польском об этом столкновении он, как и брат, полагал неуместным. Найденный им выход был прост: в роли общего врага России и Польши вместо Франции теперь выступала Турция, причем применительно не только к событиям недавнего прошлого, но и к периоду значительно более отдаленному.

Отказ от апелляции к образу поляка-врага и активная промоутация образа поляка-храбреца не были финальной точкой развития этой нарративной стратегии. Следующим шагом стало простраивание иерархии, которая участникам процесса виделась по-разному. Так, коронуясь в Варшаве, император Николай включил в текст своей тронной клятвы-молитвы отсылки к польской храбрости и славянскому единству: «Боже Всемогущий, Отче Отцев Моих! Царю Царей!.. Ты призвал Меня в Царя и Судию храброго народа Польского! Признаю с благоговением действие Небесной Твоей ко Мне милости… Да будет сердце мое в Руце Твоей, и да сподоблюсь царствовать для блага Моих народов…»[1343] Императору-королю вторили манифесты и газеты. Пожалуй, ближе всех к официальной позиции был булгаринский «Сын Отечества»: «Сим утверждено навеки существование Царства Польского, нераздельного с Империею Всероссийскою. Да будет сие священнодействие залогом неизменной дружбы, единодушия и взаимного уважения двух храбрых народов Славянских, связанных узами единокровия и единодержавия»[1344]. Исключительно виртуозная формулировка о народах, «связанных узами единокровия и единодержавия», сочеталась здесь с указанием на храбрость обеих сторон. Недавние победители и побежденные оказывались поставлены на один уровень, что стало возможным при помощи известной манипуляции: первые были символически снижены, а вторые, напротив, серьезно приподняты.

Комбинация, при которой поляки и русские оказывались на равных, впрочем, была не столь распространена. Гораздо чаще можно обнаружить указания на то, что первое место русские «уступали» польской стороне. Пожалуй, один из самых ранних примеров артикуляции новой иерархии можно найти в разговоре Александра I с Константином Павловичем в 1818 г. Великий князь, пересказавший все произошедшее в письме Ф. П. Опочинину, описывал события следующим образом: «…я осмелился его императорскому величеству отвечать на счет… представительного правления. На что государь император даже с некоторым гневом изволил мне отозваться. Потом, во всех случаях, изволил мне всегда твердить: „разве ты не понимаешь, что не им дают вместо желтых красные воротники, а вам вместо красных желтые“»[1345]. Можно предположить, что император, используя цветовую семантику и оперируя дуальной парой образов, указал брату, что в действительности речь идет не о том, чтобы поляки встраивались в предлагаемую схему, а о появлении новой поведенческой модели для русских подданных монарха.

Схожие отголоски можно увидеть в переписке Николая и Константина по поводу прибытия двух десятков польских офицеров на театр военных действий Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Аттестуя их наилучшим образом, император писал цесаревичу: «Я все не могу нарадоваться офицерами, которых Вы мне отправили. Они выделяются повсюду, куда бы я их ни отправил, и многие уже заслуживают награды. Я надеюсь, они довольны своими товарищами, которые с ними как братья»[1346]. Николай I выстраивал две линии описания ситуации с польскими офицерами в русской армии: с одной стороны, ими доволен император (настолько, что, вероятно, польские офицеры будут награждены), с другой (и здесь выражается надежда) – они «довольны своими товарищами». Примечательно, что все осмысление ведется в категориях чувств, но при этом товарищи поляков – офицеры русской армии – не фигурируют в тексте как субъект, то есть не имеют в указанной системе координат прав на какие бы то ни было оценки или эмоции. Кроме того, существенно, что Николай I посчитал необходимым выстроить такую образную структуру, даже зная о куда более многочисленной группе поляков, присоединившихся к воюющей против России турецкой армии[1347].

В первые годы николаевского царствования сформированная его предшественником социальная ситуация все так же накладывала обязательства исключительно на русских подданных монарха. Предписанный им эмоциональный режим был встроен в достаточно четкую систему дозволенного. Об этом свидетельствуют события периода варшавской коронации Николая I.

Находясь в Варшаве, Николай I получил известие о сдаче туркам русского фрегата «Рафаил». Этот эпизод Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. хорошо известен в литературе. 11 мая 1829 г., когда война уже близилась к своему окончанию, а переговоры о заключении мира были в самом разгаре, курсировавший у анатолийских берегов российский фрегат «Рафаил» попал в ловушку – он был окружен турецкой эскадрой, состоявшей из 15 судов. Офицеры были готовы принять бой, но команда обратилась к капитану с просьбой сдать корабль, сохранив морякам жизнь. Капитан С. М. Стройников, служивший в российском флоте без малого 30 лет и награжденный за храбрость Св. Георгием, принял решение сдаться туркам[1348]. Полученная новость привела Николая I в ярость. Его резолюция в отношении как капитана, так и корабля сводилась к требованию стереть обоих с лица земли. Император писал относительно Стройникова: «Разжаловать! В рядовые! Без права женитьбы! Дабы не плодить в русском флоте трусов!» Фрегат же император приказывал как «недостойный носить флаг Российский… предать огню»[1349].

Все эти распоряжения – подчеркнем еще раз – император сделал, будучи в Варшаве, где он постоянно находился в окружении польских генералов и офицеров, прошедших службу Наполеону, Русскую кампанию и наконец сдавшихся в Париже Александру I. Все они в рамках предписанного политического нарратива были признаны храбрецами, достойными уважения, о чем во время коронации повторялось многократно. Эпизод сдачи императору Александру в Париже был помещен в зону умолчания, и никто не посмел бы – по крайней мере публично – напомнить им об этом. Такое сравнение позволяет с особенной остротой обнаружить разницу, которую монарх усматривал между своими подданными. Сдавшийся русский офицер был подвергнут публичному остракизму, но такая судьба ни при каких обстоятельствах не грозила подданным монарха в Царстве Польском: на них эта система долженствования и норм просто не распространялась.

Нарратив храбрости поляков не потерял своей актуальности даже с началом восстания 1830–1831 гг. Храбрость не исчезла, она просто трансформировалась в «воинственность»[1350]. Великий князь Константин Павлович, едва не убитый в Варшаве, находясь в российской армии, воевавшей против восставших, писал императору, что «поляки сражаются хорошо и с образцовым мужеством»[1351]. Император, в свою очередь, вполне готов был поддержать этот разговор. Он писал брату: «…ужасно думать, что прекрасное мужество польской армии истрачено на такое преступное дело»[1352].

В воспоминаниях Ципринуса (О. Пржецлавского) о Н. Н. Новосильцеве содержится интересный эпизод, повествующий о впечатлении, которое портрет бывшей жены польского магната Ф. Сапеги (урожденной графини Потоцкой) произвел на безвестного капитана русского пехотного полка. Мемуарист так описывает случай, показавшийся ему занятным: «Княгиня Пелагея развелась с Франциском и вышла замуж за Павла (родственника первого мужа. – Прим. авт.). Прежний муж не только не держал зла, но „благоприятствовал“ своему преемнику… В местечке Деречине, резиденции князя Франциска, в его магнатском палаце, была прекрасная картинная галерея первых художников разных школ. В числе картин был портрет во весь рост княгини Пелагеи кисти известного Лямпи (Lampi). Княгиня в самом цвете своей красоты была представлена выходящею, полунагая, из ванны. Когда князя не бывало дома, то позволено было всем осматривать палац. Раз в отсутствии хозяина проходила через Деречин партия рекрут… Провожавший ее капитан какого-то пехотного полка Мисюрин пошел осматривать палац. Портрет княгини висел в особой комнате, где стояла мраморная ванна, та самая, которая повторялась в картине. Когда Мисюрин вошел туда и увидел изображение княгини, то так был поражен ее красотою, что просто остолбенел и простоял так долго, что провожавший его лакей должен был напомнить ему, что пора запирать покои. Капитан пришел рано на другой день и просил позволить ему посидеть перед портретом; ушел, только чтобы пообедать, и, возвратясь, просидел до ночи. На третий день то же самое. Он отпустил партию в дальнейший поход с подчиненным офицером, с тем, чтобы ее нагнать, но все-таки оставался и по целым дням просиживал перед своим идеалом. Так прошло десять или более дней, пока не возвратился князь. Тут посещения палаца прекратились, но Мисюрин все-таки оставался в Деречине. Когда князю рассказали об этом чудаке, он послал за ним и объявил, что он может во всякое время приходить смотреть портрет. Оригинал был уже замужем за князем Павлом. Мисюрин широко пользовался позволением князя, которого очень забавляла эта мономания. Между тем влюбленного капитана исключили из службы. Князь Сапега, узнав, что ему нечем жить, назначил ему пожизненную пенсию по 100 червонцев в год и квартиру в одном флигеле палаца с позволением проводить сколько захочет времени в комнате с ванною и портретом. Мисюрин совершенно помешался на этой одной идее, через год или полтора заболел, у него отсохла рука, и вскоре потом он умер»[1353].

Мемуарист поместил этот эпизод рядом с описанием другой любовной истории – рассказом о страстном увлечении Н. Н. Новосильцева Теклой (Феклой) Зубовой, вдовой известного екатерининского фаворита. Родом из виленской шляхты, княгиня была намного моложе Новосильцева, и, по описанию Ципринуса, «эта его (Новосильцева. – Прим. авт.) любовная страсть, запоздалый цветок глубокой осени жизни была для жителей Вильны неисчерпаемым источником смеха… журнал… ухаживаний за княгиней занял бы немало страниц…»[1354]. Если соположить оба рассказа – про неизвестного Мисюрина и про известного Новосильцева, то окажется, что в описаниях любовных историй между польками и русскими О. Пржецлавский выстраивал интерпретацию, в основе которой лежала дихотомия – трагедия (пусть и маленькая) или комедия, а точнее, фарс. Важнее, впрочем, то, что речь в обоих случаях шла о потрясении, которое испытывали герои-мужчины, столкнувшись с невероятной красотой польских женщин, и полная потеря субъектности, на которую они оказывались в этом случае обречены.

В исследовательской литературе утвердилось представление, что русско-польские союзы не одобрялись общественным мнением ни в Польше, ни в России, при этом речь идет не только о периоде после восстания 1830–1831 гг., но и о первых полутора десятилетиях существования Царства Польского[1355]. Анализируя этот аспект, часто вспоминают отказ известного генерала 1812 г. Н. Н. Раевского выдать свою дочь Марию, будущую княгиню Волконскую, за польского поэта и публициста Г. Олизара. За рассказом о том, что Раевский мотивировал свое несогласие этническими и религиозными различиями, как правило, следует цитата из пушкинского послания «Графу Олизару» (1824 г.):

Вероятно, такие истории и внимание к ним в свете предопределили развитие последующей образности, в рамках которой взаимоотношения России и Польши могли изображаться в виде брака по принуждению, как в стихотворении Е. П. Ростопчиной «Насильный брак»[1356].

Впрочем, для немногочисленных русских, проживавших в Царстве Польском, в литературе обычно делается исключение. Так, Н. М. Филатова отмечает следующее: «Что же касается русских, живших в Королевстве Польском в 1815–1830 гг., то ими браки с польками рассматривались в духе тогдашней политики России. Да и на ком же еще было жениться русским офицерам, служившим в Королевстве Польском, если не на польках?.. Очевидно, вдохновляла их и большая, по сравнению с отечеством, свобода нравов, позволявшая легко заводить любовные связи»[1357].

В действительности ситуация со смешанными русско-польскими браками и романтическими увлечениями мало походила на описанную выше и была значительно более яркой и сложной[1358]. В рамках официальной риторики в период от разделов Польши до восстания 1830–1831 гг. подобные браки расценивались как явление положительное, способствующее интеграции двух народов[1359]. Как не вспомнить слова, сказанные Александром I в Париже одной из польских депутаций: «…две соседние народности, которых сближают нравы и язык, раз соединенные, должны полюбить друг друга навсегда»[1360]. Императорские призывы возлюбить врага, наложившиеся на общественные представления о подлинно облагораживающем воздействии глубокого, сильного чувства, способного победить порок, достаточно быстро сформировали нарратив любви, который надолго определил отношения двух наций, пережив своего создателя. Проявление подобных чувств в социальном контексте создало поведенческий шаблон, а очарование Польшей стало если не нормой, то модой.

Первыми в ряду «побежденных» предсказуемо оказывались представители правящей династии. Так, многолетней любовницей императора Александра I была Мария Нарышкина, дочь князя Антония Четвертинского – польского аристократа, убитого во время восстания Т. Костюшко. С Нарышкиной, как принято считать, Александр сформировал почти семейный союз. Исключительно заметны были польские дамы и в окружении наследника российского престола, великого князя Константина Павловича. Задолго до женитьбы на польской дворянке Иоанне Грудзинской (графине Лович) великий князь состоял в связи с Еленой Любомирской и сестрой фаворитки императора Жанеттой Четвертинской[1361]. Фаворитки великого князя сменяли друг друга быстро, но накал страстей не спадал. В 1800 г. у Константина Павловича были планы (встретившие, впрочем, противодействие со стороны императора и императрицы-матери) сочетаться браком с Любомирской, а в 1803 г. он уже мечтал жениться на Четвертинской[1362]. Младший из братьев, великий князь Михаил Павлович, также был очарован польскими дамами. Великая княжна Ольга Николаевна в своих воспоминаниях, оформленных уже во второй половине XIX столетия, рассказывая о дяде, великом князе Михаиле Павловиче, упоминала, что он, вспоминая Варшаву до восстания, всегда хвалил «свободную жизнь и прелесть и любезность польских дам». По мнению Михаила Павловича, польские дамы были настолько хороши, что не шли ни в какое сравнение с «петербургскими куклами»[1363].

Здесь стоит упомянуть и известный роман императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I, с князем А. Чарторыйским. Роман, поощряемый самим императором и начавшийся еще до восшествия на престол, был известен при дворе. Информация дошла до императора Павла I и императрицы Марии Федоровны, при этом последняя позволила себе публично усомниться в происхождении внучки[1364]. Спустя годы роман разгорелся с новой силой во время Венского конгресса[1365]. Чарторыйский, убеждавший императрицу развестись с Александром I, сообщил об их отношениях и своих намерениях монарху[1366]. О том, насколько тривиальным было для поляка того времени упоминание о разводе (конечно, немыслимого для Елизаветы Алексеевны), разговор пойдет дальше. Здесь же хотелось бы отметить, что, вероятно, именно этими обстоятельствами – возобновившимся романом и опасными разговорами о разводе – можно объяснить нежелание Александра назначить А. Чарторыйского своим наместником в Царстве Польском и упоминавшийся отказ монарха брать с собой императрицу во время путешествий в Варшаву. Отметим также, что многочисленные «польские» любовные истории первой четверти XIX в., в которые были вовлечены Романовы, очевидно, можно рассматривать с точки зрения формирования проекта (или проектов) влияния на правящую династию империи.

Мало кто из петербургского света середины 1810‐х –1820‐х гг. не был влюблен в какую-нибудь прекрасную польскую даму. В обществе широко обсуждали увлечение графа М. А. Милорадовича О. С. Потоцкой[1367] и роман последней с М. С. Воронцовым в Одессе, виленское сватовство Н. Н. Новосильцева к княгине Т. И. Зубовой и женитьбу министра народного просвещения А. С. Шишкова на Ю. О. Нарбут. Известно, что П. И. Пестель был влюблен в Изабеллу, падчерицу графа И. О. Витта[1368], П. А. Вяземский – в Ю. А. Татищеву (урожд. Конопку, в первом браке Безобразову), а А. С. Пушкин был страстно увлечен К. Собаньской. Список можно продолжить и дальше: мемуарная литература этого периода богата на истории любви русских офицеров к польским паннам[1369].

Смешанные русско-польские браки в период александровского царствования – причем отнюдь не только в Царстве Польском, но и в лучших домах Петербурга – были не редкостью, и речь здесь не только о широко известных союзах, подобных браку М. С. Воронцова и Е. К. Браницкой или А. П. Шувалова и упоминавшейся выше графини Зубовой (урожд. Валентинович). Среди генералов 1812 г. не менее 20 человек были женаты на польских и литовских дворянках. Кроме имевших польские и литовские корни Т. И. Збиевского, С. С. Потоцкого, А. П. Ожаровского, И. О. Сухозанета и И. О. Витта, на польских и, реже, литовских дворянках были женаты П. Х. Витгенштейн, уже упоминавшийся М. С. Воронцов, А. И. Чернышев, З. Д. Олсуфьев (1‐й), Е. И. Властов, А. И. Гудович, Ф. И. Сандерс, Ф. Ф. фон Винценгероде, Ф. П. Уваров, Л. А. Нарышкин, И. Л. Поль, А. В. Розен, П. М. Колюбакин, А. Н. Бахметев, М. Ф. Наумов, И. В. Мантейфель, В. С. Трубецкой. С польскими дворянками в браке состояли также В. С. Ланской, генерал-губернатор Герцогства Варшавского, Л. П. Витгенштейн, сын «спасителя Петербурга» в 1812 г. генерала П. Х. Витгенштейна, и известный впоследствии дипломат и реформатор П. Д. Киселев. Сватовство представителей польской шляхты к русским аристократкам также отнюдь не оборачивалось повторением истории Г. Олизара, о чем свидетельствует, например, брак княжны С. А. Урусовой с князем Л. Л. Радзивиллом.

Польские панны – фаворитки и любовницы, возлюбленные и невесты – были действительно очень заметны в Северной столице и других активно развивающихся городах империи, например в Одессе. Такая экспансия была вполне зримой и при этом часто скандальной. Отметим, что многие из польских дворянок, появившихся в России в это время, были дамами разведенными. Так, упоминавшаяся Ю. А. Конопка, ставшая женой дипломата Д. П. Татищева, уже была разведена с Н. А. Безобразовым. Т. Моравская-Старженская-Радзивилл, которую жена английского посланника в России леди Дисборо именовала «княгиней „многочисленных мужей“»[1370], вышла замуж за генерал-адъютанта и любимца императора Александра I – будущего николаевского военного министра А. И. Чернышева, имея за своими плечами и развод с первым мужем, и вдовство со вторым. К. Собаньская, скандально известная гражданская жена генерала И. О. Витта, находилась в процессе развода с И. Собаньским. Р. О. Якобсон в своей работе о Собаньской, Пушкине и Мицкевиче называет Каролину Ржевуской-Собаньской-Чиркович-Лакруа[1371], соединяя все ее официальные браки и демонстрируя таким образом, что связь с Виттом не была ни первой, ни последней в биографии Каролины.

Подобная ситуация возникла в связи с особым брачным законодательством, действовавшим на территории Царства Польского вплоть до восстания 1830–1831 гг. Его реализация, а также борьба против него российских властей, без сомнения, представляют собой вопрос, который заслуживает отдельного исследования. Анализ ситуации мог бы прояснить целый ряд аспектов, которые до сих пор проходят по категории «необъяснимо» и/или «странно». Так, дискуссионным в историографии оказывается появление в 1830 г. в российском Своде законов положения о том, что женское послушание должно быть абсолютным[1372]. С учетом происходящего в Царстве Польском и борьбы Николая I против разводов на сейме 1830 г. возникновение такой резкой риторики становится значительно более понятным.

Суть происходящего связана с действием на территории Царства Польского Гражданского кодекса Наполеона, распространенного на Герцогство Варшавское в 1810 г.[1373] Кодекс отдавал решение вопросов брачно-семейных отношений в ведение гражданских властей и закреплял право на развод. По воспоминаниям все того же О. Пржецлавского (Ципринуса), «в десятых, двадцатых годах разводы между польскими фамилиями особенно высших классов были очень часты и тогдашнее духовенство, проникнутое господствовавшим духом французского энциклопедизма, не только не старалось препятствовать, но еще всячески содействовало этому злоупотреблению, обратившемуся почти в моду»[1374]. Другой современник описывал ситуацию в схожих тонах: «Известно, какие странные представления о разводах господствовали у нас (в Польше. – Прим. авт.) издавна. Злоупотребления расторжениями брака были настолько частыми, что почти исчезла традиция нерасторжения этого Таинства. В законодательстве и судебной практике, на которые повлияли французские и австрийские нормы, а также церковное право, царил неслыханный бардак»[1375].

Примечательно, что, в то время как во Франции эти статьи кодекса были отменены в 1816 г.[1376] – после Реставрации, в Царстве Польском установления о разводах продолжали действовать. Более того, попытки католического духовенства, которое, конечно, далеко не всегда было проникнуто «духом французского энциклопедизма», пересмотреть эти положения терпели поражение раз за разом. В период царствования Александра I обсуждение вопроса о разводах в польском сейме состоялось дважды – в 1818 и 1825 гг. В последние месяцы жизни императора был принят компромиссный закон, затруднявший разводы, но отнюдь не отменявший их[1377]. В 1830 г. уже Николай I, которого тревожили разводы в польских землях, представил сейму новый проект закона о браках. Последний был также в итоге отклонен[1378].

Легкость и открытость, с которой новые подданные императора заводили романы или даже решались на разводы, скандализировали русское общество. В свете активно обсуждали содержание, которое любовники готовы были тратить на оплату расходов и долгов своих польских фавориток; в поле зрения также попадали и дети, предположительно рожденные от этих союзов. Так, в Петербурге ходили слухи, что император Александр застал свою многолетнюю любовницу Марию Нарышкину (урожд. Четвертинскую) с графом Ожаровским, причем последний был вынужден спасаться бегством[1379]. В 1831 г. внучка фельдмаршала М. И. Кутузова Д. Ф. Фикельмон писала о романах Т. И. Шуваловой (прежде Зубовой, урожд. Валентинович), которая годами состояла в отношениях одновременно с троими мужчинами (назывались М. Ю. Виельгорский, Л. В. Кочубей и П. И. Медем[1380]). Показательно и описание О. С. Нарышкиной (урожд. Потоцкой) – свояченицы и возлюбленной П. Д. Киселева и любовницы М. С. Воронцова – в воспоминаниях Ф. Ф. Вигеля. Мемуарист писал, что в Нарышкиной-Потоцкой «не было ничего девственного», напротив, она «казалась вооруженною большой опытностию» и берегла «стрелы кокетства… для поражения сильных»[1381].

Достаточно быстро в обществе этого периода сформировалось представление, которое, пожалуй, лучше всего выразил Пушкин, характеризовавший одну из своих польских знакомых – упоминавшуюся графиню Зубову – следующим образом: «кокетка польская, то есть очень неблагопристойная»[1382]. В этом отрывке поэт сделал синонимичными выражения «кокетка польская» (полька) и «неблагопристойная». Нравы польских дворянок в русских текстах характеризовались понятием «легкомысленность». Так, сибирский генерал-губернатор И. Б. Пестель, стремясь остановить сына – будущего декабриста – от сватовства к дочери генерала И. О. Витта Изабелле, излагал свою мысль в следующих выражениях: «Полячки известны своим легкомыслием. Сколько среди них разводившихся по несколько раз, даже их закон облегчает эти расставания. Полячка, ежедневно видя дурные примеры, легко к ним привыкает. Воспитанная в такой семье, как у Потоцких, было бы чудом, если бы молодая особа имела настоящие принципы, делающие совместную жизнь счастливой. Я не верю в чудеса в таких случаях и опасаюсь, как бы Ваши зеленые очки не заставили Вас увидеть зеленым то, что является черным, или наоборот»[1383]. Впрочем, чаще всего разговор о характере польских женщин обретал форму ироничного комментария или скрытого указания на распущенность. Так, один из современников, зафиксировавший на страницах своих записок рассуждения одного из знакомых о Польше как «стране патриархальной невинности», сопроводил это воспоминание словами: «О невинности польских нравов я кое-что слыхал от наших офицеров, да и сам был на Волыни и в Подолии»[1384]. И. И. Дибич, предупреждая Николая I о том, что поляки могут устроить ему «западню», рассуждал о «громадной власти», присущей в этой стране женщинам, которые наделены «чем-то вроде рыцарского духа… весьма мало похожего, однако, на дух рыцаря без страха и упрека»[1385]. Сам император, упоминавший в своей переписке К. Собаньскую, не менее иронично замечал: «…под видом преданности она преследовала лишь свои особые польские выгоды и была не более верна Империи как подданная, чем Витту как любовница»[1386].

Скандализировавшая русское общество история присутствия в свете разведенных польских дам, свободных в выборе стратегий выстраивания частной жизни, нашла свое отражение не только в документах личного происхождения, создателями которых были приближенные императора, высокие чины или петербургские аристократы. Показательно стихотворение «Солдатская песня», поднесенное И. Ф. Паскевичу на взятие Варшавы в 1831 г. и подписанное фамилией Сиянов. В нем Польша выступает в образе женщины с дурным характером, стремящейся получить развод:

Очевидно, что образ, предложенный в этом стихотворении, представляет собой альтернативу трактовки из известного стихотворении Е. Ростопчиной «Насильный брак», где Польша предстает прекрасной женщиной, силой удерживаемой в опостылевшем браке. Примечательно, что трактовка Сиянова, выстроенная в той же нарративном схеме (отношения России и Польши представлены как брак), но с совершенно иными коннотациями, существенно более ранняя. Возможно, основой формирования восприятия взаимоотношений России и Польши как неудачного брака стали позиции, реализованные как раз в подобных текстах второго и третьего ряда, а Ростопчина лишь поменяла полюса оценки[1388].

Перейдем, однако, от рассуждений критиков к представлениям увлеченных и очарованных[1389]. Восхищение, которое вызывали польские дамы в России, принято связывать с красотой этих женщин. Так, графиня Р. С. Эдлинг, составившая портрет одной из польских фавориток императора Александра, описывала ее как идеал красоты: «Среди обольстительных нарядов являлась Нарышкина, украшенная лишь собственными прелестями и ничем иным не отделявшаяся от толпы… Она держала себя особняком, ни с кем почти не говорила и опустив прекрасные глаза свои, как будто для того, чтобы под длинными ресницами скрывать от любопытства зрителей то, что было у нее на сердце. С умыслом или просто это делалось, от того она была еще прелестнее и заманчивее и такой прием действовал сильнее всякого кокетства»[1390]. Такие описания – подлинная красота, не нуждающаяся в «огранке», способная затмить окружающую ее искусственность и заставить восхищаться, – распространены в текстах начала XIX столетия. Однако если воспринимать эти эмоциональные проявления, повторяющиеся в рамках одного общественного круга в один и тот же период времени, как явление социальное, то возникает вопрос: что стояло в данном случае за категорией «красота»? Судя по имеющимся материалам, сложившееся представление было связано с указанием на женскую субъектность и отсылками к явлениям, которые были маркированы как сугубо европейские.

Примером может служить замечательный источник – «Письма из Сибири» М. С. Лунина. Служивший в Гродненском гусарском полку будущий декабрист был долгое время влюблен в Н. А. Потоцкую (в замужестве Сангушко), с которой познакомился еще в начале 1820‐х гг. в Варшаве. К образу Потоцкой Лунин обращался, уже находясь в ссылке. Среди бумаг декабриста сохранились его письма матери возлюбленной – известной владелице замка Вилянов графине А. Потоцкой-Вонсович – и несколько портретов самой Натальи[1391].

В 1837 г., не зная ни о ее замужестве, ни о смерти возлюбленной[1392], Лунин так вспоминал одну из своих встреч с ней: «Помню свидание в галерее замка N, осенью, в холодный дождливый вечер. На ней было черное платье, золотая цепь на шее и на руке браслет, осыпанный алмазами, с портретом предка, освободившего Вену. Девственный взор ее, блуждая туда и сюда, будто следил фантастические изгибы серебряных нитей на моем гусарском ментике. Молча ходили мы по галерее, но понимали друг друга. Она была задумчива. Глубокая скорбь виднелась в блеске юности и красоты, как единственный признак тления. Подойдя к стрельчатому окну, смотрели мы на желтоватую Вислу, которая пестрилась пеною волн. Серые облака тянулись по горизонту, дождь лился, деревья качались… Удар колокола означил час вечерни…»[1393] В этом описании весь образный ряд построен на противопоставлении: черное платье Потоцкой и гусарская униформа самого Лунина, природное волнение и покой внутри замка, молчаливость и одновременно понимание движений душ героев. Повествование Лунина о невозможности счастливого союза дополняется здесь несколькими значимыми штрихами – портретом победителя турок под Веной Яна Собеского и звуком колокола католического собора: Потоцкая предстает в его тексте подлинной католичкой, за спиной которой оказываются века блестящей польской истории.

Оба аспекта Лунин развивает и в других текстах. В своей «Записной книжке» он отмечает: «Католическая вера как бы зримо воплощается в женщинах. Она завершает их врожденное изящество, возмещает их недостатки и украшает равно дурнушек и красавиц, подобно росе, украшающей все цветы. Католичку можно сразу узнать среди тысячи женщин по ее осанке, речи, взгляду. Во всем существе ее есть нечто сладостное, спокойное и безмятежное, указующее на присутствие истины. Последуйте за нею в готический храм, куда она идет молиться: склонив колена пред алтарем, погруженная в полумрак, овеянная гармоническими звуками, она подобна тем посланникам небес, кои являлись на землю, дабы открыть человеку его высокое предназначение. Только среди католичек мог Рафаэль найти прообраз мадонны»[1394]. Интересно, что, говоря о католичках, декабрист, с одной стороны, подчеркивает их врожденную инаковость, возвышенность, праведность, а с другой – указывает на свойственное им спокойствие и даже внешнюю холодность, столь противоположные свободному проявлению себя и своей сексуальности, которое фиксировали современники. У Лунина польки оказываются людьми западной цивилизации по своему рождению. Католическая вера видится декабристу противоположностью православию: «восточная церковь» для него лишь «орудие политической власти»[1395]. В параллель с этим в своей «Записной книжке» декабрист простраивает и особый нарратив истории. Лунин называет Наталью Потоцкую «потомка воинов» и «правнука воина»[1396] и разворачивает ее образ на фоне столь знакомой русскому дворянину европейской истории: «Воображение воспроизводило всевозможные видения: старинный замок с зубчатыми башенками, молодую владелицу замка с лазоревым взглядом, ее белое покрывало, развевающееся в воздухе, как условный знак, звуки серенады и лязг оружия, нарушивший гармонию. Безумная, преступная суетность моей молодости»[1397]. Подлинная европейская религия и по-настоящему увлекательная европейская история, данные полякам (и полькам) по рождению, оказываются основой их безупречности и красоты. Место самого Лунина в выстроенной композиции оказывается позицией ориентализируемого человека, пусть и сопричастного европейской культуре, но все же лишенного врожденной связи с ней, а значит, неполноценного по своей сути.

Представления декабриста отражают в известной мере установки коллективного сознания русской элиты того времени. Например, Пушкин, увлеченный Собаньской, равным образом апеллировал к католичеству: «А Вы между тем по-прежнему прекрасны, так же, как в день переправы или же на крестинах, когда Ваши пальцы коснулись моего лба. Это прикосновение я чувствую до сих пор – прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика»[1398].

Кроме того, польки воспринимались в России также как женщины, часто движимые идеей и честолюбивые по своей сути. Тот же Пушкин делает Марину Мнишек в «Борисе Годунове» воплощением честолюбия. В тексте драмы именно она говорит Лжедмитрию, что хочет стать «не рабой желаний легких мужа», а «помощницей московского царя». Сам поэт пишет, что его Марина – «странная красавица; у нее… только одна страсть – честолюбие, но до такой степени сильное, бешеное, что трудно себе и представить»[1399]. Каролина Собаньская, которой поэт читал «Бориса Годунова», оставила замечание, которое Пушкин зафиксировал: Марина Мнишек – «ужас какая полька»[1400]. В это же время в стихотворении, посвященном С. Радзивилл (в замужестве Витгенштейн), поэт использовал схожий набор качеств:

В сущности, весь набор качеств польских дам – глубокая вера, историческая память, поглощенность идеей, честолюбие – сводятся к максиме И. И. Дибича о «рыцарском духе»[1402]. Все эти качества были в общественном сознании маркированы как мужские и, следовательно, делали полек субъектными. Показательны в этом отношении воспоминания современников относительно морганатической жены Константина Павловича княгини Лович. Колзаков, оставивший в своих материалах мнение о ней, видел в княгине сочетание очарования, ума и воли: «Каким умом и какими чарами должна была обладать она, чтобы покорить своей власти человека столь непреклонной воли (Константина Павловича. – Прим. авт.), – перед кем все склонялось, все дрожало, которому ничто не казалось невозможным и прихотям которого не было преград; какую силу воли должна была она иметь, чтобы… склонить его из любви к ней на отречение от престола Российской империи»[1403]. Известно, между прочим, что княгиня присутствовала при длившихся 6 часов переговорах между великим князем и депутацией восставших[1404], и заслужила сравнение с императрицей Екатериной I. Одному из участников событий цесаревич заявил: «Да сохранит ее Бог!.. Мой предок, Петр Великий, при Пруте находился в менее плачевном положении, нежели я в настоящую минуту: он был спасен своей женой; надеюсь, что и моя спасет меня!»[1405]

Образ польской дамы часто выстраивался при помощи мотива опасности и тайны. В этом смысле приведенные выше слова великого князя Константина Павловича о Пруте, а равным образом и пушкинское стихотворение («даст она мне яду») очень показательны. Интересно, что историография, посвященная Польше первой трети XIX в., также склонна фиксироваться на околомистических событиях или прибегать к сослагательному наклонению. Так, в литературе встречаются рассуждения, что восстание 1830–1831 гг. могло и не произойти, если бы Николай I (вопреки сопротивлению великого князя Константина) смог отправить польскую армию на театр военных действий Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Братский союз русских и поляков был бы укреплен на полях сражений, а противоречия отступили бы на второй план или исчезли[1406]. Регулярно вспоминают и проклятия, посланные вслед Николаю I матерью Адама Чарторыйского, графиней Изабеллой, пригласившей монарха посетить ее имение Пулавы, но получившей отказ[1407]. Историки, которые, конечно, не чужды эмоциональным нарративам эпохи и образности литературы соответствующего периода, видят в словах старой польской графини «Я не прощу вам этого вовек» не то дурной знак, в духе «Пиковой дамы», не то горькую обиду – одну из тех, что приблизили развязку. Храбрые польские войска, искусственно сдерживаемые Константином и вынужденные лишь играть в войну, а не воевать, странные, мистические встречи, нереализованные возможности, посланные вслед удаляющемуся кортежу проклятия – все это, переходя из одного текста в другой, создало вокруг происходящего в Польше в первой трети XIX в. особую ауру романтики и трагедии.

В целом можно говорить о том, что эмоциональный режим эпохи апеллировал к категории «любовь» наравне с категорией «братство», а отношение части русского общества этого периода к Польше определялось в значительной степени переносом на Польшу русской влюбленности в Европу. Покорившие оказывались покоренными, что обеспечивало легитимность александровской, а затем и николаевской политике на западных территориях империи.

В политической риторике 1810–1820‐х гг. Польша – регион с широкой автономией внутри империи – неизменно маркировалась как территория особая и существующая вполне независимо. Ключевым фактором в этой системе оказывалась соотнесенность этой территории с Европой.

Стремление стать Европой, то есть обрести, в том числе и в собственных глазах, статус цивилизованной страны приобретало в России разные формы. В конце XVIII – начале XIX в. установки на формирование путем просвещения людей, способных благодаря образованию, манерам, французскому языку и приверженности нормам морали представить тип русского европейца, были дополнены и позициями иного порядка. Согласно последним, по-настоящему цивилизованной страной Россию могло сделать приобретение империей территорий, находящихся к западу от ее границ и, следовательно, маркированных как европейские. Основания таких воззрений можно обнаружить уже в павловских проектах, связанных с Мальтой[1408]. В XIX столетии ситуация перешла на новый уровень: земли на западе, ставшие частью империи в постпросвещенческую эпоху, начали восприниматься как политический субъект по определению.

Однако, прежде чем начать в этой связи разговор о Царстве Польском, следует сделать существенное отступление относительно статуса Финляндии, территории, которая также была присоединена в царствование Александра. Принято думать, что разворачиванию политического проекта в Царстве Польском предшествовали действия императора на северо-западе империи, в Финляндии – конституционный эксперимент Александра I начался в 1808 г. с дарования конституции Великому княжеству Финляндскому, а продолжился в Польше подписанием хартии 1815 г. Однако если отказаться от идеи, что указание на конституционное правление само по себе является объяснением, и учитывать, что император в действительности не даровал Финляндии некую новую, специально написанную Конституционную хартию, как это было с Польшей, а признал действие распространенной на этой территории шведской конституции, и, наконец, сравнить риторику российской власти в Финляндии и в Польше, то связь между этими регионами и отношением к ним со стороны России не будет представляться настолько линейной.

Выступление Александра I на сейме в финляндском Борго 16 (28) марта 1809 г. было актом символического порядка[1409]. Однако при ближайшем рассмотрении действия монарха оказываются сопоставимы скорее с традиционным для российских императоров признанием существующих прав и привилегий присоединенных областей. К тому же сейм в Борго был прямым ответом на текущую политическую ситуацию: в конце 1800‐х гг. перспектива очередного столкновения с Францией становилась все более осязаемой, что ставило вопрос об обеспечении безопасности недавно присоединенной территории. По точному определению Л. В. Суни, императору Александру I «предстояло в самые сжатые сроки продемонстрировать обывателям Финляндии, что в отличие от шведского периода их положение в составе Российского государства будет иметь целый ряд преимуществ, и это должно было удержать финляндцев от какой-либо оппозиции Санкт-Петербургу в случае международного кризиса»[1410].

Стоит отметить, что факт обращения российского императора к подобного рода ассамблеям хоть и был крайне необычен, но все-таки не уникален. За несколько десятилетий до этого схожую процедуру инициировала бабка императора Екатерина II в связи с открытием Уложенной комиссии, представлявшей собой, по сути, собрание сословных представителей. 30 июля 1767 г. во время церемонии открытия Уложенной комиссии, справедливо названной О. Омельченко «дополнительной „общественной“ коронацией» Екатерины II[1411], после торжественного шествия в Успенский собор Московского Кремля, литургии и подписания присяги депутаты были собраны во дворце. Здесь они были представлены императрице, а вице-канцлер А. М. Голицын произнес от лица государыни речь, в которой содержалось описание системы отношений между монархом и подданными. Екатерининская декларация представляла собой сочетание рассуждений об общественном договоре и призыва к депутатам выполнить свой долг с чистыми помыслами и в соответствии с божьими установлениями[1412]. Коммуникация государыни с депутатами была проведена через посредника. Вместе с тем во время чтения монаршего обращения Екатерина II присутствовала в зале[1413], а значит, у депутатов не оставалось сомнений, что фактически с ними говорила сама императрица.

Во время пребывания на сейме в Финляндии император Александр I повторил установки, нашедшие отражение в двух более ранних манифестах о «покорении» Финляндии (1808 г.), которые трактовали произошедшее в рамках классической парадигмы победившей стороны: мотивацией к столкновению выступало указание на необходимость обезопасить отечество, действия войск оценивались в категориях военной доблести, а итог событий был выражен в формулировке: «Страну сию, оружием Нашим… покоренную, Мы присоединяем отныне навсегда к Российской Империи»[1414]. Речь императора на сейме также прямо констатировала факт завоевания и «права, предоставленные… военным счастием»[1415]. К тому же в манифестах положение Финляндии в иерархии территорий империи не артикулировалось как особое: «Под сению престола Нашего покоются многочисленные народы… вступив в состав Империи Нашей, вы приобрели тем самым равные права с ними». Жителям объявлялось, что всякое стремление к «восстановлению шведского… владычества» повлечет за собой «неминуемую… гибель и разорение»[1416].

В отличие от речи в Варшаве 1818 г., которая вызвала в России многочисленные публикации в прессе и отклики – от бравурных до резко осуждающих, появление Александра I на Боргоском сейме и его выступление перед собравшимися менее чем за десятилетие до этого не вызвали сколько-нибудь существенного отклика у российской элиты. Выступление Александра на сейме в Финляндии не публиковалось в российских газетах. «Санкт-Петербургские ведомости» отметили лишь, что «от Финляндского сейма по предварительному назначению в городе Борго собравшегося здесь представлена была Государю Императору депутация для поднесения поздравления с благополучным Его Императорского Величества прибытием в Финляндию»[1417]. Равным образом присоединение к Великому княжеству Финляндскому в 1811 г. входившей с петровских времен в состав Российской империи «Старой Финляндии» (Выборгской губернии)[1418] не вызвало никакого протеста. Общественная реакция на это событие была несопоставима с тем возмущением, которое было высказано Александру по поводу планов присоединения к Царству Польскому Литвы[1419]. В титуле российского императора Финляндия получила статус великого княжества[1420], который был существенно ниже статуса Польши, ставшей царством[1421].

При всей внешней декларативности произошедшего на Боргоском сейме и того значения, которое Финляндия имела для формирования концепции особости западных территорий, этот проект Александра начал приобретать символические коннотации позже и непосредственно в связи с разворачиванием российской политики в Царстве Польском. Показательно, что, войдя в императорский титул российского монарха в 1808 г., Финляндия занимала четырнадцатое, а после присоединения к империи Царства Польского – пятнадцатое место в списке территорий[1422]. Однако в 1826 г. княжество появилось на надгробии императора Александра уже в заглавной триаде – Российская империя, Польша и Финляндия[1423]. За менее чем два десятилетия статус этого региона колоссально вырос. Такая динамика стала возможной только в рамках существования единого контекста, который, выдвигая вперед Польшу, перемещал на первый план и Финляндию.

Такую взаимозависимость можно обнаружить при анализе материалов подготовки к похоронам Александра I. Тело покойного императора еще находилось в Таганроге, а в столице едва был подавлен мятеж декабристов, когда петербургская Печальная комиссия начала поиск финляндских регалий власти. Толчком к самой постановке вопроса стало упоминавшееся в главе 1 обсуждение польской короны и вопроса о включении последней в похоронную церемонию. Чиновники, занятые подготовкой похорон, внезапно вспомнили и про Финляндию, и глава Печальной комиссии князь Алексей Куракин обратился к статс-секретарю Великого княжества Финляндского барону Роберту Ребиндеру с запросом: «…в приуготовленную печальную процессию нужна корона, герб и другие регалии Великого княжества Финляндского… В следствие чего покорнейше прошу Вашему превосходительству приказать заблаговременно все сии вещи приготовить и доставить в Печальную комиссию»[1424]. Ответом на это было сообщение барона, что «короны и прочих регалий Великого Княжества Финляндии… вовсе не имеется»[1425]. Дискуссию подобного порядка, однако, едва ли следует воспринимать как курьез или причуду Куракина. В конце 1820‐х гг., подталкивая императора Николая I к участию в католическом богослужении во время коронации в Варшаве, великий князь Константин Павлович также разыграл карту финляндской политической субъектности, указывая императору, что если бы последнему пришлось «короноваться великим князем Финляндским», то ему «следовало бы присутствовать при лютеранской проповеди»[1426].

Действительно, к моменту вступления императора Николая на престол связка Польша – Финляндия была уже достаточно сильна. По мере реализации своей политики в Царстве Польском во второй половине 1820‐х гг. монарх, как кажется, все больше оглядывался и на Финляндию. Так, первое посещение Николаем I Финляндии пришлось на конец лета 1830 г.[1427], то есть произошло сразу после второй поездки в Варшаву в мае 1830 г. При этом сохранившиеся источники показывают, что монарха ждали в Финляндии уже с декабря 1828 г., а значит, приготовления к визиту, причем вполне основательные, велись в период подготовки и проведения варшавской коронации[1428]. В январе 1829 г. А. Х. Бенкендорф сообщал генерал-губернатору Финляндии А. А. Закревскому, что до государя дошла «книжечка на шведском языке… содержащая в себе инструкции данные будто бы… в случае предполагавшегося приезда его величества в тамошний край». Речь шла об опубликованном церемониале встречи императора Николая во время его поездки в Великое княжество Финляндское. Шеф жандармов выражал удивление и просил от имени императора разъяснений, действительно ли ландтаг выдал предписание публиковать инструкции такого рода[1429].

Показательно и то, что практически сразу по возвращении в Петербург летом 1829 г. император сделал символический жест в отношении Великого княжества Финляндского. Осенью на маневрах в Красном Селе Николай I вышел в незнакомой окружающим униформе, представив таким образом мундир финского стрелкового батальона, недавно объявленного лейб-гвардейским[1430], что стало основанием для серии празднований, которые были организованы в княжестве. Все это произошло в считаные недели после коронации – повысив уровнем статус Польши, император ощущал необходимость быть столь же любезным и с финляндцами.

Вернемся, однако, к рассмотрению вопроса о позиционировании субъектности польских территорий. В известной речи на открытии польского сейма 1818 г., написанной, как упоминалось выше, самим Александром I, статус Польши и статус России маркировались как несовпадающие. В тексте император представил свое видение иерархии, которое нашло отражение в известных словах о конституционном правлении: «Вы (поляки. – Прим. авт.) мне подали средство явить моему Отечеству (России. – Прим. авт.) то, что я с давних лет ему приуготовляю»[1431]. Месяц спустя в речи на закрытии сейма монарх пошел дальше, определив статус Польши как принципиально субъектный: Царство Польское было названо «свободным и независимым государством». Перед нами исключительно необычная ситуация – монарх, не находившийся под политическим давлением внутри страны и не нуждавшейся в каких бы то ни было радикальных изменениях в связи с внешнеполитической ситуацией, объявлял, что часть территории его империи независима.

Спустя два года Александр I открыл в Варшаве новый сейм. В это время, как отмечается в литературе, очарованность конституционным правлением прошла[1432], а депутаты были настроены по отношению к монарху остро критически. И все же, увещевая поляков, призывая их отказаться от «суетных умствований», «частных приличий», «наущений недоброжелательства и соблазнов» и, наконец, «собственных видов», император не был готов отказаться от своих представлений. Он обратился к слушающим с призывом: «Явите Отечеству вашему, что опираясь на опытность вашу, на ваши правила и чувствования, что вы умеете соблюсти под сению законов спокойную независимость и чистую свободу; явите современникам, что сия свобода есть друг порядка и его благотворений и что вы пожинаете плоды ее»[1433].

Отметим между прочим, что коммуникация Александра с польским сеймом разворачивалась на глазах его российских подданных; польские речи императора, опубликованные в России, становились формой передачи политических установок власти в отношении Царства Польского. Переводы этих выступлений на русский язык появлялись в газетах (как правило, в «Санкт-Петербургских ведомостях» и «Северной почте (Новой Санкт-Петербургской газете)») в течение месяца после произнесения в Варшаве; они также выходили отдельными брошюрами[1434]. При этом важно, что изданные в России переводы не имели содержательных изъятий[1435].

Нужно отметить, что публикации переводов на русский с определенным временным разрывом не затрудняли циркуляцию польских новостей среди российской аристократии: по-французски говорили все, а польский язык был очень популярен. Судя по частным архивам высших чиновников и военных, речи не просто читались, но и коллекционировались[1436]. Вместе с тем для более широких кругов российского общества, например провинциального дворянства, отсутствие информации в прессе имело значение. В России (за пределами Петербурга и Москвы) мало осознавали процесс появления третьего элемента монаршей образности – помимо русского царя и российского императора теперь также существовал и польский король, полагавший своим долгом обращаться к подданным одной конкретной территории в пространных речах. Отголоски этих обращений долетали до подданных монарха в столице, но были мало слышны тем, кто видел Александра I в рамках базовой парадигмы русского царя.

Вплоть до восстания 1830–1831 гг. Царство Польское в российских документах достаточно часто именовалось «страной», а если речь шла одновременно о Польше и России, то в тексте появлялась формулировка «обе/две страны». Например, А. Х. Бенкендорф, описывая приготовления к коронации Николая, писал, что «по приказанию императора из Петербурга была доставлена императорская корона с тем, чтобы показать всем, что для обеих стран есть всего одна корона»[1437]. Новости из Польши часто попадали в газеты в блок внешнеполитических сообщений. Так, «Сын Отечества» размещал информацию из Польши в рубрике «Обозрения новейших происшествий», в которой публиковались материалы о событиях за пределами Российской империи. С восшествием на престол Николая I ситуация в этом отношении не изменилась[1438].

Показательна позиция великого князя Константина Павловича, именовавшего Царство Польское «страной» в документах самого разного порядка. Например, комментируя первые действия Николая I на престоле, он писал, что монарх «при восшествии своем на престол, обещал манифестом данным этой стране следовать по стопам покойного императора»[1439]. В переписке с высшими чиновниками империи в случае, если речь шла о делах одновременно в империи и Царстве, великий князь, как уже упоминалось, всегда употреблял слово «польский» перед словом «русский» или формировал сочетание «польско-русский»[1440]. Наконец, в переписке цесаревич называл каждого из своих братьев-монархов «императором и царем (кролем)» безотносительно к тому, что Александр I не был коронован в Польше, а вопрос коронации Николая I три года был в процессе обсуждения[1441]. Надо сказать, что в отношении последовательности титулов Константин Павлович следовал букве и форме императорского титула, в котором император, конечно, был «выше» короля.

Вместе с тем с началом Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Константин Павлович редуцировал свою обычную формулу. Теперь он титуловал Николая исключительно как «императора» или использовал внемаркированные определения, например «Его Величество» или «монарх»[1442]. Так, в письме от 8 (20) октября 1828 г. А. Х. Бенкендорфу великий князь сообщал: «Я не нахожу слов, любезный генерал, чтобы выразить Вам радость, с которой я узнал из Вашего письма от 30 сентября о занятии нашими войсками крепости Варны… Прошу Вас положить к стопам Его Величества мои самые искренние поздравления по этому случаю… Радость так велика и так всеобща и среди военных, и во всех классах общества, что нет возможности описать ее. Все в восторге… В честь этой победы сегодня слово Варна служит паролем. Этим способом мы из нашего отдаления приветствуем успех, приобретенный перед глазами нашего августейшего монарха»[1443]. При всем стремлении выступать адвокатом польской стороны цесаревич понимал или, быть может, интуитивно ощущал, что любая война актуализировала русский дискурс и упоминание польского контекста следовало отложить в сторону до наступления мирных времен.

В рамках риторического концепта Польша-страна произошло и осмысление такой категории, как «граница». За несколько дней до коронации в Варшаве император Николай I вернулся к вопросу о демаркационной линии между Царством Польским и Австрией. По приказанию цесаревича от 2 (14) мая несколько польских офицеров были командированы к генералу Довре «для занятий по демаркации между Австрией и Царством Польским»[1444]. Примечательно, что граница Российской империи на западе была представлена в этом распоряжении как проходящая по линии Австрия – Царство Польское, а не по линии Австрия – Российская империя. Эта же ментальная проекция определяла и территорию Царства Польского на востоке. Достаточно вспомнить церемонию передачи короны Анны Иоанновны на границе с Царством или один из предлагавшихся императором проектов символического «коронования»: Николай намеревался доставить корону к границе Царства Польского и надеть венец при ее пересечении[1445].

Выстроенная Александром I иерархия ролей и территорий сополагалась с предписанной Польше уникальной цивилизаторской миссией. В 1818 г. император заявил, что распространение конституционных норм на Российскую империю будет возможно, когда империя достигнет зрелости, которой поляки уже обладают. В России речь была воспринята двойственно: одни обращали внимание на обещание конституции, другие, как уже указывалось, видели в ней прямое оскорбление. К последним можно отнести А. А. Закревского с его известной фразой об «ужаснейших» последствиях, которые может иметь подобное обращение императора[1446], и И. Ф. Паскевича, утверждавшего, что речь была оскорбительна для русского самолюбия[1447]. А. П. Ермолов так оценивал произошедшее в одном из своих писем: «Счастливы поляки толиким о них попечением, и гордость, сродная надменному сему народу, питается тем, что они впоследствии должны служить нам примером. Судьба не дала им другого торжества над нами… Это нам приветствие! Я думаю, судьба не доведет нас до унижения иметь поляков за образец…»[1448] Интересна и реакция адъютанта Александра I А. И. Михайловского-Данилевского, который, отметив, что услышать такую речь из уст самодержавного монарха было «весьма любопытно», сравнил все происходящее с эпохой начала XVIII столетия: «Петр Великий не говорил, что русские дикие, и что он намерен их просветить, но он их образовал без дальнейших о сем предварений»[1449]. Примечательно, что в этих реакциях на первый план выходят рассуждение о военных победах России и – одновременно – идея ее культурной и политической отсталости. Ермолов прямо адресуется к войне 1812 г. («Судьба не дала им другого торжества над нами»), а Михайловский-Данилевский, не выступая против самой идеи русского варварства, возмущается тем, что император перешел к артикуляции этих воззрений.

Обсуждение польской политики в привязке к категории «цивилизация» инициировалось Александром I не единожды. Император охотно говорил о роли поляков по отношению к России, особенно если в качестве слушателя выступал иностранец. Так, в том же 1818 г. в разговоре с одним из прусских генералов Александр объяснил выстроенную им иерархию: «Польша мне необходима, чтобы цивилизовать мою империю, слишком обширную, чтобы я желал ее дальнейшего увеличения. Я дал Польше конституцию, я надеюсь, что она проявит себя достойной этого знака… Я стремлюсь обеспечить всеобщий мир и цивилизовать Россию, таковы мои чаяния, такова цель моей политики…»[1450] Неудивительно поэтому, что в Польше этого периода сформировалось представление о возложенной на нее цивилизаторской миссии в отношении России[1451].

Стремление подчеркнуть особость Польши нашло прямое отражение в титулатуре российских монархов первой трети XIX столетия. Прежде всего отметим, что в российских документах существовало сразу несколько наименований применительно к польским территориям, вошедшим в состав империи в 1815 г. В случае с наполеоновской Польшей (с 1807 г.) речь шла о «княжестве» или «герцогстве». Российская же Польша (с 1815 г.) именовалась в документах «царством» или «королевством». Соответственно, на территории империи имели хождение титулы «царь» и «король»[1452].

Утвержденный после вхождения Царства Польского в состав империи титул Александра I выглядел следующим образом: «Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский и Подольский, Финляндский…»[1453] Наименование «царство» указывает на то, что вновь присоединенным польским землям в рамках императорского титула было отведено исключительно высокое место. Фактически речь шла о включении Польши во второй по значимости круг земель, притом что интеграция этих земель в первый «исторический» блок, состоявший из столиц Руси (Москва, Киев, Владимир, Новгород), была в принципе невозможна. Следует отметить при этом, что исторические земли и царства всегда были наиболее значимыми элементами титулатуры и неизменно доминировали в визуальной репрезентации территории империи.

Став «царством», Польша оказалась в одном ряду с Казанским, Астраханским и Сибирским царствами, а также Херсонесом Таврическим. При этом ее появление «сломало» чрезвычайно устойчивую триаду – Казань – Астрахань – Сибирь[1454]. Подобное решение противоречило устоявшейся традиции: как правило, присоединенные территории становились частью императорского титула, не меняя последовательности устойчивых сочетаний[1455]. Так, Екатерина II, став царицей Таврической после присоединения Крыма и Причерноморья, поставила этот сегмент титула после Казани, Астрахани и Сибири, ничего таким образом не разделив[1456]. Александр I, став великим князем Финляндским, поместил новые земли в титуле в блоке «великокняжеских» земель в завершение всей линии («великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский»)[1457]. Разрыв триады Казань – Астрахань – Сибирь был нелогичен и с точки зрения хронологии присоединения территорий: все три «царства» (Казань, Астрахань и Сибирь) вошли в состав страны при Иване Грозном. Все это говорит о том, что история с появлением Царства Польского в титуле русских монархов представляла собой в значительной мере экстраординарное явление – речь шла о поиске высокого статуса, сформировать который требовалось с учетом установок, которые были зачастую диаметрально противоположны друг другу.

Действительно, появление Польши в категории «царство» могло быть одновременно попыткой успокоить противников императора. Б. А. Успенский, анализировавший употребление титула «царь» в послепетровский период, отмечает несколько возможных (но зачастую не связанных друг с другом) коннотаций, появившихся в связи с его бытованием в императорский период: соотнесенность с титулом «хан», специфический восточный контекст или, напротив, апелляция к византийской и в целом к православной традиции[1458]. Рассуждая о смене титула российского монарха в связи с вхождением в состав страны польских земель, Б. А. Успенский предполагает, что соотнесенность царского и королевского титулов могла указывать на стремление подчеркнуть, что во главе Польши – православный государь[1459]. В самом деле, в титуле Польша помещалась среди завоеванных территорий, прошедших (в рамках властного нарратива) путь от язычества или мусульманства к христианству. Об этом прямо упоминали некоторые современники, в частности Н. Н. Новосильцев, считавший, что подобный жест был «уступкой русскому народному чувству», которое «видя… что в императорском титуле к существовавшим царствам: Сибирскому, Казанскому и пр. прибыло еще новое, должно было совершенно этим успокоиться и даже радоваться»[1460]. Вместе с тем тот же Новосильцев утверждал, что «титул… был предметом серьезных прений»[1461]. Это не лишено оснований: между объявлением о принятии Александром титула царя Польского 21 апреля (3 мая) 1815 г. и объявлением 6 (18) июня 1815 г. полного императорского титула, включавшего теперь Царство Польское[1462], прошло полтора месяца.

Существенно, что наименование новой территории было рассчитано исключительно на «внутреннее» использование. Польша называлась «царством» лишь в самой Российской империи, тогда как в официальном делопроизводстве Царства Польского значился титул «королевство»[1463]. Установления такого рода были сформулированы в самом начале: «королевством» Польша была названа еще в Конституционной хартии 1815 г.[1464] Равным образом присяга на верность Александру содержала указание на двойное наименование: «Я нижеимянованный обращаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед Святым его Евангелием, что я Всепресвятлейшему и Вседержавнейшему великому Государю Императору Александру Павловичу Самодержцу Всероссийскому и Царю Польскому… хочу верным, приверженным, послушным и верноподданным пребыть, соблюдая сей обет верности, послушания и приверженности и к коренному Царства Польскаго ныне издаваемому установлению»[1465]. Как можно увидеть, в приведенной выше русской версии документа Александр I именовался «царем», а Польша – «Царством». В тексте присяги, воспроизведенном на польском, монарх именовался «королем», а территория – «королевством». Для перевода титула «Его Императорского и Царского Величества» в Польше использовалась формулировка «cesarsko-krolewskeiy»[1466].

В делопроизводстве внутренних губерний империи такой заданной двоичности почти не было: Александр I, а затем и Николай I именовались царями Польскими, а сама русская Польша – Царством Польским[1467]. Очевидно, в этом случае речь шла о достаточно четкой установке и цензурировании информации: в Российской империи термины «король» и «королевство» в отношении Польши практически не использовались.

Нельзя, однако, сказать, что самая западная территория империи не представляла, что внутри страны она оказалась соотнесена с категорией «царство». Один из мемуаристов, О. Пржецлавский (Ципринус), так описывал разговор, состоявшийся между несколькими польско-литовскими шляхтичами и графом Н. Н. Новосильцевым. Обсуждая политику конца александровского царствования, участники разговора затронули вопрос титула. По словам Пржецлавского, «Новосильцев согласился… что поляки не могли быть довольны тем, что Александр Павлович перед ними (поляками. – Прим. авт.) и Европою назывался королем, а перед русскими царем». Далее шляхтичи объяснили суть своего недовольства: «…в полном Императорском титуле „царь Польский“ стоит о бок или даже ниже царя Казанского и Астраханского. То, что их отечество (Польша. – Прим. авт.) в политической иерархии сравнено с тремя или четырьмя из 50 губерний не могло не быть чувствительным для их народной гордости»[1468]. С трактовкой О. Пржецлавского был вполне согласен Н. И. Греч, утверждавший, что «поляки негодовали на это наименование тем более, что полный титул „Царь Польский“ поставлен был подле „Сибирского“»[1469]. Иными словами, то, что при взгляде изнутри империи казалось исключительным благоволением, внутри Польши воспринималось как нечто неподобающее или даже оскорбительное, о чем Новосильцев был готов говорить вполне открыто. Обсуждая упоминание Польши в титуле российского императора, дебатировавшие с Новосильцевым поляки приводили примеры, на которые, по их мнению, Александру I следовало обратить внимание, а именно: наименование прусского и шведского монархов «королями». Николай Николаевич, проживший в Польше достаточно, чтобы понимать реакции обеих сторон, был согласен: «Да, вы правы; это еще одна из тех, любимых нашим всемилостивейшим Государем полумера. Но это имеет еще ту особенность, что в одних вызывает неудовольствие, а других не удовлетворяет»[1470].

Интересно, между прочим, что история с титулом напоминает ситуацию, которая возникла вокруг александровской польской конституции. Вопреки ожиданиям императора пожалованное Царству представительство не вызвало восторга[1471] – конституционные нормы на этой территории действовали и раньше и вводимое Александром установление, по мнению поляков, лишь приводило все к минимально необходимой норме, тогда как главное внимание было обращено на обещанное воссоединение исторических польских земель. При этом введение конституционных норм в самой империи воспринималось стремившимися к этому русскими подданными Александра недостижимой мечтой.

Очевидно, что Александр I испытывал большие трудности при поиске определения для статуса Польши в составе своей империи. Насколько уникальным был такой поиск в связи с приращением территории империи на западной границе и приходилось ли сталкиваться со схожими трудностями его предшественникам на престоле? Сопоставление титулатуры российских монархов за период, когда земли бывшей Речи Посполитой последовательно аннексировались Российской империей, вплоть до создания Царства Польского, позволяет увидеть разницу в понимании политических реалий.

Первый раунд включения польских земель в монарший титул произошел отнюдь не сразу после первого раздела Польши в 1772 г. Более того, в титуле Екатерины II территории, отторгнутые у Речи Посполитой, появились лишь 12 лет спустя. До этого они проходили по разряду «иные земли» («и иных [земель] наследная обладательница»). В 1784 г., однако, императрица добавила к своему титулу Полоцк, Витебск и Мстиславль[1472]. Приобретенные земли были помещены в середину – вторую половину титула. При этом императрица явно выделила Полоцкие земли, поставив их в титуле рядом с центром страны – Московским царством – между Рязанью и Ростовом. Витебск и Мстиславль были указаны ниже, замыкая этот блок земель.

Для понимания екатерининской оценки произошедшего – присоединения к Российской империи территорий на западе – важно увидеть, в какой момент было принято решение ввести польские земли в титул. Императрица занялась этим вопросом лишь в тот момент, когда возникла необходимость указать в титуле только что завоеванные земли Крыма и Северного Причерноморья, то есть сделала это, что называется, «заодно». Екатерина II одновременно приняла на себя титул царицы Херсонеса Таврического и великой княгини Полоцкой, Витебской и Мстиславской. Очевидно, до этого найти правильную формулу включения земель на западе не получалось, а присоединение огромной и символически очень значимой территории на юге предоставило возможность легитимизировать и приращения на западе.

Если земли, ставшие частью екатерининской империи по первому разделу, вошли в титул с серьезной задержкой, то территории, захваченные в результате второго и третьего разделов, «дождались» своего включения в титул лишь при Павле I. Иными словами, Екатерина II столкнулась с неким ментальным препятствием при выработке удовлетворяющей ее стратегии апроприации новых земель. Речь, вероятнее всего, шла не только о том, что империя расширялась на запад, но и о том, что территории эти достались без приложения военной силы. Именно поэтому Екатерина прибегла к актуализации известной концепции «собирания земель», в рамках которой Российская империя ничего не захватила, а лишь отвоевала или вернула территории, которые некогда являлись частью единого русского государства, а затем были утрачены в результате серии войн[1473].

Отметим высказанную А. Б. Каменским идею, что сама концепция «собирания земель» была изобретена Екатериной II в связи с разделами Польши. По мнению исследователя, до начала 1790‐х гг. говорить о существовании этой интеллектуальной конструкции не приходится[1474]. Стоит, однако, отметить, что сам принцип легитимации захвата через декларацию «беру свое», до уровня которой можно редуцировать екатерининскую «находку», универсален; к тому же подобная интерпретация не объясняет, как предложенная императрицей установка могла в достаточно короткие сроки укрепиться в сознании современников, притом что император Александр в дискуссиях о судьбе Литвы продвигал принципиально иные позиции. В конечном итоге именно общественное восприятие территорий, ставших частью империи после разделов Польши, как «своей земли» не позволило Александру I реализовать свой план – присоединить Литву к Царству Польскому. Очевидно, Екатерина II актуализировала уже существовавшую идею, переведя ее на новый уровень с точки зрения осмысления и образности. При этом сам факт работы с нарративом демонстрирует, что императрица осознавала сложность стоящей перед ней политической задачи – интегрировать в состав империи земли, присоединенные на западе, а значит, не вписывающиеся в традиционную ориенталистскую парадигму.

Занявший престол Павел I подробно перечислил в титуле все земли, доставшиеся ему в наследство, включая те, что были аннексированы Екатериной II на западе. В 1796 г. император стал именоваться (помимо указания на Полоцк, Витебск и Мстиславль) великим князем Литовским, Волынским, Подольским и князем Самогитским. В это же время в титуле появилось указание на Курляндию и Семигалию, то есть территории, зависимые прежде от Речи Посполитой и вошедшие в состав Российской империи в результате разделов[1475]. Важно, что приобретенные польские земли в этом случае вошли в категорию «великих княжеств», то есть получили высокий статус и переместились ближе к началу титула. Кроме того, распределение аннексированных территорий указывало на попытку отделить запад империи от ее северо-запада: Павел титуловался великим князем Смоленским, Литовским, Волынским и Подольским, а только затем князем Эстляндским, Лифляндским, Курляндским, Семигальским, Самогитским и Карельским.

Александр I, вступивший на престол в 1801 г., полностью повторил титул отца, убрав лишь указание на орден Иоанна Иерусалимского[1476]. Мечты его отца о территориях на западе (Мальта) не имели для Александра никакого значения – у него было свое видение того, какие западные территории и проекты сделают его настоящим европейцем. Наименование бывших польских земель не претерпело в титуле никаких изменений. В 1815 г. с созданием Царства Польского император тотчас же принял на себя титул царя Польского[1477], а новое «Царство» было включено в императорский титул[1478].

По сути, оформление польских земель в титуле российских императоров прошло в три этапа – екатерининский, когда фактическое присоединение территории плохо коррелировало с ее символической апроприацией (в это время в титуле появилось всего три территориальных элемента), павловский, когда были поименованы все земли, захваченные в результате разделов (плюс шесть территориальных элементов), при этом их статус внутри титула был различен, и, наконец, александровский, когда общее число условно польских элементов достигло девяти, при этом в титуле также появилось указание на особую, чрезвычайно высокую по статусу территорию – Царство Польское. К 1815 г. пятая часть титула российских монархов была занята территориями, некогда принадлежавшими Речи Посполитой. Титул российского императора был исключительно «полонизирован».

Вопрос о том, с какой скоростью принимались эти решения, также представляется значимым. Если Екатерина II, за все свое долгое правление изменившая титул лишь дважды, не спешила маркировать польские земли как свои, по крайней мере в титуле, то Александр I, напротив, стремился как можно быстрее оформить в титуле западные территории. При этом если Екатерина оставляла этим землям их права и привилегии, Александр этим не ограничивался, стремясь максимально расширить последние.

Не менее показательна и история с гербом Царства Польского на гербе Российской империи. Занимающиеся вопросами геральдики историки справедливо указывают, что включение польского герба в российский имело целью подчеркнуть государственное и территориальное единство империи[1479]. Вопрос, однако, не ограничился политической декларацией общего порядка, ведь Царство Польское занимало особое место в иерархии земель на государственном гербе империи. Это не изменило даже восстание 1830–1831 гг. В 1832 г. щит с польским гербом был размещен на одном из крыльев двуглавого орла вместе с гербами Херсонеса Таврического и Финляндии[1480], при этом ему было отведено почетное (верхнее) место среди территориальных гербов. Для сравнения скажем, что логика простраивания территориальных иерархий подобного рода оставляла все меньше и меньше возможностей для исторических земель страны. Так, в изображениях первой половины – середины XIX в. (Большой, Средний и Малый государственные гербы Российской империи) Киев, Владимир и Новгород получили объединенный герб, то есть не были больше представлены индивидуализированно.

Александр был готов признать политическую субъектность Царства Польского и декларировать ее в любой форме и на любом уровне. Он создал новую традицию, которая продемонстрировала устойчивость безотносительно к изменениям политической реальности, возникавшим на западных границах империи. Обозначенная на его надгробии формула «Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский»[1481] перекочевала в манифест о вступлении на престол Николая I[1482], а затем в присягу наследника Александра Николаевича[1483]. Неудивительно, что, став императором, Александр II воспроизвел этот риторический конструкт. В Манифесте «О Священном Короновании…» от 17 апреля 1856 г. отмечалось, что монарх вступает на «Прародительский Всероссийский Престол и нераздельные с ним Престолы Царства Польского и Великого княжества Финляндского»[1484]. В это же время на надгробии его отца, Николая I, появилась надпись, идентичная той, которую сам Николай некогда одобрил для надписи на могиле брата, – «…Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский».

Провозглашая в 1818 г. на сейме, что «забвение прошедшего могло произвести… возрождение» Польши[1485], император Александр I говорил об одном из важнейших принципов своей политики в регионе и одновременно имел в виду конкретное историческое событие – участие поляков в войне против России в 1812 г. Однако выбранная им стратегия памяти затронула не только события начала XIX столетия. Подданные Александра, проживавшие к востоку от границы с Царством Польским, впрочем, далеко не сразу обнаружили (если обнаружили вообще), что предложенное в Польше прочтение 1812 г. предопределило и прочтение значительно более раннего столкновения России и Польши. Речь идет о событиях Смутного времени.

Середина 1810‐х – 1820‐е гг. ознаменовались в России повышенным интересом к истории начала XVII в. – времени затяжного политического кризиса, который спровоцировал мощную польскую и шведскую интервенцию, ответом на которую стала широкая социальная консолидация, выразившаяся в формировании народного ополчения, изгнании интервентов и появлении на российском престоле новой правящей династии Романовых. Пристальное внимание к событиям двухсотлетней давности со стороны общества было прямо связано с недавними победами над наполеоновской армией. Пара образов 1812/1612 закреплялась в общественном сознании совпадением сроков битвы за Москву в XVII и XIX вв., а также практически одновременным открытием в Москве памятников К. Минину и Д. Пожарскому и закладкой храма Христа Спасителя[1486].

Взлет интереса к событиям Смуты, о котором речь пойдет ниже, оказался для императора Александра I еще одним фактором, который мог затруднить реализуемую в Польше стратегию. Новая мемориальная волна в империи не соотносилась с идеологемой польской исключительности и русской вторичности. Это означало, что условный 1612 г. должен был – в полном соответствии с «парным» ему 1812 г. – обрести «герметичную» мемориальную версию, созданную специально для Российской империи, но не валидную в Царстве Польском. Последнее получало право поддерживать свою – альтернативную, а по сути, враждебную принятой в империи – версию событий начала XVII в.

Существенно, что рассмотрение именно этого аспекта позволяет увидеть, что позиция, которую культивировал Александр I, а затем и Николай I, не была единственно возможной. Ведь отношение Романовых к польскому проекту памяти о событиях начала XVII в. далеко не всегда строилось на стремлении «предать забвению».

Символическая ось триумфа Польши над Московским царством, «вшитая» в пространство польской столицы, сложилась задолго до появления в Варшаве Александра I или Николая I. Она сформировалась еще в первой половине XVII столетия и была выстроена вокруг двух исторических персонажей-антагонистов, из которых один – польский король Сигизмунд III – выступал в роли героя и триумфатора, а второй – московский царь Василий Шуйский – в роли поверженного и униженного врага, жизненный крах которого с особой яркостью высвечивал победу противника.

Польский король Сигизмунд III был одним из главных действующих лиц русско-польского политического и военного конфликта периода Смутного времени. Именно он поддерживал проект политического захвата власти в России, связанный с появлением таких фигур, как Лжедмитрий и Марина Мнишек, а затем перешел к военным действиям, результатом которых стали захват Москвы войсками Речи Посполитой (1610 г.) и избрание на московский престол сына Сигизмунда III Владислава. Историки указывают, что Сигизмунд III сам рассчитывал занять московский трон и активно позиционировал свои права на власть в России[1487]. Для этого он использовал символический потенциал одного из самых унизительных для России исторических событий того периода – варшавской присяги захваченного в плен московского царя Василия Шуйского.

Василий Шуйский, представитель первой правящей династии Рюриковичей, был провозглашен царем в 1606 г., заняв престол сразу после убийства Лжедмитрия. Поцеловав «крест всей земле» в Успенском соборе, Шуйский оставался в Кремле несколько лет, легитимизируя свою власть апелляцией к идее наследственности – воцарения на «отчине прародителей»[1488]. Он был свергнут четыре года спустя и пострижен в монахи, а в 1610 г. выдан польскому гетману Станиславу Жолкевскому[1489]. Последний вывез Василия Шуйского и его братьев Дмитрия и Ивана под Смоленск, который осаждали в тот момент польские войска. Здесь свергнутый московский царь был показан польскому королю Сигизмунду III, которому он, по сообщению ряда источников, отказался поклониться[1490]. После двух недель пребывания в польском лагере под Смоленском братьев Шуйских отправили в Польшу.

19 (29) октября 1611 г. в королевском замке Варшавы свергнутый московский царь Василий Шуйский принес присягу своему противнику – польскому королю Сигизмунду III. Процедура была прописана с особой тщательностью, а действо было исключительно пышным. Церемония стоила польской казне немалых средств, потраченных в том числе и на подготовку особого платья свергнутого царя и его братьев. Василия Шуйского привезли к Варшавскому замку в открытой карете, которая была запряжена шестеркой лошадей[1491]. Действо было организовано во время заседания в Варшаве очередного сейма, то есть наблюдать за унижением русского государя могли все знаковые представители польской элиты[1492]. Среди участников присутствовал и отец Марины Мнишек – воевода Юрий Мнишек.

Историк С. М. Соловьев описывает это событие следующим образом: «Когда всех троих Шуйских поставили перед королем (Сигизмундом III. – Прим. авт.), то они низко поклонились, держа в руках шапки. Жолкевский начал длинную речь об изменчивости счастья, прославлял мужество короля, указывал на плоды его подвигов – взятие Смоленска и Москвы, распространился о могуществе царей московских, из которых последний стоял теперь перед королем и бил челом. Тут Василий Шуйский, низко наклонивши голову, дотронулся правою рукою до земли и потом поцеловал эту руку, второй брат, Дмитрий, ударил челом до самой земли, третий брат, Иван, трижды бил челом и плакал. Гетман продолжал, что вручает Шуйских королю не как пленников, но для примера счастья человеческого, просил оказать им ласку, причем все Шуйские опять молча били челом. Когда гетман окончил речь, Шуйских допустили к руке королевской. Было это зрелище великое, удивление и жалость производящее, говорят современники…»[1493]

Через несколько дней после этого события Сигизмунд III объявил о присоединении к Польше завоеванных у Москвы территорий – «Северского княжества вместе с землею» и Смоленской крепости. Документ был направлен на подрыв легитимности власти Шуйского, названного в тексте узурпатором, захватившим «не принадлежавшую ему княжескую власть… обманом и преступным насилием»[1494]. Сигизмунд оформлял свои претензии на московский престол, представляя себя потомком Рюриковичей[1495], и аргументы такого рода позволяли ему прямо указывать на собственные наследные права.

После присяги братья Шуйские были отправлены подальше от Варшавы – в Гостынский замок, где, вероятно, содержались в тяжелых условиях. Скончавшиеся вскоре Василий и Дмитрий были похоронены в склепе под сводами замковых ворот[1496]. По мнению историка Р. Г. Скрынникова, смерть братьев могла быть насильственной[1497].

Присяга Шуйских приобрела известность далеко за пределами Варшавы[1498] и нашла отражение в целом ряде произведений литературы и искусства, например в изображениях Томмазо Долабеллы, о которых речь пойдет ниже. Отголоски событий 1611 г. можно найти и в известной пьесе П. Кальдерона де ла Барки «Жизнь есть сон», в которой действие происходит в Полонии, один из персонажей имеет титул «Герцога Московского», а основными героями являются родственники и одновременно противники – Сехисмундо и Басилио[1499]. Интересно, что в пьесе отражен нарратив, сформировавшийся в отношении произошедшего, а именно представление о том, что Сигизмунд пленил побежденных «царей», но проявил к поверженным врагам милость. Такая трактовка действий польского короля была дана в упомянутой речи гетмана С. Жолкевского, а затем и в посвящении, выбитом над входом в мавзолей Шуйских.

Знаменитый эпизод с присягой Василия Шуйского стал основанием для разворачивания польской мемориальной традиции в отношении русско-польского противостояния начала XVII в. Варшава стала превращаться в «место памяти» о польских победах над Москвой уже в 1620‐е гг., то есть еще при Сигизмунде III. Однако окончательно этот проект оформился к началу 1640‐х гг. – в период правления его сына Владислава IV, который, напомним, был избран на русский престол. Существенно, что к началу 1620‐х гг. вопрос о возможности обретения власти в Московии становился для польского короля и его наследника все более призрачным, а потребность в символическом позиционировании побед, напротив, возрастала.

В 1620 г. Сигизмунд III инициировал строительство так называемой Московской часовни, где были перезахоронены останки братьев Шуйских. Отметим, что это произошло вскоре после Деулинского перемирия (конец 1618 г.), которое подвело черту под войной между Московским царством и Речью Посполитой, но не привело к окончательному разрешению спора о московском престоле. Владислав отказался от своих претензий на трон лишь после Поляновского мира (1634 г.)[1500].

Московская часовня (Московская каплица) – своего рода мавзолей Шуйских – должна была увековечить триумф короля Сигизмунда III. По точному определению С. Либровича, усыпальница представляла собой «вещественный след погребения царя в чужой земле, оставалась как будто память о временном падении Московского государства»[1501]. У входа в часовню была размещена мраморная плита с надписью на латыни: «Во Славу Иисуса Христа, сына Божия, царя царей, Бога войск. Сигизмунд III, король Польши и Швеции, когда Московское войско было разбито при Клушине, когда он принял под свою власть Московскую столицу, когда Смоленск был возвращен республике, когда Василий Шуйский, Великий Князь Московский, и его брат Дмитрий, предводитель войска… были взяты в плен, содержались в замке Гостынском под стражею, и там окончили свою жизнь: Помня о человеческой участи, кости их перенести сюда [повелел], и чтобы, в его царствование, даже враги и вопреки права приобретшие скипетр не лишены были справедливости и погребения, в этом им построенном для всеобщей памяти в потомстве и для чести своего королевства памятник… [положить повелел]…»[1502] Местом для размещения мавзолея был выбран Королевский тракт, соединяющий Варшаву с Краковом[1503]. Московская часовня быстро стала заметным городским объектом: ее можно увидеть на множестве варшавских карт того времени.

После смерти Сигизмунда III разворачивание мемориальных практик вышло на новый уровень[1504]. В 1644 г. король Владислав IV в память о покойном отце установил перед Варшавским замком колонну Сигизмунда. На ее вершине была размещена скульптура польского короля в рыцарских доспехах и с саблей в руках. Монарх был изображен опирающимся на огромный католический крест. На одной из граней постамента была сделана надпись, которая сообщала о деяниях короля: «Сигизмунд III, свободно избранный король Польши, наследный король Швеции, в любви к миру и славе первый среди королей, в войне и победах не уступающий никому, взял в плен предводителей московских, столицу и земли (московские. – Прим. авт.) занял, войска разгромил, Смоленск вернул, сломил под Хотином мощь Турции, царствовал сорок четыре года, сорок четвертый король, сравнялся во славе со всеми [предыдущими] и принял ее (славу. – Прим. авт.) полностью»[1505]. В этом тексте интересен риторический и вполне ориенталистский прием, подобный тому, что через два столетия использует император Николай I, оформляя идею нового единства и подчеркивая борьбу Польши и России с турецкой угрозой. В содержательном отношении, однако, установка, представленная Владиславом, была диаметрально противоположна николаевской: в рамках польского властного дискурса середины XVII в. пространство варварства включало в себя как Турцию, так и Москву. При этом, судя по тому, что Москва занимала в тексте пропорционально бóльшую часть, именно она могла формировать основание для всей конструкции.

В польской исследовательской литературе хорошо описано, что колонна Сигизмунда и Московская часовня были значимой частью церемониального пространства Варшавы, выстроенного, в свою очередь, в соответствии с семиотическими установками, реализованными в Кракове, главном месте проведения польских коронационных ритуалов[1506]. Помимо этих объектов ключевой точкой триумфальной оси был и Варшавский замок[1507] – место присяги Шуйских. Представительские помещения замка были украшены полотнами, отражавшими польскую память о войнах с Московским царством. Одной из наиболее значимых картин здесь была работа итальянского художника Томмазо Долабеллы, изображавшая присягу Шуйских. Картина с длинным названием «Станислав Жолкевский представляет королю Сигизмунду III и королевичу Владиславу на сейме 1611 г. пойманных царей Шуйских» сейчас считается утраченной, возможно, даже уничтоженной, однако сохранившаяся копия из экспозиции Львовского исторического музея может пролить свет на то, как выглядело полотно[1508].

В центре картины мы видим помост, на котором возвышаются две фигуры – Сигизмунд III и его сын королевич Владислав. Несмотря на то, что последний был избран московским царем, не приходится сомневаться, что ключевым персонажем здесь является Сигизмунд: он занимает более почетную правую сторону[1509] и при том, что тронные кресла изображены стоящими на одном уровне, оказывается на полголовы выше сына. Сигизмунд и Владислав выделяются на общем фоне окружающих их людей в том числе и цветом одежд: для их изображения художник предсказуемо выбирает один из польских национальных цветов – красный. Король и королевич представлены слушающими речь Жолкевского, чья фигура, в плаще и с булавой, расположена в правой (от зрителя) части картины. Долабелла смог вполне отчетливо выстроить взаимодействие между тремя указанными персонажами: Сигизмунд и Владислав развернуты в сторону Жолкевского, а гетман в свою очередь делает жест, направленный в сторону трона. Все пространство вокруг королевского помоста занимают ряды участников действа – представителей польской знати и членов Сената, что должно было указывать на высокий статус происходящего.

Не менее выразительны и фигуры братьев Шуйских, расположенные в нижней части картины. Василий, Дмитрий и Иван предстают перед зрителем облаченными в богатые цветные кафтаны с длинными рукавами на старомосковский манер и очень высокими, особым образом оформленными воротниками. Художник потратил немало усилий на передачу деталей одежды Шуйских: мы видим вычурные узоры кафтанов и разноцветные камни, нашитые на воротники. Из московитов выделяется центральная фигура, по всей видимости царя Василия. Из присягающих он самый высокий, на нем самое яркое (золотое) и, вероятно, самое богатое платье; на его голове высокая меховая – дикая – шапка. Из всех участников действа он также единственный, чье лицо не видно зрителю.

Образы Шуйских выстроены в явной оппозиции к представителям польской королевской власти. Одежда Шуйских отлична от облачения Сигизмунда, Владислава, Жолкевского и других поляков. Использованная в интерпретации образов Шуйских ориенталистская стилистика вполне узнаваема и имеет своей целью соотнести последних с пространством варварства, противопоставленного пространству цивилизованности. Варварскую природу «московских царей» призвано подчеркнуть и изображение восточного ковра, размещенного художником в той же части картины, что и фигуры Шуйских[1510]. Еще одним ключевым символом, который предопределяет оппозицию цивилизация – варварство, является католический крест, триумфально возвышающийся над всеми персонажами.

Ю. М. Эскин отмечает, что картина играла «важную пропагандистскую роль» для демонстрации польского триумфа над Москвой, поскольку случай, когда один монарх пленял другого, был большой редкостью[1511]. Более того, это живописное напоминание об унизительной клятве царя Василия Шуйского размещалось в замке в паре с картиной, посвященной взятию поляками (а значит, утрате русскими) Смоленска[1512]. Полотна использовались как плафоны в двух помещениях, которые вели к Мраморной комнате и Аудиенц-залу Варшавского замка[1513]. Мраморная комната замка, оформленная портретами Вазов и Ягеллонов[1514], была также украшена историческими картинами на тему побед Сигизмунда и Владислава в России. Среди сюжетов фигурировали поход на Москву в 1610 г. и Смоленская кампания 1632 г.[1515]

Выстраивание в России проекта исторической памяти о Смутном времени шло параллельно разворачиванию мемориальных практик в Польше, при этом русская и польская версии выступали как конкурирующие. Самый ранний этап осмысления Москвой произошедших событий и, что более важно, поиск форм их презентации остаются пока малоизученными. Вместе с тем в литературе, посвященной этому периоду, можно обнаружить некоторые отсылки к происходящим процессам. Так, И. Е. Забелин в «Домашнем быте русских царей» указывает, что специально для встречи очередного польского посольства в 1678 г. в Святых сенях перед Грановитой палатой (тронным залом русских царей в Московском Кремле) поновляли роспись «Видение царя Константина о кресте»[1516]. Изображение Константина в Святых сенях, располагавшееся напротив входа с Красного крыльца, первым попадало в поле зрения всех направлявшихся на аудиенцию к русскому царю и было призвано символически постулировать неотвратимость победы православного монарха. Очевидно, речь шла о стремлении представить роспись в наилучшем виде во время предстоящего визита католиков-поляков.

Существенную часть ранних мемориальных практик составляла, как представляется, борьба с польской версией событий начала XVII в. Первые Романовы прямо стремились к уничтожению или по крайней мере изменению антимосковской топографии Варшавы. Так, в 1635 г. родоначальник династии Романовых царь Михаил Федорович добился передачи Москве останков покойных братьев Шуйских, в том числе и царя Василия[1517]. Интересно, что согласие польской стороны на возвращение останков сопровождалось следующими словами, адресованными русским послам: «А толко б де был Жигмонт (Сигизмунд. – Прим. авт.) король, и он бы никак тела царя Василья не отдал, хотя бы ему полаты золота насыпали, и он бы кости одной не отдал»[1518].

Свергнутого царя перезахоронили (уже во второй раз) в Архангельском соборе Московского Кремля – некрополе Рюриковичей и Романовых. В пышном церемониале прощания принял участие сам царь, а на могильном памятнике Шуйского появилась эпитафия, описывавшая жизнь и смерть в изгнании и возвращение тела в Москву[1519]. Идея преемственности династической власти Рюриковичей и Романовых имела для Михаила Федоровича колоссальное значение, а о сложных отношениях при жизни между Василием Шуйским и отцом нового царя – патриархом Филаретом, бывшим долгое время фактическим соправителем первого Романова[1520], – старались не вспоминать.

Впоследствии Михаил Федорович благоволил единственному выжившему и вернувшемуся из польского плена Шуйскому – Ивану[1521], который по возвращении начал управлять Московским судным приказом, женился на дочери боярина В. Т. Долгорукова, укрепив таким образом свое положение при дворе[1522], и стал одним из крупнейших землевладельцев в стране[1523].

Не менее активен в отношении польской версии Смуты был и следующий российский монарх – царь Алексей Михайлович, потребовавший от Польши во второй половине 1640‐х гг. отдать упоминавшуюся выше мраморную плиту с надписью об унижении Шуйских. Переговоры прошли успешно, и плита была доставлена в Москву[1524]. В литературе существует также указание, что Романовы просили решить вопрос о «снятии», то есть уничтожении, Московской часовни»[1525].

Не изменилось отношение к польской версии столкновений начала XVII в. и с появлением на престоле Петра I. До заключения с польским королем Августом II антишведского союза правительство молодого царя не забывало историю Смуты и претензии польских королей на московский престол. В 1696 г. русский резидент в Варшаве А. В. Никитин, получив информацию о взятии Азова, потребовал в своей речи перед Сенатом не использовать в официальных бумагах наименование польских королей как властителей Киева и Смоленска[1526]. Некоторым фоном проходит история Смуты и через материалы путешествия по Европе в 1697–1699 гг. П. А. Толстого, который, осмотрев Варшавский замок, не зафиксировал какого-либо особого оформления представительских помещений[1527], однако заметил колонну Сигизмунда, приняв ее за монумент Владиславу. В своем описании он указал: «У ворот вышеписаннаго замку зделан столб зело высокой, из одного камени вытесан. На том столбе поставлена персона Владислава, бывшаго древле короля полскаго, вылита из меди и вызолочена, имея в левой руке крест, а в правой руке обнаженный держит меч»[1528].

Появление Петра I в Варшаве и его знакомство с польскими мемориальными практиками задали новый виток противостоянию. Описание произошедшего можно обнаружить в книге, изданной в 1730 г. и посвященной Варшаве и ее окрестностям. Автором публикации был личный медик короля Польши и курфюрста Саксонии Августа II, ботаник и метеоролог Христиан Эрндтель[1529]. Работа вполне отражала интересы Эрндтеля, сообщавшего своему читателю в основном многочисленные факты, связанные с географией и ботаникой территорий, расположенных вокруг польской столицы. Однако в книге нашлось место и истории, при этом последняя обрела черты увлекательного приключенческого рассказа. Повествуя о пространстве власти в Варшаве, королевский врач описал богатейшую коллекцию живописи столичного замка, в том числе уже упоминавшиеся полотна Т. Долабеллы: «…изображение занятия города Смоленска и то публичное действие, во время которого… польский полководец гетман Жолкевиус в присутствии сенаторов передал… королю плененного великого князя Московии». При этом медик с сожалением констатировал, что вторая картина «во время последней шведской войны русским царем Петром была… увезена в Московию»[1530]. Х. Эрндтель, не отметив обстоятельства, при которых была осуществлена передача картины, создавал у читателя ощущение утраты шедевра. Он также упоминал, что русский царь покушался и на колонну Сигизмунда III, возведенную перед Варшавским замком (Петр стремился «покончить… с памятником»), чему, однако, помешали «неутомимые выступления против такого осквернения некоторых сенаторов»[1531]. Королевский медик передал детали произошедшего относительно точно. Он ошибся лишь в одном: во второй половине 1700‐х гг. российский император получил в качестве дара от Августа II не одну, а обе картины Долабеллы.

Надо отметить, что новый обладатель исторических полотен – российский император Петр I – был известным коллекционером предметов искусства и разнообразных диковинок. Будучи при этом человеком исключительно настойчивым, он умел заполучить понравившееся, преподнеся дипломатический дар, устроив выгодный обмен или просто купив желаемое. Именно так в России появился известный глобус-планетарий (Готторпский глобус), статуя Венеры Таврической и анатомическое собрание Фредерика Рюйша. Однако в случае с картинами Т. Долабеллы речь не шла о стремлении обладать выдающимися предметами искусства. Более того, в данном случае качество приобретенного, вероятно, не интересовало российского императора. Требуя от польского короля и саксонского курфюрста Августа II – своего союзника, человека, с одной стороны, свободного от давления польской культурной традиции, а с другой – зависимого от действий войск Петра I, – отдать картины «в дар», российский император, скорее всего, не планировал включать эти полотна в свою коллекцию. Его задачей был подрыв к тому времени уже сложившегося польского мифа о триумфальных победах в борьбе против Московского царства. Что произошло с полотнами после их передачи Петру I, неизвестно, их след теряется. Последнее позволило ряду историков сделать вывод, что этих работ, «по-видимому, уже нет»[1532].

Интересным аспектом этой истории является вопрос датировки событий. Эрндтель ничего не говорит относительно времени, когда Петр I забрал картины. Занимавшийся этим вопросом С. Либрович полагает, что царь мог вывезти полотна Долабеллы в 1703 г., однако он не приводит никаких доводов[1533]. Впервые Петр I побывал в Польше в 1698 г. – на обратном пути из Великого посольства. Известия о стрелецком бунте заставили царя изменить планы; монарх спешно вернулся в Москву, отказавшись от посещения Варшавы и Кракова[1534]. Последующие несколько встреч Петра и Августа прошли вне пределов Варшавы[1535]. Очевидно, увидеть город Петр смог лишь во второй половине 1700‐х гг., а точнее, в 1707 г. Событию предшествовал печальный эпизод из истории отношений двух стран и двух монархов. В 1706 г. Август II заключил Альтранштадтский мир, согласно которому он отказывался от прежнего договора c Петром I и признавал польским королем Станислава Лещинского. В этой ситуации Петр принял решение ехать в Речь Посполитую. В письме И. А. Мусину-Пушкину он так аттестовал Варшаву: «…город зело изрядной и мало походит на Польские городы»[1536]. Царь прожил в Варшаве почти два месяца – с середины июля по начало сентября. При этом он часто встречался с польскими магнатами и влиятельными депутатами сейма. Столь продолжительное пребывание в Варшаве было продиктовано стремлением найти кандидата на роль нового польского короля, однако эти попытки оказались бесплодными. По точному замечанию Н. И. Павленко, «обрести претендента на польскую корону при наличии двух живых королей оказалось делом непосильным»[1537]. Едва ли, впрочем, в 1707 г. Петр смог бы увезти с собой картины или тем более поставить вопрос о вывозе колонны Сигизмунда[1538]. Его положение и цели поездки этому явно не способствовали.

В следующий раз Петр I приехал в Варшаву в конце августа 1709 г. после победы под Полтавой. По сообщениям источников, царь остановился в городе, «где прежде стоял»[1539], много осматривал достопримечательности, посетил дворец короля Яна Собеского в Вилянове[1540]. За несколько недель до его приезда Август II объявил Альтранштадтский договор недействительным и, стремясь вернуть себе польскую корону, заявил о желании возобновить союз с Россией. Последний был заключен чуть более месяца спустя (Торуньский союзный договор). Не исключено, что именно во время этого визита в Варшаву Петр потребовал у Августа картины Т. Долабеллы[1541]. На это указывает и тот факт, что сразу несколько источников личного происхождения отметили появление в России на рубеже 1700‐х и 1710‐х гг. целого ряда польских произведений искусства, таких как бюст польского короля Яна Собеского, выставленный в Летнем саду[1542].

По сути, оценка Петром I истории взаимоотношений России и Польши не отличалась от позиции его отца и деда. Это идет вразрез с устоявшимся образом основателя империи, которого принято считать реформатором, ломающим старое и отторгающим прежнюю традицию. Утверждается также, что допетровское фактически перестало существовать в политическом ландшафте вплоть до появления интеллектуального славянофильства конца царствования Екатерины II. Эпизод с картинами Т. Долабеллы опровергает эти установки. Петр I был внимателен к истории Смутного времени и памяти о ней, особенно во второй половине жизни и царствования. Так, известно, что именно при Петре I была предпринята попытка отыскать царские венцы, украденные из казны Рюриковичей после взятия Москвы поляками[1543]. Существует также, впрочем, окололегендарное сообщение о посещении Петром I могилы К. Минина в Нижнем Новгороде. Согласно разысканиям И. И. Голикова, в 1722 г., в день своего 50-летия, император отправился в Спасо-Преображенский собор, где поклонился могиле Минина, произнеся: «Вот истинный спаситель Отечества!»[1544] Стоит отметить, что все эти усилия Петр предпринимал в ситуации ограниченного влияния на Польшу.

Оценить развитие истории памяти о Смуте в последующий период сложнее. Хотя польская политика Екатерины II, с возведением на престол Станислава Августа Понятовского и аннексией огромной территории в результате разделов 1772, 1793 и 1795 гг., представляла собой значимую главу в истории царствования, осмысление произошедшего, как кажется, мало коррелировало с видением событий начала XVII в.

Екатерина II, много писавшая на исторические темы, без сомнения, знала о периоде Смуты. Так, она предполагала включить рассуждения о XVII в. в свой большой проект по написанию истории России[1545]. Кроме того, в ее произведении «Чесменский дворец», где портреты российских и европейских монархов оживают и начинают говорить друг с другом, появляется и Василий Шуйский. Детронизированный царь воздает здесь хвалу патриарху Филарету – отцу царя Михаила Федоровича, отмечая, что «не все имеют счастье получать… хорошие советы», и вспоминая, впрочем без каких бы то ни было деталей, свой плен в Польше[1546].

Екатерина II была также знакома с историческими трудами В. Н. Татищева и М. М. Щербатова[1547], каждый из которых достаточно пространно писал о периоде Смуты и – предметно – о царе Василии Шуйском. При этом если Щербатов остановил свои разыскания по русской истории на моменте потери Шуйским власти, то его предшественник Татищев выбрал иную стратегию, рассказав историю Смуты вплоть до избрания Романовых. В татищевской «Истории российской», которая нравилась императрице, было описано пребывание плененного царя Шуйского под Смоленском, эпизод с отказом поклониться Сигизмунду III и, наконец, его увоз в Польшу на глазах у жителей осажденного города. Историк также прямо связывал выдачу Шуйского полякам с развернувшимся земским движением[1548]. Татищев описал и пребывание царя в плену: в его трактовке Шуйский не только не поклялся Сигизмунду, но также отказал ему в требовании уступить московский престол «письменно». За этим последовала ссылка и смерть: «…слыша король (Сигизмунд III. – Прим. авт.) такое в Москве смятение… послал… Шуйских в другие городы, где их содержали с великим утеснением. Царь Василей же, по многим мучительским домагательствам и принуждениям по желанию королевскому никакова письма не дав, в Польше голодом уморен, в котором большая часть родственников его последовали»[1549]. Интересно, что в интерпретации личности Шуйского и в разборе значения его правления между историками не было согласия. Щербатов даже обвинил Татищева, что последний, «не вникши в подробности обстоятельства и деяния сего Государя (Василия Шуйского. – Прим. авт.)… вообще его… охуляет»[1550]. Однако и Татищев, и Щербатов сходились в оценке концовки жизни царя – Шуйский был, по их мнению, «несчастным» государем[1551].

Можно предположить, что история Смуты – еще в полной мере не рассказанная – интересовала Екатерину II значительно меньше, чем более ранние и более поздние периоды истории России. Так, в ее «Записках касательно Российской истории» речь идет только о древности, а не о Средневековье, а из сохранившегося черновика «Размышлений о проекте истории России XVIII века» (1785 г.) становится ясно, что императрица намеревалась уместить огромный период истории от Рюрика до первых Романовых в одну главу[1552]. Главным, однако, стоит признать отсутствие с ее стороны мотивации: потребности использовать историю Смуты для реализации конкретных политических задач в период ее правления не возникало. Герои Смуты, включая царя Василия Шуйского, больше не играли роли как часть династической, даже в каком-то смысле семейной истории, как это было с первыми Романовыми. Легитимизируя собственное право на власть, императрица обращалась к образу Петра I, а во второй половине царствования, стремясь выбраться из тени великого монарха и начав, по точному выражению В. Ю. Проскуриной, ревизию его наследия, интересовалась образами Александра Невского и князя Владимира[1553]. Существенно, что попытка сформулировать стратегию политической апроприации польских земель заставила Екатерину II обратиться к истории столкновений на этой территории, но гораздо более раннего периода.

Приехав в Варшаву на коронацию в 1829 г., император Николай I буквально оказался внутри пространства, воплощавшего триумф Польши над Московским царством в начале XVII в. Во время въезда монарха в столицу Царства Польского кортеж, пройдя по улицам Закрочимска, Фрета, Длуга, Медова и Старо-Сенаторска[1554], повернул к Варшавскому замку – месту коронации – со стороны колонны Сигизмунда III. Сама коронация прошла в том же зале, где в 1611 г. была организована клятва Шуйских, целовавших во время действа руку своего врага – короля Сигизмунда. Как уже упоминалось, во время прочтения коронационной молитвы император Николай опустился на колени перед собравшимися здесь членами польского сейма и католическими священниками. На протяжении месяца пребывания в столице Царства император и свита, перемещавшиеся по городу, вполне могли видеть и Московскую часовню, расположенную всего в полутора верстах от замка[1555]. Как действовал император, оказавшись в пространстве, которое многие его предки воспринимали как заведомо враждебное? Пытался ли он разрушить, изменить или перекодировать его?

Как уже отмечалось, в России на конец 1810‐х – 1820‐е гг. пришелся всплеск общественного интереса к событиям Смутного времени, при этом к монументальной образности (московский памятник К. Минину и Д. Пожарскому был открыт в 1818 г.) добавились исторические исследования (тома «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина публиковались в 1818–1829 гг.) и художественные тексты, такие как «Борис Годунов» А. С. Пушкина (издан в 1831 г.). Отметим, что в начале XIX столетия «иерархия» героев Смуты была не такой, какой мы представляем ее в наше время, а Василий Шуйский, совершенно не востребованный в контексте современной публичной истории, воспринимался как один из самых значимых персонажей эпохи. В конце 1820‐х – начале 1830‐х гг. его имя в текстах самого разного рода упоминали особенно часто.

Как известно, Н. М. Карамзин скончался в 1826 г., не успев закончить 12‐й том «Истории государства Российского». Последний был подготовлен к публикации К. С. Сербиновичем и Д. Н. Блудовым и опубликован тремя годами позже. Издание начиналось словами: «Василий Иоаннович Шуйский, происходя в осьмом колене от Димитрия Суздальского… был… сыном Боярина-Воеводы, убитого Шведами в 1573 году»[1556]. Далее практически весь том был посвящен Шуйскому, обретавшему на страницах книги черты уникальной личности, само существование которой высветило то, как в противостоянии с Речью Посполитой проходило становление Российского государства. «Чья судьба в Истории равняется с судьбою Шуйского? Кто с места казни восходил на трон..?»[1557] – писал Карамзин о приходе царя к власти; «Шуйский пал с величием в развалинах Государства»[1558], – о конце его жизни.

12‐й том освящал основные события царствования В. Шуйского и подробно фиксировал все связанное с его пленом и присягой, названной «торжеством» Сигизмунда[1559] и «унижением» Шуйского[1560]. В книге содержался рассказ о том, как облаченного в парчу Шуйского доставили «в открытой богатой колеснице, на шести белых аргамаках»[1561] в замок, где состоялось действо, и описание того, что последовало после присяги, – смерть в плену, строительство Московской часовни (причем с полной цитатой, появившейся на мраморной плите[1562]) и, наконец, возвращение останков царя в Москву. Упомянул Карамзин даже историю с картинами Долабеллы[1563]. Решение Петра I о вывозе полотен он завершал восклицанием: «Рукою могущества стерты знамения слабости»[1564].

Эпизод с клятвой Шуйского у Н. М. Карамзина передан исключительно эмоционально. Унижение свергнутого царя, которого историк называет «державным пленником»[1565] и «царем-невольником»[1566], подчеркнуто здесь действиями поляков, упивающихся победой: «Сие зрелище, данное тщеславием тщеславию, надмевало Ляхов от Монарха до последнего шляхтича, и было, как они думали, несомнительным знаком их уже решенного первенства над нами, концом долговременного борения…»[1567] Однако самым примечательным оказывается эпизод встречи царя Василия и Ю. Мнишека: «Все взоры были устремлены на сверженного монарха, с живейшим любопытством и наслаждением: мысль о превратностях рока и жалость к злосчастию не мешала восторгу Ляхов. Продолжалось молчание: Василий также внимательно смотрел на лица Вельмож Польских, как бы искал знакомых между ими, и нашел: отца Маринина, им спасенного от ужасной смерти, и в сию минуту счастливого его бедствием»[1568]. Карамзин «читал» прошлое через оптику настоящего – отсюда и обращение к эмоциональному нарративу, и рассуждение о польской неблагодарности. Примечательно, что рецензии на «Историю государства Российского» опубликовали сразу несколько фигур, заметных в польском общественно-политическом поле, в частности А. Чарторыйский и И. Лелевель. Их тексты были напечатаны и в российской прессе[1569].

Число художественных произведений, в которых Шуйский был одним из героев, в эти годы было также исключительно заметным. Выстраивая тексты в хронологической последовательности, стоит отметить К. Ф. Рылеева, А. С. Пушкина, Ф. В. Булгарина и А. С. Хомякова[1570]. Во всех случаях царь Василий появлялся как значимый, но не главный персонаж. Используя его в качестве героя, который должен был тем или иным образом подсвечивать фигуру Дмитрия Самозванца, авторы обращались к ряду биографических позиций – принадлежности к роду Рюриковичей, участию в следствии по делу царевича Дмитрия и заговору против Лжедмитрия, когда осужденный Шуйский был прощен перед самой казнью, и, наконец, свержению Лжедмитрия и избранию Василия на российский престол.

Трактовки образа, различаясь своей проработанностью, в значительной мере схожи. Во всех текстах Шуйский (за исключением К. Ф. Рылеева, у которого он оказывается исключительно храбрым воином, возглавившим «народное возмущение»[1571]) появляется как «лукавый царедворец» (А. С. Пушкин), «пронырливый» и властолюбивый князь (Ф. В. Булгарин) или герой и патриот, в котором постепенно просыпается жажда власти (А. С. Хомяков)[1572]. Ни в одном из текстов интерпретация образа Шуйского не была связана с его пленом в Польше.

Но вернемся к императору Николаю, его поездке в Варшаву и реакции на польское мемориальное пространство. Император был вполне погружен в литературную жизнь эпохи, читал и Карамзина, и Пушкина[1573]. Примечательно, что заключительный том «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина был опубликован в начале 1829 г., когда Николай I уже готовился к коронации, а целиком многотомное издание увидело свет в конце года, когда монарх планировал вторую поездку в Варшаву с целью открыть сейм. Очевидно, впрочем, что информацию о Смуте Николай I мог почерпнуть и много раньше, еще будучи великим князем.

Император получил хорошее образование, содержание которого определялось предположением о его возможной будущей роли. В 1809 г. вдовствующая императрица Мария Федоровна делилась со своим секретарем Г. И. Вилламовым соображением, что престол все-таки когда-нибудь перейдет к Николаю, ведь ни у императора Александра, ни у великого князя Константина Павловича не было детей, хотя они давно состояли в браке[1574]. Александр I, как известно, размышлял относительно обучения Николая в Царскосельском лицее. Проект реализован не был, а все решения относительно обучения великого князя были отданы в руки вдовствующей императрицы Марии Федоровны и воспитателя великого князя М. И. Ламсдорфа, находившегося в родстве с Лагарпом. Николай Павлович оказался способен к языкам: превосходно говорил по-французски, владел английским и немецким, но предпочитал русский. Среди его учителей были профессор русского языка и словесности Дерптского университета Г. А. Глинка и генерал-майор Н. И. Ахвердов, известный знаток изящных искусств. С ними юный великий князь изучал русский язык, русскую историю и географию[1575].

Известно, что будущий император был увлечен Петром Великим. В 1812–1813 гг. он составил краткое описание правления первого российского императора[1576]. Впрочем, древняя история России также серьезно занимала юного великого князя. М. А. Корф, собравший материалы к биографии императора, полагал, что «в конце 1803 г. Николай Павлович уже сам читал русскую историю, сильно порицал вражды удельных князей и приходил в восторг от Владимира Мономаха, который побив половцев, оставил всю добычу воинам… Наконец, в 1804 г. у Николая Павловича уже было много книг: …„Деяния Петра Великого“ Голикова… сочинения Ломоносова… исторический лексикон, сочинения Лафонтена… извлечения из Плутарха»[1577].

После возвращения в Россию из действующей армии, начиная с декабря 1815 г., Николай Павлович, в тот момент уже девятнадцатилетний юноша, прошел еще несколько курсов с некоторыми из прежних своих профессоров. М. А. Корф указывает, что в начале 1816 г. Николай Павлович изучал с Ахвердовым русскую историю, а именно царствование Иоанна Грозного, Федора Иоанновича, Бориса Годунова, а также изложение событий времен Лжедмитрия[1578].

Как и многие аристократы в России того времени, Николай начал изучение истории России по книгам французских авторов. Одним из таких изданий стало многотомное сочинение «История России» Пьера Левека, вышедшее в Париже в конце XVIII столетия. Левек владел источниками и некоторое время жил в России, являясь преподавателем кадетского корпуса. Его работа имела большой успех во Франции, а в 1787 г. была переведена на русский язык и издана в типографии Н. И. Новикова. Существует предположение, что публикация многотомника была осуществлена при участии Н. М. Карамзина[1579].

Известно, что вдовствующая императрица Мария Федоровна цензурировала некоторые места из Левека: например, скрытое указание на участие Екатерины II в убийстве Петра III[1580]. Едва ли вдовствующая императрица, впрочем, видела практический смысл скрывать от Николая историю Смутного времени, которую Левек рассказывал достаточно подробно. В его книге есть и описание правления Василия Шуйского, названного в работе «несчастным царем»[1581], наряду с повествованием о лишении его престола и насильном пострижении, когда низложенный царь, как отмечает автор, отказался произнести обеты отречения от мирской жизни[1582].

Довольно подробно рассказывает Левек о передаче пленника гетману Жолкевскому, а также о смерти утратившего власть царя: «Жолкевский… отправил к Сигизмунду Шуйского, его жену и братьев – Дмитрия и Ивана. Потом всех их доставили в Варшаву, где держали в заточении. Там они и умерли. Среди русских говорили, что царя и его брата Дмитрия отравили в тюрьме»[1583]. Интересно, что оценка деятельности Шуйского оказалась у Левека увязана с действиями Сигизмунда III: «Их (братьев Шуйских. – Прим. авт.) похоронили прямо на дороге и в том месте поставили колонну с лицемерной надписью, будто бы от имени Сигизмунда, которому приписывался этот славный подвиг – держать в заключении уже свергнутого и постриженного в монахи государя. Судьба Шуйского сложилась несчастно, и его можно пожалеть, если забыть, как подло он искал благосклонности Годунова. Впрочем Борис погубил его семью. Но Шуйский поддерживал преступные интересы этого честолюбца и в сговоре с ним жестоко и несправедливо преследовал вдову царя Ивана и ее родню. А если еще и предположить, что Шуйский виновен в смерти Скопина-Шуйского, которого должен был любить как своего племянника, наградить как самого верного подданного и быть благодарным как своему защитнику, тогда сочувствие к нему может поубавиться, а останутся презрение и ненависть. Но Шуйский носил корону и как государь был братом Сигизмунда. И недостойно для короля его судить»[1584]. П. Левек дает оценку царю Василию Шуйскому, в вину которому ставится поддержка Бориса Годунова и убийство племянника – известного полководца М. В. Скопина-Шуйского. С другой стороны, историк, признавая несчастья, обрушившиеся на Шуйского, осуждает Сигизмунда III, который не должен был «судить» поверженного московского царя. Историк не пишет о состоявшейся в Варшаве церемонии принесения присяги, но повествует о мемориале, устроенном Сигизмундом на месте захоронения Шуйского.

Как же император воспользовался существующими у него знаниями во время подготовки и проведения коронации? В переписке с великим князем Константином Павловичем и другими участниками событий, а равным образом и в материалах архивных дел, отражающих процесс подготовки к церемонии, нет никакой рефлексии относительно специфики мемориального контекста. Присяга Шуйских при обсуждении и организации коронации никогда не упоминалась, а топография Варшавы появлялась в источниках личного происхождения и русской прессе без какой-либо привязки к историческим событиям или без интерпретации последних. Так, А. Х. Бенкендорф, отметивший в воспоминаниях зал Сената в Варшавском замке, уточнил лишь, что для церемонии была выбрана «огромная зала… замечательная по некоторым историческим воспоминаниям»[1585]. Статья в «Отечественных записках», повествовавшая о коронационном шествии из замка в собор Св. Яна, отмечала только то, что «вокруг Сигизмундовой площади, по которой должна была шествовать процессия, были построены скамьи в виде амфитеатра для 3000 особ»[1586]. В «Вестнике Европы», который поместил в одном из летних номеров 1829 г. материал о Варшавском замке, упоминание королей Сигизмунда III и его сына Владислава IV вообще не было привязано к истории Смутного времени или их роли в событиях, развернувшихся в Московском царстве в начале XVII в.[1587] В другом случае описание Мраморной залы замка, оформленной картинами из жизни польских королей, также не имело никаких отсылок к России[1588]. Иными словами, для прессы коронация не стала поводом прямо вспомнить или хотя бы упомянуть между делом историю русско-польской войны.

Московская часовня вообще не нашла отражения в указанных документах. С одной стороны, она находилась на некотором расстоянии от места основного церемониального действа[1589]. С другой стороны, эта часть Варшавы стремительно изменила свой облик в конце царствования Александра I: к моменту приезда императора Николая перед Московской часовней, к тому времени почти руинированной[1590], возвышалось здание Общества друзей наук, строительство которого было инициировано в 1820 г. С. Сташицем, директором Комиссии промышленности и искусств в Царстве Польском[1591]. Здание могло скрыть от глаз часовню[1592]. В любом случае появление дворца Сташица переформатировало окружающее пространство, сместив акценты в сторону от мавзолея Шуйских.

Но мог ли император просто не заметить часовню? На этот вопрос однозначного ответа нет. Скорее всего, Николай не захотел ее замечать. Обращает на себя внимание тот факт, что церемониальный въезд в город во время коронации был перенесен в другую сторону по отношению к Королевскому тракту, который проходил рядом с часовней. Для обеспечения движения кортежа пространство в городе было реорганизовано: у Пражских ворот был сооружен специальный мост[1593]. Эти изменения происходили в другой части Варшавы и на значительном отдалении от часовни. Среди приближенных императора вопрос выбора маршрута для движения кортежа затронул лишь А. Х. Бенкендорф, отметивший, что решение о возведении нового моста ниже по течению Вислы было связано со стремлением избежать «крутого подъема, который вел к Варшаве от Пражского моста»[1594].

Николай и сопровождавшие его чиновники и военные едва ли могли избежать проезда мимо Московской часовни в те дни, когда совершались поездки в Уяздов или Вилянов. Расположение объекта было действительно ключевым: не зря русские источники XVII в. описывали часовню как мавзолей, стоящий на пересечении едва ли не всех дорог. «Новый летописец», например, так характеризовал это место: «В Литве ж царя Василья (Василия Шуйского. – Прим. авт.) и брата ево, князя Дмитрея и со княгинею умориша и повелеша их положити на пути, кои изо всех государств пришли дороги… себе на похвалу, Московскому государству на укоризну»[1595]. Еще более очевидной была ситуация с колонной Сигизмунда, находившейся в паре сотен шагов от Варшавского замка. Ее монарх и свита российского императорского двора видели постоянно. Даже владея латынью не слишком хорошо, император мог легко разглядеть на одной из ее граней доску с красовавшимися на ней крупными словами «Москва» и «Смоленск». Существенно и то, что поездка 1829 г. не была первым визитом Николая в Варшаву. Он бывал в городе еще будучи великим князем, сопровождая императора Александра I, например, во время поездки последнего на сейм 1818 г., поэтому, вероятно, неплохо знал городское пространство, и коронационная поездка 1829 г. неожиданностей в этом отношении принести не могла.

Стоит отметить, что в литературе о Варшаве первых лет александровского царствования содержится информация о том, что российские военные и чиновники знали о существовании в городе такого примечательного места, как Московская часовня. Так, в 1815 г., то есть в момент, когда четкое понимание александровского разворота в сторону Польши в обществе еще не оформилось, Н. Н. Новосильцев и комендант Варшавы генерал М. И. Левицкий ходатайствовали об устроении православной церкви на месте московской каплицы[1596].

В Царстве Польском конца 1820‐х гг. события начала XVII столетия также не были забыты. Переходя к рассмотрению этого вопроса, стоит отметить особенность восприятия этого периода в Польше. В современной исследовательской литературе существует указание, что «в отличие от русского исторического сознания, события… Смуты не занимают – и никогда не занимали – особенно заметного места в коллективной памяти поляков»[1597]. Рассматривавший этот вопрос И. Граля к числу малоинтересных в этом отношении событий относит прежде всего избрание на российский престол Владислава, осаду Смоленска и взятие Москвы. С этим утверждением можно согласиться – в конце концов, каждое из перечисленных событий закончилось для Польши в краткосрочной или среднесрочной перспективе поражением, а значит, не принесло реальных политических дивидендов и экономической выгоды. Само по себе правление Сигизмунда III и его походы на Россию могли и не быть востребованы в контексте формирования публичной памяти поляков, но унижение Шуйских, без сомнения, воспринималось как событие особого порядка. Кроме того, как убедительно показывают специалисты по изучению истории памяти, оценки современников могут быть связаны с последующим выстраиванием национальной версии истории достаточно опосредованно. Влияние пропаганды польских побед в Московском царстве, которую развернули Сигизмунд III и Владислав IV, могло быть ограниченным и быстро смениться «критическим отношением большей части шляхетского сословия как к самому монарху (Сигизмунду III. – Прим. авт.), так и к его „московской авантюре“»[1598]. Однако материалы начала XIX в. демонстрируют иную ситуацию: в рамках польского политического нарратива клятва Шуйских была реактуализирована и стала настоящим «местом памяти».

Аргументы в пользу такой трактовки можно найти в самых разных источниках и сферах общественной жизни Польши этого времени. Так, в сентябре 1812 г., когда польские наполеоновские войска уже вошли в Москву, на сцене Национального театра в Варшаве была поставлена антирусская по своей направленности драма А. Жулковского «Московские цари в плену». «Варшавская газета» писала о постановке следующее: «Каждый догадается из заглавия, что автор этой пьесы избрал своей темой тот памятный случай времен правления Сигизмунда III, когда москали были разбиты, их столица Москва была взята, их цари захвачены и препровождены в Варшаву, а московский престол был передан польскому королевичу Владиславу, сыну Сигизмунда III. Произведение само по себе замечательное, ибо показывает славную для нашего народа эпоху и имеет прямое отношение к теперешним событиям»[1599].

Самое пристальное внимание уделялось и пространству, связанному с памятью о Шуйских, – прежде всего Московской часовне. Так, польский историк и общественный деятель Ю. Немцевич, участвовавший в восстании Т. Костюшко и приветствовавший начало вторжения в Россию словами «господь, благослови священную войну»[1600], был возмущен плачевным состоянием каплицы и строений вокруг нее. Немцевич полагал, что такое небрежение было связано со стремлением стереть память о Шуйских[1601].

В это время клятва Шуйских получила новую визуальную интерпретацию. Отметим, что интерпретирующие этот сюжет изображения конца XVIII – начала XIX в. относительно нейтральны. В этом смысле польские художники вполне следовали по стопам Долабеллы, на картине которого московиты не были изображены коленопреклоненными или буквально униженными. По уровню образности они, как уже говорилось, были сопоставлены с восточными варварами, но их властный статус был вполне признан. Схожую трактовку можно найти у Франциска Смуглевича (после 1785 г.) и Иоганна Готфрида Френцеля (1816 г.). В работах этих художников Шуйские представлены покоренными, но не развенчанными: они стоят перед королем опустив голову, но не молят о пощаде на коленях[1602]. Во второй половине 1820‐х – в 1830‐е гг. трактовки изменились, становясь все более агрессивными. У Йозефа Пешки (до 1827 г.) и Яна Канты Шведковского (1837 г.)[1603] Шуйские изображены коленопреклоненными или буквально распластанными перед Сигизмундом, при этом на первом изображении у ног польского короля размещен главный символ власти детронизированного царя – корона. Примечательно, что созданная в эмиграции работа Шведковского выставлялась в Париже во второй половине 1830‐х гг. и оценивается историками как «политическая декларация»[1604]. Без сомнения, итогом развития этой линии стало самое известное на данный момент изображение указанного события – картина Яна Матейко (1892 г.).

Создание Царства Польского предсказуемо скорректировало публичные трактовки русско-польской войны начала XVII столетия. Нельзя отрицать появление самоцензуры, механизм которой запустился и без прямого давления со стороны Петербурга. В период между 1815 и 1831 гг. деятельность Сигизмунда III у целого ряда польских авторов (например, Ю. Немцевича в его трехтомнике о правлении короля (1819 г.) и И. Лелевеля в «Истории Польши» (1829 г.)) оценивается достаточно сдержанно – «Московская война», при традиционной похвале полякам, трактуется как «несправедливая»[1605], а Василий Шуйский, клятва которого в Варшаве и перезахоронение в Московской часовне неизменно упоминаются, назван «несчастным»[1606]. Некоторую редукцию можно обнаружить в целом ряде визуальных материалов 1815–1830 гг. Так, колонна Сигизмунда III, никогда не пропадавшая с изображений центра польской столицы, на время утрачивает самый значимый элемент, появляясь на гравюрах, литографиях и картинах без фигуры короля наверху[1607]. Все это, однако, не меняло восприятие ситуации в целом – прежняя парадигма могла быть при желании реактуализована. Показательно, что упоминавшийся выше рисунок Френцеля, изображавший Шуйских перед сеймом, был выполнен по заказу Немцевича и размещен в его работе «Исторические песнопения» 1816 г. Книга вышла тиражом 1500 экземпляров и была мгновенно раскуплена[1608].

Очевидно, отсутствие у Николая I и его свиты, прибывшей на коронацию в Варшаву, какой бы то ни было зримой реакции на антирусскую топографию польской столицы являлось частью политической стратегии. Характерными чертами последней были отказ от подрыва польской версии памяти о событиях начала XVII в. и отсутствие стремления продвигать в Царстве Польском трактовку истории, которая уже сформировалась в Российской империи. Решение не фиксироваться в момент нахождения в Варшаве на памяти о польской агрессии периода Смуты и эпизоде с унижением детронизированного Василия Шуйского мало чем отличалось от стратегии забывания Отечественной войны 1812 г. Польская версия – незапрещенная, то есть де-факто разрешенная – функционировала в значительной мере автономно. Польша, утратившая независимость за несколько десятилетий до описываемых событий, в глазах российской власти не потеряла право считаться политическим субъектом, формирующим в том числе и собственную версию национальной истории[1609].

Стратегия управления Царством Польским, которой придерживались российские императоры вплоть до 1830 г., сопровождавшаяся к тому же колоссальными финансовыми вливаниями и экономическими преференциями, сформировала основу для укрепления субъектности территории. Восстание 1830–1831 гг. стало наиболее ярким проявлением нового польского взгляда на себя, свои права и возможности[1610].

Сейчас восстание принято обозначать 1830–1831 гг., однако в советской исторической литературе оно часто датировалось одним только 1831 г., или именовать «ноябрьским», с отсылкой к 17 (29) ноября 1830 г., то есть к моменту нападения на Бельведерский дворец великого князя Константина. Такая не вполне, казалось бы, логичная схема имела четкое обоснование, поскольку период активных боевых действий русской армии на территории Польши пришелся именно на 1831 г. Русское общество было проинформировано о событиях в столице Царства Польского императорским манифестом «О возмущении, происшедшем в Варшаве» еще 12 декабря 1830 г.[1611], но о переходе императорской армии через границу с Царством стало известно лишь в самом конце января[1612].

Рассмотрение хронологии восстания показывает, что императору Николаю потребовалось несколько месяцев, чтобы открыть военные действия против мятежников[1613]. И это при том, что восстание началось с покушения на жизнь Константина Павловича, то есть представителя правящей династии, при этом последнему удалось спастись исключительно благодаря счастливому случаю. В первые дни восстания в Варшаве были убиты несколько лояльных Николаю I польских генералов, создано временное правительство и назначен диктатор.

Анализируя события этих месяцев, современники, а за ними и историки много рассуждали о неверных действиях цесаревича, отказавшегося от подавления мятежа в первые его часы или даже дни, а затем отпустившего, то есть фактически отправившего в Варшаву лояльные ему польские части. В потоке этих высказываний появляется и прагматическое объяснение паузы, которую взял Николай I: императору необходимо было собрать войска против мятежников. Империя вполне последовательно реализовывала установку о польской армии как «передовой страже»: на западных рубежах страны были сосредоточены главным образом войска Царства, ставшие теперь мятежными. Кроме того, войска, измотанные Русско-турецкой войной 1828–1829 гг., размещались на зимних квартирах, и их перемещение к границе Царства потребовало времени. Назначенная в поход русская армия составила 183 тыс. человек[1614]; сбор и организация частей заняли не менее трех месяцев[1615].

Не отрицая реальных сложностей, с которыми столкнулся Николай I, стоит отметить, что поворотным моментом в процессе принятия решения о силовом подавлении восстания стала произошедшая в Варшаве детронизация – декларативное лишение императора Николая (и Романовых вообще) польского трона. Именно после получения информации об этом монарх издал упоминавшийся манифест о переходе русской армией границы Царства Польского. Иными словами, повестку дня и логику развития событий первых месяцев восстания формировала в значительной мере польская сторона.

В ноябре – декабре 1830 г. российские власти распространяли в Царстве прокламации, обращенные к польской армии. В них упоминались благодеяния императора Александра[1616] и участие польских офицеров в Русско-турецкой войне («Мы все с удовольствием приняли это ратное товарищество, еще более укрепившее связь между русскими и польскими войсками»[1617]). Кроме того, по получении известий о начале восстания в Варшаве Николай обратился с «Воззванием» и к Царству Польскому. Сообщив, что произошедшее наполнило его сердце «прискорбием», император представил собственную версию случившегося: по мнению монарха, «сборище людей недостойных… дерзнуло умышлять на жизнь Брата Государя», они же «склонили часть войск к измене», распространив «пагубные заблуждения». При этом Николай избегал использовать сильные выражения: в «Воззвании» слово «измена» было использовано лишь один раз и, как видно из приведенного выше примера, в сглаженном варианте («склонили к измене»). В целом текст воззвания был построен в соответствии с риторическим приемом, схожим с тем, при помощи которого в течение предшествующих полутора десятилетий оправдывались действия поляков в рядах армии Наполеона.

В ставшем уже традиционным стиле монарх упомянул и присущее нации мужество, и славное польское имя, на которое покусились восставшие. Император даже похвалил польскую армию: достойным упоминания он счел «храбрый Конно-егерский полк», который, оставшись лояльным цесаревичу, «явил новый, навсегда незабвенный опыт сих доблестей». Далее император обращался к польским войскам: «Воины! следуйте сему примеру; оправдайте ожидание Монарха, коему вы дали клятву верности»[1618]. Требуя освободить всех задержанных российских подданных и восстановить власть гражданских структур, Николай I обещал прощение, сообщая о своей уверенности, что «минутное завлечение» пройдет, а «изгладить минувшее» не поздно. «Воззвание», датированное 5 (17) декабря 1830 г., было опубликовано в Царстве Польском 1 января 1831 г.[1619]

В соответствии с традицией разделения риторики условно внешней (направленной на Царство Польское) и внутренней (обращенной к Российской империи) манифест, опубликованный в России в связи с ноябрьскими событиями в Варшаве, был совершенно иным. Здесь «завлечение» и «заблуждение» превратились в «измену» и готовившийся в тайне «мятеж». Обращаясь к подданным Российской империи, монарх писал о своих старших братьях – Александре и Константине. Первый, распространявший щедроты на Польшу, не смог, в трактовке документа, обезоружить «злоумышленных» людей. Манифест (конечно, не прямо) предлагал интерпретацию, в рамках которой необдуманная, чрезмерно лояльная по отношению к Царству Польскому и в конечном итоге обернувшаяся мятежом политика приписывалась исключительно Александру I. Сам же Николай представал в образе брата и монарха, вынужденного следовать по стопам предшественника на престоле[1620]. Впоследствии в частных разговорах император воспроизводил именно эту трактовку: «Покойный брат осыпал их (поляков. – Прим. авт.) милостями; я религиозно уважал его дело»[1621].

Упоминание в российском манифесте великого князя Константина Павловича было вызвано необходимостью объяснить сразу несколько его решений – уход из Варшавы вместо решительных действий, способных подавить выступление в самом начале, и фактический отказ от поддержки лояльных ему польских частей. Первое, как следует из манифеста, объяснялось желанием Константина не допустить вражду между братскими народами: в разных частях Варшавы распространился «нелепый слух, что Российские войска истребляют мирных жителей», это заставило великого князя покинуть город, чтобы «явно доказать нелепость и коварство извета, и дать гражданским Начальствам время и средство… вразумить заблуждающихся и обуздать злонамеренных». Решение великого князя отпустить оставшиеся верными ему польские войска увязывалось с вопросом безопасности, при этом утверждалось, что инициатива исходила не от Константина, а число ушедших в Варшаву маркировалось как незначительное: «Правительственный Совет… умолял Цесаревича возвратить бывшие с Ним Польские войска в Варшаву для спасения собственности общественной и частной от новых расхищений… Цесаревич нашел необходимым, удовлетворяя желанию Правительственного Совета, дозволить малому числу Польских войск… возвратиться в Варшаву… и Сам с Российскими полками выступил из пределов Царства Польского»[1622].

В манифесте речь, конечно, не могла идти о прямых обвинениях в отношении великого князя, однако долгое время в официальных кругах непопулярность цесаревича в Польше расценивалась как основная причина мятежа. Об этом прямо говорили Николай I, члены императорской фамилии и многие чиновники империи[1623]. Оценки порой носили крайне резкий характер. Так, великая княжна Ольга Николаевна, дочь Николая I, писала относительно позиции императрицы Александры Федоровны: «Что же касается Константина Павловича и его пребывания в Польше, то мамá считала, что он заслужил быть повешенным, и называла его фрондером»[1624].

В целом официальная трактовка событий выводила из-под удара императора, возлагая на Александра I вину за проведение в западных землях либеральной политики, а на Константина – за неверные действия в первые дни восстания. Николай же оказывался словно вне всего контекста. Показательна позиция И. И. Дибича, который так выражал свое отношение к политике России в регионе: «Император Александр дал Польше конституцию, – обстоятельство, которое не одобрялось русскими… Таким образом вы (поляки. – Прим. авт.) получили конституцию. Правда, она не всегда строго соблюдалась, но это не была вина царствующего Императора, который был в несколько неловком положении по отношению к своему старшему брату, и последний – я это хорошо знаю – является одной из важнейших причин… неудовольствия»[1625].

В российском манифесте Николая I содержался также призыв «не мстить»: «…мы готовы карать вероломство, но хотим отличить невинных от преступников, хотим миловать и слабых, по слепоте или боязни следующих противозаконному влечению. Не все подданные Наши Царства Польского, не все жители Варшавы были участниками бунта и плачевных его следствий: многие доказали славною смертию, что знали долг свой». Манифест утверждал: число поляков, погибших, но оставшихся верных долгу, было значительно, число тех, кто «со слезами отчаянья» покинул великого князя Константина, было, напротив, невелико, а лояльные, «с обманутыми и обольщенными, без сомнения составляют бóльшую часть войска и народа Царства Польского». Рассуждения такого порядка не остались в манифесте без резюмирующей части: «Россияне! Пример Царя вашего будет вашим руководством; правосудие без мщения… наказание одним изменникам; любовь и уважение к тем из подданных Наших Царства Польского, кои верны данной Нам клятве; готовность к примирению со всеми, кои возвратятся к долгу». Иными словами, в обращении к подданным империи, в отличие от обращения к полякам, император продолжал разыгрывать карту братского единения и любви и призывал простить участников восстания. Примечательно, что в «Воззвании» к полякам указания на братские узы отсутствуют[1626]. Источники подтверждают, что декларации Николая I в первое время соотносились с его планами: до открытия военных действий в Царстве Польском император намеревался амнистировать участников мятежа за вычетом основных заговорщиков[1627].

Фраза императора Николая, что мятежники «дерзнули» выдвигать условия, не была лишь фигурой речи. В период, когда военные действия против польских войск еще не были открыты, великий князь Константин Павлович и сам Николай I встретились с несколькими варшавскими парламентерами и группами переговорщиков. Одной из таких групп стала депутация, прибывшая к Константину во время пребывания последнего в польской Вержбе. В состав миссии вошли, в частности, А. Чарторыйский и И. Лелевель. За этим последовала встреча Константина с депутатом К. Валицким и императора Николая – с несколькими польскими эмиссарами. Депутаты требовали невозможного, особенно на фоне разворачивающегося восстания. Те из них, что вели переговоры с великим князем, просили цесаревича, чтобы он «выхлопотал у государя присоединение Литвы к Польше»[1628]. Известная миссия князя Ф.‐К. Любецкого, направленная в Петербург, также имела своей целью потребовать от монарха «полного сохранения конституции и… милости… для бывших польских губерний, управления, подобного тому, которое существует в Царстве»[1629].

В историографии в связи с упоминанием миссий польских переговорщиков появляется указание, что император предсказуемо отверг все выдвигаемые условия[1630]. Это справедливое утверждение, однако, не приближает нас к пониманю значения происходящего. Ведь парламентеры были приняты великим князем и самим императором и каждому из них, используя выражение И. И. Дибича, была предоставлена возможность «разыгрывать роль посланника»[1631]. При этом единственное воздействие, которое на них оказывалось, – проявление неудовольствия. Так, по словам одного из российских участиков, император Николай приложил усилия, чтобы поставить варшавского переговорщика «в затруднение» изложением своих аргументов[1632]. Парламентеры, добравшиеся до Петербурга, после монаршей аудиенции получали право беспрепятственного возвращения в Варшаву.

Встречи великого князя с депутатом Валицким, а императора Николая – с Ф. Вылежинским достаточно подробно задокументированы[1633]. Эти материалы, даже с учетом преувеличений или особенностей передачи информации, позволяют увидеть позицию цесаревича и императора в период, когда они оба еще верили в возможность мирного разрешения конфликта.

К. Валицкий, приехавший объявить великому князю, что диктатор И. Хлопицкий готов беспрепятственно пропустить его войска через Вислу, был принят Константином Павловичем недалеко от Пулав. Осведомившись о направлении движения войск Константина и получив необходимую информацию, депутат, по крайней мере по его собственному описанию, повел разговор с позиции силы: «Что касается приказаний о переходе войск Вашего Императорского Высочества, которые я передал, то они будут свято исполнены, несмотря на то, что было бы весьма нетрудно как задержать заложником Ваше императорское высочество, так и остановить весь корпус»[1634]. Великий князь, напротив, начавший разговор с извинений за непорядок своего туалета («Я первый раз по выезде своем из Варшавы разделся, чтоб хоть немного отдохнуть»), был исполнен нравственных терзаний. Он произнес перед Валицким речь, демонстрирующую его истинное отношение к происходящему: «…несмотря на неслыханное оскорбление, мне нанесенное в моем собственном доме, – я все предаю забвению… я все позабыл, потому что, в сущности, я лучший поляк, нежели вы все, господа; я женат на польке; нахожусь посреди вас; я так давно говорю на вашем языке, что теперь затрудняюсь выражаться по-русски; наконец я дал вам доказательство своего расположения, воспретив императорским войскам стрелять по вас… Если бы я захотел, – вас в первую минуту всех бы уничтожили; я был единственным лицом в моем штабе, которое не хотело, чтобы по вас стреляли, потому что я подумал, что русским в польскую распрю… не зачем вмешиваться»[1635]. В этом отрывке Константин Павлович выводит свою «польскость» из сопричастности территории и языку, наличия семейных связей и факта защиты своего нового отечества. В отношении последнего аспекта нельзя не вспомнить, что именно так действия князя объяснял в письме императору И. И. Дибич: великий князь «запретил русским войскам наступательные действия», поскольку это могло бы вызвать среди населения толки, «будто русские убивают поляков»[1636]. Интересно, что одной из прибывших к нему делегаций великий князь даже дал слово предупредить о нападении на Варшаву за 48 часов[1637].

В начале восстания великий князь просто не желал проливать кровь поляков[1638], а в основе такого решения лежала убежденность в политической субъектности Польши и недопустимости вмешательства Российской империи в целый ряд происходивших здесь процессов. Окажись великий князь свидетелем бунта в любой другой части империи, его позиции были бы, бесспорно, иными, а решительность покарать бунтовщиков не сдерживалась бы ментальными установками. Примечателен и тот факт, что Константин Павлович, отпустив польские войска, зафиксировал разделение между участниками событий не по линии лояльные – нелояльные, а по линии русские – поляки.

Император, возмущенный действиями брата, который не только не предпринял ничего для предотвращения восстания в Варшаве, но и отпустил польский Конно-егерский полк, казалось бы, должен был придерживаться иной линии поведения. Вместе с тем у императора был свой Валицкий – даже не один, и, выслушивая предъявляемые польской стороной требования (соблюдение конституции, полная амнистия восставшим, присоединение к Царству Польскому территорий, аннексированных Российской империей по разделам Польши, и даже начало войны с Австрией за Галицию[1639]), монарх вел с представителями мятежников столь же долгие и столь же поразительные разговоры.

До объявления манифеста от 25 января (6 февраля) 1831 г. «О вступлении Действующей Армии в пределы Царства Польского, для усмирения мятежников»[1640] император успел пообщаться с несколькими польскими эмиссарами – Ф.‐К. Любецким, Я. Езерским и Ф. Вылежинским. У нас нет материалов относительно разговора, который состоялся между императором и хорошо ему знакомым министром финансов Царства Польского Ф.‐К. Друцким-Любецким, принявшим впоследствии решение не возвращаться в Варшаву[1641]. Два других депутата от временного правительства восставших, напротив, оставили достаточно пространные описания своих разговоров с Николаем I и некоторыми высшими чиновниками.

Император стремился создать видимость того, что российская власть не вступает в переговоры с мятежниками, поэтому Любецкий получил аудиенцию в качестве министра финансов Царства Польского, а Я. Езерский и Ф. Вылежинский – как путешественники[1642]. Едва ли, впрочем, указание на соблюдение приличий проясняет здесь причинно-следственную связь, ведь это не дает ответа на вопрос о том, зачем император Николай разговаривал с посланниками Варшавы.

Прежде чем перейти к обсуждению этого аспекта, отметим, что основным источником информации о содержании разговоров являются воспоминания, оставленные самими парламентерами. Не вызывает сомнений, что они передавали состоявшийся разговор, исходя из собственных интересов и установок оппонирующей Николаю стороны, а значит, здесь можно заподозрить недостоверность. Однако при более детальном разборе становится понятно, что представленные данные вполне валидны. Например, материалы Я. Езерского подтверждаются описанием, которое дает аудиенции сам Николай I в переписке с Константином Павловичем[1643]. К тому же Езерский и Вылежинский обращаются к актуальным идеям и риторическим конструктам эпохи.

Встреча, описанная Я. Езерским, указывает на сильное эмоциональное потрясение, которое переживал в эти дни Николай I. Император прямо заявил своему визави, что «никак этого не ожидал»[1644]. При этом в разговоре-размышлении о своих взаимоотношениях с жителями Царства монарх использовал буквально все, что было в его арсенале: указание на свою любовь к полякам («Я любил Поляков и рассчитывал на взаимную любовь»[1645]) и высокую оценку польской армии. В последнем случае предписанная структура мысли буквально перечеркивала реальность: Николай I напомнил Езерскому о польской чести, верности и защите западных границ империи. Он также использовал аргумент, представленный им за несколько месяцев до восстания в речи перед сеймом: «Мог ли Я предвидеть, чтобы польское войско, которое Я высоко ценил, на честь и верность которого Я полагался столько же как и на храбрость, скрывало в среде своей зародыш измены… могу ли Я узнать в них воинов, кои с незапамятных времен славились ненарушимою верностью? На них рассчитывал Я в минуту опасности; во всех внешних войнах они составляли Мой авангард»[1646].

Предлагавшиеся императором решения прямо определялись ментальными установками. Николай говорил c варшавским эмиссаром о невмешательстве России в разрешение конфликта («Мои интересы заставляют Меня желать, чтобы Польша сама очистилась от преступления, которое совершили некоторые из ее сынов»[1647]) и требовал покаяния от зачинщиков, которые должны предстать перед монархом как «дети, уповающие на своего отца»[1648]. Император также полагал, что войска, перешедшие на сторону восставших, должны «на полях битв загладить свой поступок»[1649].

Этот разговор демонстрирует, что Николай I с трудом принимал тот факт, что развернутая еще во времена Александра I и укрепленная при нем самом политика в отношении Польши рушилась на его глазах. Император должен был действовать, однако ему предстояло убедить себя самого, что он имеет на это право. Монарх восклицал, обращаясь, напомним, к парламентеру восставших: «Поставьте себя в Мое положение… Будь Я только Польским Царем, Я бы находился теперь среди вас; но как Русский Император, Я должен обращать внимание и на другие интересы: Я не могу упускать из виду честь и достоинство великого Государства… Укажите Мне на средство к мирному решению вопроса, средство пригодное для польского Царя, который в то же время есть русский Император… Могу ли Я закрыть глаза на все, что произошло? Разве в Варшаве не было совершено убийств? Разве не покушались на жизнь Моего брата?»[1650] И, наконец, император подошел к тому, что система, которую он поддерживал, представляла собой, в сущности, иерархию. Он выразил эту мысль также в форме вопроса-упрека: «Каким образом Я могу одно из государств, стоящих под Моим скипетром, возвышать на счет другого?»[1651]

Между прочим, схожие рассуждения о выборе между двумя политическими субъектами содержатся и в переписке Николая и великого князя Константина Павловича. В письме от 8 (20) декабря 1830 г. император задавал брату вопрос, который, судя по контексту, не был столь уж риторическим: «Если из двух народов и двух престолов один должен погибнуть, – могу ли я хоть мгновение сомневаться?»[1652]

И все же в конце разговора с Я. Езерским император обратился к базовым установкам, определявшим его политику на западных территориях. Он заявил польскому эмиссару: «…я найду средство простить»[1653]. Русские войска еще не перешли границу Царства, а Николай I уже искал способы простить восставших.

Встречи императора с Я. Езерским и еще одним депутатом повстанцев Ф. Вылежинским, адъютантом диктатора И. Хлопицкого[1654], прошли с интервалом в две недели. За это время монарх и его окружение выстроили многоуровневую систему аргументов, интерпретирующую действия поляков и осмысляющую собственную политическую стратегию в Царстве Польском. Все это привело к тому, что Вылежинскому пришлось принять участие в целой серии многочасовых разговоров с И. И. Дибичем, А. Х. Бенкендорфом и самим императором.

Как и в случае с Я. Езерским, точкой отсчета стало удивление, которое выражали все участники с российской стороны. Николай I, по словам поляка, выглядел скорее огорченным, нежели негодующим. В тот момент монарх, по мнению Вылежинского, не предполагал, что «обстоятельства примут тот характер, который они впоследствии имели»[1655]. «Скажите сами, неужели я мог когда-нибудь ожидать революцию в Польше?» – восклицал император. «Я решительно не могу понять, каким образом поляки пришли к мысли о революции…» – вторил ему Бенкендорф. «Это (нарушение конституции. – Прим. авт.) не может служить оправданием революции, ибо, несмотря на все это, в Польше все-таки было больше хорошего, чем дурного», – заявлял И. И. Дибич. Император, шеф Третьего отделения и фельдмаршал, объясняя свое удивление, перечисляли положительные изменения, произошедшие в Польше за прошедшие полтора десятилетия, – дарование конституции, «уважение к польской национальности», покровительство искусству и наукам и, наконец, многочисленные экономические преференции. А. Х. Бенкендорф даже нарисовал выразительную картину процветания: «Ваша страна могла служить образцом экономического благоденствия народов, ей удивлялись все иностранцы, население постепенно увеличивалось, повинности не были обременительны для народа, вы управлялись своими собственными законами, торговля и промышленность процветали, города и села постепенно увеличивались, и вся Польша представляла собой завидный образец благоустройства и культуры»[1656]. Говоря о благодеяниях в отношении Польши, монарх и шеф Третьего отделения несколько раз упоминали коронацию 1829 г. и сейм 1830 г.[1657]

В момент общения, которое, напомним, происходило в декабре 1830 г., никто из его участников еще не произносил слово «неблагодарность», хотя все трое уже рассуждали о преимуществах, полученных Польшей и, соответственно, недополученных Россией. Бенкендорф, говоря о «покровительстве фабричной промышленности» в Польше, фиксирует, что последнее было осуществлено «даже в ущерб России»[1658]. Интересно, что Александр Христофорович, предлагая своему визави сравнить Царство с экономическим и политическим состоянием польских земель, находящихся в составе Австрии и Пруссии, указал также и на преимущество Царства Польского по отношению к территориям бывшей Речи Посполитой, которые вошли в состав Российской империи в XVIII в. Еще более прямолинейную позицию занял И. И. Дибич. Называя себя «русским человеком», фельдмаршал повторил консервативную трактовку событий последних полутора десятилетий – политика Александра I в Польше была оскорбительной для подданных императора в России: «Император Александр (добродетельнейший человек в мире) непременно желал этого (дарования Польше конституции. – Прим. авт.), – Россия ничего не сказала, пожелав всевозможных благ Польше и дарованным ей учреждениям»[1659].

Показательно, что в момент разговора категория «враг» оказывается еще в известной мере не определена. Бенкендорф, Дибич и Николай I, осудив бунтовщиков (шеф Третьего отделения в тексте Вылежинского называет произошедшее в Польше войной «негодяев против честных людей»[1660]), прямо возложили ответственность за произошедшее на великого князя Константина Павловича, а И. И. Дибич – еще и на покойного императора Александра I. Великий князь, как полагали собеседники шляхтича, «благодаря качествам своего характера… являлся поводом страдания многих людей: он бестактно и беспричинно шокировал известные идеи, словом, он был причиной всеобщего неудовольствия и, конечно, являлся одним из важнейших факторов постепенно зарождавшегося революционного движения в крае»[1661]. В разговоре не содержалось никаких упреков, не упоминались и погибшие в Варшаве лояльные Николаю I польские генералы.

Судя по содержанию материалов Ф. Вылежинского, все трое старались продемонстрировать парламентеру свое расположение. Так, Бенкендорф и Дибич хвалили польские войска. Последний счел возможным сообщить, что «был особенно хорошего мнения о польском войске», в первую очередь о «военачальниках и старших офицерах, совершивших походы с Наполеоном»[1662], а Бенкендорф привел в качестве аргумента свои слова императору: «Государь, Вы можете рассчитывать на польскую армию, как на Ваш Преображенский полк»[1663]. Император был воплощением любезности: он передавал поклоны знакомым[1664], восхищался красотой княгини Яблоновской[1665] и, наконец, предложил парламентеру диктатора Хлопицкого стать его собственным флигель-адъютантом[1666]. Среди прочего Николай I просил Ф. Вылежинского передать поклон полковнику Ягмину, который командовал Конно-егерским полком, оставшимся верным Константину Павловичу в первые дни восстания. Высоко оценив преданность полка, монарх поведал Вылежинскому, что размышлял о возможности предоставить полку права старой гвардии[1667]. Он также был уверен, что конные егеря будут при нем во время въезда в Варшаву[1668]. Интересно, что на обратном пути в столицу Царства Польского Вылежинский, по его словам, нашел полковника егерей в Пултуске и выполнил просьбу императора. В ответ на это Ягмин ответил, что он сам и его полк, что бы ни случилось, искренне преданы польскому делу[1669].

В разговоре с Вылежинским император Николай более точно (нежели при разговоре с Я. Езерским) описал механику прощения. Ключевым звеном здесь оказывалось не раскаяние мятежников или их стремление искупить вину, как того можно было бы ожидать, а гарантированный контроль над действиями подданных Российской империи, затаивших обиду на жителей Царства Польского. Поддержав позицию великого князя Константина, который отказался от подавления мятежа (это «вызвало бы проявления национальной вражды»), Николай I заметил Вылежинскому, что «теперь русские совершенно чисты, ибо до сих пор не сделали ни одного выстрела против поляков»[1670]. Свои рассуждения он завершил словами: «Скажите от меня полякам, что Я уверен в том, что на них действует иностранное влияние, которое Я считаю главным поводом этой революции. Русский народ оскорблен и возмущен поступком Польши и Мне с трудом удается сдерживать его законное негодование. Но до тех пор, пока Я царствую, Я сумею заставить повиноваться Моей воле, сумею повлиять на Моих подданных, и в этом отношении поляки могут быть покойны»[1671]. Иными словами, император позиционировал себя посредником между разгневанными русскими, чей гнев был законным, но по-восточному необузданным, и поляками, которые, хоть и повели себя опрометчиво, не должны пострадать от буйного проявления недовольства противной стороны, а потому нуждались в защите и покровительстве.

13 (25) января 1831 г. в Варшаве состоялось действо, которое заставило Николая I посмотреть на ситуацию с иной стороны. В Варшавском замке, в зале сейма, где менее двух лет назад император Николай опустился на колени, произнося свою коронационную молитву, собравшийся польский сейм подписал акт о детронизации – декларацию о лишении российского императора престола[1672]. Польская субъектность, за которую так ратовал император Александр I и которую поддерживал Николай I, звучала в документе во весь голос: «Самые святые и торжественные договоры только тогда являются нерушимыми, когда искренне соблюдаются обеими сторонами. Всему миру известно наше терпение. Обещанные под присягой двумя владыками и столь часто попираемые свободы освобождают обе стороны и польский народ от верности. Сказанные, наконец, самим Николаем слова, что первый же выстрел с нашей стороны всегда будет сигналом к гибели Польши, не оставили нам никакой надежды на исправление нанесенных обид, не оставили нам ничего, кроме благородного горя. Таким образом народ польский, на сейме собранный, заявляет: он является независимой нацией и имеет право тому корону польскую отдать, кого ее достойным сочтет, на кого рассчитывать будет, кто приведенный к присяге веры твердо и без ущерба соблюдет обещанные присягой свободы»[1673]. Примечательно, что, навязывая Николаю I свою логику, поляки называли себя «народом» и «нацией», а Александра и Николая именовали «стороной» договора, совершенно не упоминая русских.

Судя по воспоминаниям современников, в это время на сейме обсуждался и вопрос клятвопреступления, в котором восставших обвинял Николай I. По сообщениям М. Мохнацкого, заявление императора, что «„польский народ виновен в нарушении обещания“, вызвала шепот ужаса среди депутатов сейма». Обсуждалось и обвинение в разворачивании против лояльных императору войск пушек, доставленных из Варны, а также финансовая поддержка Царства. Мохнацкий завершил свои рассуждения о произошедшем следующим образом: «В действительности смешной была Москва, считающая свои деньги и оружие из-под Варны; мы, если бы захотели посчитать наши благодеяния, показали бы, что это никчемное, глухое, неведомое Европе государство только за счет грабежа Польши доросло до вершины, с которой москали смогли дотянуться до самой Варны»[1674].

В это время на улицах Варшавы проходила манифестация в память о казненных декабристах, устроенная Патриотическим обществом. Принято думать, что под давлением этой акции польский сейм и принял акт о детронизации Николая I[1675]. В течение нескольких часов по улицам Варшавы двигалось массовое шествие, в центре которого был размещен черный гроб с трехцветной кокардой, символом революции, и лавровым венком. В процессию вошли также щиты с именами П. И. Пестеля, К. Ф. Рылеева, А. П. Бестужева-Рюмина, С. И. Муравьева-Апостола и П. Г. Каховского[1676]. Очевидно, что целью акции было в равной мере и оказание воздействия на императора Николая I. Примечательно, что во время манифестации на щите с появившимся впервые известным лозунгом «За нашу и вашу свободу» был размещен и католический крест[1677]. Этот знак смещал акценты – продекларированное равенство русских и поляков оказывалось в действительности иерархизированным.

«Варшавский курьер» опубликовал информацию о шествии, названном триумфальным, а также о том, что его итогом стало появление в Бельведере, который еще недавно занимал великий князь Константин, «5 могильных холмов, в память тех, кто пострадал за свободу в России»[1678]. Декабристы, место захоронения которых в России было неизвестным, оказались символически погребены в польской земле.

События этого дня достигли своей цели[1679]. Император больше не мог делать вид, что мир – пусть и худой – все еще продолжается: он был вынужден признать, что в его империи идет война. Если в манифесте, сообщавшем Российской империи о восстании, император мог прибегнуть к указанию на то, что власть искала возможность «спасти заблуждающихся и обольщенных», то в манифесте «О вступлении Действующей Армии в пределы Царства Польского, для усмирения мятежников» монарх прямо именовал поляков «изменниками», достойными презрения, а сейм – «противозаконным» собранием. Монарх заявлял о необходимости использовать против поляков армию[1680]. Он сообщал подданным империи о детронизации прямо[1681], что не удивительно, учитывая, что акт о лишении Романовых престола был опубликован в прессе[1682] (восставшие дерзнули «провозгласить, что Царствование Наше и Дома Нашего прекратилось в Польше, и что Трон, восстановленный Императором Александром, ожидает иного Монарха»), призывал «положить навсегда конец враждебным покушениям злоумышленников, мечтающих о разделении» и – что немаловажно – обещал «устроить будущую судьбу» польских территорий «на основаниях прочных, сообразных с потребностями и благом всей Нашей Империи»[1683]. Русские войска пересекли границу с Царством Польским в конце января 1831 г.[1684]

Находясь на грани настоящей полномасштабной войны, император Николай I и великий князь Константин Павлович обнаружили, что стратегия, которой они придерживались в отношении Польши, оказалась совершенно несостоятельной. Однако император, несмотря ни на что, полагал возможным рассматривать свои действия в категориях личной правоты. Он писал брату: «Мое положение тяжко, моя ответственность ужасна, но моя совесть ни в чем не упрекает меня в отношении поляков, и я могу утверждать, что она ни в чем не будет упрекать меня. Я исполню в отношении них все свои обязанности, до последней возможности; я не напрасно принес присягу и не отрешился от нее; пусть же вина за ужасные последствия этого события, если их нельзя будет избегнуть, всецело падет на тех, которые повинны в нем!»[1685] Цесаревич, находившийся, очевидно, в крайне подавленном состоянии, описывал произошедшее как крах жизненных установок. Он перестал называть себя «поляком», но также избегал адресовать вопросы себе: «Вот мы, русские, у границы, но, великий Боже, в каком положении, почти босиком; все вышли как бы на тревогу, в надежде вернуться в казармы, а вместо сего совершили ужасные переходы. Офицеры всего лишились и имеют лишь то, что на них надето… Я сокрушен сердцем; на 51… году жизни и после 35… лет службы я не думал, что кончу свою карьеру столь плачевным образом. Молю Бога, чтобы эта армия, которой я посвятил шестнадцать лет жизни, одумалась и вернулась на путь долга и чести, признав свое заблуждение прежде, чем против нее будут приняты понудительные меры. Но это было бы слишком хорошо для века, в котором мы живем»[1686]. В другом случае, рассуждая о том, что «каждый раненый и убитый в наших рядах может обвинить меня в том, что я 16 лет подряд стоял во главе армии, которая причиняет им столько вреда», великий князь прибегал для оправдания к категории «неблагодарность». Он писал императору: «Я… лишь выполнял приказы, целью которых было их (поляков. – Прим. авт.) благо, и, конечно, не предвидя неблагодарности»[1687]. И император, и великий князь демонстрировали полное непонимание причин происходящего, а Николай в одном из писем даже прибег к формулировке: «…они все (поляки. – Прим. авт.) более или менее страдают рассудком»[1688].

После детронизации – в разгар восстания – император Николай I написал интереснейшую записку о Польше, которую Н. К. Шильдер опубликовал в биографии монарха. В этом поразительном документе, рассмотрев историю существования Царства Польского в составе Российской империи, Николай I выразил мнение, что «Россия не имеет никакого интереса владеть» Польшей. Иными словами, монарх размышлял над самоубийственным для представителя власти вопросом отказа от части территории собственной страны[1689].

Судя по содержанию текста, разворачивание военных действий в Царстве заставило монарха предметно задуматься над тем, как устроен механизм унаследованной им от Александра политической системы. В записке о Польше Николай I рассуждает о том, что Польша, приобретенная «по праву завоевания», получила от России субъектность (пользовалась «всеми правами самостоятельного народа») и экономические ресурсы для развития и процветания, что, в свою очередь, привело к тому, что «настроения умов обострились и поляки укрепились в своем намерении избавиться от русского владычества». Эту стратегию он прямо называет в тексте затратной для России: «…империя несла все тягости своего нового приобретения, не извлекая из него никаких иных преимуществ, кроме нравственного удовлетворения от прибавления лишнего титула к титулам своего государя. Но вред был действительный».

На страницах записки монарх пишет и о выгоде, которую может приобрести империя от обладания Царством («какое вознаграждение может получить Россия за свои тяжкие жертвы, и какие выгоды она может извлечь из обладания Польшей»), и приходит к заключению, что «Россия не может извлечь из Польши… никаких действительных выгод»[1690]. Отметим, что Николай рассуждал в категориях нравственного и общественного порядка и не думал об экономических выгодах. Иными словами, он оставался в рамках традиционной для него парадигмы. Вывод, который сделал для себя император, не предполагал смены политической стратегии. Николай не видел возможности для изменений, ему проще было оценить крайнюю меру – отказ от части своей империи[1691]. В этих рассуждениях император не зашел далеко, определив, однако, границу «своей» и «чужой» территории, которая, по его мысли, должна была проходить «по Висле и Нареву».

В первые месяцы восстания обе стороны все чаще апеллировали к символике, отсылавшей к 1812 г. Уже в тексте николаевского манифеста, опубликованного в Российской империи, можно услышать скрытый намек на Отечественную войну. Монарх упоминал опасность потери «целости державы», говорил о том, что «толпа… дерзает мечтать о торжестве над нами», и рисовал мятеж как нечто, «может быть, издавно измышляемое». В этом обращении Николай I также попытался указать на единство переживаний монарха и его подданных: «Россияне!.. Сердца ваши, пылающие ревностию к Престолу, понимают все чувства Нашего сердца…»[1692] И. И. Дибич в разговоре с упоминавшимся Ф. Вылежинским утверждал, что Польша есть «страна покоренная»[1693]. Указание на 1812 г. и прощение нашло свое отражение и в риторике польской стороны. Так, беседовавший с Константином Павловичем Валицкий вспоминал наполеоновские походы, говоря, что великий князь «для счастья империи» принес в жертву свои «сочувствия, которые могли бы проявиться к людям, сражавшимся в рядах неприятеля»[1694]. Вместе с тем подобные действия Константина Валицкий сопоставлял с действиями польских офицеров, которые ощущали «привязанность» к великому князю, но «как поляки… обязаны следовать по пути, который ведет их к достижению народной независимости»[1695]. Причудливо совмещая 1815 и 1830 гг., Валицкий, по сути, использовал официальную парадигму, в рамках которой у Польши были права, а у России – обязательства, которые проистекали, в свою очередь, из ею же инициированного прощения.

Начало полномасштабных столкновений стало сигналом к отказу от прежде табуированных нарративов и возврату к риторике вражды. Все ранее непроговариваемое стало не просто разрешенным, а максимально востребованным. В императорском манифесте «О вступлении Действующей Армии в пределы Царства Польского, для усмирения мятежников» не было ни слова о коронации 1829 г. или сейме 1830 г., зато формулировка «настало время употребить силу против незнающих раскаяния» отсылала, поверх простого указания на отказ сложить оружие, к воспоминаниям о войне 1812 г.[1696] Упоминавшиеся выше рассуждения императора о необходимости отказаться от земель Царства также открывались комментарием о недавней войне, а Польша буквально сбрасывалась с пьедестала политической субъектности, превращаясь в территорию проигравших, в пространство, завоеванное силой русского оружия. При этом, как кажется, изнутри этого воспоминания начинала просвечивать и память о Смуте. Николай I писал: «Польша постоянно была соперницей и самым непримиримым врагом России. Это наглядно вытекает из событий, приведших к нашествию 1812 года, и во время этой кампании опять-таки поляки, более ожесточенные, чем все прочие участники этой войны, совершили более всего злодейств из тех же побуждений ненависти и мести, которые одушевляли их во всех войнах с Россией. Но Бог благословил наше святое дело, и наши войска завоевали Польшу. Это – неоспоримый факт. В 1815 году Польша была отдана России по праву завоевания»[1697]. В эти месяцы риторику такого рода можно обнаружить и в частных текстах самых разных авторов – от А. Х. Бенкендорфа, утверждавшего в переписке с Константином Павловичем, что подавление мятежа «будет войной национальной»[1698], до А. С. Пушкина, заявлявшего в письме к Е. М. Хитрово, дочери Кутузова: «Нет нужды возбуждать русских против Польши. Наше мнение определилось вполне 18 лет тому назад»[1699].

Как известно, в 1831 г. русские войска взяли штурмом Варшаву в годовщину Бородинского сражения 1812 г. Падение Польши 19 лет спустя в те же августовские дни воспринималось как неизбежное повторение уже некогда разыгранного сценария, в котором поляки вновь оказывались поверженными. Стали актуальными, впрочем, и более ранние коннотации русско-польского противостояния. По приказу И. Ф. Паскевича донесение о взятии Варшавы было доставлено в Петербург флигель-адъютантом князем А. А. Суворовым – внуком великого полководца, войска которого успешно взяли польскую столицу в 1794 г. Эту ситуацию хорошо выразил А. С. Пушкин в известной «Бородинской годовщине»:

Как известно, А. С. Пушкин был не единственным, кто откликнулся на событие. Стихи на подавление мятежа опубликовали В. А. Жуковский («Русская песнь на взятие Варшавы» и «Русская слава») и И. И. Дмитриев («Глас патриота на взятие Варшавы», «Василию Андреевичу Жуковскому (по случаю получения от него двух стихотворений на взятие Варшавы)»). Оба автора использовали актуальную риторику: Жуковский упоминал Бородино, а Дмитриев, именуя Николая I «внуком Екатерины», писал о Польше как о «лукавой союзнице»[1701].

Восставшие в это же время активно вспоминали период собственного триумфа – взятие Смоленска и Москвы и присягу Шуйского Сигизмунду III в начале XVII в. Отсылки к этим сюжетам стали зримыми в день детронизации Николая I. Перемещаясь по улицам Варшавы, шествие поминовения декабристов сделало остановку сначала у «греческой часовни» на Подвальной улице, а затем – у колонны Сигизмунда III. Здесь с речью выступил известный публицист А. Гуровский[1702], приветствовавший от имени польской нации происходившее в стенах Варшавского замка. Шествие задействовало, с одной стороны, отсылки к православному контексту, а с другой – потенциал антимосковской символики. Освещавший события «Варшавский курьер» трактовал все произошедшее совершенно недвусмысленно: автор газетной заметки, рассказывая читателям о речи Гуровского, сопоставлял все происходившее в тот момент в Варшаве с днем, когда пленный Василий Шуйский принес клятву польскому королю. Он писал, что действо разворачивалось у колонны Сигизмунда, «вблизи зала, где… тем же Сигизмундом были унижены цари»[1703]. Появление в одном контексте свергнутого царя и декабристов отсылало к унижению российской династической власти и указывало на цепь польских побед над Москвой.

Апелляции к клятве царя Василия Шуйского к этому моменту, очевидно, стали частью любого антирусского протеста в Польше. Здесь можно вспомнить уже упоминавшуюся драму А. Жулковского «Московские цари в плену», поставленную в Варшаве в 1812 г. Примечательно и то, что организовывавший в 1829 г. «коронационный заговор» В. Смагловский говорил во время допроса перед Следственной комиссией о Сигизмунде III и покорении России в начале XVII в.[1704]

Этот тренд не исчерпал себя и после подавления восстания 1830–1831 гг. Показательна в этом отношении поэма А. Мицкевича «Редут Ордона (Рассказ адъютанта)», изданная в 1832 г.

У исследователей, анализирующих этот текст Мицкевича, формулировка «Василья сын» традиционно вызывает большие сложности. Принято указывать, что живший долгое время в России польский поэт не мог не знать, что Николай I был сыном Павла I. Вместе с этим авторы предлагают затейливые, часто неверифицируемые версии, призванные объяснить фрагмент: от указания на Ивана Грозного, который представляет собой воплощение зла, до прочтения этой сентенции как ругательства – «сукин сын»[1706]. Историческая перспектива позволяет интерпретировать текст иначе: Николай I у Мицкевича выступает как потомок поверженного Василия Шуйского, а его оппонент Казимир соотносится с Яном II Казимиром, сыном Сигизмунда III. При таком прочтении пара героев поэтического текста формирует противопоставление законного польского короля – незаконному.

Примечательно, что в эмигрантских текстах, появившихся после восстания, можно обнаружить частое обращение к теме Москвы как символа России. Так, в одной из брошюр, посвященных коронационному заговору 1829 г., проговаривается идея «заслуженного мщенья за раздел Польши», которое должна понести Москва, а участники восстания 1830–1831 гг. описываются как люди, которые «потрясли трон Николая в Варшаве и поколебали его в Москве»[1707]. Предлагаемая в польских эмигрантских материалах визуализация восстания 1830–1831 гг. была соответствующей – на изображениях захвата Варшавы русскими войсками часто появлялась колонна Сигизмунда III. При этом фигура короля на памятнике «вернулась» на свое место[1708]. Это представляло собой отсылку к прошлому триумфу и обещание его повторения в будущем.

В это время происходит, очевидно, и почти не замеченный историографией пересмотр образа Александра I. Современные исследования, интерпретирующие отношение поляков к монарху, касаются в основном оценок его деятельности как «восстановителя Польши»[1709] и не затрагивают вопрос смещений, произошедших в период восстания. Сохранившиеся в архивах материалы, однако, позволяют скорректировать эту перспективу. В РГВИА, а равным образом и в запасниках Музея Войска польского в Варшаве хранятся разрубленные, порванные, то есть подвергшиеся, по выражению российских источников того периода, «издеванию» портреты императора Александра I[1710]. Показательны и карикатуры, которые собирало после восстания Третье отделение. На одной из них император Александр I был изображен в виде роженицы[1711], отдыхающей в постели под пологом. В ногах у императора был изображен малыш-поляк, на голове которого красовалась четырехугольная шапка-«конфедератка». Жест поляка – две вытянутые в направлении Александра руки, большой палец одной из которых приставлен к носу, – читается как знак плутовства или обмана. Император таким образом предстает в образе глупца, породившего Польшу и оказавшегося обманутым ею[1712].

Указания на реактуализацию истории русско-польского противостояния, однако, недостаточно, чтобы объяснить механику происходивших в это время изменений. Так, непонятно, в частности, как быстро общество, принявшее установки позитивного порядка (дружба, братство, приязнь, любовь), могло от них отказаться, реконструировав не востребованный властью ранее образ противника, соперника или врага? Отметим, что вопрос здесь заключается не столько в возможности быстрого переключения восприятия, сколько в выборе стратегии в момент получения от власти разнонаправленных сигналов.

Прежде всего следует сказать, что концепция поляка-брата, на первый взгляд отброшенная в сторону, в действительности не демонтировалась полностью. Так, российская пресса, отражавшая позицию, которую многократно проговаривали император и близкие к нему чиновники и военные (указание на привилегии, полученные Польшей, и недоумение относительно причин произошедшего), писала о конкретных виновниках восстания и акцентировала внимание на возможном вмешательстве извне. Например, «Северная пчела» в статье «Известия о Варшавском мятеже и причинах онаго» указывала, что «не обращая внимание на благоденствие края, возникшее при… отеческом управлении, пылкое, нерассудительное юношество увлеклось лжеумствованиями превратных себялюбцев»[1713]. В материале практически сразу возникала фигура П. Высоцкого как инициатора восстания, а затем поименно перечислялись его соратники, аттестовавшиеся как уже известные «духом буйства и превратным образом мысли»[1714]. Все поддержавшие беспорядки описывались как «жертвы» распространившегося «пагубного учения», молодые люди, не имевшие «понятия о состоянии Родины», однако умело управляемые «невидимыми силами», «ищущими выгод в ниспровержении законного порядка»[1715]. Подобная персонификация виновных резко противоречила образу восстания, о котором писали А. С. Пушкин, В. А. Жуковский или И. И. Дмитриев и который А. Х. Бенкендорф соотносил с «национальной войной». Иными словами, Россия, с одной стороны, воевала с извечным врагом, с теми, кто пришел на ее землю в 1612 или 1812 г., и вместе с тем, с другой стороны, противостояла сумасбродам, которые увлекали за собой ни в чем не повинных польских офицеров, чиновников и студентов.

Очевидно, определенное значение имел и тот факт, что именно в это время все привилегии, предоставленные Польше, стали последовательно приписываться императору Александру I. Именно он был, в рамках разворачивающегося нарратива, предан поляками, именно его любовь была отринута. О недавней коронации 1829 г. как о благодеянии, каким ее видел в начале восстания император, не говорили. Этот ход, конечно, не был случайным. Помимо того, что Николай выводил себя из-под критики, вся ситуация смещалась в сторону от актуальной политики, а обсуждение причин и следствий увязывалось с категориями эмоционального порядка.

Старые установки (не являвшиеся в действительности старыми) и новые позиции сталкивались, формируя у участников событий систему реакций, в рамках которой то или иное решение оказывалось порой неочевидным с точки зрения текущей обстановки, но вполне созвучным прежним позициям и трактовкам. В этой связи обращает на себя внимание обсуждение современниками действий русской армии в Польше, которое зачастую выходило на уровень дискуссии о медлительности войск, нерешительности ее командования и многочисленных неверно принятых решениях. Отметим, что историки, прежде всего военные, анализировавшие действия Константина Павловича, И. И. Дибича и И. Ф. Паскевича, часто отмечают, что применительно к 1831 г. «субъективные причины неудач… были налицо»[1716].

Первым из тех, кого активно обвиняли в губительном бездействии, был великий князь Константин Павлович. Как уже упоминалось, цесаревич с верными ему русскими и польскими войсками покинул охваченную мятежом столицу Царства, поскольку полагал, что восстановлением порядка в столице должны заниматься варшавские власти, а затем и вовсе отпустил лояльные ему польские части. В итоге время на подавление восстания на раннем этапе было упущено, а стратегически значимые крепости, такие как Модлин и Замостье, были сданы мятежникам без какого бы то ни было сопротивления[1717]. При этом, судя по сохранившимся материалам, Константин Павлович отнюдь не сразу двинулся в сторону российской границы. Он остановился с войсками у столицы Царства Польского и выжидал 16 дней, то есть более двух недель. В действительности великий князь начал перемещаться к границе империи лишь после того, как Административный совет принял решение о созыве сейма[1718]. Отметим, что действия Константина напоминают в этом случае действия Николая I, который издал манифест о выступлении русской армии для подавления мятежа только после того, как получил информацию о состоявшейся детронизации. Иными словами, они оба отдавали право принятия основного решения польской стороне, занимая объектную позицию так долго, как это было возможно.

Согласно «Записке о главных действиях бывшего Административного совета», которая хранится в фонде И. Ф. Паскевича-Эриванского в РГИА, великий князь добровольно сложил с себя обязанности командующего польской армией еще 17 (29) ноября 1830 г., то есть в первый день восстания[1719], отказался действовать против мятежников, покинул город, а затем отпустил лояльные ему польские войска. Если попытаться проанализировать решение, которое принял Константин Павлович и которое впоследствии так активно обсуждалось и порицалось[1720], то становится понятно, что, несмотря на угрозу его собственной жизни, пережитый страх и, наконец, знания и навыки профессионального военного, участвовавшего еще в суворовских походах, великий князь просто не смог выйти из привычной для него парадигмы. Политическая субъектность Польши была для него неоспорима, а все события первых дней мятежа он расценивал как своего рода гражданскую войну между поляками, придерживающимися разных политических позиций. При этом главной опасностью, от которой Польшу надлежало спасать, являлась угроза быть истребленной русскими войсками. Идентифицировавший себя с Польшей великий князь оказался в ловушке. В разразившейся войне для одной из сторон он был врагом, для другой – глупцом, а быть может, даже трусом, неспособным в нужный момент на решительные действия[1721]. Между тем в данном случае цесаревич лишь следовал установкам, которые были созданы его старшим братом и которые не в последнюю очередь закреплялись и продвигались им самим.

Возглавивший русскую армию в Польской кампании И. И. Дибич, столь пораженный рассуждениями и действиями Константина Павловича в начале восстания[1722], оказался в схожей ситуации. После сражения при Грохове он отказался от наступления на Варшаву и, потеряв время, отдал инициативу противнику, затянув войну на долгие месяцы.

Принято думать, что колебания Дибича были связаны с влиянием великого князя Константина, находившегося тогда при армии и уверившего главнокомандующего, что Варшава сдастся сама[1723]. Военные историки указывают, что, взяв передышку после Грохова и позволив польским войскам укрыться в пригороде Варшавы, И. И. Дибич обнаружил, что имеющиеся в его распоряжении ресурсы крайне скудны[1724]. Промедление Дибича стало предметом обсуждения в Петербурге[1725]. Император писал И. И. Дибичу письма, которые в полной мере отражали его возмущение действиями фельдмаршала: «Правду сказать, я не знаю более ни того, что вы делаете, ни того, что происходит в вас, и готов поспорить, что этого не поймет кто бы то ни было… Ваша постоянная нерешительность, марши и контрмарши могут только истощать и убивать армию; она должна потерять всякое доверие к своему вождю… Ради Бога не теряйте времени, будьте тверды в своих решениях, не колеблитесь постоянно и постарайтесь смелым и блестящим подвигом доказать Европе, что русская армия неизменно та же, какою дважды она была в Париже»[1726]. Император призывал фельдмаршала вспомнить 1812 г., однако со времен, когда враг был только врагом, прошло почти два десятилетия.

И. Ф. Паскевич, занявший место скончавшегося во время Польской кампании И. И. Дибича, подвергся похожей критике. Его оппонентом стал, в частности, генерал К. Ф. Толь, начальник штаба И. И. Дибича, короткое время командовавший армией до приезда Паскевича[1727]. Генерал Толь оставил о своей службе под началом нового главнокомандующего подробный «Журнал». Последний стал впоследствии основой текста генерал-лейтенанта Л. И. Зеддлера, и Паскевичу позднее пришлось отвечать на адресованные ему нелицеприятные замечания[1728].

В нашем случае интересно не только то, что Толь поставил под сомнение военные навыки Паскевича[1729], но и тот факт, что основанием для таких сомнений стало отношение князя к польской армии и связанная с этим, по словам генерала, «оборонительная» система ведения войны[1730]. Толь описал суть взглядов Паскевича следующим образом: «Из всех действий фельдмаршала видно… что он ни к кому из наших генералов… к войскам нашим доверенности не имел, напротив, неприятеля боится более огня, предполагая в нем военные способности»[1731]. В какой-то момент «нерешительность и боязнь фельдмаршала»[1732] перед польскими войсками стала главной темой «Журнала». Толь писал, что Паскевич, находясь в беспрестанном волнении, изнурял солдат внушением тревоги относительно возможного и едва ли не неизбежного нападения: «Везде видит, что неприятель его обходит, хотя бы он был вдвое слабее нас. Всегда предполагает он неприятеля и быстрее и предприимчивее и для того боится беспрестанных атак с его стороны. Боже избави нас от малейшей неудачи, ибо я уверен, что фельдмаршал так потеряется, что прикажет отступить армии опять за Вислу»[1733]. Толь указывал, что такое поведение не согласовывалось «ни с обстоятельствами, ни с духом… войск»[1734].

Записи Толя, что примечательно, касались и вопроса снабжения русской армии на территории восставшей Польши. Генерал с возмущением описал отказ И. Ф. Паскевича проводить реквизиции на землях мятежников летом 1831 г.: «Рано поутру пришедши с докладом по делам, я воспользовался, чтобы доложить фельдмаршалу о следующем: „Ваша светлость изволили мне вчера говорить, что у нас на 27 дней будет с собою продовольствия, а генерал-интендант уверяет меня, что армия обеспечена только по 1‐е августа, ибо подвозные способы у нас очень скудны, и я, приказав сделать дежурному генералу расчет, нахожу, что подойдя к Варшаве, мы будем находиться в 12 маршах от пункта главных складов наших, так что я сомневаюсь, чтобы генерал-интендант имел способы к доставлению своевременно продовольствия к армии“. „Это правда, – отвечал фельдмаршал, – способы провоза скудны, но придя в Лович, мы устроим оные… а если будет недостаточно, то отойду я пожалуй назад, хотя бы к Ковалю и далее ибо армия с голоду умереть не должна“. При сем заключении меня как водою облило. Как, думал я, мы пришли для того сюда, чтобы есть наш хлеб, который за собою привезли, а потом идти опять назад. После сего я уже ничего не мог сказать, как только надобно Варшаву взять! Нет, – отвечал фельдмаршал – с 40 тысячами пехоты не возьмет никто Варшавы“»[1735].

По сути, александровская, а затем и николаевская идеология мира в регионе, которая зиждилась на забывании и установках на создание нового единства, продемонстрировала явную устойчивость. При резкой смене политического вектора отказаться от этих установок было непросто даже военным. Образы независимой в своих суждениях Польши, ее храброй и боеспособной армии, ее территории, которая безотносительно происходящих событий не должна пострадать ни экономически, ни ментально, в известной степени определили действия Константина и двух командующих русской армией в 1830–1831 гг. Психология войны и психология мира буквально находились в состоянии острого столкновения.

В своих «Воспоминаниях», написанных во второй половине 1830‐х гг., генерал А. Х. Бенкендорф так описывал взятие Варшавы и восторг Петербурга, когда новость достигла столицы: «Во главе гвардии первым в этот город (Варшаву. – Прим. авт.), из которого бунт изгнал императора, вошел великий князь Михаил. Его отряд отличался красотой выправки и дисциплинированностью, свойственными гвардии в Петербурге. В город вошли все основные силы гвардии, и это возвращение всевластия государя не сопровождалось ни малейшими проявлениями беспорядка или насилия. В тот же день открылись магазины, и люди свободно прогуливались на улицах того самого города, который еще вчера сотрясался от артиллерийской канонады. Генерал-губернатором Варшавы маршал назначил графа Витта, он сформировал временное правительство и направил к императору князя Суворова с рапортом об этом величайшем примирении… Можно только догадываться, с каким нетерпением император ожидал последующих сообщений, и в каком беспокойстве были все те, кто знал об этих первых сообщениях. Санитарный кордон вокруг Царского села задержал Суворова на некотором расстоянии от места пребывания императора, который прибыл туда и лично привез Суворова во дворец. Там он воздал благодарность Богу, что было всегда его первым побуждением, уже через несколько минут дворец наполнился людьми, и радость охватила всех вокруг»[1736].

6 октября 1831 г. Петербург праздновал победу торжественным парадом и молебствием на Марсовом поле. Император писал И. Ф. Паскевичу: «Помолившись сегодня утром Богу и воздав Ему за благодеяния Его, обращаюсь вторично к тебе, мой любезный Иван Федорович, как виновнику сегодняшнего торжества, именем моим и от лица благодарного отечества: спасибо, от глубины души спасибо! Смотр и вся церемония были прекрасны; войска было 19 000 при 84 орудиях, погода прекрасная и вид чрезвычайный»[1737]. Реакция на последующие победоносные действия русской армии, по словам Бенкендорфа, была также исключительной – «все были вне себя от радости»[1738]. В письме Паскевичу от 18 октября 1831 г. о получении ключей от одной из наиболее значимых крепостей император писал: «Замечательно, что ключи Модлина ко мне направлены… Сказать восторг жителей Москвы невозможно»[1739].

Император лукавил – такие ощущения, конечно, испытывали далеко не все. И речь идет вовсе не о проигравшей стороне или представителях русского общества, сочувствовавших восставшим или опасавшихся изменения отношения к России со стороны Европы[1740]. В качестве примера можно обратиться к воспоминаниям участника взятия Варшавы офицера лейб-гвардии Финляндского полка П. Е. Заварицкого. Двадцатидвухлетний офицер оставил интересное (особенно для истории эмоций) и неожиданное описание собственного психологического состояния: «Наш полк первым вошел в Варшаву, сзади нас егеря, а там лейб-гренадеры, без торжества, без музыки, знамена в чехлах… 48 часов было дано войску (польской армии. – Прим. авт.) на свободный выход из Варшавы, польские солдаты ходили в Прагу из Праги… Досадно было смотреть на эти гордо-подлые лица офицеров, которые бренча саблями проходили и проезжали мимо нас, с некоторыми говорили мы, с какою злобою было говорено каждое их слово, многие из них проходили мимо Великого князя, не отдавая никакой чести и смотрели с пренебрежением, досадно было смотреть, сердце было не на месте, каждый солдат горел местию. Краковецкий[1741] с двумя адъютантами стоял около нашего полка, пьяная толпа стояла с орудием у Праги и не хотела пускать нас»[1742].

В приведенном выше тексте реакция проигравших и вынужденных сдать город поляков не нуждается в комментарии. Реакция Заварицкого, напротив, оказывается неочевидной и требует разбора. Офицер описывает момент, который в рамках официального нарратива является абсолютным триумфом. Именно это событие – покорение Варшавы, а значит, и всей Польши – наполняет Зимний дворец радостной толпой и приводит в восторг Москву. Однако он, свидетель произошедшего, говорит о состоянии, которое никак не соотносится с описанным выше эмоциональным режимом. Заварицкий указывает, что Финляндский полк вошел в столицу Царства Польского «без торжества», говорит о «досаде» и желании «мести»[1743] и, что особенно примечательно, прямо фиксирует установку на подавление собственных реакций. Это разительно отличается от позиции поляков – его вчерашних врагов. Они не боятся агрессивного проявления эмоций и демонстрируют открытое нежелание признавать статус произошедшего события. Надменность проигравших здесь оказывается противопоставленной подавленности и униженности победителей. Если удалить из процитированного отрывка детали, позволяющие соотнести стороны, то можно обнаружить, что зафиксированное Заварицким состояние в рамках социального опыта присуще не победителям, а побежденным. Отметим, что перед штурмом Варшавы молодой офицер ощущал себя совершенно иначе и речь отнюдь не шла о сомнениях или смешанных чувствах: «Взошло солнце – друзья, это солнце Бородинской битвы, так же величественно оно в этот день освещало беспримерную битву и одарило оружие наше вечною, как свет солнца, славою, и теперь оно играет на штыках наших и еще озарит, может быть, кровавую битву»[1744].

Риторика, к которой апеллировал П. Е. Заварицкий перед решающей битвой, оказалась ненужной буквально в первые минуты мира. Офицер зафиксировал ощущение, что его воспоминания и аллюзии, будь то рассказ о М. И. Кутузове и Бородино в 1812 г. или А. В. Суворове и взятии Праги в 1794 г., стали неуместными сразу по окончании сражения. Действительно, теперь на первый план дóлжно было выводить мирный нарратив, в основе которого лежал образ прощения и примирения. Маргинализация того, что было актуально еще несколько дней или даже часов назад, делало достигнутую победу странной и неочевидной, превращая ее в событие, которое требовалось поскорее отодвинуть в сторону. Неудивительно поэтому, что оставаться в только что взятом городе офицеру было «досадно» и «сердце было не на месте».

После подавления восстания император Николай I приказал вывезти из Польши регалии и символы власти, а также портреты польских королей, которые украшали Варшавский замок, включая Мраморный и Рыцарский залы, а также Кабинет европейских монархов[1745]. Из столицы Царства в Россию были отправлены две пары тронов, которые использовались во время коронации 1829 г.[1746], ковчег с александровской Конституцией, множество польских армейских знамен. Эмиссары монарха активно искали шпагу и шарф Т. Костюшко, переквалифицированные в «революционные вещи»[1747].

Значительная часть вывезенных предметов составила экспозицию Оружейной палаты в Москве. Польские вещи выставляли как трофеи. Так, в одном из залов у портрета Александра I установили бронзовый ковчег с Конституцией 1815 г., захваченные знамена и ключи от ряда польских крепостей[1748]. Если следовать логике расположения предметов, Николай I посвящал победу над восставшей Польшей Александру I. Брошенная под ноги Александра Конституционная хартия символически подводила черту и под войной 1812 г. По поводу этого жеста Николай написал И. Ф. Паскевичу известную сентенцию: «Я получил ковчег с покойницей конституцией, за которую благодарю весьма, она изволит покоиться в Оружейной палате»[1749]. Логика императора в этом отношении была достаточно точна: новый – музейный – статус Конституции подчеркивал ее соотнесенность с чем-то, что больше не являлось актуальным и отошло в прошлое[1750].

Военные историки, занимающиеся этим периодом, традиционно вспоминают также николаевское «переворачивание» назначения польского военного ордена «Virtuti militari», который из награды мятежников превратился волей императора в знак отличия для участников подавления восстания[1751]. Отмечается и то, что включение в 1831 г. в российскую орденскую систему польских орденов Белого Орла и Св. Станислава сопровождалось аналогичным символическим жестом: Николай I активно награждал знаками этих орденов отличившихся при подавлении мятежа. Отметим между прочим, что, продвигая свои идеи и инициируя символические жесты такого рода, Николаю приходилось сопротивляться собственным высшим чиновникам. Об этом свидетельствуют документы Особого комитета, занимавшегося вопросом включения польских орденов в российскую орденскую систему. Комитет, в состав которого входили В. П. Кочубей, И. В. Васильчиков, А. Н. Голицын, К. В. Нессельроде, Е. Ф. Канкрин и Д. Н. Блудов, предлагал монарху воздержаться от включения Белого Орла и Св. Станислава в состав российских орденов. Объяснение сводилось к тому, что эта мера произведет негативное впечатление «не только на поляков, но и на державы иностранные»[1752].

Имея в виду последнюю историю, стоит сказать, что император оказался унтер-офицерской вдовой, которая высекла сама себя, ведь после принятого им решения польские ордена фактически составили от четверти до трети всего наградного фонда Российской империи. В рамках общественных представлений о наградах, доступных «простому смертному», династический орден Св. Андрея Первозванного и женский орден Св. Екатерины в расчет не брались, и открывавшиеся возможности ограничивались лишь Св. Георгием (также совершенно недоступным для гражданских чиновников), Владимиром, Александром Невским, Белым Орлом, Анной и Святославом.

В первой половине 1830‐х гг. в Варшаве была выстроена Александровская цитадель. Стоя у стен крепости в 1835 г., император Николай произнес известные слова: «По велению моему воздвигается здесь цитадель и я вам объявляю, что при малейшем возмущении, я прикажу разгромить Варшаву и, уж, конечно, я не отстрою ее заново»[1753].

Вместе с тем важно понимать, что за всеми этими эмоциональными всплесками, символическими жестами и декларативными заявлениями пережившего, без сомнения, тяжелый удар Николая I стояла прежняя стратегия прощения. В первые дни после взятия Варшавы правительство развернуло активную пропаганду, направленную на умиротворение жителей и сообщавшую последним, что монарх простирает «благоволение свое и попечительность о благе даже заблудшихся»[1754]. Чтобы прекратить распространение слухов о будущих казнях мятежников, И. Ф. Паскевич опубликовал воззвание, в котором обращался к полякам патетически, но вполне в соответствии с риторикой мира: «Обращаюсь к вам, жители Варшавы! Как могли вы дать веру таким нелепостям? – Правительство Русское и особенно Владыки им управляющие не показали ли вам многие примеры не токмо великодушия, но и дружеского участия; – Кто освободил любимого вождя вашего, Костюшку из справедливого плена? – Владыко Русской! – Кто возвратил вам имя Польши? – Владыко Русской! – Кто обещал вам продолжать начатое ваше бытие политическое? – Нынешний Владыко России! – Цветущее положение земли вашей в последних пятнадцати прошедших летах дошло до такой степени как оно никогда не было; Кому вы оным обязаны – Попечению Владык Русских! Наконец великодушное и примерное обхождение победоносных войск предводительствуемой мною Армии, при взятии города вашего штурмом, – должно вам достаточно показать, что постоянное и твердое Правительство никогда не дойдет к таковым низким мерам мщения, чтобы (как гласят вам люди недостойные) хладнокровно и обдуманно приготовить нападение на обезоруженных и спокойных жителей»[1755].

В этом интереснейшем тексте обращают на себя внимание сразу несколько позиций. Прежде всего, бросается в глаза тот факт, что фельдмаршал выстроил нетипичную для политической риторики того периода линию преемственности – Павел I, Александр I, Николай I. Логика таких рассуждений, скорее всего, имела в виду интересы адресата этого обращения. Павел I оказывался здесь необходим как император, освободивший Т. Костюшко. При этом в воззвании акцент был сделан на факте освобождения, то есть проявления милости к мятежнику. Интересна фраза Паскевича о том, что правительство не стремится «хладнокровно и обдуманно приготовить нападение на обезоруженных и спокойных жителей». Описание такой «мести» можно расценить как отсылку к Варшавской заутрени 1794 г., когда, как уже упоминалось, поляки истребили во время пасхального богослужения русский гарнизон в несколько тысяч человек. Очевидно, так фельдмаршал, теперь уже Светлейший князь Варшавский, стремился убедить жителей, что второй Варшавской заутрени, направленной против поляков, не произойдет. Интересно, что Паскевич вспомнил и уже мало кому интересную на тот момент варшавскую коронацию Николая («Кто обещал вам продолжать начатое ваше бытие политическое? – Нынешний Владыко России!»).

С течением времени разговор об «успокоении» обрел черты узнаваемого александровского нарратива примирения, прощения и забвения. Помимо очевидных установок официальной риторики (например, формулировка А. Х. Бенкендорфа о том, что капитуляция Варшавы стала «величайшем примирением»[1756]) появлялись вариации, носившие куда менее прямолинейный характер. Так, П. А. Вяземский репродуцировал на новом уровне идею славянского братства. Он писал М. Ф. Орлову: «Как ни морщись, а подай искреннюю руку братства народу, с коим сродство наше уже непреложно; сродство благоденствия или бедствий, – одну чашу пить нам; не станем мутить ее друг другу и подкидывать яд»[1757]. В тексте поэта славянская общность представлена как объективно существующая и определяющая главные позиции. В рамках такой трактовки противостояние русских и поляков оказывается хотя и неуничтожимым, но бездумно-бессмысленным. В других материалах установка на примирение была представлена «от противного». Так, А. С. Пушкин писал Е. М. Хитрово: «Мы можем только жалеть поляков. Мы слишком сильны для того, чтобы ненавидеть их»[1758]. Отметим, что подобное объяснение – замещение ненависти жалостью с привлечением отсылок к категориям мощи (в том числе и территориальной) для описания необходимого эмоционального режима – также часто повторяется в источниках этого периода.

Примечательно и то, что процитированные выше слова Николая у стен построенной после восстания Александровской цитадели, в которой император угрожал Варшаве «разгромом», сопровождались формулировкой «и, уж, конечно, я не отстрою ее заново»[1759]. Было ли неизвестно откуда появившееся дополнение к прямой угрозе свидетельством имевшихся у монарха сомнений? Интересно, что несколькими годами ранее П. А. Вяземский, фиксировавший в своем «Дневнике» резкие критические замечания относительно пушкинских текстов, записал: «Смешно, когда Пушкин хвастается, что „мы не сожжем Варшавы их“. И вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее»[1760]. Поэт, придерживавшийся в отношении подавления восстания установок, диаметрально противоположных властным, чутко уловил суть выстроенной дуальной модели взаимоотношений, в основании которой лежала связка разрушение – восстановление.

После подавления восстания по вводимому в Царстве «Органическому статуту» (1832 г.) польский сейм и польская армия перестали существовать. Существенно, что «Статут» не уничтожал коронование монарха как польского короля. Согласно статье 3 этого документа, «Коронование Императоров Всероссийских, Царей Польских, заключается в одном и том же священном обряде, который будет совершаем в Москве, в присутствии Депутатов Царства Польского, призываемых к участвованию в сем торжестве»[1761]. По сути, Николай I не нашел возможности просто перечеркнуть александровское установление. Даже после бунта поляки оставались, по точному определению Н. М. Карамзина, в утвержденном законом «достоинстве особенного державного народа»[1762].

В мае 1831 г. в Петербург прибыла делегация Царства Польского. По этому случаю в Зимнем дворце были собраны представители военного и гражданского корпуса империи – генералы и адмиралы, штаб– и обер-офицеры гвардии, сухопутный и морской штаб, сенаторы, гражданские чины первых четырех классов, а также придворные[1763]. Дамы были одеты в «русское платье»[1764]. «Старший депутат» произнес речь, в которой выражал монарху «верноподданнейшую благодарность за Всемилостивейшее всепрощение и за оказанные Царству милости»[1765]. Важные для позиционирования власти Романовых в Царстве риторические структуры «прощение» и «благодарность» сошлись наконец воедино. Чтобы обрести благодарность за прощение, потребовалась, впрочем, директивная установка со стороны императора, а пространством, в котором все присутствующие смогли обнаружить столь вожделенную гармонию, стал Зимний дворец. Нарратив взаимодействия с Польшей усложнялся, но не менялся.

Весной 1832 г. в Польшу начали возвращаться уроженцы Царства, высланные во внутренние губернии империи в период восстания[1766]. Прощенных отправляли на запад «на счет доходов Царства Польского»[1767], в казне которого после длительного военного противостояния с Россией денег не было. А значит, «капитальный долг» Царства перед Российской империей продолжал расти.

Обиженный на Польшу Николай не был в Варшаве несколько лет. Приехав в столицу Царства Польского в 1835 г., он произнес пред пришедшими приветствовать его депутатами эмоциональную речь, в которой укорял их в неблагодарности и нарушении клятвы верности[1768]. Император вновь говорил со своими поляками; он описывал новые – по своей глубинной сути старые – принципы отношений между поляками и империей. Все действо было организовано в имении Лазенки недалеко от столицы, откуда несколькими годами ранее бежал ноябрьской ночью едва избегнувший убийства великий князь Константин Павлович. В честь приезда монарха Варшава была ярко иллюминирована. Городские здания украшал, как и прежде, вензель «М» – Миколай.