Стены старой больницы хранят множество тайн, которые открываются ежедневно. Однако значение загадочных находок не всегда понимают те, кто их обнаруживает.

Подмастерье столяра устал и проголодался. Обед, который ему каждый день исправно заворачивает с собой мать, давно съеден, и сейчас парню хочется лишь одного: поскорее уйти домой. К сожалению, у мастера другие планы — весь день он изводит помощника мелочными поручениями, по большей части какой-то ерундой. Яркий пример — последнее задание на сегодня, и его опять придется выполнять в одиночку.

Когда подмастерье начинает думать о людях, которые когда-то умерли в этих стенах, по коже пробегают мурашки. Он и сам появился на свет здесь же, в родильном отделении, однако никакого сожаления по поводу того, что это здание предназначено под снос, молодой человек не испытывает. Остальные корпуса вскоре перепрофилируют, так что величественная викторианская больница превратится в элитный квартал с симпатичными кафе и магазинами, а также с жильем, которое он никогда не сможет себе позволить, если только не выиграет крупную сумму в лотерею.

Длинные палаты терапевтического отделения с видом на парк Медоуз переделают в квартиры; там, где сначала были подстриженные лужайки, а затем студенческие общежития факультетов клинической химии и медицинской физики, встанут небоскребы из стекла и бетона.

Каменные здания хирургического корпуса на Лористон-Плейс уже опустели. В башенках без окон, в которых прежде стояли ванны и мылись судна, по углам все еще ползают усатые чешуйницы. Запланированная реновация здесь только-только началась, и в коридорах с полами, выложенными в шахматном порядке черно-белой плиткой, стоит тишина: по ним больше не ездят ни каталки, ни инвалидные кресла, ни высокотехнологичные кровати, издающие тревожные сигналы, которые вызывают приступы паники у окружающих. Запахи утренней овсянки, дезинфицирующего средства и цветов, принесенных посетителями, сменились запахом пыли от штукатурки и вонью от разлагающейся тушки голубя.

В бывшем ортопедическом отделении пахнет старой древесиной: обшивку стен тут уже сняли. Подмастерью велели разобрать будку, где некогда размещался телефонный аппарат. Ему кажется, что это не работа для столяра — ведь ломать не строить, но он не собирается обсуждать задание. Еще до того, как его научили правильно держать стамеску, подмастерье усвоил, что задавать на этой работе лишние вопросы не имеет смысла.

На звуконепроницаемой стенке будки кое-как держится прикрепленная скотчем янтарного цвета карточка с напечатанными номерами:

От этого недвусмысленного напоминания о смерти парнишка ежится.

Примерно на уровне его груди висит пустая полка, из которой торчат отсоединенные телефонные провода. Он бьет кулаком по ее деревянному дну, отчего поднимается пыль. Вообще-то, следовало бы надеть строительный респиратор, но уже скоро конец смены, так что идти за новым респиратором не хочется. Подмастерье просовывает гвоздодер молотка в щель между полкой и рамой, на которой первая держалась пятьдесят лет, и, используя рукоять в качестве рычага, с силой тянет вниз.

Шпунтовое соединение трещит под напором, и полка внезапно отрывается, так что приходится отскочить, чтобы не напороться на острые куски древесины. Кажется, что сейчас оттуда бросятся врассыпную в поисках нового укрытия маленькие мохнатые существа. Бог знает, как тут выживают мыши: еды-то вроде бы для них никакой нет.

Подмастерье поддевает деревяшки оббитым железом носком ботинка — ничего и никого. Мертвые грызуны едва ли не хуже живых, но, чтобы убедиться, он еще раз бьет ногой по куче обломков и уже потом наклоняется, чтобы рассмотреть все получше.

Среди мусора лежит конверт из манильской бумаги. Парень подбирает его и пытается прочесть адрес, но в коридоре стоит полумрак — лампы дневного света разбиты, так что ничего нельзя разобрать. Бросив недоделанную работу, подмастерье открывает соседнюю дверь с надписью «Кабинет врача».

Как и вся больница, эта комната, похоже, населена новыми формами жизни: в углу раздается какое-то шуршание. Высокие окна заросли паутиной, а жалюзи едва держатся на карнизе. Парень подносит конверт к тусклому свету и осторожно протирает зеленую марку большим пальцем. Двенадцать пенсов. Интересно, когда отправка письма стоила столько? Он снова всматривается в адрес, пытаясь разобрать почерк, но вдруг слышит, как открывается входная дверь в отделение. Мастер зовет его, спрашивает, закончена ли работа. Подмастерье цепенеет и инстинктивно зажимает рот ладонью. Забраться сюда — это нарушение правил, поэтому лучше не отвечать вовсе. Последнее, что ему сейчас нужно, — это лекция по охране труда и технике безопасности.

Паренек вслушивается и, убедившись, что остался один, берет стул и садится за стол. Кладет конверт перед собой и начинает выдвигать ящики, но в них, кроме пустых листов бумаги и засохших шариковых ручек, ничего нет. Разочарованный, он поднимает трубку кнопочного телефона и гордо выпрямляется:

— Да, доктор слушает.

Потом вспоминает встречу с консультантом по трудоустройству в школе и осторожно кладет трубку на место.

— Даже и не мечтай, парень. Никаких шансов, — говорит он сам себе.

Подмастерье встает из-за стола и принимается бродить по кабинету, рассматривая мебель и брошенное оборудование. Негатоскоп для просмотра рентгеновских снимков часто показывают в телесериалах, и парень подходит, чтобы получше изучить прибор. Щелкает выключателем — раздается громкое жужжание, и аппарат пробуждается к жизни. Выключить его быстро не получается.

На доске у двери кто-то написал белым мелом:

Подмастерье вынимает телефон и фотографирует это послание, чтобы потом показать матери.

Конверт все еще лежит на столе, парень берет его и стряхивает пыль, перед тем как засунуть в один из многочисленных карманов рабочих брюк. Бросив последний взгляд на кабинет, выходит за дверь и идет по коридору к выходу на свежий воздух. Молоток он оставил на месте, чтобы вернуться в понедельник и закончить работу.

«Будет забастовка!» — Джин слышала, как эти слова негромко повторяли все вокруг, но сейчас стоило выбросить это из головы. Прямо на нее смотрел бригадир. Он то и дело вынимал из-за уха огрызок карандаша, что не очень-то вязалось с его солидной должностью, и делал очередную пометку в новеньком блокноте. Всего несколько недель назад этот парень был одним из них, и Джин задавалась вопросом, понимает ли он, насколько все для него изменится в связи с повышением.

Длинный зал цеха напоминал школьный класс на сто двадцать учеников со столами, рассчитанными на восемь — десять человек. Никто не знал, почему этот цех называли «Испытательным этажом», а цех по производству иголок — «Иголочным этажом». Просто так было всегда.

Многие работницы еще помнили нового бригадира маленьким мальчиком с торчащими ушами, который когда-то жил в самом бедном районе города. Он играл на улице с их собственными детьми, а эти женщины угощали его толстыми ломтями хлеба. От него всегда пахло застарелой мочой. Работницам было совершенно безразлично его недавнее повышение, но относиться к нему как к своему они больше не могли.

Бригадир прочистил горло и официальным, соответствующим положению тоном заговорил:

— Вы что, не можете проверить эту машинку, мисс Феррье? В чем дело?

Джин с трудом сопротивлялась желанию разогнуть спину и шею, чтобы дать телу отдохнуть после четырех часов непрерывного сидения на скамье в одной и той же позе. Она посчитала, что с утра это была уже седьмая машинка, которую не удавалось настроить простой подкруткой натяжного винта, и начала подозревать, что ей нарочно подсовывают проблемные.

Не поднимая глаз от стоящего перед ней механизма, Джин ответила:

— Дело в игле, ее нужно заменить.

Бригадир постучал указательным пальцем по своим новеньким часам.

— Вам необходимо работать быстрее. Так — неприемлемо! — Выдав данный вердикт, он двинулся дальше в поисках следующей жертвы.

Шепотки вокруг Джин продолжались, но она, не слушая, потянулась к ящику с инструментами, общему для всех работниц за ее столом. Слева от нее были окна, доходившие до потолка. Однотонность стен разбавляли лишь яркие пятна пальто и шарфов, висевших в оконных проемах.

— Конечно, игла, — пробурчала она себе под нос.

Вооружившись отверткой, Джин удалила дефектную деталь и, закрыв глаза, покрутила тонкий металлический стерженек между пальцами. Сталь была гладкой, как весенняя травинка, еще полная сладкого сока. Крошечный заусенец на кончике подтвердил первоначальный диагноз. Джин поставила новую иглу и убедилась, что на катушке достаточно нити для контрольного шва: не слишком много, не слишком мало. Наконец сделала нужное количество стежков на белой ткани с большей осторожностью, чем обычно, тщательно следя за тем, как игла проходит сквозь нити основы и утка[1], — один стежок следовал за другим. Она проверила длину стежков и ровность шва и, удовлетворившись результатами, обернула надкусанную нить вокруг катушечного стержня на верху машинки, тем самым показывая, что проверка закончена.

Только после этого Джин позволила себе прислушаться к тому, что творилось вокруг. Гул голосов, которые становились все возбужденнее, нарастал.

Восемнадцатилетняя Фрэнсис, ровесница Джин и ее соседка по столу в течение последних трех лет, энергично пихнула Джин локтем и кивнула в сторону противоположного конца цеха, где в дверном проеме высилась фигура мужчины. Судя по всему, он кого-то искал, оглядывая женские головки с туго заплетенными и подколотыми косами. Наконец он заметил Джин и застучал тяжелыми ботинками по деревянным половицам, двигаясь по проходу между стеллажами со швейными машинками с левой стороны и столами работниц — с правой.

Все здесь знали Дональда Кэмерона, который в свои двадцать пять лет выглядел на все сорок. Не обращая внимания на протесты бригадира, Дональд решительно шагал, производя при этом гораздо больше шума, чем нужно. Достигнув стола Джин, он подошел к девушке и склонился над ней так низко, словно собирался поцеловать.

— Решил меня навестить? — улыбнулась она, вдыхая его запах, чувствуя тепло кожи.

— Зашел ненадолго, — ответил он.

Она смотрела на Дональда, и все женщины, работавшие рядом, тоже не сводили с него глаз. Кожаный фартук, синие грубые парусиновые штаны, подпоясанные широким кожаным ремнем, тяжелые, как гранит, ботинки. Рубашка без воротника с пятнами пота, обтягивающая широкие плечи; рукава высоко закатаны в соответствии с требованиями техники безопасности и закреплены чуть выше бицепсов; обожженные рыжие волоски на руках там, где искры от расплавленного металла каждый день добавляли новые мелкие шрамы. Она бросила взгляд на выступающую мышцу между большим и указательным пальцем, натренированную благодаря ежедневной работе с тяжелым, трехфунтовым молотом. Джин всегда нравились его сильные руки. Вряд ли ее подруги обратили внимание на бурый треугольник на рубашке сзади: эта отметина появилась в прошлом декабре, в тот самый день, когда в своей съемной однокомнатной квартире Дональд, подхватив Джин на руки, сделал ей предложение; она сказала «да», и он так быстро закружил ее по комнате, что Джин совсем потеряла голову и забыла про утюг…

Ей пришлось напрячься, чтобы расслышать слова Дональда: мимо как раз проезжала тележка с новой партией машинок.

Он повторил то же самое, что Джин уже слышала от других:

— Будет забастовка.

Но его уверенность придала словам новый вес и смысл.

— Почему ты так решил?

— Трех женщин перевели из шлифовального цеха, а тем двенадцати, что остались, велели закончить их работу вдобавок к собственной.

— Опять сдельные работники страдают.

— Ну да.

— Как ты об этом узнал?

— Две из них пришли ко мне. Набрались смелости и заявились прямо в литейный цех.

Это было не совсем так: женщины долго жались у входа и собирались с духом, прежде чем войти в такое ужасное место. Но Дональд посчитал, что сейчас лучше назвать их при всех смелыми: пусть это знает и бригадир, который, находясь на другом конце цеха, читает его слова по губам.

Джин видела, что ее соседки прислушиваются к разговору.

— И что теперь будет?

Он показал на окна:

— Посмотри.

Она встала и, сопровождаемая десятками глаз, подошла к окну и выглянула во двор. Там уже собралось несколько десятков женщин, другие спускались по лестнице и присоединялись к ним.

— Началось?

Дональд стоял совсем близко.

— Да, — кивнул он. — После смены состоится митинг. Расскажи подругам. Расскажи всем. — Развернулся и направился к выходу.

Джин вернулась на место и молча села, чувствуя на себе взгляды. Начальник цеха — мужчина с прилизанными волосами и чистыми ногтями, с хорошей зарплатой и пахнущий одеколоном — вышел из своего застекленного кабинета и уставился на нее, как делал уже неоднократно. Девушка спокойно выдержала такое демонстративное внимание, а когда начальник вернулся к себе, решила выполнить просьбу Дональда. Она положила руки на колени и заговорила:

— После работы состоится собрание. Урезаются зарплаты, и профсоюз предлагает организовать забастовку. Приходите.

Джин боялась, что не сумеет подобрать правильных слов, но закипающий внутри протест помог найти именно те, что были нужны, так что ее короткая речь прозвучала четко и однозначно. Ей показалось, что воздух вокруг заряжается энергией.

Подходя к дому, Конни увидела, как ее мать, сидя у эркерного окна, где было больше света, работала за швейной машинкой. Конни помахала ей, но Кэтлин продолжала трудиться, не обращая внимания на то, что происходит на улице: начав работу, она не прекращала ее до полного окончания.

Конни повернула ключ в замке и открыла дверь.

— Привет, я вернулась, — крикнула она матери.

— Ты как раз вовремя, чтобы кое в чем мне помочь, — последовал ответ.

— Сейчас, через две минуты.

Конни повесила пальто на деревянный крючок, прибитый к буфету, и даже застегнула пуговицы, чтобы оно выглядело аккуратно. Когда она вошла в гостиную, стрекотание швейной машинки на минуту прекратилось.

— Да, так что ты хотела?

— Я почти закончила с этой работой, мне нужно просто подмести и прибрать, так что не могла бы ты принести из чулана совок и веник? — попросила мать.

— Это все? — Конни подобрала подол своего бледно-зеленого рабочего платья и покрутилась на месте, словно ей было шесть лет. — Я-то думала, ты хотела сделать меня моделью для нового бального платья.

Кэтлин улыбнулась:

— Увы, нет. Думаю, что дни бальных платьев для меня давно позади. — Она поправила очки. — Я почти закончила, остался буквально один шовчик.

Машинка снова ожила, и игла быстро запрыгала по ткани. Такая скорость свидетельствовала об одном: катушка почти пуста. Кэтлин крутила ручку все быстрее и быстрее, надеясь растянуть последние несколько дюймов нити на пол-ярда ткани, но, конечно, когда до конца материи оставалось совсем немного, игла стала выдавать ряд бесполезных дырок вместо стежков — нить закончилась.

Конни рассмеялась:

— Ты никогда не выигрываешь эту игру!

— Неправда! — с негодованием возразила Кэтлин. — Иногда мне все-таки удавалось. — Она рассматривала незаконченный шов. — Нечасто, признаю, но все же несколько раз было.

— Тебе стоило заносить все случаи побед в одну из своих многочисленных записных книжек, чтобы были доказательства.

— Не смейся над этими записями, моя девочка, — ответила Кэтлин, а затем добавила, уже мягче: — Они очень важны. Ты просто не понимаешь.

— Ну, я так и не узнаю этого секрета, если ты его не собираешься выдавать. Ты постоянно говоришь, что со временем все мне расскажешь, но это ничем не заканчивается. Так что, пока этого не случится, я продолжу тебя дразнить.

Кэтлин распрямила спину и приподняла сначала одно, а затем другое плечо, чтобы размять шею.

— Я все объясню, когда передам машинку тебе. — Она вздохнула. — Но в одном ты права: эта рабочая лошадка трудится на меня уже больше сорока лет, и мне стоило бы знать, что я не в силах ее одолеть.

— Так что ты делаешь?

— Это просто юбочка для маленькой девочки с нашей улицы. Я подгибаю подол. Надеюсь, что так она будет носиться немного дольше.

Кэтлин открутила блестящую хромированную крышку швейного короба и вынула катушку с алой нитью.

— Ой! — воскликнула она. — Как жаль! Я была уверена, что белые нитки еще оставались. — Кэтлин порылась в шкатулке в поисках новой катушки и торжествующе улыбнулась, когда нашла, что искала. — Я тебе не говорила, что твой отец на прошлой неделе, поворачиваясь в кровати, прорвал ногой простыню? Когда я закончу с этим, простыня будет моей следующей задачей.

— Боже!

— Ну он, конечно, все отрицал, но от звука рвущейся ткани мы оба проснулись, и там застряла его нога, а не моя.

— И что, ты собираешься штопать простыню?

— Нет, я это уже делала. Боюсь, что дни ее сочтены. Я собираюсь вырезать все, что можно, для наволочек, а остальное пойдет на тряпки. — Кэтлин бросила катушку обратно в короб.

Ее бережливость была врожденной, и для нее выкинуть «еще хорошую» ткань было так же невозможно, как и сесть не на тот автобус.

— Ладно, мама, когда закончишь, я принесу совок и вскипячу чайник.

— Пока ты не ушла, вставь мне иголку, хорошо? Когда становится темно, мне уже сложно. — Кэтлин наклонилась, чтобы дочери проще было добраться до машинки.

— Конечно.

Конни зажала конец нити в губах, а другой вставила в игольное ушко. Нитка вошла справа налево с первой попытки.

— Спасибо. Твой папа уже ушел в библиотеку, так что мы вдвоем. Днем я сделала сэндвичи. Они в вощеной бумаге на холоде. — Кэтлин выглянула из окна. — По радио сказали, что вечером будет дождь, и мне кажется, как раз сейчас и польет.

— Интересно, кому из эдинбургских шахматистов не повезет сегодня стать жертвой отца?

— Он не сказал.

Первые капли простучали по оконному стеклу, и Конни предвосхитила следующий вопрос матери:

— Отец взял зонтик?

— По-моему, нет. И его шарф остался на вешалке.

— Не беспокойся. После чая я выйду размять ноги, а заодно отнесу ему вещи. Это недалеко.

На экране появляется аккуратно отформатированный текст. Фред проверяет, по-прежнему ли на административной панели блога установлены настройки «Приватно, защищено паролем», и нажимает на кнопку «Опубликовать».

— Наверное, пора выпить кофе.

Когда он открывает холодную воду, о своем присутствии напоминает нежеланная кошка: она прыгает на сушилку и прижимается носом к его руке.

— Похоже, ты хочешь есть? — Фред хорошо знает, что полка в чулане, где еще утром стояла последняя банка кошачьего корма, теперь пуста. — Если ты думаешь, что я буду покупать тебе этот консервированный навоз, то ошибаешься. Никаких шансов, подруга. Он воняет, и я не собираюсь тратить деньги на роскошные обеды для кошек.

Они оба смотрят в окно. Проливной дождь переходит в моросящий, и Фред меняет планы.

— Выпью кофе потом — сейчас стоит сходить в магазин.

Он снимает со спинки стула спортивную куртку и надевает ее, осторожно застегивая молнию, чтобы не повредить бегунком тончайшую ткань. Из обуви в эту неожиданную поездку на север Фред взял только дорогие беговые кроссовки, которые еще не высохли, и черные броги, которые, как выяснилось вчера, дали течь. Он с неохотой засовывает ноги в носках в мокрую обувь и направляется к входной двери, захватив по дороге пакет, который обычно лежит в ящике стола в прихожей.

Фред никак не может понять, как всего за пару дней в этом месте он каким-то образом превратился в человека, который разговаривает со своей кошкой.

Магазин на углу хорошо ему знаком, но сейчас он выглядит немного иначе. Фред чувствует, что в помещении что-то изменилось, но никак не может понять, что именно. Зайдя в дверь, он приветственно машет Еве. Она сидит на табуретке за стеклянным прилавком. На витрине выставлен ассортимент мелких сладостей, который постоянно обновляется. Летающие тарелки, шипучие лягушки, мармеладки, лакричные ленты соседствуют с жирными белыми шоколадными конфетами — здесь представлены все цвета радуги. В детстве Фред проводил в этом магазине каждое субботнее утро, подолгу не решаясь сделать выбор. А когда наконец принимал важное решение, Ева упаковывала его сладости в бело-розовый полосатый бумажный пакет. Она достаточно давно владеет магазином и хорошо знает привычки всех покупателей.

Фред берет корзину. Ах вот оно что: они здесь теперь другие. Царапающихся проволочных ручек больше нет — их сменили гладкие желто-фиолетовые пластмассовые. Он ходит по проходам, отмечая, как много нового появилось на полках. Рядом с солодом стоит теперь бальзамический уксус, а дорогая безглютеновая кокосовая выпечка соседствует с замороженным шотландским печеньем. Фред не торопится и прислушивается к разговорам у кассы. «При желании, — думает он, — здесь можно узнать всю подноготную любой семьи, живущей в радиусе полумили».

Наконец, воспользовавшись тем, что поток покупателей несколько иссяк, Фред ставит корзину на стойку:

— Отличные новые корзинки, Ева.

Она улыбается и вынимает из его корзины пачку сухого кошачьего корма:

— Это для кошки твоего дедушки?

— Да, но это временно. — Он достает из кармана пакет.

— В смысле, кошка?

— Ну да.

Электронный сканер пикает, считывая штрих-коды: кошачий корм, хлеб, рыбные палочки, заправка для салата, газета «Ивнинг ньюс», молоко.

Ева смотрит на пакет молока.

— Им нельзя молоко, Фред. — Она разбирается в кошках, как и во всем остальном.

— Молоко не для кошки.

— Это вредно им для желудка. — Ева не опускает молоко, пока не убеждается, что ее слушают.

— Это мне для кофе.

— Я прочла в журнале. — Ева ослабляет хватку, и он быстро берет молоко, пока она, чего доброго, не передумала.

— Спасибо, я запомню.

— Как ее зовут?

— А? Что? — Фред озабочен тем, как правильно разложить покупки в сумке.

— Кошку. Как зовут кошку?

— Понятия не имею, дедушка не говорил.

Женщина, стоящая за ним в очереди, нетерпеливо вздыхает. Ева указывает на зеленые цифры на табло кассы. Он вынимает кучку мелочи и начинает набирать точную сумму, отсчитывая монеты.

— Кажется, сходится.

— Помни про молоко.

— Хорошо.

— Я буду там завтра, на похоронах.

Фред немного мнется.

— Спасибо, — говорит он так тихо, что она скорее догадывается, чем слышит.

Джин целый час пролежала без сна. Больше всего на свете ей хотелось притвориться больной и остаться под шерстяным одеялом. К сожалению, ее кровать находилась в нише на кухне, а это значило, что в любую минуту мог зайти отец и потребовать овсянку и чай — тогда ей придется встать и приготовить и то, и другое. Она в последний раз потянулась, достав пальцами ног до холодной штукатурки в изножье матраса, а руками — до стены за подушкой. Каждый день Джин с удовлетворением отмечала, что может так сделать, даже если ради этого приходилось извиваться ужом. Ее мать была небольшого роста, и в детстве Джин думала, что будет такой же, но, к счастью, она ее все-таки переросла.

Из соседней комнаты донесся натужный кашель отца, и Джин вскочила, чтобы привести себя в порядок, прежде чем он постучит в дверь. Вчерашняя одежда висела рядом с кроватью. Джин поежилась и обхватила себя за плечи, прежде чем поставить ноги на холодный пол. Надо вставать, нельзя терять ни минуты. Она сняла с крючка голубое платье и надела его через голову, чувствуя, как изрядно поношенная ткань скользит по ее теплому со сна телу. Из-за спешки она слишком долго возилась с пуговицами, и ей пришлось отвернуться от двери, когда отец постучал, а затем сразу вошел, не дожидаясь ответа.

«Он поест и уйдет, — подумала Джин. — Убирать придется мне, как всегда. Ну и ладно». Она бросила на кучку золы в камине немного угля, понадеявшись, что он еще будет тлеть, когда она вернется домой вечером.

Кэтлин слышала, как муж объясняет доктору, что несварение началось с утра, когда он встал с кровати. Она знала, что это неправда. Его больничная кровать была задернута шторами, и со своего стула в коридоре Кэтлин слышала его громкий учительский голос, гулко разносившийся по отделению. Сейчас он точно чувствует себя гораздо лучше, чем несколько часов назад, когда перед визитом врача с трудом натягивал на себя пижамную куртку. Как только она сможет поговорить с этим молодым человеком, обязательно сообщит ему все факты.

Кэтлин знала, что Брюс несколько раз вставал ночью, что было на него непохоже. Обычно он спал крепко и даже не ворочался, пока между шторами на темно-синий аксминстерский[3] прикроватный коврик не начинал падать утренний свет. Когда она проснулась, Брюс уже сидел на стуле у ее туалетного столика, держась за челюсть. Но это не было похоже на зубную боль, да и как одновременно могут болеть и зубы, и желудок? Кэтлин хотела сразу же выйти к телефонной будке напротив их дома, но муж настоял, что надо подождать, пока Конни не уйдет на работу, и Кэтлин согласилась.

И вот теперь он в Королевской больнице, в длинном терапевтическом отделении с видом на парк Медоуз, вместе с другими мужчинами с серыми лицами, сидящими в кроватях неестественно прямо, как на военном смотре. Туда-сюда сновали медсестры с подносами, прикрытыми полотенцами, и по звукам, доносившимся с закрытых шторами кроватей, Кэтлин предположила, что разносят по отделению вовсе не чай с тостами.

Деревянный стул тяжело скрипел под ней, к тому же она была уверена, что у нее поехала петля на чулке, зацепившемся за что-то острое. Но Кэтлин была рада хоть немного отдохнуть, после того как пришлось бежать в больницу. Медики скорой помощи очень извинялись, но не могли взять ее с собой, так что ей пришлось отправиться пешком, даже куска хлеба не съев на завтрак. Теперь утро уже заканчивалось, и из больничной кухни до нее доносился аромат пюре из репы, который ни с чем не спутаешь.

Наконец шторы раздвинулись, и появился дежурный врач с кипой бумаг. Судя по всему, он провел в больнице всю ночь, и на его подбородке уже показалась щетина льняного цвета.

— Миссис Бакстер?

— Да, это я.

— Я оформляю историю болезни вашего мужа, и мне нужно провести несколько исследований.

Кэтлин была поражена:

— Так он не может поехать домой?

— Боюсь, что нет. — Врач потер чернильное пятно на среднем пальце и поплотнее надел колпачок на ручку. — Вероятно, ему придется остаться у нас на несколько дней.

— Но он говорил, что это просто несварение. — Застигнутая врасплох новостью, Кэтлин не знала, что еще сказать, и забыла сообщить о том, что происходило до приезда скорой.

— Возможно, дело просто в проблемах с желудком, но нам следует в этом убедиться. — Врач посмотрел в сторону двойных дверей, ведущих в отделение, которые открылись перед группой людей в белых халатах. Ее возглавлял лысеющий мужчина. Он маршировал впереди всех с гордой осанкой, как на военном параде. — Мне нужно идти. Начинается второй обход. Медсестра расскажет вам о приемных часах.

Ссутулившись, он сделал шаг в сторону, пропуская процессию, после чего занял место в ее арьергарде.

Заказать пиццу навынос оказалось плохой идеей. Они сидят за кухонным столом, перед ними лежат недоеденные куски пиццы, а расплавленный сыр превращается в резиновое нечто.

— И что за новость, мама? — спрашивает Фред после того, как все темы, на которые они могут поговорить, наконец-то заканчиваются.

Она берет кусок холодной корочки и макает его в плошку с чесночным соусом, но откладывает в сторону.

— Я хотела тебе сказать после того, как все документы будут проверены, но чем раньше ты узнаешь, тем лучше.

— Что сказать? Ты отменила поездку?

— Нет-нет, я все еще собираюсь. Дедушка бы очень расстроился, если бы узнал, что я отказалась от этого плана после всех приготовлений и расчетов. — Мать перестает расчесывать экзему на руке, которая выступает, когда она нервничает, кладет руки на стол и переплетает пальцы. — Четыре месяца путешествий на поезде по Европе — это именно то, что мне сейчас нужно.

— Но если не это, то что?

— Он оставил тебе свою квартиру.

— Эту квартиру?!

— Ну, Фред, а какая еще у него была, по-твоему?

Она лезет в сумочку, вынимает большой флакон со смягчающим средством и выжимает себе на руку немного белого крема.

— Дедушка оставил ее мне?

— Да. — Она аккуратно кончиками пальцев размазывает по руке белый крем. — Тебе.

— Но почему не тебе? Ведь ты же его дочь.

— То есть тебе она не нужна?

Фред отвечает слишком быстро, почти до неприличия:

— Нет, этого я совсем не утверждаю.

— Дедушка знал, что я до конца выплатила ипотеку, я ему сказала об этом на Рождество. И он знал, что мне не нужна еще одна квартира — от них одно беспокойство. Мы поговорили обо всем еще несколько месяцев назад, и дедушка сообщил, что пойдет к нотариусу и изменит завещание. Дедушка принял твердое решение — ты должен был наконец получить недвижимость.

Фред напряженно раздумывает, а потом произносит:

— Он поставил какие-нибудь условия?

Мать вздыхает:

— В смысле, можешь ли ты ее сразу продать?

— Ну да.

— Вряд ли бы ему это понравилось, но, думаю, он принял бы любое твое решение.

— Интересно, сколько она стоит?

— Фред!

— Что?

— Ты серьезно думаешь ее продавать?

— Ну, я хотел бы ее оценить и уехать.

— То есть ты все же можешь сюда вернуться?

— Домой? — Он хочет придать своим словам оттенок пренебрежения и превосходства. — Мама, я ушел из дома много лет назад. Очень маловероятно, хотя, конечно, все возможно. У меня все еще действует контракт с банком, так что пока это будет довольно сложно.

Но мать его почти не слышит.

Фред рассматривает кухонные обои — кремовые, имитирующие черепицу, декорированные коричневыми солонками и перечницами.

— За эту квартиру можно неплохо получить и купить что-нибудь на юге.

— Да, но ты же не будешь принимать поспешных решений, если у тебя не такая уж стабильная работа, правда?

— Ну работу-то я всегда найду, — заявляет он с уверенностью человека, который никогда не был безработным. — Вопрос только в том, как устроиться. Они сказали, что я нужен им еще по меньшей мере год, а в банковской сфере всегда есть и будут какие-то проекты.

Она крутит чашку с остатками уже холодного кофе и смотрит, как перемешивается взбаламученная гуща.

— Надо подождать официального оглашения завещания и вступления его в силу. Это может занять несколько месяцев. Я его душеприказчик и знаю, что еще там написано. Ничего сложного — пара пожертвований на благотворительность и эта квартира.

Ее телефон, лежащий на столе, начинает вибрировать, и она отвечает:

— Алло? Почти закончили? Да, спасибо, что сказали, я вернусь через двадцать минут.

— Это стеклопакеты?

— Да, я решила, что лучше будет уйти.

— Ты куда доверчивее, чем я.

Она берет сумку и обнимает сына со словами:

— Ты слишком много беспокоишься.

После того как мать уходит, кошка немедленно занимает теплый, только что покинутый стул. Фред делает себе еще кофе и стоит без движения в знакомой с детства квартире, прислушиваясь к визгу стиральной машины у соседей сверху, достигшей максимальных оборотов. Скоро он станет домовладельцем.

Зал для собраний был переполнен, и со своего места на трибуне Дональд оглядывал ряды присутствующих. Все стулья оказались заняты, не осталось места и в проходах. Он отчаянно старался не подвести собравшихся, но понимал, что новостям, которые ему придется сообщить, никто не обрадуется. Стуча ботинками по доскам пола, Дональд вышел к краю сцены и стал дожидаться, когда утихнут все разговоры. Для него — и для всего движения — было важно, чтобы люди узнали все официально, от профсоюза, а не из слухов в очереди или на улице. По крайней мере, это он мог устроить.

Когда в зале наступила тишина, Дональд начал:

— Друзья, спасибо, что пришли сегодня. — Он замолчал, давая возможность еще нескольким опоздавшим занять места в конце зала. — Товарищи, состоялась встреча с руководством, и у меня для вас новости. — Дональд помедлил еще несколько секунд. Как же это сказать? — К сожалению, новости не те, на которые мы надеялись.

Он увидел, как собравшиеся качают головами, как поникают их плечи, услышал вздохи разочарования.

Из середины зала раздался глубокий мужской голос:

— Ну же, Дональд, не тяни. Что там?

Проще всего было сообщить новости честно и прямо.

— По вопросу забастовки пройдет голосование. Руководство отправило каждому из нас открытки с вопросом, вернемся ли мы на работу. — Он помахал в воздухе листком бумаги. — Их доставляют прямо сейчас, пока я тут с вами разговариваю. Вернувшись домой, многие из вас найдут их на пороге.

Послышалось шарканье.

— Откуда ты знаешь? — На этот раз голос был женский.

— У меня свои источники, лучше их не раскрывать. — А теперь предстояло худшее. — Если наберется шесть тысяч голосов за то, чтобы продолжать работу, компания откроет ворота и запустит машины. — Дональд стоял прямо, перебегая взглядом от одного лица на другое. — Важно не дать себя одурачить.

Ропот нарастал. Он подождал, пока не наступит тишина и внимание полностью не переключится на него.

— Они не хотят и не будут удовлетворять наше требование по поводу коллективного договора. — Дональд принялся ходить по левой стороне сцены.

Джин, сидевшая в переднем ряду, почувствовала, насколько люди вокруг нее сникли. Она перевела взгляд на свои туфли: подошвы были тонкими, и стопы ощущали каждую неровность пола.

Дональд повысил голос. Его никто не учил выступать, но им двигала страсть:

— Это значит, что ничего не изменится. — Он перешел с левой стороны сцены на правую.

Джин следила за ним глазами, как и все остальные.

— Каждый цех должен будет вести переговоры о зарплате от собственного имени. Они хотят, чтобы ты, ты и ты, — он указывал пальцем на присутствующих, — думали, что это и есть прогресс. — Дональд вернулся к трибуне и проговорил, ударяя по ней кулаком после каждого слова: — Ничего. Не. Изменится.

— Но это деньги в наши карманы, а мне надо платить за квартиру, — раздался голос из конца зала.

Дональд ответил сочувственно, но твердо:

— Нам всем нужно платить за квартиру. Мы уже далеко зашли. Не дайте себя запугать.

Непонятно было, какой эффект произвели его слова. Напоследок он обратился к собравшимся еще раз:

— Я очень прошу вас: если вы решите проголосовать, напишите на открытке слова: «Обратитесь к стачечному комитету». Они должны нас услышать!

Последовали жидкие аплодисменты, ободрительные и гневные выкрики, но Дональд понимал: почти все сломлены.

Зал опустел, а с людьми ушел и бойцовский дух. И это вселяло в него тревогу.

Конни в течение нескольких дней после приступа алкогольной откровенности матери надеялась больше узнать о загадочном Филипе Райте, но, судя по всему, эта завеса приоткрылась лишь ненадолго. Да и не до вопросов сейчас было — слишком многое на них навалилось. Первоначальный стоицизм, овладевший ими в больнице, отступил, открыв дорогу рекам слез, сменявшимся внезапными вспышками неконтролируемого хохота, когда они вместе вспоминали человека, который всегда и в любой ситуации мог найти смешные моменты.

Прошло несколько недель, и Кэтлин все еще хранила свое прошлое при себе. Конни решила больше не возвращаться к этой теме. На похоронах Брюса присутствовали его коллеги из отдела образования, а также многие его бывшие ученики, некоторые из которых уже сами стали учителями. Это сподвигло ее пересмотреть отношение к скучной работе в офисе, и в надежде найти что-нибудь поинтереснее она начала просматривать рубрику вакансий, выходившую в газете по четвергам. Конни не была склонна к риску, и ее работа, хотя и монотонная, не казалась ей такой уж неприятной, так что она не торопилась.

В первые недели после смерти отца было ощущение, что вместе с ним ушла и ее уверенность. Он всегда говорил, что она может достичь всего усердным трудом, но теперь ей казалось, что жизненные силы оставили ее: иногда требовались усилия даже для того, чтобы заставить себя выбраться из кровати утром, когда было еще темно. Конни разослала несколько писем потенциальным работодателям. Она аккуратно напечатала их на машинке в обеденный перерыв. Но приглашений на собеседования за ними так и не последовало. Наверное, думала Конни, ее воспринимают как особу средних лет, недостаточно гибкую, чтобы научиться чему-то новому.

Она отскребала кастрюлю от утренней овсянки, когда услышала, как громко звякнула крышка их почтового ящика. Ее пальцы были перепачканы в каше, которая так и норовила забиться под ногти. Сначала Конни хотела отряхнуть руки от мыльной пены и сразу же пойти за почтой — но так она бросит дело на пол-пути. Эмалированная кастрюля была последней в очереди, поэтому Конни продолжила энергично натирать ее щеткой, особое внимание уделяя саже с внешней стороны, оставленной газовыми конфорками. «Нет смысла, — думала она, — куда-то сейчас бежать, если потом все придется перемывать заново».

Конни тщательно вытерла руки тонким мягким полотенцем, висевшим на ролике: раздражение кожи было ни к чему. У нее замерзли ноги из-за того, что пол возле раковины всегда был холодным; не помогали даже тапочки из овчины, подаренные матерью на день рождения. Прежде чем вернуться на кухонный линолеум, Конни пошевелила пальцами ног, чтобы восстановить кровообращение. Блестящее желтое покрытие заскрипело у нее под ногами, когда она направилась через коридор к дверному коврику, где лежала целая россыпь конвертов. Она нагнулась и собрала их все. Мягкая бумага намокла из-за влажного передника.

В четырех письмах из пяти оказались рождественские открытки. Она положила их на столик в коридоре и обратилась к пятому — официального вида и с ее именем на конверте. Адрес был отпечатан на машинке, с ровными интервалами и без ошибок. Она закрыла глаза и представила, как уверенно бегающие по клавишам пальцы с силой вбивают каждую литеру в бумагу. Никакого намека на содержание не было: письмо выглядело тонким — возможно, там вообще единственный листок. Она заметила, что ярко-красная марка была наклеена не очень ровно — наверное, секретарша торопилась.

Что это значит: очередная ее заявка отклонена или ее наконец-то решили пригласить на собеседование? Она предполагала первое, потому что приглашение, наверное, содержало бы карту или какие-то другие указания, а в этом письме ничего такого явно не было.

— Мама! — крикнула она, обернувшись к спальне. Ответа не последовало, и через некоторое время она позвала громче: — Мама, ты там? Приходил почтальон.

Кэтлин стала туговата на ухо, хотя и отказывалась это признавать. Она находилась в спальне, в глубине квартиры. В субботу они обычно меняли постельное белье и просушивали матрасы. Пока Брюс был жив, Кэтлин занималась этим по понедельникам, но теперь ей больше не хватало сил справляться в одиночку, так что задачу перенесли на субботу, когда Конни могла ей помочь. В ее возрасте, как объяснил врач, проблемы со спиной были неизбежны, но сейчас та болела постоянно, и Кэтлин благодарила судьбу, что живет не одна. Она собрала белье для стирки и направилась в коридор, где столкнулась со спешащей к ней Конни.

— О господи! Девочка моя, не пора ли тебе уже обзавестись хорошими манерами?

— Ты не слышала, что я тебя звала? Мне кажется, ты глохнешь, мама. Смотри, мне пришло письмо.

Руки у Кэтлин были заняты простынями и пододеяльниками, и она смерила дочь тем раздраженным взглядом, которым матери тысячелетиями награждают своих отпрысков:

— Так что же ты его не открываешь?

Конни перевернула конверт и провела пальцами по краям, пытаясь представить, что ее ждет внутри.

— Честно говоря, я немного нервничаю. Я хотела бы получить именно эту работу, но, может быть, тут опять отказ.

— Ладно, давай посмотрим вместе, но мне нужны очки. Пойдем в кухню и почитаем, что там. Может быть, что-нибудь увлекательное, например что-то из управления по электроэнергии.

— И то верно. — Конни засунула конверт в карман фартука и освободила руки. — Давай сюда простыни.

Она отнесла белье в чулан и решила больше не медлить. Конни села за кухонный стол и в последний раз посмотрела на все еще запечатанный конверт, после чего наконец вскрыла его хлебным ножом.

Конни посмотрела на мать:

— У меня собеседование.

— Хорошая новость! А когда?

— Одиннадцатого числа следующего месяца.

— То есть в следующем году.

— Интересно, хватит ли времени?

— Времени на что?

— Чтобы сделать себе что-нибудь новое. Давно у меня не было необходимости производить впечатление на кого-то.

Кэтлин наклонилась вперед, пытаясь прочитать текст вверх ногами:

— А что за работа?

— Да уж не стучать на печатной машинке в шумной конторе. Швейной мастерской в Королевской больнице требуется швея.

— Ты хочешь профессионально шить?

В памяти Кэтлин всплыли воспоминания о тех временах, когда еще не было ни Конни, ни Брюса: все, что у нее имелось, — эта квартира и швейная машинка «Зингер». Не одну сотню часов она провела за ней: шила и подшивала новые платья, шторы, постельное белье, и по большей части для других — для клиентов, которые к тому же не всегда вовремя платили. Она вдруг снова ощутила отчаяние, которое испытывала тогда, и так ясно, будто все это было вчера.

Конни не понимала чувств матери. Она сложила листок бумаги и убрала его в конверт.

— Шить не сложней, чем печатать. И это больница, значит, я буду чувствовать, что тоже помогаю, понимаешь? — Она шмыгнула носом и стала ощупывать карманы в поисках платка. Горе напоминало о себе в самые неожиданные моменты. — Я слишком стара, чтобы быть медсестрой, но хотела бы делать что-то важное.

— Понимаю. — Кэтлин подождала, пока дочь утрет слезы, и продолжила: — Думаешь, это оно и есть?

— Не знаю, но возможно. — Конни успокоилась. — Ты ведь мне поможешь?

— Да, конечно, но думаю, что ты вполне способна сама сшить себе милую юбку.

— Если морозы продолжатся, мне понадобится и зимнее пальто.

Кэтлин подошла к плите и зажгла спичку — газ под чайником заиграл голубыми язычками.

— Нужно просто убедиться, что это наилучшая возможность.

Ее длинные волосы были убраны этим утром в тугой узел, но после возни со сменой белья они уже начали выбиваться из него. Она вынула заколки, с трудом удерживавшие волосы на месте, и расчесала пальцами серебристые пряди, доходившие до талии. Привычным, отработанным десятилетиями жестом Кэтлин собрала их в пучок на затылке и принялась закручивать, как канат.

— Предоставь все мне, у меня есть идея, — сказала она, аккуратно вкалывая заколки в волосы.

Сильный дождь, не прекращавшийся несколько последних дней, закончился; возвратилось летнее тепло. Стало не так грязно для утренних пробежек, и стирки поубавилось, чему Фред был рад, но у него появились сильные боли в колене, которые никак не проходили. Старинный футляр от швейной машинки продолжал прекрасно работать дверным стопором для дверей, ведущих из прихожей в комнату. Засохший лак на куполообразной крышке футляра расслоился, что придало ему сходство с корой старого дерева.

Руководствуясь шестым чувством, Фред обходит стороной эту груду из дерева и металла, когда по частям выносит старый ковер. Он уже выбросил в контейнер несколько скатертей в цветочек и потрепанных полотенец, но был не в восторге, когда там же утром обнаружил чужой пластиковый карниз и засаленную шторку для душа. Теперь он выносит в контейнер более современную, но, как оказалось, сломанную швейную машинку, и ставит ее на чье-то выброшенное одеяло в пятнах.

Включив на телефоне диктофон, Фред переходит из комнаты в комнату и описывает квартиру, как это мог бы делать агент по недвижимости:

— Прекрасная квартира для сдачи внаем. Кухня. Ванная комната с раковиной, ванной и душем. Туалет. Две спальни. Кладовка. Солнечная сторона. — Он делает паузу. — Нужна новая проводка, возможно, новая мебель для кухни, отремонтировать туалет — кто сейчас говорит «уборная»? С каждой стены нужно содрать обои и перештукатурить, так что требуется полностью новая отделка. А еще — новые окна и приличные батареи.

Фред вспыхивает — ему кажется, что он совершает акт предательства.

Из кухонного окна он видит, как его соседка на заднем дворе снимает с веревок детские носки и футболки, провисевшие там большую часть дня. Он включает краны и пускает горячую воду, щедро выжимая зеленую жидкость для мытья посуды и вспоминая, как он некогда стоял на стуле у этой же раковины, опустив руки по локоть в мыльную пену, а бабуля передавала ему посуду после полдника — по одной миске или чашке.

Вымыв единственную кружку и тарелку с хлебными крошками, Фред вновь садится за стол и возвращается к своему тайному блогу, скрытому от мира технологиями и выполняющему роль его доверенного лица и исповедника.

Вскоре на экране появляется текст:

Фред не замечает, что прошло много времени и начинает смеркаться. Сейчас в комнате светло только от экрана ноутбука. Рядом с ним стоит кружка давно остывшего и забытого чая, на поверхности которого уже образовались разводы. Не подумав, он делает глоток — и его язык съеживается от холодных танинов. Во рту Фред чувствует отвратительный вкус, на щеках еще не высохли слезы, — и он понимает, что лучше бы ему пойти умыться. Но внимание привлекает какое-то движение у его ног.

— Что за… — Фред замирает. — Ах, это ты! Почему бы тебе не мяукнуть сначала? — Он смотрит на часы в углу экрана. — Еда. Ты опять хочешь есть, да? Может, назвать тебя Павлов?

Кошка начинает мурлыкать, словно по сигналу, и Фред встает, чтобы насыпать ей корма, как и положено доброму хозяину.

— Хорошо, хорошо, я вернусь через минуту, когда ты от меня отстанешь. Кстати, можно бы приготовить еды и себе, раз уж я встал.

Он готовит ужин и анализирует текущее положение дел. На людей в белых малярных комбинезонах нет денег, а последние две недели, за исключением похода в агентство на собеседование, он все время проводит за яростной уборкой. Фред уже выбросил вытертые ковры из старой спальни, ожидая увидеть под ними деревянные половицы, а там оказался прибитый поверх половиц серовато-зеленый линолеум в цветочек — твердое, слегка поблескивающее покрытие, которое холодит ноги, когда встаешь ночью, и становится скользким от воды. За два дня Фред выдернул из половиц гвозди дедовским гвоздодером, а потом несколько часов резал линолеум ножом для гипсокартона и все-таки разделил его на куски поменьше, которые можно уже было выбросить в мусор.

Поставив еду в духовку, он возвращается к блогу.

На телефоне включается таймер, напоминающий, что еда готова. Духовка источает резкий запах плавленого чеддера и горчицы — его любимая еда. Это цветная капуста в сырном соусе, покрытая толчеными сухарями и зелеными капустными листьями; она пузырится и шкворчит. Фред накладывает себе огромную порцию и несет к столу. «По крайней мере, я умею готовить», — говорит он себе.

Они вернулись к работе десятого апреля, и менее чем через неделю Дональда вызвали в контору. Не ему одному сообщили, что в его услугах больше не нуждаются: в том же положении оказались многие организаторы забастовки. Он начал работать на фабрике с четырнадцати лет, сразу после того, как закончил школу, но безупречный послужной список не спас его от увольнения. Конечно, они нашли чем объяснить свое решение: ему заявили, что с переходом на новые методы производства литейщиков стало слишком много и его охотно примут на другую должность, как только будут набирать новых работников.

Когда Джин вернулась со смены, Дональд уже был дома. Целый день он провел в поисках работы и, не дожидаясь вопроса Джин, только помотал головой, давая понять, что ничего не нашел. Она положила на стол свой конверт с зарплатой и опустилась рядом с ним на колени:

— Для тебя найдется работа. Нам надо просто лучше искать.

Денег на квартиру хватало, а вот на уголь и еду — почти нет. Заработок женщины не шел ни в какое сравнение с тем, что Дональд получал в литейном цеху.

— Я старался. — В его глазах стояли слезы отчаяния. — Я добрался аж до Гринока[6] с разносчиком рыбы, но там тоже не было работы.

— И ничего больше нет?

— Говорили, что страховая компания набирает агентов, но я человек практический, а не счетоводишка какой. — Он бессильно ударил кулаком по столу. — Нам нужно отсюда уезжать.

— Не хочу, чтобы тебе было плохо, но, наверное, ты прав.

Она погладила его по руке и почувствовала обжигающее тепло.

Джин устало поднялась на ноги и подошла к холодной плите. Рядом с ней, за коробкой со щепками для растопки, лежало письмо от двоюродного брата Дональда, пришедшее тремя неделями ранее. Они перечитывали его каждый вечер, и оно давало им какую-то надежду. Отвечать было уже поздновато, и она заметила, что адрес размыт свежими слезами, которых не было еще утром. Внутри конверта находился один из возможных вариантов их будущего.

— Итак, Эдинбург, — сказала она с большей радостью, чем испытывала на самом деле.

Он изобразил улыбку:

— Похоже, что да.

— Я напишу им вечером.

— Джин, я должен тебе кое-что сказать, пока не потерял мужество. — Он глубоко вдохнул. — Дела у нас идут совсем не так, как я думал. На прошлой неделе тебе исполнилось восемнадцать, и есть мужчины, которые смогут обеспечить тебе жизнь получше, чем я. Если ты захочешь уйти и найти кого-то другого, я пойму.

Она знала, чего стоило ему это сказать.

— Ну раз уж мы говорим начистоту, ты тоже должен меня выслушать. Я с тобой, потому что хочу этого, даже не сомневайся. Мы пройдем через все вместе.

— Я надеюсь, — прошептал он.

— А я уверена.

Он вскочил на ноги и крепко обнял ее.

Перед тем как сесть за стол, Джин вымыла руки и умылась холодной водой в кухонной раковине. Из окна третьего этажа она видела, как дети на тротуаре играют в классики. Во всех домах на этой улице жили семьи, которые она знала всю жизнь. Уезжать будет непросто.

Дональд поставил на стол тарелки и положил ножи, отрезал толстые ломти хлеба, оставив ей свежую горбушку, а себе взяв высохший, вчерашний кусок. Он эффектно отодвинул ее стул и усадил Джин, как на самом важном и изысканном приеме. Плита давно остыла, поэтому они остались без чая, но никакого значения это сейчас не имело.

— Ну что, Джин, как прошел твой день?

Это была последняя ниточка, которая связывала его с местом, где он проработал одиннадцать лет. И она постаралась описать все как можно подробнее.

— В отделе выплат новый руководитель. Очень умный. Пахнет одеколоном и кокосом — честно говоря, они довольно плохо сочетаются. Волосы он густо смазывает макассаровым маслом[7], а выглядят они как нарисованные: абсолютно гладкие, с пробором посередине. Он носит костюм в тонкую полоску и белую рубашку, у которой так накрахмален воротничок, что на шее у него сыпь. Кажется, ему очень неудобно.

— Этот человек из Глазго?

— Нет, он американец, но не из того города, откуда был предыдущий. Говорит он очень медленно: кажется, что патока капает с ложки. Он присматривает за выдачей жалованья и выглядит таким обеспокоенным, как будто расстается с собственными деньгами.

— Удивительно, что здесь нет своего банка. Он явно нужен, а еще стоило бы построить тут электростанцию…

Джин не дала ему договорить и переключилась на другую тему, опасаясь, как бы Дональд еще больше не расстроился. Каждый вечер теперь ей приходилось фильтровать новости: ничего слишком хорошего или волнующего, и особенно никаких новостей из литейного цеха — конечно, она и так мало что о нем знала, но все-таки.

— Поговаривают, что опять перестанут выпускать машинки с длинными шпульками. Я точно не знаю, но слухи не утихают. И еще разрабатывают новые этикетки. Их называют «рококо».

Он улыбнулся в первый раз за вечер:

— По-моему, они переели мороженого в субботу.

— Да наверняка. А теперь мне лучше поторопиться с письмом, пока еще светло.

Джин собрала со стола хлебные крошки и завернула их в бумажку, прежде чем бросить в пустой камин — пусть они с Дональдом и собирались уезжать, она не хотела разводить здесь мышей.

Джин подтащила стол поближе к кухонному окну над раковиной, чтобы избавить себя от необходимости зажигать свечу или, что еще хуже, газ. Из крана на потрескавшуюся керамику капала холодная вода, но она этого не замечала: казалось, что так было всегда.

Ее отец вышел на тропу войны, и, после того как он заявил, что у Дональда «только одно на уме», ей стоило огромных усилий устраивать так, чтобы эти двое не встречались на улице даже случайно. Сегодня, например, ей удалось убедить Дональда зайти с друзьями в бар на углу: ему обещали поставить пинту пива.

«Наверное, так себя чувствуют шпионы», — думала Джин, проверяя все необходимое: шпулька для швейной машинки; перьевая ручка; чернила; ножницы (одолжены у Фрэнсис); пакеты, оставшиеся от скудных покупок в магазине; деревянная катушка белых хлопковых ниток; Библия.

Она никому не рассказала о своем плане. Во-первых, потому что ей не хотелось выслушивать рассуждения окружающих о ее беспечности и возможных рисках, во-вторых, ей хотелось их защитить. Если никто ничего не будет знать, то в случае ее разоблачения они смогут с чистой совестью все отрицать. Джин села на жесткий стул и пододвинула к себе бумажный пакет, разгладила его, стряхнув несколько крупинок сахара. Она отмерила кусок бумаги требуемой длины и прижала его краем доски для хлеба. Нужные слова уже несколько недель крутились у нее в голове. Джин взяла ручку, окунула ее в черные чернила, как их когда-то учили в школе, и начала писать, медленно и аккуратно. Если бы сейчас ей через плечо заглянула учительница, она осталась бы довольна ее почерком. Возможно, она бы даже не поверила своим глазам.

Слова дошли до края бумажного пакета и выплеснулись на вторую строчку. Джин почувствовала раздражение, но сумела подавить его. Следует писать еще мельче, иначе ничего не получится.

Помешкав, она сложила испорченный пакет по диагонали, скатала в плотную трубку и перевязала — слова теперь были спрятаны внутри. Джин резко бросила пакет в пустое ведерко для угля.

Таким же образом пришлось избавиться еще от трех бумажных пакетов, пока ее не устроил почерк.

Джин открыла Библию. Многолетнее посещение воскресной школы помогло ей легко найти искомое. Она тихо прошептала знакомые слова из третьей главы Книги Екклесиаста, особенно смакуя седьмой стих: «Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить».

Джин ненадолго застыла, устремив взгляд вверх, потом взяла ножницы и быстро, чтобы не успеть передумать, отрезала край страницы, стараясь не задеть текст. Миниатюрным каллиграфическим почерком она написала послание на полоске бумаги, выводя каждую букву легкими линиями снизу вверх и толстыми — сверху вниз. Когда чернила просохли, она зажала одну из шпулек швейной машинки между большим и указательным пальцем и стала наматывать на нее полоску бумаги: с каждым оборотом слова исчезали, пока вся бумажка не оказалась на металлическом стержне. Джин взяла хлопковую нитку, закрепила полоску и быстро сделала беседочный узел, затем оторвала нитку и проверила — держалось прочно. Наконец поверх бумаги она намотала хлопковые нитки: теперь идеальная белая спираль полностью скрывала тайное послание.

Джин закончила. Шпулька лежала у нее в руке, заполненная на треть и надежно завязанная полуштыком.

— Мне кажется, пора.

Кэтлин стояла у двери небольшой спальни Конни. На улице, за парком, церковные колокола созывали соседей на утреннюю воскресную службу. Сама она не была в церкви с похорон.

— Пора? Что значит пора?

— Пора разобрать вещи твоего отца.

— В смысле, его одежду? — Конни отложила журнал и внимательно посмотрела на мать.

— Среди его вещей много хороших, некоторые он и вовсе не носил.

— Что-то я не очень хочу…

— Хочешь не хочешь, а не выбрасывать же.

— Ты что, собираешься распороть его одежду? — Казалось, что экономия зашла слишком далеко. — Ткани уже давно не выдают по карточкам, знаешь ли.

— Не дерзи.

— Извини. — Конни действительно стало стыдно за свои слова. Это был решительный шаг, ведь раньше Кэтлин отказывалась не только избавляться от старых костюмов и рубашек Брюса, но даже убирать их из его отделения в гардеробе куда-то в другое место.

— Его нет с нами уже три месяца, и я уверена, что он хотел бы помочь. — Голос Кэтлин смягчился — она вспомнила совместные дела отца и дочери: шкальную рождественскую пьесу; бассейн, который Конни удалось проплыть целиком; пирог, тайно испеченный ими на День матери в прошлом году. — Он всегда так тобой гордился!

— Ты уверена, что хочешь разобрать его вещи? — Конни встала с постели и расправила покрывало. — Ты ведь на них даже не смотрела с того времени, как… — Она не смогла договорить.

— Я поняла, что не могу их отдать. Мне неприятна сама мысль о том, что кто-то другой будет ходить в его костюмах или носить его галстуки. — Кэтлин передернула плечами. — Даже и думать об этом противно.

— Это нормально, я понимаю. — Конни обняла мать за плечи и вывела из комнаты. Они пошли на кухню. — Давай сначала что-нибудь поедим, а потом начнем. Не станем откладывать.

А далее Конни поразилась, услышав, как мать говорит ровно то, о чем думала она сама:

— Если ничего подходящего для твоего собеседования не найдется, у нас еще будет время купить отрез.

Поезд опаздывает на час двадцать минут, и, когда Саманта наконец выходит на платформу, уже начинает темнеть. Она явно устала. Фред сразу понимает, что предложение поехать на автобусе через весь город будет воспринято не очень хорошо, и решает взять такси, хотя это ему не совсем по карману.

Когда они оказываются на месте, Саманта принимается разглядывать ряды многоквартирных домов, тянущихся вдоль улицы.

— Когда ты говорил о квартире, я представляла себе новый дом, а не памятник старины.

— Извини. — Фред не понимает, зачем оправдывается: не мог же он омолодить дом лет на сто.

— Я шучу. Просто слишком привыкла к своей квартире, вот и все.

Фред открывает дверь, и воздух наполняется знакомым запахом лавандового средства для мебели — это аромат его детства. Он провожает Сэм на кухню.

— Я бы сейчас убила за бутылочку охлажденного «Пино». — Она берется двумя пальцами за ручку холодильника, как будто та слишком грязная, но оживляется при виде знакомой зеленой бутылки. — Где стаканы? У меня совсем пересохло в горле.

— Давай я тебе сначала дом покажу.

— А это долго? — Саманта вздыхает и отставляет бутылку. — Мне правда необходимо выпить после этого адского поезда.

— Я просто хочу, чтобы ты посмотрела, и все. Здесь, понятное дело, кухня.

— Выглядит как в пятидесятые, причем не в хорошем смысле этого слова.

— Не думаю, что тут в последнее время что-то подновляли. Дедушка проводил больше времени на участке, чем здесь.

— Ты, кажется, говорил, что он был довольно пожилым? — Она произносит это так, будто говорит о каком-то постыдном факте. — Извини, что не попала на похороны: совсем заела работа, никак не могла вырваться.

Он не вполне уверен, что может ей верить, но не выпытывать же подробности.

— Дедушке было девяносто. Наверное, это старше среднего возраста.

Фред замолкает, ведь это его дед, а не голая статистика. Он научил внука рисовать машинки и помог запомнить названия созвездий в ночном небе. Но прежде чем Фреду удается подобрать нужные слова, Саманта уже выходит из кухни.

— Гостиная не очень большая, да? — раздается ее голос.

Потом она открывает и закрывает остальные двери, бросая беглый взгляд на каждую комнату.

— Я пока еще не закончил все разбирать, — извиняется Фред.

— Вижу, кровать завалена всякой всячиной. И где же я буду спать?

— Мы можем лечь на диване. Я купил его буквально несколько недель назад, он довольно удобный.

— Хм…

Фред никогда не видел, чтобы она себя так вела. Он решает продолжить:

— Ну как тебе? Уверяю, у него отличный потенциал. — Фред переходит к обороне и сам этого не замечает. — И можно тут кое-что переставить.

Саманта снова осматривается:

— Если ты не собираешься покупать квартиру в новом доме, как я, тебе стоит посмотреть на свою недвижимость глазами девелопера[11].

— Да, если я соберусь ее продавать, но пока не уверен. Сначала нужно уладить все юридические вопросы. Мы пока ждем вступления завещания в силу, так что до того я не могу ничего затевать.

Она продолжает говорить, как будто бы не слыша его слов:

— В первую очередь нужно снести внутренние стены, немного приоткрыть пространство.

— Я не уверен, что так можно: на это нужно разрешение соседей сверху.

— Но ведь эти стены не несущие? — Похоже, Саманта ему просто не поверила. — Здесь будет куда просторнее, это точно.

— Но мне нравится как есть. Очень традиционно. Расположение, по-моему, нормальное.

Однако Саманта не впечатлена:

— Да, если тебе нравится угольная печь на полстены и чулан, который продувается насквозь.

— Это еще с тех времен, когда не было холодильников — бабуля обзавелась им только в шестидесятые. Как и твоя бабушка, наверное. — Фред все больше и больше раздражается.

— Да, но сейчас-то у нас есть холодильники, так что можно было эти щели давно заделать. — Она смягчается. — Извини, Фред, я просто устала. Понятно, что ты не это хотел услышать, но я как будто во временную петлю попала.

Он чувствует, что это начинает его бесить:

— Это дом, а не дизайнерские апартаменты.

— Я знаю, но…

— Здесь нет ничего, что можно было бы исправить с помощью свежего слоя краски.

Саманта садится за стол и наливает себе вина, раз уж Фред явно не собирается сделать это за нее.

— Давай обсудим, насколько ты продвинулся. Например, выбрал ли ты уже новую кухню? Я очень хорошо умею выбирать такие вещи.

— Я подумал, что надо переставить мебель и провести замеры, может быть, организовать как-то пространство вокруг старой черной печи. Свободная расстановка, понимаешь.

Он часто заходил на винтажные сайты, чтобы найти подходящий дизайн, и, к своему удивлению, обнаружил, что полностью оборудованную кухню покупать не обязательно. В чулане достаточно полок, есть большой стол и приличных размеров раковина. Нужно купить новые кухонные приборы и поставить современную плиту, но в целом кухня и сейчас обладает определенным шармом. Нужно только как следует оттереть грязь.

Саманта осушает бокал:

— Все эти уголки да закоулки — совсем не мой стиль.

— Да, но ты и не собираешься здесь жить, так что это неважно. — Слова слетают с его языка прежде, чем он понимает, что сморозил.

— То есть мое мнение ничего не значит?

Сэм наливает себе второй бокал вина.

— Конечно, значит. — Фред слишком поздно осознает, что что-то капитально пошло не так, и отчаянно пытается это исправить. — Но пока правовой вопрос не решен, мне лучше тратить поменьше.

— По-моему, ты не понимаешь. Дела надо делать как следует. И тратить так, чтобы окупилось сторицей.

— Нет, не окупится.

— А с ванной что? Там даже душа нормального нет.

Это правда: с тех пор как Фред поселился в этой квартире, он вынужден принимать ванну, чего не делал много лет — возможно, с детства. Эмаль ванны загрубела после многих лет оттирания и чистки, так что именно это, а не идеальная кухня предмет его первоочередных забот.

— Да, нужна новая, — признает он.

— Да ну? Серьезно? Наверное, ты все это уже продумал. Когда приедет контейнер?

— Какой контейнер?

— Ты говорил, что заказал контейнер.

— Ах да, один уже уехал, а следующий приедет через две недели, так что, когда ты вернешься на следующие выходные, мы можем кое-что разобрать.

— Мы?

— Я думал, мы вместе будем разбирать.

Саманта вытягивает руки и принимается изучать маникюр.

— А почему ты решил, что я этого хочу?

— Ну, я думал, что тебе это интересно: изучать слой за слоем, открывать для себя историю.

Она качает головой:

— Слушай, Фред, если я приехала на выходные, то лишь потому, что хочу погулять с тобой и выпить кофе, а не ковыряться с утра до вечера в костюме химзащиты.

Как по заказу на подоконник вспрыгивает Крэбби и смотрит через стекло кухонного окна, мяукая и требуя, чтобы ее впустили.

— Скажи мне, что ты не завел себе кошку, — говорит Сэм и начинает копаться в сумочке.

— Это кошка моего дедушки. Ее зовут Крэбби. — Он тянется через сушилку к подъемному окну. — Она довольно дружелюбная.

— Не смей открывать окно!

Фред замирает:

— Ты не любишь кошек?

— У меня аллергия. — Сэм достает из сумочки голубой ингалятор. — Я начинаю от них хрипеть. Я еще гадала, чего это мне так нехорошо.

— Ох, понятно… — Он садится на место и пожимает плечами, словно извиняясь перед кошкой. — Я не знал.

Сэм вынимает из кармана телефон и открывает на нем браузер:

— Может, поищем гостиницу — или ты знаешь, где тут ближайшая?

— Гостиницу?

— Ну я не могу оставаться здесь и дышать кошкой, и если ты не хочешь, чтобы я провела эту ночь одна, то тоже не останешься.

Когда они идут на вокзал, Сэм ведет себя намного спокойнее. Их различия вроде бы стерлись, и она вновь становится собой — яркой и разговорчивой девушкой. Фред покупает ей латте в здании вокзала: неизвестно, когда в поезде появится тележка с напитками. Он стоит на платформе и смотрит, как она идет по вагону, ищет, куда сесть (у нее билет без места), а когда поезд трогается, Фред посылает ей воздушный поцелуй и машет рукой.

Поезд уходит, и через пять минут ему на телефон приходит сообщение. Он смотрит на экран:

Даже не попрощалась в конце сообщения…

Он останавливается и перечитывает послание.

— Ты хоть дождалась, пока следующую станцию объявят? — громко спрашивает Фред и засовывает телефон поглубже в карман пальто.

Теперь нужно чем-то заполнить длинный-длинный день. В холодильнике еда на двоих, шоколадный десерт, двойные сливки, а в чулане за большой коробкой хлопьев тщательно запрятана бутылка шампанского. Что ж, сегодня она ему не понадобится.

Через пять минут телефон опять вибрирует, он тянется за ним в надежде, что она передумала, но на экран выводится то же самое сообщение. Техника снова против него.

Фред не идет домой сразу, а направляется в обход, на запад, делая крюк вдоль канала: здесь ему запрещалось ходить, когда он был маленький. Сейчас склады закрыты, а некоторые перестроены в дорогие квартиры с видом на воду и небольшие суда, стоящие на якоре по всему каналу. Теперь Фред смотрит на все это другими глазами. Дорога под ногами ровная, без луж. Может, здесь стоит начать бегать? С этой мыслью он возвращается домой, к кошке и к соседским детям, которые ссорятся и бегают вокруг стоек для сушки белья на заднем дворе.

Разбирая коробки в спальне бабушки, стоящие за трельяжем, Фред внезапно осознает, что у него редеют волосы. Стригся он последний раз пару месяцев назад. Это было в Лондоне, в Ислингтоне[13], где клиентам подавали еще и кофе по-итальянски с маленькими пирожными. Фред поднимается, идет в ванную и изучает свое отражение. Быстро, чтобы не передумать, он хватает с полки маникюрные ножницы и наклоняется над ванной.

Щелк — клок светлых волос падает на дно ванны. Теперь, понимает он, передумать уже не получится. Фред двигается снизу вверх: от шеи к макушке. Чем выше он поднимается, тем отстриженные волосы становятся все более редкими, что только укрепляет его решимость. Фред не собирается убирать волосы из ванны — с этим позже разберется астматический пылесос.

Он наполняет раковину горячей водой. Зеркало быстро запотевает, но Фред его не вытирает: то, что он задумал, все равно лучше делать на ощупь. Он выдавливает на руку прохладный гель для бритья и размазывает его по голове. На черепе образуется пышная пена.

С каждым взмахом бритвы Фред избавляется от Саманты, банковских контрактов и винных баров. На бритье уходит больше времени, чем он ожидал. В итоге Фред все-таки смывает остатки геля и с интересом следит за тем, как волосы, грязь и пена засасываются в сливное отверстие. Он повторяет ту же самую процедуру — выдавить гель, нанести, сбрить, смыть — еще раз, тщательно исследуя каждый сантиметр кожи.

— Так-то лучше.

В протертом начисто зеркале его отражение согласно кивает.

Поезд прибыл на вокзал Уэверли[14] ранним июльским вечером. Джин и Дональд не торопились и ждали, когда выйдут остальные пассажиры, было ощущение, что здесь, в вагоне, все происходящее еще не стало окончательной реальностью.

Джин никогда не ездила дальше Глазго, и этот новый этап их жизни был одновременно и необходимым, и пугающим. На западе их больше ничего не держало. У Дональда не было работы, а у Джин, как несколько раз подчеркнул ее отец, — семьи.

Джордж был в дикой ярости. Конечно, он гневался и на нее, но в основном его возмущение было направлено на Дональда. Несмотря на все попытки объясниться, отец никак не успокаивался и ясно продемонстрировал, что не даст благословения.

Они незаметно уехали в разгар рабочего дня, так что никто их не провожал.

Дорога была неблизкой. Центральный вокзал Глазго казался закопченным от дыма, но его высокая крыша и внушительные ряды касс почему-то поднимали настроение. Было ясно, что это деловой город. Уэверли, напротив, казался небольшим и сдержанным, что соответствовало тому, о чем Джин знала еще со школы: столица более благородна, здесь меньше заводов, чем в ее западном собрате.

Они сошли с поезда последними. Спрыгнув на платформу, Джин ощутила внезапный прилив надежды. Она появилась словно бы ниоткуда, но Джин показалось, что тяготы последнего месяца отступили. Их накрыло облако копоти, смешанной с металлическим запахом тормозов.

Когда они были уже у здания вокзала, к ним подошел мужчина. Это был Том, который сдержал слово и пришел встретить поезд. Он кивнул Дональду, пожал ему руку и похлопал по плечу, как обычно делают мужчины на людях.

— А это моя Джин, — улыбнулся Дональд, обнимая ее за плечи и притягивая к себе. Настроение у него стало намного лучше, чем в последние несколько недель.

Том приподнял кепку:

— Рад с вами познакомиться.

Джин внезапно засмущалась и не нашлась что сказать, поэтому в ответ только улыбнулась.

— Хорошо, что мы приехали, — сказал Дональд.

Мужчины подхватили багаж, оставив ее с пустыми руками.

— Ханна давно говорила, что тебе нужно в Лит. — Том осматривал двоюродного брата. — А ты подрос с нашей последней встречи. Сколько нам тогда было? По девять лет?

— Как-то так.

Когда они поднимались по ступенькам возле мощных каменных стен отеля «Норт Бритиш»[15], их окутал запах жареного мяса, исходивший из его кухонь. Джин вдруг поняла, что после нескольких дней нервотрепки, когда ее не покидало чувство тяжести в желудке, она наконец-то проголодалась. Взобравшись по лестнице, они свернули направо, прошли мимо швейцара в цилиндре и пересекли Принсес-стрит. Весь путь занял около получаса. Сначала они двигались по Лит-стрит, затем по Лейт-уок, а потом свернули в маленькие улочки — к счастью, дорога все время шла вниз. Кто бы мог подумать, что путешествие на поезде, где были удобные сиденья, может оказаться таким утомительным!

Жилые дома здесь не отличались от тех, что привыкла видеть Джин. Ее окружали знакомые запахи и звуки: семьи жили обычной жизнью. Наконец они дошли до тяжелой черной двери. Том порылся в карманах в поисках ключа, но в итоге сдался и позвонил в дверной колокольчик. Они поднялись на три лестничных пролета и наконец оказались у цели.

Том толкнул незапертую дверь и позвал:

— Ханна!

— Я здесь, — последовал ответ, и в коридоре появилась невысокая женщина. От уголков ее глаз разбежались мелкие морщинки: — Наконец-то вы приехали! Мы так долго этого ждали!

Квартира состояла из комнаты и кухни, но была больше той, которую они с Дональдом снимали. Джин огляделась. Справа от входа располагался коридорчик с маленькой ванной. Дом был построен сравнительно недавно, на рубеже веков, и в каждой квартире имелись свои ванная и уборная. Больше никаких общих санузлов на несколько семей, никаких ночных горшков под кроватью!

Рядом с ванной комнатой, где сохло белье, была вторая дверь, которая вела на кухню. Плита здесь оказалась примерно такой же, как в доме, где Джин выросла. Аппетитный запах, исходивший от булькающей кастрюли, наполнял кухню и согревал сердце Джин. Под окном находилась раковина, а на другом конце, в нише, располагалась кровать с заправленной постелью. Рядом с ней, видимо извлеченная из-под нее, стояла раскладушка, на которой сидели двое детей шести-семи лет. Посреди кухни находился накрытый к обеду стол, на котором лежали буханка хлеба с хлебным ножом, а вокруг стола стояли четыре разномастных стула. Над плитой в шкафчике хранилась рабочая одежда, рубашки, школьная форма, носки и нательное белье.

Джин быстро поняла, что Ханна и Том собираются отдать им собственную спальню и ночевать на кухне с детьми. Этого она допустить не могла. Не желая становиться обузой, Джин стала прикидывать, как бы отказаться, никого не обидев. Но даже заговорить сейчас об этом казалось ей грубым и неприличным, и она с неохотой заключила, что пока надо просто с благодарностью принять предложение. Потом можно будет все обдумать. Она надеялась, что скоро, может быть через пару недель, они смогут снять собственную квартиру, а уж тогда она найдет способ отблагодарить их за доброту.

— Давай-ка пальто, — сказала Ханна. — У тебя такой вид, будто ты сейчас упадешь.

И действительно, когда Джин добралась до места назначения, ее стало ощутимо потрясывать. Последняя неделя выдалась сложной для них обоих. Дональда снедало чувство вины, и он постоянно каялся в том, что натворил. Прощание с друзьями эмоционально опустошило их обоих. Да и вещи паковать было непросто, хотя они взяли с собой только самое необходимое: одежду и кое-что ценное. Джин как-то утром, пока отец был на работе, проскользнула в квартиру, где прожила столько лет, и забрала из маминого шкафчика набор из шести чайных ложек. Они были ей обещаны, и она решительно не хотела без них уезжать. Помимо этих мелочей, они мало чем могли похвастаться: из Клайдбанка увозить было почти нечего.

Мужчины потащили чемоданы в спальню, и Джин услышала, как Дональд начал протестовать против того, чтобы поселиться там вместо хозяев. Он хотел продолжить этот разговор с Ханной, когда они вернулись на кухню, но Джин, поймав взгляд мужа, быстро помотала головой: сейчас не время.

Схватившись за спинку ближайшего стула, Джин приняла наконец-то устойчивое положение, а потом отправилась в ванную, где впервые за день провела пару минут в одиночестве. «Интересно, — подумала она, — многие ли женщины сейчас поступают так же: ненадолго прячутся от мира, который на них давит, и пытаются отгородиться от него дверью». Она помыла руки обмылком и насухо вытерла их тонким полотенцем, свисающим с крючка на двери.

На кухне миски уже были наполнены супом с картофелем и ячменем. В центре стола стоял коричневый фарфоровый чайник, из его носика все еще шел пар.

— Для начала надо найти вам работу, — сказал Том, умелой рукой разрезая хлеб. — Завтра пойдешь со мной в доки.

— Как думаешь, то, что случилось на «Зингере», может помешать?

— Честно говоря, не знаю, но я собираюсь поговорить с конкретным бригадиром. Он читает газеты и, помнится, что-то говорил про эту историю. По-моему, он человек разумный.

— Для начала неплохо, — сказала Джин.

Том улыбнулся:

— Конечно, поначалу он может заартачиться, так что нам нужно быть аккуратнее.

Они сидели за столом в освещенной газом кухне. Здесь же играли дети. Взрослые строили планы, пока не настало время мыть суповую кастрюлю, чтобы замочить в ней овсянку на утро. Детям пора было спать, а значит, придется ложиться и всем остальным. Джин понимала, что долго такой порядок не продержится.

В спальне она положила на стул рабочую одежду Дональда. В ремне ему требовалось проделать новую дырку, но пока сойдет и так. Платье она повесила в шкаф, заметив, что ей специально оставили свободные вешалки, а потом легла рядом с Дональдом, который уже засыпал. Вскоре послышалось его ровное сонное дыхание. В конце улицы раздавались трамвайные звонки и гудели провода над рельсами. Джин думала о том, станут ли эти звуки для нее родными и привычными, или же она всегда будет чувствовать себя чужой в этом городе.

— Мама, ничего не говори, а то сглазишь!

Утром, перед собеседованием, Конни придирчиво осматривала себя в зеркале, висящем в коридоре. Новая юбка и блузка были удобными, а зимнее пальто сидело на ней просто отлично. Она была довольна тем, как выглядела: не расфуфыренная, не претенциозная, но надежная, элегантная, чистая и аккуратная — все эти качества, как Конни предполагала, и требуются от персонала больницы. Осмотрев себя в последний раз, она почувствовала, будто отец где-то радом — а уж этого она совсем не ожидала.

— Я вообще молчу, — ответила Кэтлин, принимая обиженный вид.

— Лучше я положу туфли в сумку. По радио обещали снег, не хочу их испортить.

— Дома будешь как обычно?

— Наверное. Сразу после собеседования пойду в офис. Я отпрашивалась, но они не могли отпустить меня надолго, так что не получится зайти домой и переодеться.

— Ладно, увидимся. Вечером все расскажешь.

— Ну пока.

Конни в сотый раз посмотрела на часы и открыла дверь. Она сама удивлялась тому, как сильно нервничает перед собеседованием, но спешить не стоило — времени было еще много.

Подперев входную дверь старой швейной машинкой, чтобы проветрить помещение, Фред с головой ныряет внутрь посудного шкафа в коридоре и вдруг слышит чей-то голос:

— Эй? Это Венди.

Его соседка пришла с двумя маленькими мальчиками — у одного в руках потертое шерстяное одеяло, другой крепко сжимает игрушечную машинку. Она замечает его свежевыбритую голову, но ничего не говорит по этому поводу.

— Надеюсь, вы не против. Конечно, мы немножко рано.

Он борется с желанием сказать, что «немножко рано» — это мягко сказано, что он еще не выпил три чашки кофе и не позавтракал и что лучше бы им прийти после одиннадцати, но Фред слишком хорошо воспитан и потому просто улыбается ей и мальчикам.

— Все нормально, — лжет он. — Я уже пару часов как встал.

Старший ребенок не может отвести от Фреда глаз:

— Что случилось с твоей головой?

— Майкл! — Венди краснеет. — Извините.

— Да неважно. Представляю себе, как взорвется мама, когда увидит.

— Неудивительно, это может стать для нее большим сюрпризом.

— Она точно не будет рада. — Он пожимает плечами. — Ну ладно, чем могу помочь?

— Мне нужно вас кое о чем спросить. — Венди переводит взгляд на сыновей. — Точнее, Джо и Майклу нужно. Надеюсь, мы не очень некстати. Должно быть, одному разбирать всю квартиру непросто.

— Вы не поверите насколько, — говорит он и тут же понимает, что она-то как раз может знать, что значит разбирать всякий ненужный семейный хлам, который в то же время связан с дорогими воспоминаниями.

— Ваш дед был таким хорошим человеком. Никогда не говорил, что ему трудно. Он получал наши посылки и иногда даже соглашался минут десять посидеть с детьми, чтобы я могла сбегать за молоком под дождем.

— Порой мне не верится, что его больше нет.

Дети начинают проявлять нетерпение.

— Спроси его, мама! — тянет ее за руку младший ребенок.

— Спросить меня о чем?

— О кошке, — отвечает она за них.

— О кошке?

Майкл, придирчиво рассматривая внезапно облысевшего соседа, кивает:

— Да. О кошке.

Фред оглядывается в поисках той самой кошки:

— Честно говоря, я даже не знал, что дед держал ее, пока не примчался сюда, когда он…

Венди понимающе кивает:

— Конечно, теперь это ваша кошка, но дети хотят знать, смогут ли они ее иногда навещать.

— Почему бы и нет.

— И они хотят спросить, собираетесь ли вы ее оставить. — Она замолкает, а потом продолжает: — Кажется, у них есть планы на приобретение в скором времени… представителя кошачьих.

Фред моргает, а потом понимает, что это своего рода разведка.

— Что ж, но, вероятно, было бы целесообразно провести общую встречу, чтобы оценить товар…

Венди поднимает брови:

— …домашнее животное? — Тут ее удивление сменяется улыбкой. — Чтобы оценить среду обитания и определить частоту посещений.

«Вот черт! — думает Фред. — Все становится намного хуже».

— Честно говоря, я даже не знаю, где она сейчас.

— Она у нас дома, — сообщает Джо. — Можешь зайти и убедиться.

Фред понимает, что, вообще-то, нужно было пригласить их в квартиру, а не вести разговоры в дверях, но тут ему делают опережающее предложение.

— У нас есть сок с шариками[16], — говорит Джо.

— С шариками?

— Да. Коричневый сок с шариками, белый сок с шариками и зеленый. — Он явно рад, что может предложить выбор.

— Наверняка Фред занят.

Он оглядывает кипы книг, которые не успел поставить на полку, и понимает, что сыт по горло необходимостью за одно-единственное утро разобраться со всеми своими детскими книгами.

— Сок с шариками — это отлично.

— Или кофе? — предлагает она.

— Еще лучше. Я бы предложил сам, но…

— Нет молока?

— Да, допил последнее.

Через несколько минут Фред оказывается в квартире, где едва ли не больше аккуратно подписанных коробок, чем у него самого.

— Это временно, — говорит Венди. — У нас строится дом в Файфе[17], так что мы продали квартиру неподалеку отсюда и снимаем эту, пока не закончатся строительные работы. Это был единственный способ избежать постоянной смены школ.

— Похоже, у вас масштабный проект.

— Уже почти заканчиваем, надеюсь, что въедем еще до Рождества. Мой муж там практически живет, он пытается сделать так, чтобы работы шли быстрее, пока не стало рано темнеть.

— Как в телепередаче про ремонт. На этом фоне мои сомнения насчет того, стоит ли брать жаростойкую столешницу, кажутся довольно жалкими.

Она пробирается вдоль стены из гипсокартона в сторону кухни.

— Это вообще ни в какое сравнение не идет. То, что выделаете, куда сложнее. — Венди улыбается. — Дети в передней развлекают кошку игрушечной мышью. Так что, вам действительно сок с шариками? Или все-таки кофе?

— Кофе, пожалуйста.

— Ага.

— Они серьезно насчет кошки? — Фред понимает, что задает вопрос, на который не очень-то хочет знать ответ.

— Совершенно серьезно, но вам не о чем беспокоиться. Я не намерена просить отдать ее нам, ни в коем случае. Уверена, что ее вполне устраивает тихо жить с вами.

Он берет у нее горячую кружку:

— Никогда не думал, что это скажу, но я рад. Все-таки я привязался к ней.

Каждый день, ожидая Дональда с работы, Джин выглядывала из окна верхнего этажа, чтобы не пропустить тот момент, когда муж покажется из-за угла. Как только он появлялся, она бежала ставить чайник, так что вода успевала закипеть еще до того, как Дональд заходил в квартиру. Чтобы все получилось вовремя, нужно было налить определенное количество воды. Казалось бы, мелочь, на которую он наверняка не обращал внимания, но ей все равно нравилось делать это для него. Горячий чай после долгой работы на воздухе — настоящее благословение.

Мужчины всегда возвращались из доков вместе: они маршировали по улицам, как солдаты, хотя в армию их не брали. Иногда ей удавалось услышать их раньше, чем увидеть: они громко приветствовали своих детей и требовали, чтобы те шли домой помогать матерям. Но в последнее время все стало по-другому: теперь им приходилось строить военные корабли, и они относились к этому очень серьезно. Дональд рассказывал, что они с товарищами стали меньше болтать, сократили перерывы, быстро съедали сэндвичи и сразу возвращались к работе.

Когда его ботинки загрохотали уже по последнему лестничному пролету, а чайник начал весело дребезжать на плите, Джин сняла с гвоздя плотную тряпку в клеточку и намотала на руку, чтобы не обжечься о металлическую ручку: ожог мог быть очень болезненным. Заварочный чайник уже ждал на столе, оставалось только залить чайные листья кипятком.

— Привет, любимая, — сказал Дональд, войдя в квартиру, и Джин не чувствовала никакой обиды оттого, что эти слова относились не к ней, а к шестимесячной Энни, которая лежала в колыбельке с набитым животиком — оставалось надеяться, что ближайшие пару часов она останется спокойной и довольной. Им повезло: кроха спала хорошо, и пока что всем им удавалось вписываться в новый распорядок дня.

— Тсс! — предупредила Джин. — Я ее только что уложила. Поиграете потом, когда поешь.

Он протянул к ней руки, привлек к себе, так что ее домашние туфли почти оторвались от пола, и закружил по квартире, как некогда делал в Клайдбанке.

— Тогда мне придется поиграть с тобой.

— Дональд, хватит. Вдруг она слушает. — Джин в шутку отпрянула от него, когда он поставил ее на пол, а потом снова быстро прильнула, обняла и поцеловала.

— Хорошо, мисс, — сказал он, — я буду вести себя прилично.

— Тогда помой руки и лицо, а я поставлю на стол ужин.

Он потянул носом:

— Чую кролика.

— Так и есть, но на тарелках не появится еды, пока эти руки не будут вымыты, так что, если ты пришел голодным, тебе лучше пойти в ванную и сделать то, о чем я прошу.

До нее донесся запах розовой карболки. Дональд начал мыть руки, тщательно натирая их по локоть мыльной пеной и смывая грязь. Затем он повторил всю процедуру, чтобы окончательно избавиться от крошечных частиц металла. Насухо вытерев руки, Дональд вернулся к колыбельке. Пока Джин стояла к нему спиной, раскладывая дымящееся рагу по белым тарелкам, он наклонился над спящей дочерью:

— Ты слышала, как меня третирует твоя мать? Может, я лучше съем на ужин тебя, мой кролик Энни?

Ребенок начал ворочаться. Ее пальчики сжались в кулачки, и она повернула к нему головку. Глаза ее щурились от еще яркого предвечернего света, заливавшего комнату.

Джин появилась у него за спиной и похлопала по плечу:

— И что ты сейчас делаешь?

Она положила руки ему на бедра. Впрочем, Джин понимала, что бесполезно его убеждать оставить Энни в покое: он никогда не мог удержаться.

— Просто здороваюсь.

— Вот сам теперь и разбирайся. Ее нужно будет держать, пока мы едим, и я уступаю эту честь тебе, Дональд Кэмерон!

— Да я и не возражаю.

— А будешь, когда она срыгнет тебе на рубашку.

Он вынул дочку из колыбели и удобно устроил у своего плеча.

Джин порезала для Дональда тушеное мясо из рагу.

— Только не думай, что я стану это делать для тебя в старости, — сказала она. — Тогда у меня будут дела поважнее, серьезно тебе говорю.

Конни выглянула из окна верхнего этажа корпуса Даймонд-Джубил и, стены которого выложены красным песчаником. Внизу, между высокими зданиями отделений, садовники косили траву. Конни чувствовала ее аромат, и ей казалось, что это последние запахи лета: скоро начнется листопад. «Приятно, должно быть, работать на улице, когда светит солнце», — подумала она. Уж лучше, чем в мастерской, куда из расположенной этажом ниже кухни проникают запахи больничных обедов.

К концу дня в мастерской остались только Конни и миссис Арчер. Рабочий день уже закончился, но несколько комплектов формы нужно было срочно перешить, и Конни предложила остаться, чтобы все доделать.

Раздался нерешительный стук в дверь, но обе женщины его услышали.

Мисс Арчер посмотрела на часы и покачала головой:

— Идите домой. Мы уже почти все закончили, а остальное подождет до завтра. Мы много сделали.

— Вы слышали стук?

— Да, и я его игнорирую.

— Хотите, чтобы открыла я? — Конни взяла шерстяное пальто — слишком теплое для последних солнечных деньков в сентябре, — свернула и положила в свою корзинку.

— Скажите, чтобы приходили завтра. Режим работы указан на двери. Никакой уважительной причины быть не может.

— Что ж, тогда до завтра.

— До завтра. Спасибо за помощь.

Конни ожидала увидеть оставленную в коридоре тележку с кипой простыней или врачебных халатов. Но вместо нее увидела высокого человека, чье лицо было ей смутно знакомо.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Э-э… я надеюсь, — ответил мужчина.

Она готова была поклясться, что он покраснел до ушей.

— Вы заблудились?

— Это швейная мастерская?

— Да. — Она указала на табличку.

— Простите, не могли бы вы помочь мне с брюками?

— С брюками?

— Мне надо их починить, коленки прохудились.

— А вы кто?

— Альф Моррисон.

— Да…

Она была права: они раньше встречались — он играл в шахматы с ее отцом. Тот случай у библиотеки она до сих пор вспоминала со стыдом.

Он показал ей пару коричневых вельветовых брюк с дырками на коленях.

— Нельзя ли это починить?

Конни услышала, как мисс Арчер встает со стула и подходит к двери.

— Вы здесь работаете?

— Я садовник.

— Боюсь, мы этим не занимаемся. Мы чиним форму медсестер, шторы для отделений, покрывала. Одежду мы не ремонтируем.

— Жаль, извините, что побеспокоил. Я решил, что можно попробовать.

— Я провожу вас, — предложила Конни и тут же поняла, что это звучит смешно: ведь он как-то сюда попал, стало быть, и выбраться сможет. Она закрыла за собой дверь, и они направились вниз по широкой лестнице.

— Мы раньше не встречались? — Его вопрос звучал вполне невинно.

— В библиотеке. — Она избегала его взгляда. — В прошлом году. Боюсь, я убежала, не поблагодарив, а ведь вы тогда спасли меня от автобуса. Мой отец очень сердился, когда узнал, что я чуть не покалечилась.

— Конечно, Брюс Бакстер! Шахматный кубок Бакстера назван в его честь. — Он помолчал. — Очень прискорбно было узнать, что ваш отец скончался.

— Спасибо. Год был очень трудным. Мама, наверное, до сих пор не пришла в себя.

— Должно быть, тяжело, когда долго любишь кого-то — и вдруг его больше нет.

Они вместе вышли из больницы на Лористон-плейс. Конни думала, что сейчас он под каким-нибудь предлогом попрощается и пойдет в другом направлении, но Альф не отставал от нее.

— Вы идете домой? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил Альф. — Отличный солнечный вечерок, может, лучше пройтись.

Конни прекрасно понимала, чего он хочет, но была, скорее, польщена его вниманием, так что решила подыграть:

— Тогда мы можем пройтись вместе: я иду в Шандон.

Они шли по улицам с невзрачными жилыми домами и разговаривали о Яне Флеминге, шахматах и о розах Пис мисс Арчер. Когда они наконец дошли до ее дома, Конни задала тот вопрос, который готовила последние сорок минут:

— Так что насчет брюк?

— То есть?

— Могу их починить.

— Я охотно заплачу. Найти одежду впору мне очень трудно, так что я до последнего ношу ту, что есть… — До этого слова лились из него свободным потоком, а тут поток вдруг иссяк.

— Не глупите, я вовсе не собираюсь брать деньги. Просто отдайте мне брюки и возвращайтесь через пару дней. Я живу здесь, звонок с фамилией Бакстер. Приходите, например, в пятницу.

— Большое спасибо!

— Поблагодарите, когда сделаю. А сейчас мне пора, мама ждет.

Она проводила его взглядом. Он отбрасывал на тротуар длинную тень, и Конни подумала, что, наверное, в его гардеробе есть что заштопать или куда пришить пуговицы. Но времени, чтобы это выяснить, было предостаточно.

Фред уже собирается выключить компьютер, как вдруг знакомый звук извещает о получении электронного письма. Оно из агентства.

Настроение немного улучшается, и Фред немедленно отвечает:

Он улыбается при мысли о новой работе и отправляется в спальню, где теперь ночует: диван после визита Сэм получил отставку. Крэбби свернулась калачиком посреди кровати и дремлет — прямо на его лучших брюках, которые лежали там за неимением плечиков. Фред сгоняет кошку и идет в ванную бриться. Может быть, дела пойдут на лад.

Бритье занимает больше времени, чем обычно: сейчас ведь надо брить и голову, а он еще недостаточно поднаторел, чтобы делать это быстро. К тому времени, когда Фред заканчивает, кошка уже снова завладела кроватью, и ей явно не нравится, что ее сгоняют во второй раз. Когда он поднимает ее, она протестует и впивается когтями в его брюки. Фред замечает торчащие нитки и быстро отбрасывает кошку, но поздно: его лучший костюм для собеседования испорчен.

Постирать что-то другое Фред уже не успевает. В отчаянии он открывает гардероб и вынимает оттуда брюки деда. Они слишком длинные. Старик был ростом шесть футов пять дюймов, а Фред — едва пять футов девять дюймов[18]. Им овладевает паника, и он бежит на кухню, чтобы посмотреть, не высохли ли его черные джинсы, висящие над плитой.

Но нет, они все еще влажные.

Рядом с камином стоит швейная шкатулка бабули Он открывает крышку и видит там портновские ножницы. В мгновение ока Фред хватает их, несет дедовские брюки на стол и накрывает их сырыми джинсами.

— Прости, дедушка, — говорит Фред и отрезает нижнюю часть старинных брюк вместе с аккуратными отворотами.

Доставать гладильную доску из-за кучи коробок в гостиной уже нет времени, так что он просто включает утюг, выворачивает брюки наизнанку и кладет на них полотенце. Фред на глаз оценивает длину обеих брючин и надеется, что не ошибся. Рядом с ним на столе стоит швейная машинка, и ему даже на мгновение приходит в голову безумная идея ею воспользоваться, но он все же отвергает ее, берет ящик с инструментами, достает оттуда серебристую клейкую ленту и отрывает две длинные полоски.

Через десять минут Фред готов к выходу: на нем чистая рубашка, галстук, пусть и не совсем подходящего цвета, черные туфли. Единственный ремень, который подходит к пострадавшим от его вандализма брюкам, при ходьбе немного скрипит, но все это уже не важно. Вечером у него должна быть работа с зарплатой, и, может быть, он даже позволит себе отметить это бокалом шампанского.

Со своего наблюдательного пункта у окна Джин увидела мужчин, возвращающихся с работы. Сажа въелась в их одежду, машинное масло перепачкало лица и шеи, покрыло маслянистыми пятнами комбинезоны.

Дональда с ними не было.

Мысли в ее голове заметались. Несчастный случай — вряд ли: кто-нибудь сразу примчался бы из доков и сообщил ей. Все они были очень близки друг с другом и с уважением относились к женам товарищей.

Она баюкала дочку, у которой прорезались зубы. Повинуясь материнскому инстинкту, качала ее, держа часами на руках и стараясь хоть как-то облегчить страдания ребенка. Энни выглядела очень несчастной: с красными щечками, с раздражением на попке, с температурой, капризная и беспокойная. Не было ни минуты покоя: пеленки моментально заполнялись зловонным поносом, и от контакта кислых фекалий с потрескавшейся кожей малышка просыпалась. Крем, в эффективности которого убеждала реклама, ничем не помогал, так что Джин вернулась к старому доброму вазелиновому маслу, намазывая его толстым слоем на раздраженную кожу, потому что больше все равно ничего не помогало.

Когда Дональд наконец вернулся домой, было уже совсем темно.

— Где ты был?! Я так беспокоилась! Уже решила, что в доках что-то случилось.

— Ничего не случилось, — ответил он. — Как Энни?

— Только-только заснула, пожалуйста, не трогай ее. Я не выдержу, если она опять проснется.

— Если она отдохнет, это пойдет ей на пользу. Да и тебе тоже. Как думаешь, сколько это все у нее продлится?

— Понятия не имею, ну да ладно. Почему ты так поздно?

— Дай я переведу дух и умоюсь — потом все объясню, — ответил он.

Ей сразу же стало не по себе, но из Дональда нельзя было вытащить ни слова, пока он сам не решит рассказать. Годы после забастовки научили его держать язык за зубами и отвечать за каждое произнесенное слово. Но Дональд все еще не растерял своей непосредственности, и то, что он не бросился сразу рассказывать ей новости, вызывало беспокойство. В голове она перебирала наиболее вероятные варианты. Какие-то новости из Клайдбанка? Он заболел?

На этот раз Дональд выполнил ее просьбу и не пошел в спальню к Энни. Он направился прямиком к раковине и приступил к ритуалу смывания с себя накопившейся за день грязи.

Джин не могла больше терпеть и принялась засыпать его вопросами:

— Ты не потерял работу? — Она пододвинула ему тарелку с мясом и картошкой. — Что мы будем делать, если это случится?

— Сядь. — Дональд решительно отставил тарелку в сторону. — Я завербовался в армию, Джин. Я записался и иду на войну вместе с другими мужчинами, которые хотят сражаться.

Все слова, которые она была готова произнести, застряли в горле. Она смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться.

— Джин?

Наконец она обрела дар речи:

— Но зачем? Ведь ты нужен в доках!

— Я хочу исполнить свой долг.

— Тебя оскорбляли на улице?

Он отрицательно покачал головой.

— Но ведь тебе дали значок. — Джин попыталась вспомнить, когда в последний раз его видела. — Такой значок, с голубой каемкой, в подтверждение того, что ты работаешь на военном предприятии. Никто не может тебя оскорблять только из-за того, что ты не в форме. — Она встала, подошла к вешалке у двери и пощупала лацкан его куртки. — Его здесь нет! — Джин пришла в отчаяние. — Неужели ты его потерял? Наверняка его можно восстановить, если ты попросишь.

— Я его сегодня выбросил.

— Но зачем?! — вскипела она. — Почему?! Я не понимаю.

— Мы разговаривали об этом с ребятами…

— То есть ребята идут, и ты идешь с ними за компанию? Это безумие!

— Нет, Джин. Они остаются, иду только я.

Она села, крепко сжимая собственный передник, чтобы хоть за что-то держаться.

— Я не понимаю.

— Да, ты не понимаешь. Но я обязан идти. Когда Энни вырастет, я должен иметь право сказать ей, что исполнил долг перед моей страной.

Наконец до нее стало доходить. Внутри Джин поднималась скрытая ярость, грудную клетку сдавило так, что женщина не могла дышать. Гнев рвался наружу. Голову словно огнем охватило. Она не могла пошевелиться.

Дональд потянулся через стол и взял ее за руку:

— Я должен иметь право сказать дочери, что защитил ее.

Она посмотрела на него — он и впрямь верил в то, что говорил.

— На следующей неделе отходит поезд. Я едва успел записаться в эту группу.

Ее затрясло, как при лихорадке.

— И ты решил не обсуждать это со мной? — прошептала Джин, говорить громче она боялась.

— Я надеялся, что ты поймешь. Если бы я не успел сегодня, то упустил бы возможность.

— А твой значок? Вербовщик его видел? — Она не могла во все это поверить.

— Нет, не видел. — Дональд покачал головой и постарался больше не встречаться с нею взглядом.

До нее наконец дошло:

— Он не видел значок, потому что ты его выбросил, прежде чем идти записываться. Потому-то его и нет у тебя на куртке.

— Ты не понимаешь. Это важно.

— Как и работа в доках, — язвительно ответила она. — И ты это знаешь.

— После того как я вернусь, меня возьмут обратно. Когда я выходил сегодня с работы, видел владельца, мистера Джеймса, и спросил его.

— И о чем же именно ты его спросил?

— Я ведь не дурак. Я знаю, что, когда война закончится, мне будет нужна работа.

— Ты утверждаешь, что просто случайно наткнулся на владельца и поговорил с ним? — Ей не удалось скрыть сарказма. — Да он тебя не отличит от стенки! Чего стоят его обещания?

— Он записал мое имя в блокнот.

— Я тебе не верю!

— Я никогда в жизни тебе не лгал.

Она принялась мерить кухню шагами:

— Тебе нужно вернуться в центр вербовки и объяснить, что ты ошибся. Скажи им, что ты работаешь в доках. Возьми свой значок и покажи им.

— Я не могу, — покачал головой Дональд. — Все кончено.

— Скажи им, что у тебя есть я и Энни и что ты должен быть здесь и заботиться о нас.

Он устало опустил глаза:

— Я не могу.

— Ты не можешь? Или не хочешь?

— Я не могу. Я прочитал контракт и уже подписал его.

В первые секунды Джин была готова напомнить ему, что читать и писать он толком не умеет. Но все же она сдержала себя. Эти слова не должны вырваться наружу. Они останутся внутри. Она была в гневе и все-таки не могла позволить себе низость.

Но сегодня вечером она не собиралась допускать его к себе — к ним с Энни. Она обошла его стул и остановилась в дверном проеме:

— Энни ворочается. Я заберу малышку к себе, там будет проще ее успокоить. Ты можешь поспать в кресле у камина. Возьми одеяло.

Когда Конни проснулась, Кэтлин, полностью одетая, сидела на кухне за столом.

— Привет, мама. Ты сегодня рано.

— Я не очень хорошо спала. Слишком много мыслей крутилось.

Рядом с нею лежала небольшая стопка бумаг.

— Ты не обязана мне все рассказывать, — проронила Конни. — Не хочу, чтобы ты думала, будто я насильно тяну из тебя информацию.

— Да, но раз уж я начала, то могу рассказать все до конца. Дальше будет куда веселее того, что я вспоминала вчера. Кстати, на чем я остановилась?

Конни мысленно вернулась к откровениям вчерашнего вечера.

— Ты рассказала, как подписывала документы на квартиру, — напомнила она.

— Ах да, документы. Так вот, после этого стали приходить счета. Оказалось, что их не оплачивали по нескольку недель, а некоторые были просрочены на пол-года. Филипп Райт никогда не разрешал мне вскрывать адресованные ему письма. Он всегда намекал, что тем самым я выказываю свое недоверие. — Кэтлин твердо посмотрела на Конни. — Обещай мне, что никогда не выйдешь замуж за человека, который держит свою переписку в тайне, Констанс. Это самый важный совет, который я могу тебе дать.

— Обещаю.

— Хорошо. — Кэтлин поправила кофту у себя на плечах. — Ты спрашивала насчет швейной машинки. Так вот, одно из писем было из магазина «Зингер»: с оплатой возникла проблема. — Она вынула из стопки фирменный бланк и положила его перед Конни. — Филипп Райт говорил мне, что купил машинку на месте и полностью расплатился чеком, поэтому я, естественно, пошла в магазин, чтобы заявить об ошибке. Только когда управляющий попросил зайти к нему в кабинет, я поняла, что не все так просто. И там он сообщил, что чек за первый платеж был возвращен банком.

Она указала на красные буквы в конце второго листа:

— Господи!

— Ага. Когда я это увидела, лицо у меня стало цвета этого штампа. Я просто хотела избавиться и от машинки, и от всего, что было с ней связано. — Кэтлин опустила взгляд и уставилась на свои руки, погрузившись в воспоминания.

— И что было потом?

— Кажется, управляющий понял, как я потрясена. Он предложил мне воды и спросил, пользовалась ли я машинкой. Я ответила, что нет, и управляющий посоветовал мне подождать неделю и все обдумать. Если я захочу ее оставить, он составит платежный договор, а если нет, то кого-нибудь пришлет за машинкой.

— Но мы никогда ничего не покупаем в кредит, вообще никогда. Ты всегда учила меня откладывать, а уж потом тратить.

— Да.

— То есть ты все-таки решила оставить машинку, несмотря ни на что?

— Ну не сразу.

— А почему?

— Как ты помнишь, я вообще сначала не хотела машинку. Настолько, что даже ни разу не сняла крышку, чтобы на нее посмотреть.

— Но ведь ты любишь шить.

— Это пришло позже. А в тысяча девятьсот одиннадцатом году мне это совершенно не нравилось. Я вернулась после унизительного похода в магазин и нашла под дверью еще два счета. Я просто стояла и смотрела — даже не могла поднять их с коврика, потому что внезапно разучилась вообще что-либо делать, а попросить было некого.

Конни теперь видела мать в новом свете. Женщина, которая сидела перед ней и которая всегда имела собственное мнение по любому вопросу, сейчас казалась ей совершенно иной.

— И как ты поступила?

— Я понимала, что нужно со многим разобраться, но думать могла только о чем-то одном. Поэтому я решила сначала покончить с одним делом и уж потом переходить к следующему. И первой в этом списке как раз и стала швейная машинка. Когда-то она была очень красивая, хотя сейчас в это трудно поверить: золотые буквы потускнели, да и корпус слегка облупился.

— Я видела новые и вполне представляю.

— Я прочитала руководство, зарядила нить и попыталась сделать несколько стежков на старой салфетке. И тогда я поняла.

— Что поняла?

— Что, пока я занята тем, чтобы сделать как можно более ровный стежок, я не думаю о чертовом Филиппе Райте.

— Мама!

Кэтлин не обратила внимания на это восклицание.

— Я вынула из бельевого шкафа старую простыню, разрезала ее и сделала самые симпатичные тряпки для пыли, какие можно себе представить — с тонким кантом и идеальными стежками. И я наконец-то о нем не думала.

— Терапия.

— Что, прости?

— Это называется терапией — то, от чего тебе становится лучше.

— Да, так и было. — Кэтлин извлекла из стопки документов самодельный конверт, аккуратно сложенный в несколько раз. — Но когда нитка на шпульке закончилась, я снова обратилась к инструкции, ведь я не знала, что делать дальше. — Она стала разворачивать конверт. — И тогда я нашла вот это.

— Что это?

— Тайное послание.

Глаза у Конни расширились, точно блюдца:

— Давай же, рассказывай быстрее! Не могу больше ждать!

— Спокойно, всему свое время. Под ниткой, которая была там с момента отправки машинки с фабрики, оказалась полоска бумаги, намотанная на шпулю. Снять ее было очень сложно, потому что она была плотно прижата нитью, но я все-таки справилась.

Кэтлин наконец развернула конверт, извлекла из него узкую полоску бумаги и выложила на стол:

— Вот она.

Конни наклонилась вперед и прочла текст, шевеля губами:

— И что это значит?

— Это мне и хотелось узнать. На следующий день я отправилась в библиотеку, где просмотрела архив газет и наконец нашла то, что искала. — Она взяла бумажную полоску и снова тщательно, почти с благоговением, сложила ее в несколько раз. — Примерно в то же время, когда Филипп Райт прибрал к рукам наши деньги, на фабрике, где делали швейные машинки, началась забастовка. Предприятие закрыли на несколько дней, а после этого некоторые потеряли работу.

— Звучит довольно серьезно.

— Так и было. — Кэтлин подалась вперед, чтобы полностью завладеть вниманием Конни. — И знаешь, что в этом было самое важное?

— Не знаю, но ты мне сейчас скажешь.

— Причиной забастовки стали женщины. Тысячи работников рискнули всем, чтобы поддержать пятнадцать женщин. Сейчас, когда у нас есть право голоса и все остальное, это не кажется чем-то из ряда вон выходящим, но в одиннадцатом году мир был немного другим, уж поверь мне.

— Ты когда-нибудь пыталась найти эту Джин?

— Нет. Да и какой смысл? У меня были только эти два имени. — Голос Кэтлин смягчился. — Но я многим ей обязана, кем бы она ни была.

— Обязана?

— Благодаря ей я оставила машинку и с ее помощью оплатила все счета. Я повесила на свое окно объявление, и в течение нескольких недель стали поступать заказы. Немного, но достаточно, чтобы платить за еду и уголь. Бакалейщик, например, разрешал платить за продукты работой.

— В каком смысле?

— Он был вдовцом. Я штопала ему одежду, шила новые фартуки и все такое. В итоге мне даже пришлось настаивать, чтобы снова платить деньгами за сухофрукты и муку. — Она помолчала, погрузившись в прошлое. — Да, на это ушло несколько месяцев, но я всем все вернула, до последнего пенса. Не осталось ни кусочка той швейной машинки, за которую заплатил Филипп Райт. Иначе я не смогла бы ее оставить. — Кэтлин открыла расчетную книжку. — Все платежи я вносила лично управляющему магазина. Когда я полностью выплатила сумму и машинка стала моей, даже не знаю, кто из нас двоих радовался больше.

— А я ничего об этом не знала. Почему ты мне не рассказывала?

— Некоторые вещи в этой жизни лучше держать при себе. Я продолжила шить, чтобы и дальше платить по счетам. Сейчас ты не поверишь, но я долго специализировалась на белом белье: наволочки, ночные рубашки, даже несколько крестильных рубашек сшила. В результате я могла покупать только белые нитки, и это очень сокращало расходы.

Конни вспомнила о катушках ярких хлопковых ниток, лежавших сейчас в коробке у швейной машинки.

— А потом, — продолжала Кэтлин, — выполнив все финансовые обязательства, я решила, что, если Джин смогла — отважиться и попробовать что-то новое, почему бы и мне не попробовать. Я написала в Совет по образованию и добилась, чтобы мне снова дали работу, хотя они и пытались настаивать, что раз я все еще замужем, то не могу работать. — Она ненадолго замолчала. — И в итоге, поскольку я выиграла битву с ними и смогла вернуться в класс, я встретила прекрасного человека — учителя в моей новой школе — и вышла за него замуж.

— Папу.

— Да. Твоего отца.

— Значит, ты записываешь все в блокноты из чувства благодарности?

— Честно говоря, я и сама не знаю почему.

— Правда?

— Просто это кажется важным.

Конни уже и так была перегружена информацией, но все равно решила задать еще один вопрос:

— Еще хочу спросить… этот Филипп Райт — почему ты все время называешь его по имени и фамилии?

— Я не произносила его имени сорок лет. Ни разу. Но если бы я назвала его сейчас Филиппом, могло бы показаться, что это друг, с которым я потеряла связь. И уж тем более я не хотела называть его своим мужем. — Кэтлин встала и начала собирать бумаги. — Не буду дожидаться твоего вопроса: я не знаю, что с ним случилось, и мне наплевать. Я слышала, что он уплыл на «Титанике» и пошел на корм рыбам. — Она сложила блокноты и документы в стопку и снова перевязала все ярко-красной лентой. — А теперь как насчет завтрака? Есть хочется.

Фред знает, что это соседка Венди просунула ему в почтовый ящик зеленую листовку, приглашающую на импровизированную благотворительную распродажу с багажников автомобилей. Надпись на обороте взывала к совести:

За последние несколько недель похолодало, но, к радости Фреда, обещанного дождя нет. Он кладет в карман куртки шапку и отправляется знакомой дорогой в свою старую начальную школу.

Народу здесь собралось много. На спортплощадке, по его оценке, припарковано машин тридцать. Они стоят «носом» к стене, а крышки их багажников подняты: такое впечатление, будто стадо голодных диких животных требует обеда. Машины закрыли собой нарисованную яркой краской сетку для игры в классики и размеченные гаревые дорожки.

Все вокруг Фреда бурлит: одни семьи расхватывают то, что разонравилось другим. Особенно много здесь книг, столовых приборов и старых игрушек. Он подозревает, что все тайно надеются принести домой бесценное и при этом недооцененное сокровище, которое потом будут обсуждать по телевизору. Пораженный эксперт констатирует, что вещь стоит невероятно дорого, а телезрители улыбнутся и посетуют, что не оказались на месте того счастливчика, который не пожалел пятидесяти центов за малопримечательную вазу цвета лимонной помадки.

— Вы пришли! — кричит ему Венди.

Она стоит за столом, на котором разложены подносы с пирожными и печеньем. Фред замечает, что соседка продает и домашний хлеб — это вполне укладывается в общенациональную увлеченность хлебопечением. Он осматривается, чтобы понять, насколько его школа изменилась за двадцать пять лет.

— Я не мог отклонить такое великодушное предложение. — Фред улыбается и шутливо кланяется. — А где ваши дети?

— А всё! Были дети — и нет! Отец забрал их на последний дневной сеанс, посмотреть диснеевский фильм.

— Значит, у вас есть возможность простоять весь день на холоде без помех.

— Ну да. Хотите осмотреться или вы пришли за имперскими бисквитами[20]?

— Наверное, надо взглянуть. К сожалению, работы у меня по-прежнему нет. — Фред строит преувеличенно жалобную рожицу. — Так что я не собираюсь ничего покупать. Надеюсь, вы не обидитесь.

— Что вы! Просто ходите смотрите. И никогда не загадывайте, может, уйдете домой с выгодной покупкой.

Венди поворачивается к покупателю, а Фред начинает прохаживаться вдоль машин. Некоторые продавцы достали складные столики и разложили на них товары — у одних это получилось более художественно, чем у других. Народу на удивление много, а у некоторых столов даже собрались небольшие толпы потенциальных покупателей.

От одной из машин на его пути только что отошла большая группа детей — и сразу стало тише. Среди коробок, стоящих под столом для поклейки обоев, он замечает обшарпанный чемоданчик с большим ценником на ручке:

Он наклоняется, чтобы взглянуть поближе.

— Хотите, я вам ее достану? — предлагает продавщица. Она хорошо подготовилась к первым осенним морозам — на ней теплое пальто, шерстяная шляпа и перчатки без пальцев. Фред решает, что она не новичок на таких распродажах.

— Если можно, это было бы здорово.

Она вытягивает машинку в футляре на гаревое покрытие спортплощадки. Футляр обит имитацией крокодиловой кожи, частично уже порванной и открывающей приземистый деревянный каркас.

— Боюсь, ключа у меня нет, а закрыть ее можно, только защелкнув замки.

Он улыбается:

— Вы действительно продадите ее мне?

— Я очень хочу от нее избавиться. Мой муж вынул машинку из мусорного бака и притащил домой. Не знаю, о чем он при этом думал. Она уже несколько лет стоит у нас в квартире мертвым грузом.

Когда продавщица снимает крышку, Фред видит, что машинка очень похожа на ту, что у него дома, но находится в гораздо худшем состоянии. Черный корпус сильно поцарапан, золотые буквы превратились в серебряные, да еще и местами совсем выцвели, у шпульного челнока нет крышки, отсутствует и стержень, на который надевается катушка.

Фред уже собирается вежливо откланяться, как за его спиной раздается женский голос:

— Сколько вы за нее просите?

— Десять фунтов, — быстро отвечает продавщица, теряя всякий интерес к Фреду.

Он все еще сидит на корточках, изучая замки, но внезапно решает вмешаться в торги:

— Я даю пятнадцать.

— Пятнадцать фунтов? — уничижительно переспрашивает его соперница.

Он встает на ноги:

— Почему нет? Нужно просто немного любви — и она снова заработает.

— Если я вам дам шестнадцать фунтов, могу я ее забрать? — Женщина обращается к продавщице, но при этом гневно смотрит на Фреда.

— А вы точно оба понимаете, что она не работает?

Его конкурентка успевает ответить раньше него:

— И ладно. Я все равно ее беру на запчасти.

— Подождите, я был первым. — Фред шарит в карманах и вспоминает, что его возможности ограничены. — Вы победили. Поделом мне, я забыл дойти до банка. Так мне и надо.

Его конкурентка вручает продавщице десятифунтовую купюру и кучку мелочи:

— Лучше не мешкать, когда я рядом. — Хотя она выиграла торг, но все равно злится.

— Теперь она ваша. — Деньги перекочевывают в поясную сумку продавщицы. — Большое спасибо!

Покупательница закрывает машинку футляром и поднимает ее обеими руками, явно не собираясь доверять разболтанной ручке.

Фред решает достойно признать поражение:

— Она выглядит тяжелой. Может, донести ее до вашей машины?

— Я справлюсь, спасибо.

— А вы действительно хотите ее разобрать?

— Да, до последнего винтика.

— Может, продадите мне шпули? Ну если вы действительно не собираетесь на ней шить.

— Не знаю, есть ли они там вообще, но можем посмотреть.

Женщина направляется к выходу со спортплощадки и ставит покупку на одну из скамеек, предназначенную для пикника. Она снимает футляр, прежде чем Фред успевает понять, как она это сделала, и оказывается, что в боковом отделении есть четыре шпули, а в самой машинке — пятая.

— Давайте два фунта. На самом деле надо было взять с вас десять, но у меня приступ щедрости.

— Десять фунтов — это слишком много.

— А чего вы ожидали, когда задирали цену, даже не имея при себе денег? Я могла бы купить ее за полцены, может, даже за меньшие деньги, если бы вы мне не помешали. — Женщина с подозрением смотрит на него. — Да кто вообще повышает цену сразу на пять фунтов? Вы не в доле с продавщицей, случайно?

Фред шокирован:

— Конечно, нет! Даже не понимаю, почему вы могли так решить.

— Ну, сейчас на распродажах вообще творятся странные дела. — Она протягивает ему шпули. — Так вы берете или нет?

Он набирает серебро и медь:

— Извините, что мелочью, но вроде должно быть все правильно.

— Иметь с вами дело — одно удовольствие, — говорит она, вручая ему стальные катушки. На самом деле она явно так не думает.

— Я только не понимаю, зачем вы их разбираете, — пожимает плечами Фред.

— Мне нужны детали.

— А, вы их ремонтируете.

— Да нет же, я их разбираю и использую детали. — Женщина протягивает ему визитную карточку. — Вот, если вам понадобятся еще шпули.

Он, не глядя, кладет карточку в карман:

— Но почему бы их не починить? Кажется каким-то варварством.

— Никакого варварства, — резко возражает она. — Все, мне нужно идти. В любую минуту может появиться дорожная служба, а я не хочу получить штраф за парковку.

Она кивает Фреду, оставляет его на площадке и решительно направляется в сторону улицы.

— А, точно, — говорит он вслух и поворачивает к поредевшей ярмарке.

В заднем кармане Фред внезапно обнаруживает пятифунтовую банкноту, и это заставляет его по-новому взглянуть на представленные товары. Последовав совету женщины по поводу того, как правильно торговаться, он покупает за фунт красный пододеяльник с широкой черной полосой в углу, хотя его и предупредили, что это вечные чернила. Фред ловит взгляд, которым обмениваются продавцы — мужчина и подросток, — и понимает, что отстирывать это пятно пытались уже много раз. Тот же мрачный парень продает коробку с деталями от лего, за которую Фред явно переплачивает, вспомнив о том, как ему вечно не хватало в детстве карманных денег. Он возвращается к Венди, которая распродает за полцены последние несколько маффинов и булочек, и выкладывает оставшиеся деньги за помятый хлеб с оливками.

— Вам помочь с разборкой места? — предлагает он.

— Нет, все нормально, я тут пробуду еще час, да и мне помогут. Идите, хорошего вечера!

— Ну, если вы уверены…

— Нашли что-то ценное?

— Особенно ничего, только небольшой подарок для двух моих знакомых маленьких мальчиков.

— Ой, не надо было!

— Ладно, мне нужно идти.

Он уходит как раз вовремя: на выпечку за полцены слетаются и продавцы, и покупатели.

Очередь в мясную лавку на Грейт-Джанкшн-стрит растянулась от прилавка до улицы. Джин встала в конец и поправила импровизированную переноску — обернутую вокруг тела шаль, в которой располагалась не желавшая спокойно сидеть на руках Энни. Хотя девочка росла и становилась все тяжелее, носить ее таким образом все равно было намного удобнее, чем таскать по ступенькам взятую напрокат коляску.

Джин услышала, как стали оглашать список принятых и выполненных заказов: фарш, сосиски, окорок на кости, белый пудинг[21], черный пудинг[22], баранья грудинка. Непонятно, кто же съедал говяжью вырезку и баранью ногу: ее соседи по Литу почему-то их не покупали. Может, мясник сам забирал домой эти части туши и каждый день жарил себе и семье бифштекс с кровью?

Она заметила, что чем дольше шла война, тем больше менялась манера общения мясника. Вначале он всегда интересовался у покупательниц, приходили ли им письма от их мужей и сыновей, но мало-помалу перестал это делать. Джин предположила, что теперь мясник действовал по ситуации: если женщина покупала кусок подороже или просто брала больше мяса, что обычно сопровождалось и уменьшением темных кругов у нее под глазами, он вступал в более продолжительный разговор. Мясник избегал задавать прямые вопросы, но мог, например, сказать: «Рад видеть вас снова, миссис Смит» или: «Я слышал, в доках стали работать еще больше». У многих женщин мужья трудились клепальщиками и портовыми грузчиками, а сыновья ушли в армию или на флот. Эти дети росли у него на глазах, и он опасался интересоваться новостями, которые приносил почтальон.

В тот день Джин покупала колбасный фарш. Мясник отделил небольшую кучку розового мяса и заметил:

— Энни растет очень быстро. — Он запомнил имя девочки.

— Да уж.

— Сколько ей уже, миссис Кэмерон? — Он скатал в ладонях мясной шарик, взвесил его на весах, а потом завернул в бумагу.

— Почти полтора года. С трудом верится.

— Наверное, везде лазит? — Он взял у нее шестипенсовик и уложил пакет с мясом в ее корзинку.

Джин улыбнулась:

— Да, с ней нужны глаза на затылке, это точно. Подруга одолжила мне большую каминную решетку, чтобы закрывать печь, но эта штука огромная и неуклюжая, так что не знаю, как у меня с ней получится. Кажется, проблем от нее больше, чем пользы.

Мясник заметил, что женщина, стоящая в очереди за Джин, вздыхает и демонстративно шаркает туфлями.

— Уверен, вы что-нибудь придумаете, миссис Кэмерон. Спасибо за покупку.

Когда Джин вышла из магазина, все небо было затянуто тучами. Первые капли уже начали падать на тротуар. Она собиралась купить картошки, но ее еще нужно было найти, а сейчас у Джин не было сил таскаться по разным овощным лавкам, так что она ограничилась тем, что купила полбуханки хлеба в булочной на своей улице. Она обжарит пару кусочков в жиру, который останется на сковороде после фарша, и даст пожевать Энни — той понравится.

Подойдя к дому и подтянув повыше шаль, еще раз поразившись тому, как дочка потяжелела, Джин начала подниматься, считая ступеньки. Эта привычка была у нее с детства — так мать учила ее считать задолго до того, как девочка переступила порог школы. Джин успела насчитать восемнадцать ступенек и добраться до первой площадки, когда услышала, как на верхнем этаже звякнул почтовый ящик и почтальон начал спускаться. На втором пролете они поравнялись. Стараясь не встречаться с Джин глазами, он посторонился, чтобы дать ей пройти с корзинкой, а потом быстро сбежал вниз. Почтальон исчез раньше, чем она успела хоть что-нибудь ему сказать.

Джин остановилась у квартиры с ключом в руке. Пока она не открыла дверь, все еще было в порядке.

Что ж, подумала Джин, теперь не так, как несколько лет назад, когда Дональд, приходя домой, делился с ней всеми подробностями, будь то оброненная кем-то на работе заклепка или предстоящий субботний матч на Истер-роуд.

Сейчас все изменилось, настали другие времена. Она спала одна на широкой кровати и каждую ночь ложилась посередине, чтобы не чувствовать, что место слева пустует.

Энни заворочалась у нее на руках. Джин собралась с силами, вставила ключ в замок, открыла дверь и взглянула на половицы в коридоре.

Ничего.

Она вытерла ноги о дверной коврик и направилась прямо на кухню, чтобы поставить корзинку на стол. Если действовать осторожно, может повезти и Энни не проснется еще несколько минут. Джин аккуратно высвободила дочь из шали и положила ее во взятую напрокат кроватку, стоящую в углу комнаты. Та была уже тесной для ее дочурки, которая сильно выросла за последнее время. Внезапно Джин почувствовала, что задыхается, и ринулась к открытому окну, чтобы впустить немного свежего воздуха. На улице было тихо, только у подъезда разговаривало несколько женщин да продавец угля гремел своей тележкой. Она стояла и смотрела на привычную картину за окном, пока не услышала, как завозилась Энни. Повернувшись к дочери, Джин увидела конверт, который случайно оттолкнула в сторону, когда открывала дверь.

Квартира ей солгала.

— Я тут подумал, — сказал Альф, глядя на жену поверх газеты, — может быть, пора тебе уже купить новую швейную машинку? — Он несколько последних недель искал повод, чтобы сказать это.

— Новую? — Конни свернула последнее кухонное полотенце и положила на кучу белья, приготовленного для глажки.

— Да, самую новую.

Полотенца были жесткими: они слишком долго висели на веревке на заднем дворе и несколько раз намокали. Она понимала, что после того, как дождь пошел в первый раз, их следовало занести внутрь и развесить на кухне, но почему-то в тот момент ей это показалось сложным, и вот теперь они, скорее всего, будут царапаться. Может быть, стоит прополоскать их в уксусе и развесить сушиться заново?

Теперь нужно было заняться постельным бельем. Альф отложил газету, где только что прочел про полет американцев в космос, и встал, чтобы помочь: с простынями они всегда управлялись вместе, разводя и сводя руки, сходясь и расходясь, как будто танцевали медленный джайв. Когда этот танец с бельем закончился, он взял у нее простыню и еще раз сложил, перед тем как положить на стол.

— Мы можем себе это позволить: мне дали повышение, и я уверен, что видел, как ты посматривала на нее.

— Не знаю… — Это было правдой: она и впрямь не знала.

Он продолжал развивать свою мысль:

— Я слышал, как ты говорила про те машинки, которые были у тебя в больнице. Электрические ведь работают быстрее, правда?

— Понимаешь, скорость — это еще не все.

Он сменил пластинку:

— Пока ты там работала, какие машинки были у твоих коллег?

— В смысле, дома?

Он кивнул.

— Сейчас у всех электрические. Несколько недель назад я видела Пэт, она купила себе модель «Фазевейт». Стильная маленькая штучка, складывается в такой черный ящичек, наподобие косметички.

Альф не представлял, что такое косметичка, но решил продолжить:

— Ну и как насчет какой-то такой?

— Она не умеет делать стежки зигзагом, — сказала Конни. — Но вроде бы можно докупить для этого какие-то приспособления.

— Ну так и что? — не отставал он.

Она подумала о старой черной машинке, которую Альф засунул с глаз долой в глубь большого шкафа в коридоре — а ведь последняя работа даже осталась недоделанной.

— Я могу поискать подержанную. Наверняка, если поспрашивать, что-то подходящее найдется.

— Нет, Конни. — Он не собирался сдаваться. — Почти все, что у нас есть, когда-то принадлежало другим людям. Я хочу, чтобы у тебя было что-то свое, а не доставшееся в наследство от твоей или моей матери, упокой Господь их души.

И действительно, в квартире было полно мебели, столовых приборов, кастрюль и сковородок, оставшихся от прежних времен и еще слишком хороших, чтобы от них избавляться.

— Я смотрю, ты не отступишь, да?

— Думаю, тебе нужно купить новую машинку. — Альф выглянул в окно. Его взгляд упал на последние жухлые листья нарциссов, и он про себя отметил, что надо бы их в следующий раз убрать. — Я хочу купить ее тебе.

— Дорогой, нужно сначала как следует выбрать.

— Да, я понимаю, что спешить не нужно. Я уверен, что есть каталоги, по которым можно будет выбрать подходящую.

— Да ты же вообще про это ничего не знаешь! — засмеялась она. — За всю жизнь ты проявлял интерес только к каталогам с морковью и хризантемами.

— Ну, наверное, пора расширить круг чтения. В общем, я уже провожу собственные поиски.

— Серьезно?

— Да. Например, на прошлой неделе, возвращаясь с работы, я специально прошел мимо магазина и заметил, что все современные машинки оборудованы освещением. Это и заставило меня поразмыслить. На дворе шестидесятые, а не двадцатые. Если будет хороший свет, ты сможешь шить где угодно, а не только перед окном, как раньше. Это намного практичнее.

Она окинула взглядом кухню. Было бы и впрямь неплохо зимой сидеть здесь, за одним столом с Альфом, он будет читать газету и пересказывать новости, пока она работает.

— Посмотреть, наверное, стоит, — согласилась она. — Можем пойти в субботу, когда ты закончишь.

— Ты — эксперт, я на все согласен.

— Ну тебе же удается управляться со всеми твоими садовыми инструментами! — Конни посмотрела на кипу белья, лежавшего в корзине и требовавшего починки. — Мне, правда, надо бы с этим разобраться. Куча только растет, а подшивать руками очень долго.

— Тогда в субботу. И я серьезно. Не хочу, чтобы ты попыталась спустить все на тормозах. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Помни: у меня теперь новый участок. Ты же не хочешь, чтобы мои соседи думали, что вся моя одежда — одни обноски!

В дверь стучат как раз в тот момент, когда Фред садится завтракать. От громкого звука он вздрагивает и опрокидывает кружку. Горячая жидкость проливается в опасной близости от ноутбука, а затем по причудливой траектории ползет к краю стола и начинает стекать на пол.

— Секунду! Сейчас подойду!

Он убирает дорогую электронику подальше от лужи и застывает в нерешительности. Что сделать сначала: посмотреть, кто пришел, или убрать беспорядок? Фред хватает кухонное полотенце, останавливает льющуюся на пол струйку кофе и только потом идет открывать дверь, прямо с ноутбуком, опасно покачивающимся на руке. Дверь закрыта на все замки: он становится своего рода отшельником.

— Привет, Венди, — говорит он, посмотрев в глазок, на установке которого настояла несколько лет назад его мать, вопреки возражениям деда. — Подождите минутку. Мне надо найти ключи.

Он возвращается в кухню и роется свободной рукой в миске, где они всегда лежали. Но их там нет.

— Ключи, ключи, ключи… Крэбби, ты унесла мои ключи? Это смешно. Они должны быть либо в двери, либо в миске.

И тут Фред их видит рядом со старым ключом от футляра швейной машинки: он собирался добавить его в общую связку.

— Нашел! — кричит он.

Открыв наконец дверь, Фред замечает, что вид у его соседки совершенно измученный. Рядом стоит маленький мальчик, в каждой руке у него по машинке.

— Фред, простите, что прошу, но не могли бы вы присмотреть за Джо, пожалуйста? Мне нужно отвезти Майкла в больницу. Он только что упал с верхнего яруса кровати и как бы чего себе не сломал.

— Конечно! — Фред не задумывается с ответом. — Я могу пойти в больницу с вами, хотите?

Она качает головой:

— Джо сейчас не ходит в детский сад — оправляется от вируса. С вами я его оставить могу, но не думаю, что в больнице порадуются, если я возьму его с собой.

— Да, хорошо.

— Вас правда не затруднит? Муж на несколько дней уехал в Лондон, и я просто не знаю, к кому еще обратиться.

— Хорошо. У вас или у меня?

Венди виновато смотрит на него, качая головой:

— Лучше у вас. Я только что постирала, у меня вещи везде разбросаны. Мне стыдно вас приглашать…

— Да, хорошо, пусть остается тут. Уверен, мы что-нибудь найдем по телевизору.

Фред замечает выражение облегчения на ее лице. К ее глазам все еще готовы подступить слезы, но она явно приободрилась, мысленно поставив галочку напротив одного пункта в списке проблем и с чистой совестью переходя к следующему.

Он читает ее мысли:

— Как вы туда поедете?

— Возьму такси. Сейчас закажу. Большое спасибо. Вы и представить себе не можете, как сложно управляться с двумя мальчишками.

Фред оставляет дверь приоткрытой и идет вслед за Венди по лестничной клетке. Джо не сводит с него глаз. Его светлые волосы в полном беспорядке, как будто он только что проснулся. Фред опускается рядом с ним на колени:

— Хочешь узнать тайну, Джо? Мы не скажем Майклу.

Джо кивает.

Фред наклоняется к нему и шепчет на ухо:

— Я купил Крэбби новую игрушку, и она ее еще не видела. Давай посмотрим, будет ли она с ней играть?

Через пять минут жилище Фреда захвачено. Джо принес не только две машинки, но целый чемодан на колесиках, полный различных транспортных средств, а также одеяло и потрепанного плюшевого медведя. В течение получаса квартира превращается в очень сложный городской ландшафт с парковкой, шоссе и бургерной, где есть окно для автомобилистов. Крэбби поспешила спрятаться в спальне. Фред в равной мере ошеломлен и впечатлен гостем: он уже много лет не играл в машинки, но с готовностью вступает в игру и следует указаниям Джо.

— А где твои машинки? — спрашивает Джо, глядя на него чистыми голубыми глазами.

Фред не знает, что и ответить, но тут вспоминает:

— Они в доме моей мамы.

Он надеется, что это правда: будет жалко, если его коллекцию выбросили.

Джо решает сравнить автопарк:

— У тебя есть полицейская машина? — Он роется в чемодане. — А скорая помощь?

— Полицейская машина точно есть, а насчет скорой не уверен.

— Моя скорая помощь сломалась. — Джо вынимает игрушечный автомобиль. Выглядит тот печально: колеса отваливаются, одна из осей оторвалась — словом, нужен серьезный ремонт.

Фред внезапно чувствует себя так, как будто ему четыре года и он сидит у бабули под столом, а его машинки выстроены в ряд вдоль досок пола. Фред даже вспоминает зуд от ветрянки, как будто бы подхватил ее вчера.

— Джо, а может, сдать ее в автомастерскую и починить?

Фред встает и, стараясь не наступать на машинки, направляется к сушильному шкафу для белья. Красный пододеяльник, купленный на барахолке, готов вступить в игру:

— А это зачем? — спрашивает Джо.

— Хочу построить автомастерскую.

Джо сразу же проявляет живейший интерес:

— Отличная идея! — Малыш сгребает машинки в кучу. — Она нам очень нужна. Произошло ужасное происшествие.

— Да уж вижу.

— И как мы будем его строить?

— Для начала нужно убрать все машинки к тебе в чемодан, чтобы освободить место и сдвинуть стол.

Джо не очень уверен, что хочет это делать, и неохотно, по одной — из чувства протеста — начинает собирать машинки. Фред выдвигает стол на середину комнаты, театральным жестом расправляет алое приобретение и накидывает его поверх стола, прижимая свисающую ткань ножками.

— Это совсем не похоже на мастерскую. — Джо складывает руки на груди. Чувствуется, ему не нравится. — Ты сказал, что это будет мастерская.

— Ну да, надо ее еще построить. — Фред мешкает. Наверное, правильнее сейчас не брать лучшие ножницы бабули. Он подходит к плите, рядом с которой стоит горшок, наполненный всякими полезными вещами, достает оттуда кухонные ножницы и начинает ими щелкать.

— Итак, где сделаем дверь?

Глаза у Джо становятся как блюдца. Он теряет дар речи.

Фред берет инициативу в свои руки:

— Для начала нам нужно окно.

Он внимательно изучает пододеяльник, свисающий с одного края стола, и приступает к делу, вырезая в нем три стороны квадрата и оставляя его держаться на верхней стороне. Фред поднимает почти отрезанный лоскут и пришпиливает прищепкой.

— Вау! Ты сделал дырку! — восхищенно произносит Джо.

— Я сделал окно.

Джо поражен такими шалостями. Он начинает включаться:

— Должна быть еще дверь.

— Да, сэр. — Фред снова щелкает ножницами в воздухе, к восторгу своего четырехлетнего гостя. — Вот одна. — Он делает два глубоких вертикальных разреза и закатывает ткань вверх, закрепляя ее очередными бельевыми прищепками. — Хотите зайти, мистер автомеханик?

— Да, пожалуйста! — Джо вползает через дверь под стол и выглядывает из окна: — Привет!

Фред садится на пол напротив окна.

— Здравствуйте, мистер механик. У меня неполадки с машиной.

— Это скорая помощь?

— Да. Она издает очень странные звуки, мне нужен механик.

— Угу. Заезжайте в дверь, я посмотрю.

Фред молчит.

— И возьмите с собой бумагу, чтобы я вам выписал чек, когда закончу.

Через два часа Джо все еще не может покинуть новое рабочее место и настаивает на том, чтобы на полдник, прямо там, под столом, он съел сэндвич с рыбными палочками. Когда Венди наконец появляется вместе с Майклом, у которого рука упакована в ярко-голубой гипс, гараж уже полностью обустроен: к нему приделаны импровизированный почтовый ящик и картонная вывеска: «Автомастерская Джо». Майкл разрывается между гордостью за новенький гипс и завистью к младшему брату, которому тут явно было весело.

Когда его юный гость уходит домой, Фред лежит на полу, глядя снизу вверх на стол и снова вспоминая детство.

Позже, покончив с собственным сэндвичем, с рыбными палочками и каплей соуса тартар, и запив его бокалом холодного виньо верде[25], он снимает с полки швейные блокноты, которые положил туда, чтобы не потерять. Фред начинает просматривать их, в первую очередь обращая внимание на даты в начале каждого, и раскладывает на столе в хронологическом порядке. В последнем блокноте он находит то, что искал.

На одной странице Фред видит три ряда стежков — красных, зеленых и оранжевых — и подпись:

Венди не теряет времени и сразу же выдает Фреду список указаний:

— Учительница сказала, что это отличный проект, который родители могут делать вместе с детьми.

— Да ну? — отвечает Фред, не скрывая скептицизма.

— Ну да. Она, похоже, думает, что все мы первоклассные специалисты по шитью с кучей свободного времени. — Венди с надеждой смотрит на него и улыбается. — Я пойму, если у вас не получится.

— Ну, едва ли это так уж сложно. — Он просматривает указания. — Вы знаете, я бы не возражал, если бы вы сами взяли эту машинку и сшили сумку с Майклом.

Она даже вздрагивает:

— Фред, у меня обе руки левые. Я никогда не смогу этого сделать.

— Ладно, я попробую. Нужен какой-то определенный цвет? — Он обдумывает ситуацию, медленно один за другим обходя все шкафы в квартире. — У бабули была большая коробка с обрезками тканей, но я не видел ее с тех пор, как вернулся сюда. Наверное, дедушка ее выбросил.

— Да все равно. Чем светлее, тем лучше.

Они оба слышат, как у нее в квартире звонит телефон.

— Идите ответьте. — Он проводит рукой по еще не отросшим волосам на голове. — Предоставьте это мне.

— Спасибо, Фред. Вы меня буквально спасаете.

Он закрывает дверь и направляется к ноутбуку.

— Ну, всемогущая Всемирная сеть, расскажи мне, что делать. — Фред касается тачпада — и на экране появляется сообщение:

— Нет, подключен. — Он пытается снова.

Фред оборачивается к роутеру, включенному в розетку рядом с дедовской лампой. Знакомого бирюзового огонька нет. Кажется, он сломался.

— Блестяще, просто блестяще!

Он щелкает выключателями по всей комнате. Все остальное работает, даже радио, которое Фред еще ни разу не включал. Голос с сильным северным акцентом вещает: «Примесь вереска необходима для рододендрона…» Он с ужасом выключает радио. Даже обычно невозмутимая Крэбби, кажется, поражена.

— Передача деда по садоводству. — Фред смотрит на переключатель радиоканалов. — Черт возьми, как будто она меня ждала.

Он чувствует внезапную потребность уйти из квартиры. Его догнали непрошеные воспоминания. Фред снимает с крючка у входной двери флисовую куртку и выходит в дневную кутерьму города. «Пойду в библиотеку, — решает он. — Должна же там быть какая-нибудь книга по этому вопросу».

Как только Джин свернула за угол, сразу заметила мужчину. Она отступила в тень, чтобы он ее не заметил. Сначала нужно убедиться. Мужчина стоял у их подъезда и смотрел вверх. Дональд ли это?

Как только она с радостью поняла, что это действительно он, и уже набрала воздуха в легкие, чтобы изо всех сил выкрикнуть его имя, из дома напротив вышел сосед и направился к Дональду, чтобы его поприветствовать. Мужчины разговаривали пару минут, а потом Дональд — если это был он, в чем она опять стала сомневаться, остался один. Но он не сдвинулся с места. Чего он ждет? Джин никак не могла понять. Какое-то время он вглядывался в окна их квартиры, а затем пошел — нет, поковылял к подъезду и исчез в нем.

Итак, он повредил ногу, решила она, потому-то и писал так редко. Прошло десять недель со времени получения первого официального письма, которое перевернуло ее мир. Стандартная армейская формулировка «ранен» могла означать что угодно. И это письмо опередило все письма от самого Дональда. Почта приходила нечасто, что только усиливало ее беспокойство. В глубине души она понимала, что он немного стыдится того, что плохо умеет писать. Она старалась следить за новостями с фронта, которые поступали регулярно, и даже посмотрела фильм о битве на Сомме. Джин догадывалась, что, скорее всего, Дональд не хотел ей сообщать, что с ним случилось, чтобы не расстраивать, отчего ей становилось только хуже. Насколько же глупы мужчины, что не понимают этого, думала Джин. Не был исключением и Дональд.

Ее мысли обгоняли ее ноги, когда она шла по улице. Джин не спешила, ей надо было подготовиться к встрече — иначе он заглянет ей прямо в душу и она не сможет скрыть беспокойства. Она подумала, не забрать ли Энни от Ханны, чтобы девочка тоже разделила радость встречи. В немногих дошедших письмах Дональд постоянно интересовался дочкой. Было начало пятого, а Ханна не ждала ее до пяти, так что, наверное, лучше сначала прийти домой одной, без Энни.

В прохладном подъезде Джин ощутила, как сильно колотится сердце. Казалось, его было слышно и на верхнем этаже, где он уже ждал ее.

Есть ли у него ключ? Этого она не помнила. С каждым лестничным пролетом она обретала решимость. На последних ступеньках Джин наконец-то узнала его волосы песочного цвета: он прислонился к стене, утомившись от подъема. На колене, чуть ниже килта, виднелся шрам. Пусть Дональд сейчас хромает — это неважно, со временем он поправится. Больше всего ее обеспокоила его бледная кожа, запавшие щеки и болтающийся воротничок, который раньше тесно облегал крепкую шею.

Сейчас, когда она впервые за несколько месяцев увидела его, стало ясно, что Дональд скрывал от нее в письмах: рука, которую с такой готовностью пожал их сосед на улице несколько минут назад, была у него единственной. Пустой левый рукав свободно свисал. Память сразу же подсунула картинку нынешнего утра: она вспомнила, как Том протягивал обе здоровые руки, чтобы забрать у нее Энни на пороге своей квартиры, и она чуть не побледнела от гнева, жалости и зависти. Все внутри у нее задрожало, дыхание перехватило, и сразу же стало стыдно за такие чувства. Потом приступ прошел, и она почувствовала ненависть к себе.

— Джин… — Дональд посмотрел на нее добрыми серыми глазами и потянулся к ней. — Моя жена.

Она сразу вспомнила, как он обращался к ней в письмах: не «дорогая», не «милая Джин», а «Моя жена»: «Моя жена, у меня новости…», «Моя жена, я…» и наконец: «Моя жена, со мной все в порядке…».

— Да, — ответила она. — Твоя жена.

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его, и почувствовала, как поднимается в воздух.

Он мягко поцеловал ее, опустил на пол, прижал к себе и прошептал:

— Мне так жаль…

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Как я мог…

— Извинения принимаются.

— Принимаются?

— Да, Дональд. — Джин погладила грубую щетину на его лице. — Я принимаю твои извинения — не потому, что они были нужны, а потому, что ты хотел извиниться. Ты копил их несколько недель и вот сейчас наконец произнес. И я не хочу, чтобы ты их еще раз повторял.

Он замолчал. Поток слов, объяснений и сожалений был остановлен, не успев извергнуться. Наконец он кивнул в знак согласия и наклонился, чтобы поднять рюкзак, но она опередила, быстро схватив его и закинув на плечо.

— Я могу нести сам, — запротестовал он.

— Да, — ответила она. — Но если рюкзак понесу я, ты сможешь держать меня за руку, пока мы заходим в дом, а ведь так будет гораздо приятнее, правда?

Спустя несколько минут после того, как они открыли дверь, зашли, положили рюкзак и корзинку, сняли пальто и наконец снова закрылись от мира, ее внезапно накрыли воспоминания о проведенных вместе годах. Картины из прошлого замелькали перед ее мысленным взором. Вот Дональд запрыгивает на ящики на фабрике «Зингер». Вот они выносят вещи из поезда, на котором приехали в Эдинбург. Вот он смывает с себя грязь в раковине на кухне. Вот принимает у нее Энни через несколько минут после родов. Но ярче всего она видела, как водит пальцами по Библии в поисках того стиха, который и отправил их в путешествие:

Джин поняла, что снова настало время говорить. Но говорить не словами, а любовью, благожелательностью и надеждой — именно в надежде он нуждался больше, чем во всем остальном, что она могла предложить.

Готовя завтрак, Конни решила рассказать Альфу о вакансии. Она стояла у плиты и жарила квадратные колбаски[26]. На ней был фартук в цветочек, отороченный желто-золотой косой бейкой, — первое, что она сшила на новой машинке.

Горячий завтрак в воскресенье они оба очень любили.

— Я вчера утром встретила мисс Арчер в кооперативном магазине на Бред-стрит. Она сказала, что по мне очень скучают в швейной мастерской и до сих пор меня вспоминают, даже через семь лет.

— Серьезно?

— Она также сообщила, что скоро уходит на пенсию.

Конни еще минуту подержала на огне шкворчащую сковородку, достала из-под плиты подогретые тарелки и поставила на стол, а потом нашла в ящике ножи и вилки.

Она легко двигалась между шкафом и столом, где все лежало на тех же местах, что и в ее детстве, и могла бы это делать даже с закрытыми глазами. Ничего менять и переделывать ей не хотелось, несмотря на советы в женских журналах, которые она перелистывала в парикмахерской, куда каждые две недели ходила мыть с шампунем волосы и делать укладку. Постоянная тяга к изменениям и переделкам казалась ей утомительной.

— Подвинься, Альф. Мне надо накрыть на стол, а твоя газета мешает.

Он подчинился и отодвинул немного стул, хотя она вовсе не это имела в виду.

— На пенсию?

Конни слегка толкнула его, чтобы он отодвинулся с газетой еще подальше.

— Я не думала, что мисс Арчер уже предпенсионного возраста, видимо, она очень хорошо сохранилась.

— Ну и? — Альф отложил газету и стал внимательно слушать.

Конни вернулась к своему месту у плиты. Подцепляя щипцами розоватое мясо, она переворачивала колбаски одну за другой, следя за тем, чтобы не забрызгать жиром эмалированную плиту.

— Мисс Арчер сказала, что мне нужно предложить себя на ее место.

— И что ты думаешь? — Он встал, взял заварочный чайник и поставил его на стол.

— Не забудь грелку, — напомнила она.

— Да-да, помню, я просто внимательно тебя слушаю.

Он водрузил на теплый чайник связанную вручную грелку.

Конни полила яйца расплавленным жиром от колбасок — яркие желтки и белок сразу потускнели.

— Не знаю, что и думать.

— Ты же не видишь себя в конторе с бумагами и не хочешь проводить собеседования с новыми сотрудниками?

— Наверное, я бы справилась, но не уверена, что хочу этого.

Она вынула из духовки рогалики, купленные в булочной на углу, и выложила их на большое овальное сервировочное блюдо, расписанное ивами, — оно было у них в семье, сколько она себя помнила.

— Почему?

— Потому что я люблю быть в команде. — Она говорила в настоящем времени, сама того не понимая. — Я люблю шить и решать проблемы. Брать порванную тряпочку и зашивать ее, пытаться заставить вещи прослужить как можно дольше. Это постоянные новые маленькие вызовы. — Она помолчала и продолжила: — Ну то есть мне это подходит. Такой уж у меня характер.

— Я думал, что мисс Арчер шила тоже.

— Да, она шьет, но не наравне со всеми — только когда работы слишком много и ее надо делать быстро. — Конни намазала на рогалики соленое масло. — Между теми, кто сидит за машинками в мастерской, и управляющей в конторе никогда не было особой связи. И я не уверена, что хочу переступить черту.

— Ну ты могла бы попробовать — возвращайся и посмотри, как справишься.

Конни взяла лопатку:

— Все остынет, если мы не начнем есть.

— Да, давай.

Альф протянул тарелку. Яичница была такой, как он любил: с хрустящими краями и мягким, дрожащим в середине белком, который лишь слегка растекся по сковородке. Альф разрезал ножом первый желток — и желтое море разлилось по белому фарфору.

Конни не нравились яйца, которые напоминали ей каких-то жутких слизняков, но она научилась их готовить именно так, как нравилось мужу. Она никогда не говорила ему, что от одного запаха яиц ее подташнивало. Были вещи, которые ему просто не следовало знать.

— Мне кажется, руководящая должность не для меня. Я люблю играть в одной команде с девочками, — сказала она, несмотря на то что самой младшей из «девочек» в их мастерской было тридцать восемь лет.

Он опустил в желток мякиш булки:

— Понятно.

— Но мне кажется, что если одна из швей получит место миссис Арчер, то ее собственное место освободится. Им всегда будут нужны люди, чтобы штопать простыни, подшивать униформу и шить шторы для операционной. — Она поддела на вилку кусок бекона. — Больница старается не выбрасывать вещи, которые еще можно починить, и ускорить этот процесс нельзя. Это не завод, где новые детали делаются на конвейере. Логики в появлении новых дырок на простынях можно не искать. Курильщики постоянно прожигают их сигаретами. Давно пора запретить курить в палатах.

Она уже собиралась оседлать любимого конька, но Альф отвлек ее:

— Кто-то еще хотел бы получить это место?

— Не знаю. Может быть, Пэт: она моложе нас всех. — Конни уже мысленно совершила переход от «них» к «нам». — И с цифрами управляется хорошо. Наверное, ей это даже нравится.

— То есть человеку со стороны оно не достанется?

— Едва ли.

— Ну так что, хочешь попробовать? — Альф попытался задать этот вопрос как можно более непринужденно, как будто бы он вообще не имел никакого значения.

— Руководящую работу? Нет.

Конни доела завтрак, погрузившись в свои мысли, а Альф вернулся к газете и больше не касался этой темы, решив, что жена сама может принять решение, все хорошенько взвесив. Когда они закончили завтракать, Альф счистил остатки еды с тарелок и сложил посуду в раковину. Так было каждое воскресенье: она готовила, а он убирал со стола под звуки радио.

Конни потянулась к газете и стала листать ее в поисках страницы с кроссвордом.

— У тебя карандаш есть?

Альф порылся в кармане домашнего кардигана мокрыми, покрытыми мыльной пеной руками и нашел огрызок карандаша. Осмотрев грифель, она осталась им недовольна:

— Этот тупой.

— Извини, минуточку. — Он вытер руки, вынул перочинный нож и стал точить карандаш.

— Альф! — покачала она головой. — Не над столом же! Не на кухне!

Он вышел из кухни, помедлил и продолжил ритуал заточки карандаша:

— Итак, если Пэт станет новой начальницей, она сама будет подбирать себе замену?

— Наверное.

— Что ж, уверен, что она сделает правильный выбор.

Конни очень хотелось вернуться к работе, но она сама должна была принять решение. Когда он возвратился, она уже с головой погрузилась в кроссворд.

— Быстрее давай карандаш, дорогой. Я уже придумала четыре слова.

Фреду не удалось обогатить себя знаниями в области техники шитья, хотя он и обнаружил в библиотеке целых пять книг на эту тему. У него с собой не оказалось удостоверения личности, которое позволило бы ему записаться и брать книги на дом, так что пришлось вернуться с пустыми руками.

Магазин у дома был открыт, как всегда в это время, и Фред решил зайти. Может быть, шоколадка вознаградит за чувство утраты, нахлынувшее на него с новой силой, когда он услышал, как по радио специалист давал советы по поводу компоста.

— Привет, Фред, — говорит Ева, распечатывая коробку жевательной резинки и высыпая ее в автомат у стойки.

Он молча кивает.

— Все нормально? Ты как будто что-то потерял.

— Так и есть.

«Только не что-то, а кого-то», — мысленно поправляет он ее.

— Здесь? Мы вроде ничего не находили.

— Нет, не здесь. Неважно. — Фред останавливается у полки со сладостями. — Хочу шоколадку.

— А, понятно. День такой, да?

Он проводит рукой по соблазнительным упаковкам.

— Эти штуки надо бы назвать «Сплошной вред», заявляет он. — Отличный бренд был бы. — Фред выбирает три большие фиолетовые плитки и кладет их на стеклянный прилавок.

— Это все?

— Да, — отвечает он и тут же спохватывается: — Точнее, может, вы могли бы мне кое с чем помочь?

— Может, и могла бы, — говорит Ева, сканируя штрих-коды вредных шоколадок.

— Вы шили в школе?

Она морщится:

— Это было довольно давно, но да, конечно. Все девочки шили. Мальчики работали по дереву, а мы занимались шитьем и готовкой. Я научилась делать очень хороший яблочный пирог, надо сказать. Спасибо мисс Янг.

Он воодушевляется:

— Допустим, что мне — совершенно гипотетически — надо кое-что сшить. Как к этому подступиться?

— Ты имеешь в виду — на машинке?

— Да.

— Твоя бабуля тебе не показывала?

— Мне очень стыдно, но я не помню.

— Ну, я могу рассказать, как нас учили в школе, но портниха из меня так себе.

— Давайте.

Она достает два бумажных пакета веселенькой бело-розовой расцветки и кладет их перед собой.

— Мы брали ткань и скалывали ее булавками, намечая шов. — Она берет шариковую ручку, которая всегда лежит на прилавке рядом с лотерейными билетами, и делает отметки. — Здесь и здесь.

— Ага.

— А потом мы наметывали шов ниткой другого цвета, чтобы он лучше был виден. — Она замолкает, мысленно переносясь в школьные годы. — Длинными стежками, вот такими. — Она рисует аккуратные черточки вдоль розовой полоски на пакете.

Звенит дверной колокольчик, и в магазин входит дородный мужчина. Он направляется прямо к ним.

— Простите, — говорит он.

Ева продолжает объяснения:

— И потом мы делали шов поверх наметки…

— Простите! — вмешивается мужчина. — Там на улице дорожная служба, и мне нужна мелочь для парковочного счетчика.

Он явно не собирается ждать, когда Ева закончит, и намерен получить то, что ему требуется.

— Да-да. — Фред отходит, забирая шоколадки. — Я уже услышал все, что хотел, большое спасибо.

Она качает головой:

— Нет, Фред…

Но он уже выходит и не слышит ее.

Мужчина протягивает ей десятифунтовую банкноту:

— Разменяйте, пожалуйста.

— Простите, касса не открывается без покупки, — лжет Ева.

Она разрезает целлофан на очередной коробке с мятной жевательной резинкой и начинает заполнять второй автомат, не спеша закидывая в него по одной упаковке.

Фред методично планирует проект «Сумка для обуви». Он выкладывает на кухонный стол все, что, по его мнению, понадобится ему для начала работы: ранец-рюкзак, инструкции из школы, портняжный метр, ножницы.

Подумав, он решает, что одиннадцатидюймовые портновские ножницы из швейной коробки — это некоторый перебор и вообще инструмент опасный, так что откладывает их в сторону.

За свои тридцать пять лет Фред никогда не переступал порог благотворительного магазина. Впервые он купил подержанные вещи, когда посетил несколько недель назад барахолку. Тогда ему удалось удачно приобрести шпули, и теперь ему кажется, что через полчаса он уже вернется домой с аккуратно сложенным отрезом ткани, подходящей для детской сумки. Терпение не входит в число его добродетелей, и ему еще предстоит открыть то чувство удовольствия, когда, зайдя в букинистический магазин за книгой, которую давно искал, выходишь еще с тремя только потому, что они показались интересными.

Ближайший благотворительный магазин выглядит совершенно пустым, и Фред только укрепляется в убеждении, что все, что продается в таких местах, никому не нужно. Он бродит по помещению, не зная, что предпринять. Может, подождать продавца?

Чтобы занять время, Фред изучает стойку с мужскими рубашками и куртками. Пара толстых шерстяных пальто выглядит многообещающе, на одном из них даже осталась бирка, но размер не тот. Перебрав рубашки и свитеры, он добирается до галстуков. Здесь представлена мода различных десятилетий, с шириной на любой вкус: от едва заметных шнурков до внушительной рыбины. Фред снимает с вешалки несколько штук и изучает их: если он снова устроится на работу туда, где нужно носить галстуки, здесь, похоже, можно будет ими разжиться. Фред уже начинает думать, что в магазине вообще нет сотрудников, как вдруг из подсобки раздается голос:

— Доброе утро. Отличная погода, не правда ли?

Он не видит, кто говорит, пока продавщица не выпрямляется: это высокая женщина с очень длинной седой косой, достающей ей до талии. Она немного напоминает ему ведущую передачи про садоводство, вроде той, что любил смотреть дедушка. В руках у нее желтый, как подсолнух, заварочный чайник.

— Да. — Поддерживать беседу он не очень умеет.

Продавщица пытается найти чайнику место на полке, которая и без того переполнена.

— Очень милый, только вчера пришел. Если вам нравится, я бы на вашем месте сразу брала. К обеду его уже купят.

— Я на самом деле не это ищу, — отвечает он. — Но цвет отличный.

Неужели вся его социальная жизнь свелась к разговорам с дамами возраста его матери об особенностях посуды?

— Веселенький, — соглашается она.

— Мне нужна ткань.

Она отодвигает несколько мисок и разрисованный цветами кувшин, после чего все-таки находит чайнику место на полке.

— Хотя, наверное, можно выставить его в окне, кто-нибудь наверняка сразу заметит и возьмет.

Она снова забирает чайник с полки и направляется к кассе. Фред идет за ней.

— Так насчет ткани? Чтобы шить?

— Ну, у нас вообще нет тканей как таковых.

— А…

— Но можно разрезать какую-нибудь одежду. Это для пэчворка?

— Мне нужно сшить сумку. — Он лезет в карман куртки за бумажкой с указаниями. — Вроде такой…

Женщина пододвигается ближе к свету и надевает очки, висящие у нее на шее на блестящем зеленом шнурке. Она берет у него бумагу.

— В эту школу ходит моя внучка.

Он понимает, что она старше, чем ему сначала показалось, хотя это не так уж важно.

— И что вы думаете?

— Много времени это не займет. Максимум час.

— Да, но мне нужно то, из чего шить.

Все эти походы по магазинам очень отличаются от того, к чему он привык: обычно Фред быстро выбирает конкретные товары и сразу уходит.

— Вам надо чем-то выделиться, чтобы отличаться от других детей.

Фред об этом не задумывался, но, похоже, она права. Он слишком хорошо помнит, как в суматохе переодевался в школьном спортзале и в результате несколько раз приходил домой в чужой одежде. Майкл должен легко находить свою сумку среди трех десятков других.

— Да, логично. Что у вас есть?

Она подходит к вешалкам с одеждой.

— Мальчик или девочка? — Женщина пронизывает его взглядом. — Или это неважно?

— Не знаю, честно говоря. — Фред не совсем понимает, что она имеет в виду. — Это для мальчика, который живет рядом со мной. Его мама попросила меня сшить ему сумку, потому что у меня есть швейная машинка, и я был так глуп, что обещал попробовать.

— У вас есть швейная машинка?

— Да, бабушкина, старая.

Эта незнакомая женщина как будто заколдовала его: обычно он не так разговорчив.

— Ну, честно говоря, у нас не такой большой выбор практичных тканей. Есть несколько платьев, но как-то нехорошо разрезать их на кусочки всего лишь для сумки. — Женщина снимает с вешалки горчичного цвета юбку в черную полоску. — Она тут уже довольно долго висит.

Фред мотает головой:

— Я немного не это ищу.

— Мне казалось, вам нужно что-то особенное… — Женщина вешает юбку обратно. — А она точно особенная.

Он чувствует себя не в своей тарелке. Видимо, при таких покупках надо соблюдать определенные правила, первое из которых — не рассказывать продавцу о планах на их сокровища.

— А шторы? — спрашивает он. — Они у вас есть?

— Нет, такие товары продаются в нашем магазине в Стокбридже.

— Ладно, я дойду и посмотрю там.

Он снова надевает рюкзак.

— Подождите, я проверю, открыты ли они. — Она возвращается к прилавку, открывает потрепанную папку на кольцах и начинает водить по странице ногтем, покрытым белым лаком с блестками. — Сегодня они закрыты до обеда.

— Эх…

Фред смотрит, как она медленно поворачивает за ручку чайник, стоящий на прилавке, — точно так же, как это делала бабуля, — и вдруг уносится воспоминаниями в детство, когда он приходил из школы и пил сок, а она чай.

Продавщица оставляет чайник в покое.

— Сколько он стоит? — спрашивает Фред.

— Три фунта. Был кувшин из того же комплекта, но уже продан.

Он роется в карманах в поисках мелочи и выкладывает ее на прилавок:

— Я возьму.

Похоже, проект обойдется ему дороже, чем он рассчитывал.

Из кухонного окна видно, как в кормушке суетится лазоревка, а три зяблика клюют ячменные зерна, которые просыпались на землю. Дерево, саженец которого высадили здесь более сотни лет назад, тянется вверх и отмечает собой границу между квартирой Фреда и соседней. Задний двор, общий для одиннадцати квартир, с раннего утра до сумерек наполнен птичьим пением. Изначально он должен был служить для сушки белья и использоваться всеми по очереди, но сейчас почти у всех есть сушильные машины, так что задний двор пустует. Только жители двух квартир на нижнем этаже по-прежнему оставляют тут мокрое белье, используя веревки, натянутые между семифутовыми чугунными шестами. Фред замечает, как Венди учит Джо и Майкла развешивать одежду — так же делала и его мама, когда он был маленьким.

Фред сидит перед швейной машинкой и пытается вспомнить, куда же вставлять нитку, периодически справляясь с инструкцией, закачанной в телефон. Вставить удается не с первой попытки: рычажки давно не использовались, а натяжение нити в шпульке приходится подкручивать отверткой. Он делает пробные стежки по старому кухонному полотенцу, пока результат не начинает устраивать.

Перед тем как отрезать, Фред четыре раза отмеряет нужный кусок ткани и делает пометки карандашом. Ножницы бабули — вещь опасная. Они гораздо острее, чем он предполагал. Наконец Фред готов начать шить и пытается вспомнить указания Евы.

Сколоть.

Сметать.

Прострочить.

Получится ли у него?

Перед началом работы он заваривает себе чай в новом чайнике. Женщина из первого благотворительного магазина сказала ему, что на работу над сумкой должно уйти около часа. Фред уверен, что у него все получится.

В магазине людно. Настало время обеда, и образовалась небольшая очередь из тех, кто пришел за куском шотландского пирога и соком. Фред углубляется в проход между стеллажами, делая вид, что рассматривает представленный выбор зубной пасты и детского шампуня. Когда рабочие покидают магазин и расходятся с обедами по своим белым фургонам, он чувствует себя довольно глупо.

— Привет, Фред. Что интересует сегодня?

— Помните, я спрашивал, как нужно шить?

— Да-да, конечно, и ты убежал тогда, прежде чем я закончила.

— Да?

— Да, ты ушел, и я так тебе и не успела досказать остальное.

— Действительно.

Она смотрит на него, и в уголках ее губ зарождается улыбка.

— Ты же сделал, как я сказала, да? — Она заливается краской, как девчонка, которую застигли целующейся с мальчиком у школьной велосипедной парковки.

— Да, именно.

— Мне так жаль.

— Я сделал ровно так, как вы говорили. Тщательно следовал инструкциям.

— О боже!

Он радостно ей улыбается:

— А теперь я принес показать, что получилось, хотя вы сознательно пытались мне помешать.

С довольным видом он достает из-под мышки результат своего труда и выкладывает его на стеклянный прилавок, поверх змеек и летающих тарелок.

Она берет сумку в руки и осматривает ее:

— Здорово, Фред! Очень впечатляет. И сколько ты работал?

— Полчаса — чтобы выкроить, час — чтобы вручную наметать красивой оранжевой ниткой, двадцать минут — прострочить на машинке, а три часа — чтобы вынуть ту нитку, которой я наметал ткань по вашему совету.

— Три часа?

Ее всегда выразительное лицо кажется сейчас невозмутимым, но голос выдает: в нем слышится едва сдерживаемый смех.

— Да. Вас правда так учили?

— Да, в средней школе. Моя учительница шитья была просто помешана на том, чтобы все было идеально — настолько идеально, что, закончив школу, я больше ни разу ничего не шила.

— Теперь понятно почему.

Ева достает из-под прилавка конфеты и накладывает в бумажный кулек.

— Возьми, пожалуйста, в знак моих извинений.

— Это был сущий кошмар, — говорит он, однако принимает ее предложение о мировой. — И несколько раз я уже думал о том, — Фред делает в воздухе характерное движение, — чтобы взять ножницы.

— Но все-таки удержался. И молодец!

Он разглаживает ткань и сворачивает свое творение.

— Мой первый проект в жизни. Честно говоря, я им горжусь.

— Твоя бабуля была бы рада.

— Думаете?

— Да, несомненно.

Фред не находит что ответить, а потому только кивает и машет на прощание. Он идет по знакомому тротуару домой — потому что теперь его дом здесь, хотя, если бы его спросили, в какой именно момент он стал считать эту квартиру своим домом, Фред не смог бы ответить.

Записные книжки разложены на кухонном столе.

Среди них нет двух одинаковых. Сначала Фред делит их на отдельные группы: одну — с почерком бабули, другую — с более изящным почерком его прабабушки.

После этого остается только найти даты и разместить записные книжки в хронологическом порядке в одну длинную линию — с одного края стола до другого. Однако это занимает у него больше времени, чем казалось, потому что он постоянно отвлекается.

Каждая записная книжка — словно окошко в прошлое не только его семьи, но и сотен других людей. И хотя ему очень интересно, Фред чувствует себя немного неловко, как будто он подглядывает.

— Я ухожу, — крикнула Джин с кухни.

Она слышала, как Дональд в спальне одевает Энни, застегивая белые пуговички на ее платье.

— Ты готова? — спросил он.

— Да, папа.

— Посмотрим, сколько раз ты сможешь сегодня поймать луну.

Наступило недолгое молчание.

— Одна луна, сквозь облака и…

— Поймала!

— Еще луна, сквозь облака и…

— Поймала!

Джин подождала, пока игра не закончится.

— Пять лун! Энни Кэмерон, ты лучше всех на этой улице ловишь луну!

— Пять лун! — пропищала она.

— А теперь волосы…

— Не-ет! Не волосы, не волосы!

В этот момент Джин закрыла за собой дверь.

Эдинбургская резиновая компания не терпела опозданий — особенно сейчас, когда с фронта шли заказы на тысячи пар обуви, так что ей нужно было успеть отметиться вовремя.

Джин никогда не говорила Дональду, как ей там не нравится. Она с трудом терпела серную вонь, но это была какая-никакая работа, а они очень нуждались в деньгах, так что Джин скрывала свои чувства от него и старалась выглядеть веселой. Проверка швейных машинок теперь казалась ей плевым делом — порой ее даже одолевала ностальгия. Джин могла бы сесть на трамвай и не идти домой пешком в течение часа, но, чтобы сэкономить заработанные тяжким трудом деньги, она стойко противостояла этому искушению, если только не шел сильный дождь. Перед самым домом она почувствовала, как сильно натерла ноги — туфли давно следовало сдать в починку, молотком и гвоздиками тут было не обойтись. Однако, поднявшись на последний этаж, она натянула на лицо улыбку. Дональд был жив и здоров, и хотя в глубине души Джин все еще испытывала ярость из-за того, что война сделала с ним, она научилась это скрывать.

Он широко распахнул дверь, и Энни, проскочив у него между ног, кинулась к ней. Дурное настроение тут же улетучилось. Джин взяла малышку на руки и расцеловала.

— Ты хорошо вела себя с папой?

Энни энергично закивала:

— Хорошо, и у нас есть секрет!

— Секрет?

Дональд в притворном отчаянии покачал головой:

— Энни, девочка моя, шпиона из тебя не выйдет.

Джин подняла брови, пристально посмотрев на него:

— Какой секрет?

— Сначала зайди и налей себе чай. Я скажу, когда ты сядешь и дашь ногам отдохнуть.

— Что на ужин?

Она сняла пальто и повесила его на крючок в прихожей, смахнув с воротника несколько длинных волосков.

— Тушеное мясо с морковью и большие жирные клецки.

Она не могла поверить своим ушам:

— Что, прости?

— Что слышала. Теперь садись и делай, что я сказал.

— Это как-то связано с твоим секретом?

— Может быть. — Он не собирался сдаваться.

— Дональд, ты же не играешь в карты? Ты проиграешь больше, чем выиграешь!

Отец Джин был игроком, и она до сих пор вспоминала те времена, когда им приходилось жить только на ее зарплату.

— Конечно, нет. — Он явно обиделся. — Как ты вообще подумать могла!

Она подошла к плите и подняла крышку кастрюли. Комната заполнилась чудесным ароматом, который, кажется, проникал в каждую клеточку ее тела.

— Ладно, я больше не буду ничего спрашивать. Скажешь, когда захочешь.

Дональд выложил в маленькую миску немного морковного пюре с подливкой и стал дуть, чтобы еда остыла.

Пока Энни ела, Джин рассказывала о баржах на канале, который проходил рядом с фабрикой; о чайке, которая пыталась украсть ее обед; она махала руками, показывая, как быстро птица спикировала на нее, нацелившись на сэндвич желтым клювом. Дональд слушал и ничего не говорил. Им и так было хорошо.

Когда Энни переодели в пижаму и уложили спать, они наконец сели за стол и начали ужинать сами.

— Итак, у тебя от меня какой-то секрет? — спросила Джин.

Дональд положил мясо и густую подливку на тарелки с голубыми каемками.

— Это хороший секрет. Ну то есть надеюсь, что тебе понравится.

— Ммм… Тебя кто-то учит готовить, пока я весь день на работе? — Она тут же спохватилась: — Ой, я не это имела в виду.

— Я знаю, неважно.

— Правда очень вкусно!

— Так что, сказать тебе?

— Ну хватит уже секретов! Рассказывай.

Он улыбнулся. Это была настоящая улыбка, а не вымученная усмешка, и она подумала, что давно уже не видела его таким радостным.

— Я был в доках.

— Ты брал Энни в доки?

— Не сегодня. Я ходил туда в начале этого года.

— Ты ходил в доки восемь месяцев назад и брал Энни с собой?

— Да не хмурься, я оставлял ее у Ханны, — ответил Дональд. Он разрезал ножом одну из трех огромных клецек на своей тарелке. Мясная подливка сразу же стала заливаться во все дырочки и бороздки в тесте. Отложив нож, он взял вилку.

— Я ходил в доки, чтобы сказать мистеру Джеймсу, что не смогу работать.

— Работать?

— Помнишь, он говорил, что работа будет меня ждать, когда я вернусь?

— Боже, я начисто об этом забыла.

— А я — нет. — Дональд похлопал себя по тому, что осталось от его левой руки: длина культи как раз позволяла закрепить на ней протез. — Я решил, что мне нужно сходить и объяснить, почему я не стану требовать, чтобы он сдержал обещание.

— Ты ходил в январе, а я об этом слышу только сейчас?

— Я не хотел, чтобы ты расстроилась из-за новостей, которые я тогда узнал.

Он встал и пошел к раковине налить себе воды.

Джин поняла, что будет дальше:

— Ох нет… Его сын?

— Да.

— Но разве его сын не был в университете?

— Был, но его призвали, когда он закончил. Он собирался стать инженером.

— Собирался?

— Его убили через восемь дней после того, как он попал на фронт.

Дональд вернулся за стол.

— Сколько молодых людей погибло…

— Это было в прошлом августе. С тех пор мистер Джеймс почти не ходит на работу; всем заведуют управляющие, а он приходит только подписать бумаги.

— И зачем ты мне это сейчас рассказываешь?

— Я говорил же тебе, что ходил в январе и узнал про его сына.

— Это и есть твой секрет?

— Нет, наверное, я плохо объясняю. — Дональд еще глотнул воды. — Через несколько недель я оставил ему записку. Написать ее нормально мне стоило большого труда. Я писал, что мне жаль было узнать о его сыне и что я не могу вернуться на работу на ту же должность. И сказал, что если я могу чем-то помочь, то пусть даст мне знать. Я не думал, что мистер Джеймс ответит, но хотел обязательно ему написать. Чтобы он знал, что я понимаю.

С тех пор как Дональд вернулся из Франции, Джин стала замечать, что между ними постоянно возникают какие-то недомолвки. О чем-то он не хотел рассказывать, а она научилась не спрашивать. Но в некоторых случаях Дональд поступал удивительным, неожиданным образом, так что у нее дыхание перехватывало.

Дональд перевернул последнюю клецку и смешал с морковным пюре. Он хорошо наловчился есть одной рукой.

— Думаешь, он получил твою записку? — Джин заключила, что подгонять его не имело смысла, так что она просто доела последний кусок мяса и терпеливо выжидала.

— Видимо, да. Но я точно этого не знал, пока на прошлой неделе не получил от него письмо. Он просил меня прийти к нему, вот я и пошел этим утром. — Дональд отложил вилку. — Я взял Энни с собой, потому что ее мистер Джеймс тоже хотел увидеть.

— Так…

— Был такой человек, я забыл, как его зовут… — Дональд нахмурился, пытаясь вспомнить. — Нет, точно забыл. Так вот, он сказал, что с фронта вернется много солдат с ранениями. Вроде меня. — Дональд посмотрел на нее и продолжил: — И он знал, что этим людям и их семьям нужно где-то жить, поэтому построил для них дома под Норт-Бериком. Такие сельские домики, со свиньями и курами. — Дональд наклонился к ней через стол. — Мистер Джеймс хочет сделать так же — и он хочет чем-нибудь помочь нам.

Она покачала головой:

— Так не бывает.

— Я бы согласился с тобой, но не в этот раз. Он хочет сделать что-то для нас с тобой. И для Энни.

— Свиньи, куры? Я понятия не имею о курах, только яйца варить умею.

Дональд не обратил внимания на ее замечание.

— И вот сегодня мы с Энни пошли к нему. Клянусь, Джин, я не знал, о чем пойдет речь, иначе я бы тебе сказал. — Он заговорил так быстро, что слова наползали друг на друга. — Но я хотел сначала узнать, хорошие ли будут новости.

— Пока не знаю, что сказать.

— Мистер Джеймс встретил нас рядом с университетом и отвел в квартиру в Марчмонте. Раньше она принадлежала его сыну: он жил там, когда был студентом. — Дональд глубоко вдохнул. — И мистер Джеймс предлагает ее нам. Мы можем жить там, сколько захотим.

Джин недоверчиво спросила:

— Зачем это ему? Он ведь о нас совсем ничего не знает.

— Он запомнил меня и записку, которую я ему написал. Он сказал, что показывал ее жене и дочери и они сами ему предложили. Они не пользуются квартирой, а продавать не хотят, потому что с нею связано много хороших воспоминаний.

— Но…

— Это не бесплатно — мы будем вносить арендную плату.

— А сколько?

Она отказывалась верить, что все это возможно, пока не получит все факты.

— Мистер Джеймс спросил, сколько мы платим за эту квартиру, и я ему ответил. Он сказал, что готов брать две трети от этой суммы. Он просто не хочет сдавать квартиру совсем незнакомым людям.

— Понятно.

Он взял ее за левую руку — ту, где на пальце было надето обручальное кольцо ее матери.

— Что ты думаешь? Свиней и кур не будет, но мы сможем жить там до скончания нашего века, если захотим. Это запишут прямо в договор аренды.

— Дональд Кэмерон, скажи честно: эти сказки ты мне рассказываешь, чтобы ободрить после трудного рабочего дня?

— Нет, все это правда.

— Ну ладно. — Она откинулась на спинку стула. — Но у меня один вопрос.

— Всего один? — улыбнулся он. — Не похоже на тебя.

— Квартира большая? Комната и кухня, как здесь?

— Две спальни, гостиная, кухня. А в чем дело?

— Дело в том, — она обошла стол, встала позади него, взяла его руку и положила себе на живот, — дело в том, Дональд, что скоро нас будет четверо.

Рут закрыла за собой дверь квартиры. Она ненавидела ночные дежурства.

После недолгого ожидания на улице показался красно-белый даблдекер и стал взбираться в горку к автобусной остановке. Она заплатила за проезд и села в конце нижнего этажа, где было свободно. Автобус тяжело, скрипя передачами, поднимался от Кэнон-миллс к Джордж-стрит. Перед ней сидел мужчина средних лет с аккуратно подстриженными седеющими волосами. Вдруг он принялся ковырять мизинцем в ухе. «Интересно, — подумала Рут, — поступали бы так люди, если бы знали, что на них направлены камеры, отслеживающие каждый их шаг?» Мужчина вышел у подножия Маунда[27] и приветственно помахал рукой женщине в вишнево-розовой курточке. Они обнялись. «Теперь, — подумала Роуз, — у женщины на рукаве может остаться его ушная сера».

Автобус снова тронулся, с усилием взбираясь по крутым изгибам Маунда, мимо банка и библиотеки, направляясь к Лористон-Плейс и Королевской больнице. Она взглянула на окна отделений, где шторы были задернуты неплотно, и сердце у нее забилось еще сильнее. Водитель заглушил двигатель на Арчибалд-Плейс, и из автобуса вместе с Рут вышли еще с полдюжины таких же, как она, работников ночной смены.

Маленькая раздевалка с единственной голой лампочкой, с множеством шкафчиков для хранения, располагалась на первом этаже старого сестринского корпуса, и там сильно пахло дезодорантом для ног и накрахмаленным бельем. Рут никак не могла справиться с замком шкафчика: тонкий ключ отказывался становиться в нужное положение. Наконец ей удалось открыть дверцу. На верхней полке горкой были сложены серые платья, которые выглядели так, будто были сшиты из выцветшей джинсовой ткани. Но как только она их коснулась, всякие ассоциации с небрежной повседневной одеждой, которую носят любители музыки и солнца, мгновенно исчезли.

В больничной прачечной за последние три года из этой одежды выбили всю жизнь, и, хотя ткань уже не казалась такой жесткой, удобней платья от этого не стали. Поверх них надевались передники, хрустевшие от крахмала. Манжеты рукавов ни в чем им не уступали, а жесткими белыми воротничками, казалось, можно было резать хлеб, да так, что любой точильщик гордился бы.

Рут здесь уже третий год. И он почти закончился.

Она собрала униформу, прикрепив воротничок к платью тремя булавками и пристегнув пуговицами манжеты. После этого Рут надела через голову платье, закрепила передник английскими булавками, так чтобы они не были видны, и подпоясалась. Черные кожаные туфли уже хорошо разносились и были мягкими, но ей никогда не забыть тех ужасных волдырей, что она заработала в первые недели дежурства.

Рут захватила необходимые мелочи: карманные часы, ножницы, бумагу, ручки, антацидные таблетки. После этого она поправила на себе накрахмаленную шапочку, застегнула ее сзади и приколола к прическе обязательными белыми невидимками. Заставить шапочку выглядеть опрятно никак не удавалось, особенно в ортопедическом отделении, где каркасы кроватей сбивали ее с головы раз по двадцать за смену. По ее мнению, одноразовые бумажные шапочки, которые носили молодые медсестры, были гораздо разумнее, как и платья на молнии и без передников. Традиция — это хорошо, но все же она отнимает много времени. Рут накинула красный шерстяной плащ и вышла на улицу. Пройдя мимо неприметного морга, она поднялась по лестнице, ведущей в длинный операционный коридор. В ближайшие двенадцать часов глотнуть свежего воздуха ей не удастся.

Ортопедическое отделение располагалось на первом этаже — там же, где и приемное. Рут не знала, случайно так вышло или нет, но была рада, что ей не придется подниматься по бесчисленным пролетам на самую верхотуру, сейчас ей хватало и одного. Оставалось лишь пройти через высокие двойные двери отделения, и она вспомнила, как раньше они казались ей последним барьером между спокойствием и паникой. Но это было очень давно.

Она повесила плащ и направилась к медицинскому посту, минуя кухню, бельевую и комнату, которую непосвященные могли принять за хранилище не то строительных лесов, не то оборудования для поднятия тяжестей. Помещение казалось мечтой любого мальчишки: болты, гайки, ключи, сверла — и все в одном месте.

Что ж, это, возможно, ее последние ночные дежурства — потом она вернется в дневную смену, мысль об этом не могла не радовать. Нужно пережить только сегодняшнюю и завтрашнюю ночь, а если учесть, что первая ночная смена уже началась, оставалось выдержать завтрашнюю.

Даже в огромной голубой сумке из «Икеи» модель Singer 99К нести неудобно, и она бьет Фреда по ногам, пока он идет к автобусной остановке по оживленной улице. «Завтра, — думает он, — на ногах будут шрамы». Фред решает ехать на автобусе только в одну сторону, а обратно идти пешком, хотя тем самым он лишит себя возможности сесть на верхнем этаже и подглядывать в окна квартир таких же горожан, как он сам.

Через сорок минут Фред приезжает в Лит и идет по незнакомым улицам. Пропустив свой поворот из-за упорного нежелания достать телефон и свериться с картой гугла, он в конце концов оказывается рядом с бывшей начальной школой, превращенной в ремонтную мастерскую. Над входом в каменной кладке можно прочитать слово «девочки».

Здесь Фред чувствует себя привычно и в то же время странно. Застекленный купол пропускает свет в общую зону в центре здания, а вдоль стен коридоров тянутся ряды вешалок, установленных на доступной для детей высоте. Но теперь вместо курток и полупальто здесь красуются яркие материи, мотки толстых ниток, а из висячих горшков во все стороны лезет хлорофитум. В открытых дверях бывших классов виднеются разнообразные механизмы и краски. Он следует в глубь здания кружным путем, и по дороге его сопровождают то Моцарт, то хип-хоп, то передача «Дневная драма», идущая по «Радио-4».

Ярко-зеленая дверь кабинета 18В закрыта, и Фред стучит. В ответ доносится что-то неразборчивое.

Когда дверь открывается, он сталкивается лицом к лицу с той самой женщиной с распродажи.

— Да? — Она, кажется, начинает его припоминать.

— Привет. — Фред указывает на голубую сумку, которую поставил на пол. — Мне сказали, что вы можете мне помочь.

— Это вы вчера звонили?

— Наверное. Я действительно звонил и разговаривал с каким-то мужчиной, он дал мне этот адрес.

— Это был мой отец. Заходите.

Комната разделена пополам высокими стеллажами. Квадратные полки пусты, а рядом со стеллажами стоит большая коробка с пенопластовыми шариками и чем-то упакованным в пузырчатую пленку.

— Пока я работаю, расскажите, что у вас, — говорит она, нагнувшись над коробкой. — Мне нужно все это к вечеру доделать и вернуть. Меня ждет покупатель.

— Мне правда нужен совет. Не уверен, что туда обратился…

Она выпрямляется. В руках у нее подставка из плексигласа.

— Зависит от того, что вы хотите узнать.

— Вы чините швейные машинки?

По ее лицу он сразу же понимает, что это очень неудачный вопрос: оно мгновенно меняет выражение с «я занята, но слушаю» на «боже мой, опять какой-то идиот!».

— Кажется, я объясняла в прошлый раз?

— Да, на той распродаже. Вы оставили мне карточку. — Фред понимает, что начинает нести вздор. — А потом я ее потерял…

— Я разбираю старые машинки, так что хорошо понимаю, как они работают, но вообще-то их не чиню. — В ее тоне он улавливает снисходительные нотки. — Если вам нужен мастер, посмотрите в «Желтых страницах».

— Наверное, мне лучше объяснить?

Она поворачивается к нему спиной и продолжает распаковывать ящик, вынимая из него свертки и выкладывая их на длинный стол, который, судя по всему, служит еще и верстаком.

— Я слушаю, просто мне правда надо работать.

— Да, так вот… — Довольно неловко говорить с человеком, который всерьез намерен вас игнорировать, но Фред упорствует: — У меня есть старая швейная машинка — ручная, модель 99К. — Женщина не отвечает, и он продолжает: — Я решил, что мне нужно кое-что в ней заменить, я посмотрел в Интернете. — Тут Фред явно слышит усталый вздох, но решает не обращать внимания. — Думаю, что нужны широкая лапка для подгиба и, может быть, лапка для подрубки.

Она начинает разворачивать свертки и раскладывать их содержимое на столе. У окна стоит старинный портновский манекен, и она вешает ему на шею серебряную цепочку. От нее, как лучи от солнца на детском рисунке, расходятся длинные шпули, покрытые красной, черной и фиолетовой эмалью. Она выкладывает на верстак с десяток брошек, декорированных, насколько он может судить, частями механизма намотки. Следующим на стол отправляется поразительное ожерелье: на толстой серебряной цепочке болтается круглая крышка с задней части более крупной машинки.

— Интересные штуки. — Они действительно его поразили.

— Рада, что вам нравится.

— Все запчасти идут в дело?

— Я стремлюсь. А гайки и шайбы я завтра расплавлю в горне.

— Может, мне стоит вернуться, когда вы будете не так заняты?

— Я почти закончила.

— Хорошо. — Ему не по себе от таких ярких доказательств ее творческого подхода.

Она поворачивается к нему:

— Так что вам, собственно, нужно? Ну то есть кроме деталей.

— Я довольно много пользуюсь машинкой, и, похоже, ей требуется не просто смазка механизма. Рукоятка ходит немного туго, и вот я думаю, что ее, может быть, нужно смазать изнутри, куда я не могу добраться. — Он явно взволнован. — Я понял, что вы не механик, но, может, у вас будет время посмотреть?

— Если она старая, я могу вас от нее избавить.

— Ну я не хотел бы, чтобы ее разбирали на части.

— Я найду ей хорошее применение. Как говорится, в дело пойдет все, кроме скрипа, — улыбается она. — Судя по тому, что вы говорите, ей, возможно, пора на покой.

— Я точно не хочу ее продавать. Это исторический предмет, и мне нравится ею пользоваться.

Она качает головой:

— Всю эту винтажную моду я совсем не понимаю. Сама бы я просто купила новую.

— Так вы не можете помочь? — Он чувствует, что выхода нет.

— Я эмалировщица и ювелир, а не механик.

— А-а…

— Но, наверное, я могу посмотреть, — смягчается она. — Хотя ничего не буду обещать. Может, там, внутри, что-то так сломано, что уже не починить.

— Но у вас же есть запчасти, правда?

— Да, но они мне нужны вот для этого. — Она обводит рукой стол и указывает на манекен. — Так что, возможно, у меня как раз нужной детали и не найдется.

— Так я могу оставить ее у вас? Посмотрите? — Фред уверен, что она хочет от него отделаться, но предпринимает последнюю попытку. — Пожалуйста.

Она идет к двери и возвращается с метлой, которой начинает сметать пенопластовые крошки.

— Да, наверное, но ни завтра, ни на этой неделе я не смогу посмотреть. У меня сейчас самая горячая пора — последние шесть недель перед Рождеством.

— Спасибо, я очень вам благодарен. — Он понимает, что буквально пресмыкается перед нею.

— Оставьте вон там, в углу. — У нее звонит телефон, и она смотрит на экран. — Я должна ответить, это важно. Запишите свой номер на доске. Там слева внизу лоток, в нем лежит мел. Я позвоню, когда посмотрю ее, и скажу, что думаю.

Она нажимает на кнопку «Ответить»:

— Алло, это Эллен, чем могу помочь? — И отворачивается от него к окну.

Он понимает, что аудиенция закончена.

Джин не любила приходить первой, но она привыкла каждое утро являться в библиотеку Фаунтинбриджа к десяти, чтобы час провести за газетами. Сегодня в зале периодики тише обычного, подумала она, кивнув постоянным посетителям, которые подняли головы, когда она зашла в зал. Иметь информацию — это хорошо. Сначала она читала «Скотсмен», потом «Глазго геральд», а когда заканчивала с ними и оставалось время, переходила к «Манчестер гардиан», если эту газету удавалось заполучить. Газеты размещались на наклонных стендах, которые можно было опускать и поднимать под свой рост, и ей нравился этот процесс. Во многом поэтому она продолжала ходить сюда, а не в другую библиотеку, которая была ближе к дому. Ей нравились такие физические упражнения, и Дональд, хотя его уже не было на свете много лет, наверняка одобрил бы то, что она каждый день выходит из дома: сам-то он терпеть не мог сидеть в четырех стенах. С годами его перестало волновать, что кто-то смотрит на его пустой рукав, и неудобный протез он надевал только в случае крайней необходимости. Они с Джин вместе с детьми обошли весь Эдинбург и ели обернутые в жиронепроницаемую бумагу сэндвичи и в ботанических садах, и в Блэкфорд-Хиллс, и вообще где угодно. Они часто ездили на автобусе в Портобелло, где заказывали фиш-энд-чипс, смотрели в сумерках на огни прибывающих в Форт судов и пытались угадать, из какого порта они пришли, а потом возвращались домой с кучей песка в туфлях.

Даже когда Дональд стал плох, а дети выросли и сами завели семьи, они продолжали приезжать каждое воскресенье. Они вместе гуляли в парке Медоуз и по дорожке за Королевской больницей. Он всегда радовался, когда внуки бегали наперегонки, соревнуясь, кто быстрее принесет ему конский каштан или цветущую веточку вишни. В последний год его жизни маршрут длиной в милю все сокращался, но все гуляли вместе с ним, пока ему наконец не стало совсем сложно преодолевать короткое расстояние от квартиры до парка. Он умер буквально через несколько недель, оставив в доме каждого из своих детей наследство в виде грязных высоких сапог и шерстяных шапок.

В этот день Джин обратилась к «Глазго геральд» в первую очередь. Из Клайдбанка сообщали — она слышала об этом по радио накануне вечером, — что фабрика «Зингер» закрывается двадцать седьмого июня. Джин подалась вперед и ладонью расправила страницу, позабыв о темно-серой типографской краске, которая немедленно испачкала ей пальцы. Хотя со времени отъезда Джин прошли десятилетия, она постоянно держала руку на пульсе и следила за новостями родного города, но при этом не делилась своим интересом ни с Дональдом, ни с кем-либо еще. И вот сейчас фабрика окончательно закрывалась. В войну ее бомбили, потом модернизировали, затем ее даже посещала королева, но постепенно производство сокращалось. Слухи о закрытии ходили уже несколько месяцев. Несомненно, если бы она все еще жила в Клайдбанке, то слышала бы, как это обсуждают во всех укромных уголках: такие новости никогда не остаются секретом для людей, которых они затрагивают в первую очередь. Джин знала, что должна сделать. До станции Хеймаркет она сможет добраться примерно за полчаса. Но она не спешила узнавать расписание: Джин ждала уже шестьдесят девять лет, так что еще несколько дней погоды не сделают.

Джин подождала на платформе, пока поезд не уйдет. Теперь она была ниже ростом сантиметров на пять: содержание кальция в старых костях постепенно уменьшалось, и позвоночник сжимался. Но внутри она была в десять раз сильнее, чем та восемнадцати — летняя девочка, а еще в сотню раз решительнее. Джин вдохнула знакомый запах железа и стали, поднимавшийся от рельсов. Она знала, что станция с шестью тупиковыми путями должна была измениться, но все-таки не была готова к тому, что здесь окажется так безлюдно.

Последний раз, когда Джин стояла на этом же месте, с нею рядом был Дональд. А вот теплый свет и голубое небо, казалось, были прежними — история повторялась.

С того дня ей больше всего запомнились страх и стыд. Страх она тщательно прятала за маской уверенности. Именно она была в те дни движущей силой, она принимала решения, но так и не смогла признаться ему, как тогда боялась, что все пойдет неправильно. И Джин никогда не забывала, как Дональду было стыдно за то, что он подвел ее. Он лишился храбрости и смог обрести ее снова гораздо позже, без нее, когда оказался на фронте.

Джин взглянула на станцию с платформы, откуда все было хорошо видно.

Хаотичное сочетание старых зданий и новых пристроек казалось одновременно и знакомым и чужим. Она подумывала вернуться еще в прошлую пятницу, в последний день работы, после того как увидит все своими глазами, но не смогла заставить себя отправиться в путешествие. Это было бы подло, так что стоило несколько дней подождать. Джин знала, каково терять работу, каково быть изгнанным. Дональда это просто разрушило, и ей не хотелось видеть сейчас, почти семьдесят лет спустя, такую же пустоту на лицах других мужчин и женщин.

Джин порылась в сумочке в поисках конверта, который захватила из дома, нащупала его и сформулировала для себя новый план. Она пойдет к воротам, если только они еще существуют, — к тем самым воротам, на которых когда-то висело объявление о результатах голосования после забастовки. Она собиралась войти в них, вступить в логово драконов и встать там, чтобы защитить их всех.

А потом она вернется в город, пройдет по улицам с рядами жилых домов, многие из которых были разрушены в результате бомбардировок[29], дойдет до своего старого подъезда — просто чтобы посмотреть. И купит мороженое — как напоминание о том, что случались тут и счастливые моменты.

Но в итоге ничего из этого Джин делать не стала. Никакой радости во всем этом не было. Она вдруг поняла, что все, что ей необходимо было доказать, уже доказано в другой жизни, когда она стояла на освещенной солнцем платформе, держала за руку любимого мужчину и собиралась уехать вместе с ним несмотря ни на что.

Джин села на следующий поезд до центрального вокзала Глазго. Там она пересела на пассажирский до Эдинбурга, выбрав некурящий вагон.

Сидевший напротив нее молодой человек в сером костюме листал ежедневник на кольцах. Пощелкивая ими, он делал записи, планируя свою жизнь прямо у нее на глазах. Джин видела, как ее попутчик черными жирными чернилами выводит крупные буквы:

Дописав последнее слово, он открыл кожаную папку и достал фотографию женщины с маленьким ребенком, погладил ее пальцем и улыбнулся, потом захлопнул папку и застегнул на ней кнопку. После этого молодой человек порылся в портфеле и вынул какие-то бумаги.

— Как жаль, что вам приходится работать в поезде, — сказала Джин. — Из окна такие прекрасные виды открываются.

Он удивленно посмотрел на нее:

— В любой другой день я бы полюбовался вместе с вами, но мне надо готовиться к собеседованию, прошу прощения.

Она кивнула:

— Да, конечно, не буду вам мешать.

Пейзаж за окном был куда интереснее, чем журнал, который она купила на вокзале и отложила после нескольких первых страниц. Все оставшееся время Джин просидела, сложив руки на коленях и наблюдая за проплывающими за окном видами, которые менялись по мере того, как поезд двигался все дальше на восток. Через полтора часа он прибыл на станцию Хеймаркет. Оставалась еще одна остановка.

Она начала собирать вещи: убрала очки для чтения в чехол, на котором одна из ее внучек вышила крестиком голубые буквы:

Джин погладила неровные стежки, которые любила еще больше за детскую неумелость.

Раздался свисток, и поезд снова тронулся. Почти сразу стало темно: они въехали в туннель, а через несколько минут прибыли на вокзал Уэверли — огромный, закопченный, пахнущий соляркой. Ее попутчик вышел из поезда первым, а затем предложил ей руку.

— Спасибо, — поблагодарила Джин.

Она похлопала себя по сумке и поискала в карманах билет.

— Что-то забыли?

— Да просто журнал.

— Хотите, я за ним схожу?

— Нет, но спасибо за предложение. Оставлю его следующим пассажирам.

— Вы знаете, куда идти?

— Да-да, я здесь живу. Я знаю.

— Вы уверены?

Сам он уверен не был. Сейчас, на платформе, она казалась ему довольно хрупкой и болезненной.

— Все будет хорошо, — заверила она. — У меня есть трость.

— Осторожнее, пожалуйста.

— Конечно. Удачи вам на собеседовании!

С легкой улыбкой молодой человек пошел прочь от нее, но в конце платформы обернулся и помахал ей рукой, как будто они были давнишними друзьями, а не просто незнакомцами, которые случайно встретились на миг перед тем, как вступить в очередной этап жизни.

Джин постояла, переводя дыхание. Тем временем на другую сторону платформы прибыл еще один поезд. Из его дверей вышли десятки людей в деловых костюмах и с кожаными портфелями, бесцельно шатающаяся молодежь с рюкзаками и женщины с детьми. Она отошла к колонне, чтобы не оказаться ни у кого на пути, а потом направилась в вестибюль вокзала, радуясь, что у нее с собою только сумочка.

Джин повернула налево и, вспомнив, какие крутые ступеньки у гостиницы, решила не спеша подняться к улице по длинному пандусу, помогая себе тростью. Запах города нельзя было перепутать ни с чем. Угольной пыли от паровых двигателей больше не было, зато остался аромат, который доносил ветер, колышущий ранние летние цветы в садах. А еще в воздухе города чувствовалось нечто, намекающее на присутствие денег.

На Принсес-стрит она поняла, что с тех пор, как позавтракала, прошло уже много времени. Стоило где-нибудь заказать чашечку чая.

Джин решила зайти в «Дженнере».

Через десять минут она уже стояла в отделе косметики крупнейшего универмага Эдинбурга и представляла, как в этот же самый момент женщины по всему миру вдыхают сотни ароматов дорогого парфюма в магазинах, подобных этому, и их мозг вынужден обрабатывать миллион посланий одновременно. Но она прошла дальше, отказавшись от предложений познакомиться с новыми образцами, и поднялась по ступенькам в атриум. Лифт был крошечным — всего на четверых человек, но зато здесь в углу стоял стул, абсолютно лишний, по мнению молодежи. Однако Джин никогда бы не позволила себе сидеть в лифте, поэтому она только покрепче сжала медный поручень. Кабина двинулась вверх.

Ресторан находился в передней части здания. Джин выбрала место у окна и стала ждать, когда у нее примут заказ. Со своего наблюдательного пункта она могла видеть почти всю Принсес-стрит — с одного конца до другого. Автобусы, такси, автомобили стояли в длинных пробках, и над всем этим возвышался Эдинбургский замок.

Ей принесли чай и теплый скон[30] с малиновым джемом и несоленым маслом. Она изучала выпечку с профессиональным интересом. Недурно, разве что слишком плотное тесто. Жир смешивался с мукой машинным способом, а не вручную, но вполне приемлемо. И джем определенно не домашний: цельных ягод не было. Джин улыбнулась сама себе: не так-то легко бороться с предрассудками, которым следовала всю жизнь.

Она потянулась за сумочкой, которую убрала под стул, чтобы та не мешала проходу. Почувствовала запах пудры. Защелка на ее пудренице опять раскрылась — может быть, стоило вернуться в ароматный отдел косметики и все-таки выбрать новую. Дональд наверняка уговаривал бы ее так поступить: он всегда хотел, чтобы у нее было все лучшее.

Джин вынула из сумочки драгоценный конверт и, прежде чем положить его на край стола, смахнула с него пудру. Конверт содержал обрывки ее прошлого. Чай уже должен был завариться. Она заглянула в чайник и, увидев крупные листья, поняла, что ей потребуется ситечко. Джин пила чай, ела скон и смотрела на улицу. Чаевые она оставила щедрые.

Рут повесила красный плащ в раздевалке и стала внимательно рассматривать себя в зеркало над раковиной. Она плохо спала, а утро следующего дня наступит еще нескоро.

Девушка раскрыла косметичку в поисках тонизирующей губной помады.

— Не знаю, зачем я это делаю, — произнесла она в пустоту, но все равно накрасила губы. Затем закрепила накрахмаленную шапочку еще двумя белыми невидимками, чтобы лишний раз защититься от разрушительного воздействия балканских рам для лежачих больных[31], превращавших каждую кровать в отделении в высокотехнологичное ложе с балдахином.

Рут сделала глубокий вдох и, натянув на лицо улыбку, открыла дверь.

На сестринском посту медсестра вечерней смены чертила какой-то график.

— Вы выглядите усталой. Плохо спали? — спросила она.

— У меня под окнами дорогу перекапывают, — ответила Рут, убеждаясь, что помада оказалась бесполезной.

— Беруши, хотя, наверное, вы и сами знаете.

— Я пробовала, но они вылетают.

— Ох, ну ладно, у вас последняя ночь, так что осталось всего несколько часов. — Она отколола от внутренней стороны передника ключи, которые предназначались для шкафчика с лекарствами, и передала Рут. — Вторая сестра опаздывает, но придет до того, как я уйду. Ничего, если я сразу отдам вам ключи? А то еще случайно домой унесу.

— Да, конечно. — Рут приняла ключи, став участником короткой церемонии, которая повторялась в больнице изо дня в день.

Медсестра сложила вдвое карту наблюдений и написала на обратной стороне дату.

— Я составлю отчет о смене. Он мне помогает лучше уложить все в голове.

— Сколько вам еще тут?

— Всего несколько недель.

— Уже нашли работу?

— Еще нет. Что-то да подвернется.

Медсестра взяла металлическую картотеку «Кардекс», положила ее на колени и склонилась над ней.

Когда Фред приезжает, Эллен что-то фотографирует. Она жестом приглашает его войти.

— Мне немного осталось, — говорит она.

Он видит, что женщина размещает брошку на куске твида, намотанном на портновский манекен, и поправляет угол прожектора.

— Я не спешу.

— Я тоже. Мне надо закончить большой заказ на Рождество. До вашей машинки руки у меня дошли только на выходных.

Эллен неплохо управляется с фотоаппаратом: снимает и с расстояния, и крупным планом, после каждой серии снимков рассматривая получившиеся кадры на компьютере. Похоже, ее все устраивает.

— Спасибо.

Фред надеется, что за работу в выходные Эллен не потребует доплаты.

— Она на скамейке, на дальнем конце. Сходите посмотрите.

Его машинка стоит рядом с тремя другими, в черных чехлах разной степени потертости. Фред снимает со своей машинки крышку. Эллен не просто починила механику — она сделала куда больше.

Старая машинка сияет в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна.

— Отлично выглядит, — говорит он. — Металл гораздо ярче, чем раньше.

— Очень хороший образец, — нехотя отвечает Эллен. — Не особенно обветшавший. Если соберетесь от нее избавиться, дайте мне знать.

— Боюсь, она не продается, но спасибо, что сделали всю грязную работу. Я просто не понимал, с чего начать.

Над длинным столом к стене привинчен кусок ДСП, где развешены клещи и молотки — от мелких до самых крупных. Каждый инструмент обведен мелом, как будто жертва на месте преступления. На краю стола стоит старая квадратная жестянка с внушительной паяльной лампой и полудюжиной газовых баллонов. Банки из-под варенья заполнены отвертками, рабочие концы которых направлены вверх.

Фред смотрит на паяльную лампу:

— Серьезные у вас агрегаты. Видно, что вы ими не крем-брюле взбиваете.

Эллен корчит гримасу:

— Да это ладно, вы бы видели то оборудование, которое я только что заказала!

— Я так и не понимаю, зачем вы их уничтожаете.

— А я не понимаю, почему вам хочется их сохранить. Просто зафиксируем несогласие по этому вопросу.

Он решает сменить тему:

— Вы говорили, что нашли для меня какие-то детали?

Она открывает шкаф и достает оттуда типичный столовский поднос.

— Ой, я такой не видел со школы.

— Пастуший пирог и лазанья?

Фред кивает, вспоминая детство.

Эллен пускает поднос по столу в его сторону:

— У меня в школе то же самое было.

— В следующий раз будем говорить: «когда мы были маленькими».

— Точно! Мой племянник ходит в ту же школу, где я училась, и очень странно в таком возрасте снова иметь дело с рождественскими пьесами и тому подобным.

— Тут надо разобраться?

— Наверное. В общем, смотрите — это все, что есть. Мне не до конца понятно назначение некоторых деталей, если честно. Я ведь их просто разбираю. Но вы, наверное, должны знать больше — вы же у нас специалист по антиквариату.

Фред не обращает внимания на подколку и начинает вынимать мелкие детали из огромной кучи.

— У меня есть идея. Некоторые выглядят очень знакомо. — Он выбирает наиболее сохранившиеся экземпляры и выкладывает их в ряд. — Ничего, если я возьму вот эти?

— Конечно. — Эллен переворачивает вверх дном керамическую кружку со сколотым краем, и на стол вытряхиваются пять шпулек. — Я нашла еще вот это. Поверхность металла немного повреждена, так что мне они не пригодятся, но работать вроде должны. Если хотите, берите.

— Отлично, это сильно сэкономит мне время.

— Каким образом?

— Я использую много белых, черных и серых ниток, а если шпулек будет больше, то мне не придется складывать нитки других цветов штабелями.

Ею все сильнее овладевает любопытство:

— Да что вы со всем этим делаете?

— Длинная история, но если коротко, то я потерял работу и пытаюсь занять время, пока не найду новую.

— Жаль.

— Я посылал резюме на все вакансии в моей отрасли, да и на разные другие тоже. Думаю, меня не берут, потому что я раньше был фрилансером и постоянные работодатели боятся, что я их брошу, как только подвернется что-то более интересное. Шитье — это временное развлечение.

Эллен смотрит на часы, которые висят здесь еще со школьных времен:

— Смотрите, который час!

— Извините, что я вас задерживаю.

— Нет, я не это имею в виду. Я просто проголодалась, вот и все. — После паузы она продолжает: — Хотите сэндвич? Отец принес мне обед буквально перед вашим приходом, а он всегда делает слишком много.

— Вы уверены? Вам самой может не хватить.

— Вы мне поможете справиться. Так что вы шьете на этой машинке?

— Да что угодно. Честно говоря, просто то, что кажется интересным. Никакого плана, ничего подобного. Моя бабуля очень много шила, а мне сейчас совершенно нечего делать.

— И как оно?

— Да вроде нормально. — Фред не понимает, зачем все это рассказывает ей, но тем не менее продолжает: — Например, по соседству живут два маленьких мальчика, и я слышу, как они играют во дворе. Они все время спорят, чья это игрушечная машинка.

— О, это очень знакомо.

— А однажды я был в благотворительном магазине, и там продавалась шторка, без пары, с изображениями автомобилей, я ее и купил.

— Ну и?

— Я собираюсь ее разрезать и сделать каждому из них по сумке с машинками. Скоро они переедут в Файф, так что получится такой прощальный подарок.

— Мои братья, наверное, могли бы тоже чем-то таким заняться. — Эллен раскрывает пластиковую коробку с сэндвичами. — Отец — большой гурман. Что предпочитаете: хумус с руколой или горгонзолу с грецким орехом?

— Пахнет потрясающе! Он каждый день такое ест?

— Да. — Она направляется к старой раковине в углу класса и наливает из-под крана два стакана воды. — Мой отец — обладатель завидного сочетания: ранней пенсии и квартиры в двух шагах от «Валвона и Кролла»[32]. Хочу быть им, когда вырасту.

Фред берет у нее стакан воды и пожирает сэндвичи взглядом.

— Серьезно, угощайтесь. Расскажите о своей бабуле.

— Она была очень милая, но умерла, когда мне было восемь.

— Как жалко.

— Инфаркт. До того я никогда не видел, чтобы дедушка плакал, и это, наверное, потрясло меня едва ли не больше, чем ее смерть. — Он делает глоток из стакана. — Когда я был ребенком, бабуля сшила мне маленькую палатку, чтобы я мог играть прямо в доме. Это была такая огромная скатерть с окнами, и я сидел под столом, словно в домике.

— Звучит круто.

— Я помню, что каждое утро там завтракал — под столом, скрестив ноги. Бабуля не могла меня оттуда выудить.

— Может, она не особенно-то и пыталась?

— Не исключено. — Фред указывает на швейную машину: — Это ее.

— А-а-а, — доходит до нее. — Теперь понятно, почему вы не хотите ее продавать.

Он откусывает от сэндвича:

— М-м-м! Невероятно вкусно. Мне надо будет на обратном пути зайти в этот магазин.

— Только не оставьте там все деньги!

— Спасибо за предупреждение. Правда, сначала надо заплатить вам, а уж потом покупать собранные вручную маслины. Вы мне так и не сказали, сколько я вам должен за ремонт.

Эллен называет явно заниженную цену:

— Двадцатки хватит. — А потом и лжет вдобавок: — Много времени это не заняло.

— Вы уверены? — Фред дает ей фиолетовую банкноту. — Большое спасибо.

Только в автобусе Фред понимает, что Эллен ничего не взяла с него за детали. Он ищет в списке контактов «ЕС Винтаж» и начинает набирать сообщение:

Через несколько минут приходит ответ:

Фред продолжает:

Приходит ответ:

Он набирает на телефоне то, о чем думает, нажимает «Отправить» и только потом понимает, что сделал:

Ответа нет.

Фред молча клянет себя за то, что выставил себя идиотом. Но тут экран пробуждается к жизни:

Рут проспала до четырех дня и проснулась только по звонку будильника. Она застонала и натянула на голову одеяло, хотя понимала, что это временное решение. Если сейчас она не встанет, то никогда не вернется к обычному режиму дня. Отбойные молотки на улице вроде бы наконец угомонились — ну хоть что-то хорошее. Она отлежала себе все, а мочевой пузырь, казалось, готов был разорваться.

— Еда, — сказала она пустой квартире, направляясь из туалета на кухню и забирая по дороге из-под двери почту. Один счет и открытка с изображением Ибицы: пляж под невероятно голубым небом. Она перевернула открытку — та оказалась для Урсулы, которой не было дома.

— Опять ничего. — Рут засунула почту за банку с чаем. — Никто меня не любит, все меня ненавидят. Пойду заморю червячка, например, хлопьями.

Семестр в университете закончился, и ее соседка-тусовщица уехала, так что больше некому будет красть молоко из холодильника. И не придется беспокоиться о том, выключен ли кипятильник.

Пакет, который дала ей женщина из швейной мастерской, все еще лежал на столе. Рут не трогала его, сомневаясь, что передники смогут как-то ей помочь. Однако, съев две миски хлопьев, она решила, что больше не может откладывать, и достала передники из сумки. Расправив первый, она примерила его — коротковат. Второй выглядел точно так же, но, когда Рут прикладывала его к груди, из складок ткани на пол выпал листок бумаги. Она наклонилась и подобрала его:

Почерк был убористый, а заглавная «М» в начале фамилии имела забавную старомодную петельку. Сообщение написали карандашом.

Она подумала о женщине из швейной мастерской. Это и была Конни Моррисон? Бейджик с именем она не заметила, но ведь, кажется, так ее окликнула другая женщина?

В желудке у Рут забурчало, и, понимая, что, кроме хлопьев, дома есть нечего, она стала собираться на улицу. На углу была телефонная будка. Скоро она узнает, что значит это послание.

Альф вернулся домой уже на закате. Он пах потом и сырой землей после того, как весь день полол траву на летнем солнце. В квартире было темно. Даже окно над входной дверью, из которого обычно на лестницу лился теплый свет, не было освещено.

— Конни! — позвал он, поставив на пол сумку с тщательно отобранным латуком и ранней свеклой.

Он принялся искать ключи в кармане старых коричневых вельветовых брюк и в спешке выронил их — пришлось тратить драгоценные секунды на то, чтобы найти ключи среди холодных листьев и перистой морковной ботвы. Когда ему наконец-то удалось их обнаружить, вставить в замок и открыть дверь, сердце у него ходило ходуном.

— Конни! — снова закричал он, заходя в коридор.

Нет ответа.

Он опять позвал, чувствуя, как им овладевает паника:

— Конни! Где ты?!

— Здесь я, — ответила она наконец. — На кухне.

Ее голос звучал как-то необычно. Всего несколько размашистых шагов — и он оказался рядом с ней, почти в полной темноте. Последний луч дневного света проскользнул в кухню через высокое окно над раковиной.

— Что случилось? Почему нет света?

Она сидела за столом, перед ней была разбросана серая форменная одежда из денима.

— Я выбила пробки.

— Бедная девочка. Как так вышло?

— Я подключила машинку — и тут раздался хлопок, и весь свет в доме погас. Все лампочки, холодильник — вообще всё.

— И ты с тех пор так тут и сидишь?

— Я не знала, что делать, это случилось минут десять назад.

— Любимая, но тут темно. Почему ты не вышла посидеть, например, на задний двор?

— Еще не очень темно, Альф. Недостаточно.

— Я уверен, что в шкафу должны быть свечи, ну или ты могла пойти к соседям, пока я не приду.

— Я не знала, что делать. — Ее голос звучал неестественно, будто она плакала. — В голове был полный туман.

— Но все в порядке? Ты не пострадала?

— Я очень испугалась, но жить буду, — вздохнула она. — А вот насчет швейной машинки не так уверена. На конце штепселя была какая-то вспышка.

Он взял кухонный стул — самый старый, с царапиной на сиденье, чтобы не так жалко было вставать на него садовыми ботинками.

— Будем решать проблемы по мере поступления. Сначала я проверю щиток, а потом посмотрим, как включить свет.

— Да, но ведь я обещала…

— Позже, любимая. С машинкой разберемся позже.

Он подошел к шкафу в коридоре, достал фонарик оттуда, где он обычно лежал, и направил луч света наверх — к электрическому счетчику рядом с входной дверью.

— Это просто проводок, легко чинится.

Через несколько минут свет зажегся, холодильник заурчал, и Альф заключил жену в объятия.

— А с этим что делать? — Конни указала на стол, заваленный серыми форменными вещами в различной стадии разрушения.

Он наклонился над машинкой и почувствовал едкий запах расплавившегося пластика.

— Похоже, мотор сгорел.

— Ты можешь его починить?

— Боюсь, что нет. Я могу завтра отнести ее в мастерскую, но ведь это выходные — вряд ли кто-то будет смотреть машинку до понедельника, а если понадобятся запасные части, то их, наверное, придется заказывать. — Альф налил в чайник воды и включил его. Теперь он дома и может за ней присмотреть.

— Так долго?

— Может быть, придется полностью менять мотор.

Конни провела рукой по ткани:

— Но мне надо переделать эти платья для Рут.

— Девочка наверняка поймет. Подождет пару недель.

— Она не может, — ответила Конни почти шепотом.

— Это так срочно?

Она посмотрела на него и сказала:

— Альф, ты не должен говорить ей, что знаешь.

— Что я знаю?

Конни взяла портняжный сантиметр и начала сворачивать его кольцом, дюйм за дюймом. Она не отвечала, пока не закончила.

— Ты не должен говорить, что знаешь, что у нее будет ребенок.

Теперь настала его очередь сесть. Чайник выключился, громко щелкнув в наступившей тишине. Конни залила кипятком чайные листья и поболтала жидкость в чайнике.

Альф долго молчал.

Она ждала, надеясь, что он пытается придумать способ побыстрее починить машинку — может быть, кто-то из его друзей может помочь. Она разлила чай по их обычным кружкам. Когда Альф наконец заговорил, то сказал совсем не то, что она хотела услышать:

— Ты можешь взять старую машинку.

— Нет, — ответила она, недоверчиво глядя на него.

— Ты можешь взять старую машинку, — повторил он.

— Я не могу.

— Но ты должна.

Она покачала головой:

— Невозможно, я просто не смогу.

Он взял ее руки в свои, погладил золотое обручальное кольцо, которое надел ей на палец много лет назад, и мягко заговорил:

— Завтра я схожу в мастерскую, посмотрим, что они скажут, но, похоже, старая машинка — единственное решение.

— Я могу сшить их вручную, — возразила она, — иголкой и ниткой.

— Конечно можешь, но ты ведь говорила, что платья нужны как можно быстрее? — На этот раз он даже не стал ждать ответа. — Я пока что уберу эту бесполезную груду металла в коридор. Обещаю тебе, что завтра понесу ее в мастерскую с раннего утра, но боюсь, что нужен новый мотор.

Теперь был черед Конни взять его руки, которые все еще были перепачканы землей. Она поднесла их к лицу и вдохнула запах:

— Я сомневаюсь.

— Ты перестанешь сомневаться, — ответил он. — Утро вечера мудренее.

Рут не повезло: вскоре после ночных смен пришлось выходить на дневную в понедельник. Большинство медсестер старались ставить интернов после ночных смен, но в этот раз что-то не сложилось с графиком. Держа наготове бумагу и ручку, она села на жесткий пластиковый стул рядом с сестринским постом в торце отделения и стала ждать отчет.

Ночная медсестра извиняющимся тоном произнесла:

— Сегодня утром умерла Джин Кэмерон. Это было неожиданно. Всю ночь к нам поступали пациенты, и мы перевели ее в боковую палату, чтобы она могла нормально поспать. Но когда мы в пять утра пришли к ней, она уже скончалась. Ее осмотрел ординатор, я позвонила ее семье. Они пришли, но оставались недолго. Очень жаль, но мы не могли передать смену, пока они не ушли. Они вернутся за ее вещами.

Старшая медсестра кивнула.

— Не волнуйтесь, такое случается. — Она оглядела персонал. — Санитарки могут заниматься завтраком. И к нам на помощь на некоторое время пришла сестра Смит из девятого отделения.

Рут знала, что сейчас произойдет.

— Сестра Уоткинс, — обратилась к ней старшая медсестра, — вы вместе с сестрой Смит должны позаботиться о миссис Кэмерон.

— Да, сестра.

Все поднялись и отправились выполнять свои ежедневные обязанности.

— Ты раньше это делала? — спросила Рут.

Девушка в голубом платье без передника (такая униформа теперь встречалась все чаще) отрицательно покачала головой:

— Меня просто послали помочь в начале смены, потому что у вас очень много работы.

— Сестра должна была разобраться, — сказала Рут, обводя взглядом отделение. Но все медсестры уже активно разносили лекарства и занимались другими неотложными делами.

— Мне очень жаль. — Бумажная, с единственной полосой шапочка девочки-студентки, казалось, подчеркивала ее неопытность.

— Это не так страшно, — попыталась приободрить ее Рут. — Я буду объяснять по ходу дела, просто смотри на меня.

Они подошли к бельевому шкафу, чтобы взять коробку для ухода за скончавшимися. Каждый раз, когда в отделении кто-то умирал, Рут поражалась тому, насколько не соответствует моменту эта коробка. Точно такие же имелись почти у каждой молодой матери в стране: их можно было купить в «Мазекеа»[35], а хранили в них вату, детский лосьон и пеленки. В больнице же в них держали бирки для морга, мыло, таблички с именами и документы. В такой коробке заканчивалась жизнь.

В боковой палате горел только прикроватный свет. Рут протянула руку за задернутые шторы и приподняла опускное окно сантиметров на пять.

— Зачем ты это делаешь?

— Некоторые верят, что это позволяет душе покинуть тело.

— Да ладно? — со скепсисом произнесла студентка.

— Не знаю, правда ли это, но хуже-то не будет.

Рут откатила прикроватную тумбочку на колесиках, чтобы освободить место в изголовье.

— Это не сложнее, чем мыть лежачих больных: нас всему этому учили. Но обычно я начинаю с ними разговаривать. Наверное, по привычке.

— Я справлюсь. Просто говори, что мне делать.

— Хорошо. Сначала мы сравниваем медицинскую карту и табличку с ее именем. Должны совпадать. Видишь: Джин Кэмерон тут и Джин Кэмерон там. Затем заполняем два новых документа — дополнительная информация понадобится в морге.

— А потом?

— Начинаем ее обмывать, полностью, — сказала Рут, немного помолчав. — Мы со всех сторон моем тело, как если бы она все еще была с нами.

Рут набрала тазик теплой воды в раковине и повернулась к фигуре, распростертой на кровати.

— Джин, — сказала она, — меня зовут Рут, и я сейчас вас помою.

— А что с ее обручальным кольцом? — спросила студентка, когда они закончили.

— Мы оставляем его на пальце, если семья не попросит снять. Неправильно что-то убирать без разрешения. — Рут подняла руку Джин и осмотрела кольцо. — Кажется, оно спадает у нее с пальца. Передай мне пластырь, я его закреплю.

— Прямо как в операционной.

— Именно так. Я причешу ее, и мы почти закончим.

Они перекатили Джин с одного бока на другой, чтобы поменять простыню, и подсунули ей под плечи и бедра белую пеленку, чтобы зафиксировать конечности. Потом они закрыли ей лицо, тщательно обмотали все тело простыней и заклеили скотчем. Рут заполнила листок бумаги с черной рамкой и прикрепила его к простыне.

— Все прошло не так плохо, как я думала, — сказала студентка.

— Хорошо. Важно все делать с уважением. И ты справилась.

— Что еще остается?

— Ее вещи. Мы должны составить список ее имущества и подготовить его, чтобы семья могла забрать.

Рут не хотела вставать на колени, чтобы не подвергать опасности швы на форме, и поэтому попросила:

— Вынь все из тумбочки, и я это занесу в список.

— Хорошо. Ты готова?

— Да, начинай.

— Одна пара панталон, одна нательная рубашка, одно платье, одна пара коричневых босоножек, один кардиган, три ночные рубашки, одна пара тапочек.

«Наверное, ее навещала семья», — подумала Рут. Через плечо студентки она видела, что вся одежда чистая, отглаженная и аккуратно сложена на полке.

— Туалетные принадлежности отдельно можно не расписывать. Оставь в косметичке.

— А что с сумочкой?

— Ее придется открыть.

— В сумочке один платок, один кошелек, в нем… — Сестра подсчитала купюры и мелочь. — Три фунта сорок семь пенсов. И что-то еще.

— Передай мне.

Новая пудреница и пудра остались лежать нераспакованными, а на самом дне сумочки нашлась еще одна пудреница, покрытая облачком бледно-персиковой пыли.

— Две пудреницы из желтого металла, одна из них сломана.

У Рут внезапно закружилась голова, и ей пришлось опереться на стол.

— Да, когда ее увезут, мы сможем тут прибрать, но было бы здорово, если бы ты смогла все переложить в пакет и оставить в кабинете старшей сестры. А я пока верну тележку. Приду через минуту.

На обратном пути Рут нырнула в раздевалку, умылась холодной водой и только потом вернулась к Джин.

Студентка держала в руке конверт:

— Он был в глубине ее тумбочки, вот мы и пропустили.

— Ой… — Рут узнала конверт, и ее тут же накрыло чувство вины. Она дала обещание и не сдержала его. — Ничего страшного. Давай мне, я положу его к другим вещам в кабинете старшей сестры.

Чтобы не упасть, ей пришлось прислониться к стене. В голове у нее все плыло.

— Теперь осталось позвонить на санитарный пост. Если хочешь, сделай это сама.

— А что сказать?

— Я сейчас объясню.

Они вместе пошли к телефонной будке за постом сестры-хозяйки.

— Смотри, это список номеров. Мы звоним санитарам, называем номер отделения и говорим, что нужно забрать карточку.

— Карточку? — с удивлением переспросила студентка.

— Это карточка трупа, там разные данные. Санитары должны забрать ее с собой вместе с телом.

— Понятно.

— Дело в том, что ты никогда не знаешь, кто стоит у будки, даже если дверь плотно закрыта. Это может быть старшая медсестра или, хуже того, родственники. Поэтому ты никогда не говоришь, что нужно забрать тело — это неправильно.

К ним подошла дежурная медсестра:

— Сестра Смит, я думаю, мы справимся. Вы можете идти в свое отделение. Сестра Уоткинс дальше закончит сама. Пожалуйста, поблагодарите вашу дежурную медсестру от меня за то, что она прислала вас на помощь.

— Да, сестра.

— Спасибо, — сказала Рут студентке, после того как фигура в отделанной рюшами шапочке удалилась в сторону главного отделения. — Я не уверена, могу ли расписаться у тебя в журнале учета за последние обязанности, но через несколько недель я уже заканчиваю испытательный срок и получаю квалификацию, так что, наверное, сойдет. Спроси у своего руководителя практики.

— Хорошо. Тогда я пойду.

Рут зашла в телефонную будку, снабженную небольшим стеклянным окошком, и плотно закрыла за собой дверь. Она набрала номер и зажала трубку между плечом и ухом. В ожидании ответа Рут теребила конверт, водя им взад-вперед по краю телефонной полки.

Дверь без предупреждения открылась, и она резко повернула голову, чтобы посмотреть, кто пришел. У нее снова закружилась голова, и Рут изо всех сил вцепилась в полку, чуть не оторвав ее от стены. Конверт выпал у нее из рук.

— Простите, сестра. — На нее поверх очков смотрела сестра-хозяйка. — Я вас не заметила. Вы надолго?

— Я закончу через… Ой, алло. Это санитарный пост? — Дверь за ее спиной захлопнулась. — Заберите карточку в четвертом отделении. Спасибо.

Положив трубку, Рут увидела, что над полкой торчит только уголок конверта. Она попыталась подцепить его, но, как ни старалась, он проваливался все глубже в щель между полкой и стеной, а затем и вовсе исчез за обшивкой.

Дверь будки снова отворилась:

— Сестра, вы закончили? Мне нужно поговорить с кухней насчет обеда.

— Э, — зарделась Рут. — Да, закончила. Просто…

— Отлично, тогда, если вы не возражаете, я займу ваше место, чтобы мы обе занялись своим делом.

Через двадцать минут в отделении появились санитары с тележкой для вывоза тела, накрытой розовым хлопковым одеяльцем. Они забрали карточку, и Рут перекрыла вход в палату переносным экраном на колесиках. Все пациенты понимали, что происходит, но санитарки продолжали убирать тарелки после завтрака, а сестры заполняли и проверяли графики в ожидании врачебного обхода.

Сейчас машинка занимает постоянное место в передней комнате, рядом с окном, выходящим на улицу. Фред незаметно для себя влился в местное общество. Он оказался очень полезным человеком для водителей из службы доставки, которые постоянно просят его присмотреть за чем-нибудь — от пачек книг до ящиков с вином, а это, в свою очередь, направляет к его дверям поток благодарных соседей, возвращающихся после работы. Его немного удивляет, что некоторые соседи уже начали покупать рождественские подарки — внезапно он стал хранителем множества секретов.

Дети по дороге домой из школы останавливаются у его окна и смотрят, как Фред шьет. Сейчас он знает всех соседей, а они знают его. Всю жизнь ему мешала неспособность запоминать имена, но теперь это делать гораздо легче: они написаны на посылках. Заходя к Еве в магазин за продуктами, Фред неизменно встречает хотя бы одного знакомого, который ему улыбается.

Шитье стало для него настоящей терапией: оно полностью занимало его мысли, но было не настолько трудным, чтобы вызвать стресс. Сегодня он чинит рубашку в бело-голубую полоску, которую приобрел на распродаже в выходные. Ткань сильно вытерлась из-за моющих средств, а годы машинной стирки оставили свой след на воротничке. Фред вынимает из постоянно растущей груды катушек одну, с белыми хлопковыми нитками, и надевает ее на катушечный стержень. Он берет шариковую ручку и ставит метку на нить, которая намотана на шпулю, чтобы, глядя на шов, вовремя понять, что катушка почти пустая. Этой идеей Фред весьма гордится и считает, что придумал такое первым в мире. Зарядив полную шпулю, он возвращается к деревянной катушке на стержне и протягивает гладкую нить, заводя ее за пружину, продевая в глазок рычага — такой извилистый путь Фред проделывает по нескольку раз в день, поэтому хорошо в этом поднаторел. Шестерни и коленчатые валы вибрируют внутри черного корпуса при каждом стежке, мало-помалу успокаивая его.

Фред раскладывает старую рубашку на столе, делает несколько фотографий и начинает орудовать распарывателем швов — своим новым любимым инструментом. Ничто не может сравниться с удовольствием от разрезания швов и распарывания ниток, так что он работает не спеша и с улыбкой добирается до внутренней стойки воротника, которая была скрыта от мира со дня изготовления этой рубашки. Она гораздо ярче, так как ее не обесцветило ни солнце, ни стиральные порошки. Фред представляет себе, как владелец выбирал эту рубашку в магазине «Форсайт» (ярлык до сих пор сохранился) и впервые надевал ее на танцы, на свадьбу или на новую работу. Он откладывает воротничок в сторону для следующего проекта и, памятуя о конфузе с сумкой для обуви, вставляет булавки под нужными углами для нового шва.

Старая швейная машинка не прокладывает строчку на обратном ходу, так что приходится двигать все вперед-назад, прежде чем он будет готов сделать первый медленный поворот ручки. Под кончиками его пальцев начинает формироваться шов, Фред ослабляет ткань под иглой, от чего стежки слегка изменяются. Наконец он заканчивает и подносит рубашку с новым дедушкиным воротником ближе к окну, чтобы как следует ее рассмотреть.

Глядя в зеркало, Фред пару раз закатывает рукава, чтобы спрятать их потертые края. «Возиться с манжетами, — думает он, — намного сложнее, так что пока сойдет и так».

Когда Рут зашла за униформой, Альф выдергивал худосочные сорняки из грядок на небольшом клочке земли перед домом.

— Заходите, она ждет, — улыбнулся он.

Рут вошла в прохладный подъезд и постучала в дверь. Она была приоткрыта и подалась под ее пальцами, но Рут решила, что вежливее будет подождать и не переступать порог.

— Здравствуйте!

Из мастерской вышла Конни:

— Заходите, заходите.

— Это вам, — сказала Рут, преподнося ей букет фрезий. — Я подумала, что вам понравится, у них такой приятный аромат.

— Право же, не стоило, но спасибо, они прекрасны, — сказала Конни, вдыхая запах. — Вазы у меня стоят на кухне, на верхней полке.

— Я возьму стул и достану.

— Нет, что вы! — испугалась Конни. — Они прекрасно постоят в банке, пока Альф не придет. Что же вы, хотите, чтобы меня удар хватил?

— Извините.

— Давайте лучше примерим платья, и если они подойдут, то перейдем к чаю.

Кухня была наполнена ароматом какого-то пирога.

Платья с новыми вставками посередине висели на плечиках в мастерской.

— Я знаю, что выглядит довольно странно, — сказала Конни, — но мы так надставляем форму медсестер, когда они в положении, и получается отлично.

Рут сняла через голову летнее платье и надела первое форменное.

— Вы уверены, что с ними все будет в порядке?

— А почему нет? Повезло, что вы еще не перешли на новые голубые платья с молнией спереди.

— Да уж, раз в жизни повезло.

— Я просто понятия не имею, что бы мы придумали, если бы вы ходили в таком. Наверное, просто ничего бы не вышло. Видимо, беременные сестры должны будут носить накидки поверх таких платьев. — По лицу Конни было ясно, что подобная перспектива не приводит ее в восторг. Она жестом попросила Рут повернуться, чтобы осмотреть платье сзади. — Да, вот так отлично. А сейчас подождите немного.

Она вынула из корзинки накрахмаленный белый передник и протянула его Рут.

— Новый фартук? Как вам удалось его найти?

— Ой, и не спрашивайте!

Рут надела фартук и приколола его к платью на уровне груди.

— Еще раз, пожалуйста, медленно повернитесь, я посмотрю на бока и спину, — сказала Конни, продолжая тщательно оценивать свою работу. — По-моему, отлично. На случай, если этих вставок не хватит, я сделала вытачки в средних швах, так что, если станет тесновато, просто распорите их, и это прибавит еще два дюйма. Возможно, этого и не понадобится, но на всякий случай имейте в виду.

— Спасибо большое.

Конни покачала головой и прижала палец к губам:

— Тсс.

— Я помню, что вы отказывались, но мне кажется, я просто обязана вам заплатить.

— Я вам уже сказала: об этом не может быть и речи. Многие люди в моей жизни были ко мне добры, а с этими платьями все оказалось совсем несложно.

Конни не стала упоминать ни о сломавшемся моторе электрической машинки, ни о решении, которое ей пришлось принимать на выходных.

Когда Рут снова переоделась в свое платье, Конни достала из шкатулки новую маленькую записную книжку, отклеила с задней обложки ценник и хрустнула корешком, открывая книжку на первой странице. Она положила бумагу под иглу и очень медленно стала вращать ручку машинки. Появилось несколько серых стежков, которые расположились параллельно краю страницы. Через пару дюймов она подняла прижимную лапку и подсунула под нее маленький кусочек мягкого серого денима, а потом закончила шов.

Рут наблюдала за этим как зачарованная. Конни закрепила ткань и записала что-то рядом со стежками.

— Вы не будете возражать, если я спрошу, что вы делаете?

Конни передала ей записную книжку:

— Зачем это?

— Старая привычка. Я записываю все, что шью на этой машинке. Моя мама тоже так поступала, когда работала на ней. Вон на той полке, в обувной коробке, таких записных книжек множество. Альф считает, что это забавно, но он делает то же самое со своими семенами в саду, так что у нас один диагноз.

— А разве на прошлой неделе машинка была эта же? Для той машинки вы тоже все записываете?

— Нет, та совершенно другая — просто рабочая лошадка, она сейчас в ремонте. На самом деле эти дневники — давнишняя обязанность. Мы всегда их вели.

Рут внимательно оглядела комнату. Дверь шкафа была открыта, и на полках внутри расположились аккуратно подписанные коробки с выкройками: «Вог дизайна», «Симплисити», «Баттерик»[37]. На других коробках виднелись надписи: «ленты», «драп», «тесьма-зигзаг» и «косая бейка». Казалось, все было тщательно организовано. Куски ткани разложены по цвету: шелковый принт с розовыми цветами покоился на толстой твидовой ткани цвета малинового варенья. Два с половиной десятка потенциальных предметов одежды лежали на полке в ожидании своего часа.

— Вы очень много шьете, — сказала Рут, констатируя очевидное.

— Да, я научилась у матери. Это ее машинка.

— Фамильная ценность?

— Примерно так. Хотя я никогда об этом не думала. Их ведь делали тысячами, а то и миллионами. Они до сих пор часто встречаются, в антикварном магазине за такие много не дадут.

— Наверное, ваша мама была хорошей наставницей.

Конни пожала плечами:

— Я смотрела на нее и научилась. Я шью всю жизнь.

— И как вы попали в нашу швейную мастерскую?

— Я работаю там двадцать пять лет с небольшим перерывом, хотя могла туда и вовсе не попасть.

— Серьезно?

— Я пошла на собеседование и не очень хорошо себя показала, если честно.

Конни начала сворачивать сантиметр, наматывая его себе на пальцы.

— Да, могу понять.

— Сначала было обычное собеседование, а потом — практическая часть. — Конни улыбнулась, припоминая историю, которая случилась как будто бы вчера. — Только намного позже я поняла, что управляющая просто хотела посмотреть, как я справлюсь со сложной задачей.

— Немного нечестно, мне кажется.

— Да, наверное. Но в итоге мне предложили работу, так что, видимо, я прошла испытание.

— Вы сейчас работаете только с униформой?

— Нет, мы шьем белье для операционных — помните те бело-зеленые пеленки?

Рут кивнула.

— Покрывала и простыни мы тоже чиним, а иногда попадаются и более крупные вещи — например, шторы для конференц-зала. Но большая часть работы приходится на униформу медсестер, это точно. Подгибаем края одежды, подгоняем по фигуре, но не так чтобы очень хорошо, — улыбнулась Конни. — Я знаю, чего хотят молодые медсестры, но со временем они понимают, что при их работе о моде думать некогда.

— Я помню, что моя форма показалась мне ужасной, мешковатой и безвкусной, и я очень расстроилась, когда в колледже нам сказали, что перешивать ее нельзя.

— Это всегда так было. Если бы мне давали хотя бы пенни каждый раз, когда поступала просьба укоротить или отпустить платье, я была бы уже богата.

— К счастью, теперь я могу об этом особенно не думать — на прошлой неделе выяснилось, когда у меня будет последний день работы.

— Останетесь в том же отделении до конца?

— Да. Это довольно удобно. В ортопедии тяжело — много приходится таскать, зато никто не будет ко мне присматриваться. Я немного беспокоилась из-за того, что сразу все заметят. — Она погладила живот. — У нас все будет хорошо.

Первые недели беременности, когда приходилось вставать в несусветную рань, чтобы сходить в туалет, миновали, и сегодня Рут проснулась, когда было уже почти десять часов. Солнечный свет устремлялся в брешь между тяжелыми шторами. Она продолжала лежать, не испытывая никакого желания двигаться. По графику у нее выдались девять тяжелых смен подряд, так что не было ничего стыдного в том, что она до сих пор оставалась в постели. Наконец ей надоело лежать, и она отбросила цветастое одеяло. Розовый оттенок постельного белья ей не очень нравился, но это была хоть какая-то связь с домом.

Ее мать упаковала домашнее белье в машину, на которой родители привезли ее в Эдинбург, объяснив, что покупать новое белье, в то время как ее домашнее будет без дела лежать в комоде, — пустая трата денег. Довольно странно, что о подростковых годах ей теперь напоминали нелюбимые простыни, но бережливость была у Рут в крови, поэтому она так и не собралась избавиться от старого комплекта. Та же семейная тяга к экономии явилась причиной того, что эта поездка на север стала для ее родителей единственной. Хотя сама Рут несколько раз приезжала домой, проделав долгий путь на поезде Они же ее так больше и не навестили.

Рут отбросила все эти мысли: сейчас стоило подумать о планах на день. А они были самые неотложные. Джинсы стали ей тесноваты, а летнее платье, купленное на распродаже в прошлом сентябре, когда ей было на кого производить впечатление, явно растянулось в груди. Она порылась в гардеробе и вынула последнюю вещь, которая оставалась удобной: платье из мягкого льняного батиста от «Лауры Эшли» с оборками на подоле. К ней с удвоенной силой вернулся аппетит, а это значило, что нужно сходить через дорогу в пекарню. Рут надела платье, завязала шнурки на эспадрильях и вышла на улицу.

Огромный фартук никак не маскировал расползающуюся талию пекаря, а его волосы, как обычно, были присыпаны мукой. Рут слышала, как он говорил удивленно таращившимся на него детишкам, которые приходили в пекарню с матерями, что это защитная пудра от облысения.

— Доброе утро. — Она открыла кошелек, чтобы понять, сколько у нее денег, а уж потом заказывать.

— Сегодня выходной?

Она кивнула:

— Да, и не один, а два. Ну не повезло ли мне?

Не успела Рут сделать заказ, как пекарь уже потянулся к лежавшему перед ним большому подносу с круассанами:

— Вам как обычно?

— Наверное, возьму два. — Пекарня, как всегда, словно накладывала на нее чары. — И буханку белого пшеничного, пожалуйста.

Рут перешла дорогу и повернула к дому. На лестнице она встретила седовласого почтальона, скрюченного от многолетнего ношения тяжелой сумки, но она не стала спрашивать, есть ли для нее какая-нибудь почта: скоро она это и так узнает. Сердце у нее забилось быстрее, и не только из-за того, что она одолела два лестничных пролета. Открыв дверь, Рут не обнаружила на коврике никаких писем и даже вздохнула с облегчением: теперь ее выходной не омрачат ни счета, ни что-нибудь похуже.

Она съела первый круассан сразу же, наклонившись вперед, чтобы крошки падали на стол, а не в сумку. Ей пришлось сдержать себя, чтобы не полезть тут же за вторым.

Список дел на день казался не очень длинным, но все пункты были важными:

Составление списка прервал лязг почтового ящика. Она вышла в коридор и нашла письмо. Конверт был больше, чем обычно, поэтому сразу бросался в глаза. Наверное, его по ошибке опустили к соседям и они любезно передали его по назначению.

Рут стояла и смотрела на письмо. На расстоянии оно казалось довольно безобидным, так что она решила пока оставить его на месте и сначала допить чай со вторым круассаном.

Рут ждала до пятницы, а потом пошла домой к Конни. Она была в таком отчаянии, что даже подумывала зайти в швейную мастерскую в больнице, но решила, что такой визит только смутит их обеих.

— Надеюсь, вы не против, что я пришла. Просто хотела сказать, что получила ответ от родителей, — проговорила она, когда дверь открылась.

— Рада это слышать. Заходите. Я как раз обед готовлю. Покушаете с нами?

— Честно говоря, я не очень голодная.

— Ерунда. Вы должны поесть, я быстренько почищу еще картошки. Нам на троих хватит. — Конни подняла мокрые руки: — Одну минутку, я закончу — и все расскажете.

Рут села за стол в теплой кухне и вынула из сумочки великолепный конверт с адресом, причудливо написанным темно-синими чернилами. Она передала его Конни, которая собиралась вернуться к чистке моркови овощным ножом.

— Я не знала, что написать, и спросила Альфа. Он мне и посоветовал.

— И они ответили.

— Да — точнее, отец ответил.

— Прекрасно. И что пишут?

— Лучше прочитайте сами.

Конни принялась резать морковь на весу (при каждом движении ножа Рут морщилась), бросая оранжевые диски один за другим в кипящую воду.

— Вот видите, я знала, что все уладится.

Она потянула на себя полотенце на ролике, висевшее рядом с раковиной, и насухо вытерла руки. Ни капли крови.

Рут молчала.

— Так, где мои очки? Овощи-то чистить я могу и без них, но для чтения они мне нужны. Альф всегда говорит, что надо привязать к ним шнурок и вешать себе на шею, но от этого я буду казаться себе старой.

— Вам помочь в поисках?

— Нет-нет, они точно где-то здесь. — Конни похлопала себя по фартуку. — Да вот же они, все время были в кармане. Итак, посмотрим.

— Много времени это не займет.

Конни взяла конверт и уселась на свое обычное место за столом. Она оценила вес и текстуру дорогой канцелярии и обратила внимание на отделку шелковой бумагой.

— Какой милый почерк, приятно на такой смотреть. Я всегда считала, что это признак хорошего образования.

Кастрюля на плите начала плеваться кипятком. Брызги с шипением испарялись на кремовой эмали.

— Я разберусь, пока вы читаете. — Рут подошла к плите и стала изучать ручки регуляторов конфорок, чтобы понять, где убавить газ.

Она не видела, как Конни, пробежав глазами письмо, в ужасе прикрыла рукой рот. Когда Рут нашла крышку кастрюли и убавила газ, листок бумаги был уже вновь сложен и засунут обратно в конверт.

— Отец никогда не любил деликатничать.

— Я вижу. — Конни бросила письмо в карман фартука и посмотрела на часы. — Боже мой, уже скоро придет Альф, а я забыла купить молоко. — Она открыла сумочку и вынула кошелек. — Если я дам вам денег, сможете купить бутылку молока на углу, у Евы? Вы не возражаете?

— Конечно, нет. Только молока?

— Еще немного бекона. — Она открыла дверь почти полностью забитого холодильника и ненадолго задумалась. — Но вам придется зайти в кооперативный магазин, потому что мясник, наверное, уже закрылся.

— Бекон с жиром или без? — спросила Рут, отчаянно пытаясь вернуться к нормальной жизни, где просто покупают продукты.

— Возьмите, пожалуйста, эрширский. — Она протянула Рут пятифунтовую купюру. — Этого должно быть более чем достаточно.

В квартире в Маримонте было очень тихо, пока они не вломились в нее.

Энни зашла первой, за ней последовали ее муж и брат с женой, все их дети, кроме одного, и два внука в колясках. Всего их было тринадцать человек. Они собрались на кухне и совершили семейный ритуал, разложив стол во всю его длину, после чего стали рыскать по квартире в поисках стульев и табуреток. Все сели на свои привычные места. Место же в торце стола, ближайшее к плите, осталось пустым.

Энни посмотрела через стол на Джима, который был почти шести футов ростом и всегда возвышался над нею, но в ее глазах он оставался маленьким младшим братом. Она приподняла брови, предлагая ему начать, но Джим покачал головой:

— Нет, говори ты. Тебе же пришлось оформлять все бумаги и тому подобное.

— Ну как хочешь.

Хлопнула входная дверь: вошел сын Энни с обедом — двенадцать коробок с рыбой из лавки фиш-энд-чипс на углу. Он поставил сумки на стол.

— Я взял соль и соус на всех, чтобы было проще. Надеюсь, попить принес кто-нибудь?

Не успел он закончить, как родственники стали разбирать упаковки с едой, и комната наполнилась уксусным запахом.

Джим встал.

— Я собираюсь предоставить слово моей сестре. — Он открыл банку лимонада. — Но прежде всего я хотел бы поднять тост за моих родителей: Джин и Дональда Кэмерона, без которых мы бы не стали тем, кем стали.

Все принялись открывать банки с газировкой, повторяя тост.

— Никаких разговоров, пока все не поедят, — объявила Энни, откидывая назад седые волосы стального оттенка. — Я не собираюсь есть холодную картошку, спасибо большое.

На выходных перед Хэллоуином перевели часы. После этого вечера стали для Фреда еще более мрачными и зловещими, а его одержимость предстоящими приключениями росла день ото дня. Все мальчишки во дворе были полны этих ожиданий. Как-то бабуля отправила его в школу, положив с собой обед с сюрпризом: между ломтиками ветчины она намазала слой кетчупа. Стоило ему откусить от сэндвича, как красный кетчуп начинал вытекать у него из уголка рта, вызывая одновременно и ужас, и неописуемый восторг у одноклассников.

Днем в понедельник, когда Конни забирала его из школы, раздевалка была полна возбужденных детей. Отовсюду слышались разговоры о привидениях, сладостях, тыквах и свечах.

— Бабуля, мне нужен костюм на Хэллоуин.

Она наклонилась, чтобы застегнуть длинные деревянные пуговицы на его черном полупальто.

— И какой костюм ты хочешь, Фред?

— Я должен быть страшным. — Он скорчил гримасу, продемонстрировав дыру от трех отсутствующих зубов, что добавило эффекта. — Очень, очень страшным! Кровь и все такое черное.

Они дошли до пешеходного перехода перед школой, и Конни взяла его маленькую ручку в свою:

— Это чтобы гулять переодетым в пятницу?

— Это и для школы, и гулять. Моя учительница, миссис Браун, объявила, что на праздник мы можем нарядиться в костюмы, если захотим. — Фред замолчал, пока они переходили дорогу. — А я очень хочу.

— Ты спрашивал маму, можно ли тебе гулять на Хэллоуин?

— Я буду не один, — ответил он, предвидя возражения.

— А скажи, кто еще будет?

— Нас четверо, и у двоих есть старшие братья, так что… он начал загибать пальцы, — довольно много.

— Кажется, мама в пятницу вечером работает, так что надо спросить дедушку, сможет ли он помочь.

— Хорошо. А у тебя есть из чего сделать плащ?

— Хочешь плащ?

— Да! Плащ длинный и плотный, чтобы тянулся за мной, когда я буду бежать по улице. Красный — как кровь!

— Хочешь посмотреть у меня в шкафу, когда придем домой?

Фред засиял:

— Да! Когда поем.

Заморить червячка после школы все равно было самым важным делом.

— А мы зайдем к твоим маме и папе, бабуля?

— Да, можем. Это самый быстрый путь домой, а у тебя уже в животике бурчит, как я слышу.

Его слегка липкие пальцы крепко держались за ее высохшую руку, пока они, обсуждая события дня, не дошли до ворот кладбища. Конни, как обычно, предпочла идти по гравийной дорожке, и, когда они дошли до места назначения, Фред присел на край одного из мраморных надгробий. Они приходили сюда раз в неделю, днем в понедельник, и только вдвоем. Это был их общий секрет, и они делали так всегда, сколько помнилось Фреду.

Конни коснулась верхушки могильного камня, погладила ее кончиками пальцев и смахнула несколько вето-чек, упавших с деревьев. Черный дрозд и его невзрачная самка свили гнездо в ветвях и вырастили здесь уже два выводка — эта мысль показалась ей утешительной. Но за последние несколько недель гнездо опустело, а кленовые листья пожелтели и облетели на могилу.

— Помоги мне немного прибрать, Фред, — сказала Конни.

Он встал и начал сметать листья, все в черных точках, пока не показался поросший травой могильный холмик. Это была единственная опрятная могила в своем ряду.

— А где мой папа?

— А? Что? — спросила Конни, поглощенная уборкой последних листьев.

— Я сказал, что не знаю, где мой папа.

— А зачем тебе это?

— Просто хочу знать, а ребята в моем классе сказали, что мне надо спросить маму.

— Ну, — осторожно сказала Конни, — наверное, ее можно спросить, но я знаю, что она от этого расстроится.

— Я не хочу ее расстраивать.

— И я не хочу, Фред. Так что, может, лучше и не спрашивать, пока ты не вырастешь.

Он подобрал крылатку клена и покатал между пальцами.

— Ладно. — Фред подбросил семечко в воздух и проследил за тем, как оно медленно падает на землю. — А знаешь, я так всегда делаю с мамой. Рядом с ее работой есть такое дерево, мы пускаем вертолетики.

— Ты наловчился.

— Моя учительница, миссис Браун, говорит, что в Эдинбурге растет самое высокое в Шотландии дерево с вертолетиками. Ты знала, бабушка?

— Нет, я не знала.

Ему стало скучно, и он взял ее за руку.

— Бабуля, мне надо в туалет, — соврал Фред. — Можно мы пойдем?

— Хорошо.

Перед уходом она, как всегда, поклонилась могиле. Фред видел, как она закрыла глаза и, протянув руку к выгравированным на камне словам, потрогала каждое из них, двигаясь сверху вниз — туда, где буквы были другой формы и не так сильно поросли мхом.

— А можно мне чипсов?

— Пожалуйста, — привычно поправила Конни.

— Чипсы, пожалуйста, бабуля, — попытал он еще раз счастья. — А лучше «Монстр Манч»[38] — те, что в голубой пачке.

— Ну, наверное, можно, но маме не говори. Ей не нравится, что ты ешь чипсы: она говорит, они у тебя в зубах застревают.

— Обещаю, что ничего не скажу, — ответил Фред. Это относилось и к еженедельному посещению кладбища, и к вопросам об отце.

Для Фреда услышать мать по телефону было далеко не то же самое, что увидеть ее во плоти.

— Давненько не встречались, странница! Я уж не думал, что ты приедешь до Рождества! — говорит он, открывая дверь.

Выражение счастья на ее лице тут же сменяется ужасом.

— О боже, что ты сделал с волосами? — Мать окидывает его придирчивым взглядом. — Ты заболел? Все нормально?

Она проходит в прихожую и смотрит на него еще более пристально и оценивающе.

— Все хорошо. Просто мне пришлось смириться с тем, что я лысею, вот и все. — Фред заключает ее в объятия. — Добро пожаловать домой!

Она высвобождается:

— Честно? Ты бы сказал мне, если бы что-то было не так, правда?

— Конечно, я же не совсем дурак.

Она все еще сомневается.

— Гм, ну ладно. Хотя мог бы и предупредить. — Мать шутя тычет Фреда в живот. — У меня чуть сердечный приступ не случился, когда я тебя увидела.

— Да, мама, я тоже по тебе скучал.

Она пожимает плечами:

— Ты меня правда напугал.

— Прости, — отвечает Фред.

— Я смотрю, соседняя квартира продается.

— Да. Семья, которая там жила, построила дом в Файфе. На выходных они переехали, и владелец, похоже, хочет избавиться от этой квартиры.

Он сгоняет Крэбби со стула.

— Ты оставил кошку?

— Да, я так и не решился ее отдать. С ней уютно.

— Она внимательно слушает и не отвечает?

— Что-то наподобие. — Фред складывает руки на груди в шутливом раздражении. — Кстати, я думал, что ты приедешь завтра. Я уже перенес все дела и собрался встречать тебя с поезда.

— Да, но у меня в последнюю минуту изменились планы. У старой подруги, у которой я собиралась остановиться в Лондоне, начались какие-то семейные неурядицы, и я предпочла не мешать.

— Итак, как все прошло?

— Восхитительно! — Широкая улыбка подтверждает ее слова. — Я больше не хочу работать!

— Этого я и боялся.

— По крайней мере, какое-то время.

— Я хочу узнать все!

— Серьезно? — Она осматривается в комнате, подмечая в ней перемены: подвесной блок с одеждой, ярко-желтый заварочный чайник на столе и подушечку для кошки в выступе для дымохода старой черной печи. — Если я начну говорить, то не закончу и за неделю.

— Хочешь есть? У меня, правда, почти ничего нет: я собирался по магазинам завтра в твою честь.

— Доставка? — с надеждой спрашивает она. — Я бы слопала роган джош[39].

— Звучит неплохо.

Фред приезжает в здание бывшей школы, когда нет еще одиннадцати, и прихватывает с собой липкие пончики с карамелью из пекарни через дорогу. Дверь в мастерскую Эллен раскрыта настежь, и он громко стучит:

— Есть кто дома?

— Фред, надо было мне позвонить, а то я уже почти ухожу.

Она выглядит не так, как обычно. Вместо футболки и рабочих джинсов со множеством карманов и петличек на ней жгучее красное платье и ботинки «Доктор Мартенс». Волнистые волосы стянуты в тугой пучок, а из каждого уха свисает покрытая эмалью шпуля от швейной машинки. Стараясь не слишком пялиться на нее, Фред достает бумажный пакет из пекарни.

— Извините, я забыл вчера вечером зарядить телефон, а мне нужно было заехать и кое о чем попросить.

— У меня встреча в галерее.

— Понятно.

— А это быстро?

— Я не уверен. — Фред выкладывает на верстак содержимое небольшого рюкзака. Сначала появляется разряженный телефон вместе с зарядкой, важная черная записная книжка с ручкой. Наконец показывается и ящик для мелочи — его он вынимает более осторожно и ставит перед нею.

Эллен смотрит на часы на стене:

— Фред, папа приедет сюда через одиннадцать минут и даже двигатель не будет глушить.

— Извините, — второй раз говорит он. — Я просто хочу открыть этот ящик — он заперт, а ключа у меня нет.

— И это так важно, что нужно сделать прямо сегодня?

— Я не знал, что вам надо уйти.

— Вы и не спрашивали.

— Я пытался, — Фред кивает на телефон, но понимает, что оправдание довольно слабое. — Да, вы правы, я могу и подождать.

Эллен качает головой, словно мать, чей маленький ребенок только что сообщил, что они приглашены на день рождения и их ждут через час, но он забыл предупредить об этом.

— Ладно уж, вы ведь уже приехали. — Эллен берет ящик и встряхивает его. — Что там?

— В том-то и дело, что я понятия не имею.

— Вообще?

— Это моего дедушки. Там могут быть документы на право наследования замка или несколько старых пакетиков с семенами.

— Звучит интригующе.

— Очень.

Она изучает замок:

— Наверное, у меня нет ключа, который может подойти. Придется сверлить. — Эллен снова смотрит на часы. — Все, мне правда нужно бежать.

— Я могу прийти в следующий раз, все нормально.

— Наверное, я сошла с ума, но… — продолжает она после паузы, — если вы пообещаете не трогать все остальные инструменты — подчеркиваю: все…

— Обещаю, — тут же говорит Фред.

— Тогда можете взять мою маленькую дрель и рассверлить замок. Она красная, лежит в ящике под верстаком. Но ни в коем случае не берите новую, синюю, а то я вас пристукну.

— Спасибо.

— Можете мне отплатить — дождитесь меня и расскажите секрет. — Эллен берет жесткий черный портфель с серебряными буквами ЕС DESIGNS. — Я вернусь к двум часам.

— Спасибо, я очень ценю ваше доверие.

Уходя, она еще раз внимательно на него смотрит:

— Надеюсь, в пакете что-то вкусное: у меня не было времени позавтракать.

Фред не хочет ждать до вечера. Немного придя в себя и зарядившись быстрыми углеводами в виде пончиков со сливочной помадкой, он выходит из мастерской и направляется прямо к Рут. Когда Фред подходит к дому, она как раз выгружает покупки из машины.

— Привет. Извини, я была за рулем, когда звонил телефон. — Она тянется за коробкой молока, отбеливателем и красным вином на заднем сиденье машины. — Как ты вовремя.

— Тогда отойди, я возьму. Это вроде самое тяжелое.

Он старается говорить как можно меньше, потому что не доверяет собственному голосу.

— Спасибо. Я только что прослушала твое сообщение. Что такое срочное?

Фред идет по дорожке к дому.

— Мне нужно тебя кое о чем спросить, — говорит он.

— Звучит загадочно.

— Так и есть.

Достав и разложив продукты, Фред вынимает из кармана конверт и кладет перед нею:

— Расскажи мне вот про это.

Рут берет конверт в руки.

— Что это? — спрашивает она.

— Открывай.

Она поправляет очки и читает.

— Итак?

Рут качает головой, снова и снова перечитывая бумагу.

Фред скрещивает руки на груди:

— Почему ты мне не сказала?

Повисает долгая пауза — ему кажется, что прошло несколько минут. Наконец она отвечает еле слышно:

— Я не знала.

— Но это же чушь!

— Я не знала, — повторяет она.

— Ты должна была знать. Я не самый умный парень в мире, но на таком уровне арифметику знаю.

— Я говорю тебе правду.

Фред старается сохранять спокойствие, но ему это не очень-то удается:

— Тебе было три года, когда твоя сестра умерла. Ты должна была играть с нею, видеть, как она идет в школу.

— Нет, Фред. Я же говорю тебе, я понятия не имела. Я вижу это впервые.

— Неужели у тебя такая ужасная память, мама? Очень сомневаюсь.

— Мне нужно немного подумать.

Он начинает расхаживать по комнате, считая про себя шаги.

Наконец она готова:

— Наверное, мне надо тебе рассказать. Их обоих уже нет, и никому это не повредит.

— Что рассказать?

— Не дави на меня. — Рут откидывается на стуле, обдумывая, что именно сказать и какими словами. — Ну ладно, только слушай внимательно.

Фред с трудом сдерживает сарказм:

— Я весь внимание.

Она показывает на бумагу, которая лежит между ними на столе:

— Прежде чем начать, я должна тебе кое-что объяснить.

— Если хочешь.

— Ты видел свое свидетельство о рождении.

— Конечно, даже в двух экземплярах.

— Мне не очень просто об этом говорить. — Рут кладет руки на колени, чтобы они не так тряслись. — Если не возражаешь, я бы предпочла, чтобы ты сел. Меня несколько раздражают твои постоянные хождения.

Не глядя на нее, он демонстративно отодвигает стул.

— В тысяча девятьсот семьдесят девятом году я встречалась с американцем.

— С американцем? Ты мне никогда не рассказывала.

Она продолжает:

— Мы были сильно влюблены и поговаривали о том, чтобы пожениться.

— Это был мой отец?

— Да.

— Я всегда думал, что он англичанин из Йорка, а не американец.

Рут смотрит на него с удивлением:

— Кто тебе такое сказал?

— Я не знаю. Наверняка бабуля. — Фред пытается припомнить. — Мне тогда было шесть или семь. Мы делали какое-то домашнее задание про вторжение викингов, и она велела мне не говорить тебе, потому что слово «Йорк» портит тебе настроение.

— Боже мой, это у тебя все перепуталось! Твоего отца звали Гарри Йорк, — внезапно улыбается она. — Точнее, Гарри С. Йорк.

— Вот это имя! — Фред пробует его произнести: — Гарри С. Йорк.

— Да, неплохо. Его назвали в честь одного из президентов США[41], но он никогда не пользовался этой «С». Для меня он был просто Гарри.

— Бабуле и дедушке он нравился?

— Все не так просто. — Рут снова замолкает, подыскивая нужные слова. — Они просили тебе не говорить, я и не говорила.

— Ничего не понимаю.

— Ох, Фред…

— Что «ох, Фред»?! — возмущается он. — Все это просто смехотворно. Все, что ты говоришь, кажется полным бредом. Перестань приукрашивать правду и просто расскажи все, наконец.

— Ладно. — И она медленно и четко, чтобы не допустить никакого недопонимания, произносит: — Бабуля и дедушка — не родные тебе.

Фред не отвечает.

— Я говорила, что все сложно. — Ее голос так тих, что некоторые слова ему с трудом удается расслышать. — Я обучалась сестринскому делу в больнице, и у меня был последний год. Однажды Гарри встретил меня после работы и совершенно неожиданно объявил, что ему нужно вернуться в Чикаго, потому что его мать заболела, но он мне напишет. — Рут потирает пятна экземы на руке. — Я ему доверяла и все приняла за чистую монету.

— Он написал?

— Нет.

Фред не знает, что сказать.

— А потом я поняла, что беременна. Я писала ему несколько раз и ждала письма, открытки — хоть чего-нибудь. Я даже думала, что он может внезапно прилететь и оказаться у меня на пороге. — Не дожидаясь его реакции, Рут продолжает: — Я понятия не имела, что мне делать. Форма медсестры становилась все теснее, а мне нужно было проработать до получения лицензии еще шесть недель. Я была уверена, что, если в колледже узнают, скандал будет очень шумным. Мне нужно было просто закончить курс и потом найти работу, чтобы позаботиться о нас и не отвечать на неловкие вопросы. — Она смотрит на него. — Я старалась как могла, ради тебя.

Фред молчит.

— И я придумала план. Однажды, возвращаясь с ночного дежурства, я зашла в швейную мастерскую. Я надеялась, что там мне дадут пару новых платьев, если я скажу им, что набрала несколько килограммов, потому что ела слишком много шоколада. — Рут грустно улыбается. — Я была тогда в отчаянии.

Фред внимательно слушает и старается вникнуть в ее слова, пытаясь хоть что-нибудь понять.

Она крутит серебряное колечко на пальце правой руки.

— Конни — то есть бабуля в то утро рано пришла на работу. Это была чистая случайность. Она оказалась одна в мастерской и рассказала, что вся униформа отпускается под роспись и фиксируется в документах со всеми измерениями и причинами замены. — Рут замолкает, вспоминая то утро. — А потом пришли ее коллеги, и она полезла куда-то в шкаф и дала мне пластиковый пакет с новыми передниками.

— Но как это могло помочь?

— Никак, но к тому времени я слишком устала, чтобы ясно мыслить, поэтому просто поблагодарила и ушла. Только через пару дней я увидела, что в пакет она вложила записку со своим телефоном.

— И что было потом?

— Я позвонила по этому номеру и пришла к ней домой. Сейчас это твой дом. И она перешила мне платья.

— И ты закончила курс?

— Да.

— И… — Фред не знает, как задать следующий вопрос.

— Дедушка сказал, что я должна написать родителям и рассказать им все, хотя я не хотела. Он говорил, что они поймут и все будет хорошо. Я и написала.

Он ждет продолжения.

— Но все оказалось не так. — Рут снова ненадолго замолкает. — Ты всегда знал, что я была единственным ребенком — так вот: это правда. Моих родителей никогда не устраивало то, что я делала. Я была единственной — и потому они хотели видеть меня лучшей. Будь то стометровка на школьных стартах или девяносто один балл на экзамене — они всегда спрашивали, почему я не могла бежать быстрее и почему не набрала девяносто три балла.

— И что они сказали, когда ты им написала?

— Отец ответил, что они больше не хотят меня видеть и что я ни при каких обстоятельствах не должна пытаться с ними связаться.

— Ничего себе!

— Вот именно.

— А твоя мать?

— Это было явно их совместное решение: она была еще хуже, чем он. — Рут складывает очки и кладет их на стол. — Я почувствовала себя совершенно одинокой.

— И что случилось потом? — Он должен выяснить все.

— Когда я принесла бабуле письмо, дедушки не было дома. Она прочла его и послала меня в магазин — купить сыра или чего-то такого. Я уже забыла. Понимаешь, Фред, я подумала, что она тоже хочет от меня избавиться. Когда я вернулась в квартиру, то поняла, что она рассказала дедушке, потому что услышала, как он кричит. — Рут впервые с момента его прихода широко улыбнулась. — Это был единственный раз, когда он ругался.

— Да, дедушка никогда не ругался.

— Ну вот тот раз был исключением. Дедушка кричал так громко, что я услышала его еще на лестничной клетке. Он орал что есть мочи. Вообще-то это сейчас кажется довольно смешным, но тогда мне так точно не казалось. Дедушка был просто в ярости. — Ее голос смягчается. — А потом он понял, что я стою за дверью, вышел за мной, провел в кухню и усадил за стол, тот самый, что стоит там сейчас. — Слезы катятся по лицу Рут, голос становится высоким и сдавленным. — Дедушка сказал, что они станут для меня семьей, если я хочу, а потом, когда все немного успокоились, дедушка добавил, что у них есть свободная комната и я могу там жить.

— А ты что сказала?

— У меня не было сил говорить, я просто кивнула Вот и все. — Рут показывает на записную книжку, лежащую перед ней на столе. — Здесь все вещи, которые бабуля сшила для нас с тобой: платья для беременной, простынки и одеяльца для детских кроваток — в том числе то, которое ты везде таскал, отчего оно все порвалось — рубашечки, комбинезоны… Кажется, я за много лет не купила никому из нас ни одного предмета одежды.

— Но почему, — Фред скрещивает руки на груди, — ты никогда не говорила мне, что у меня есть другие родственники?

— Ты звал их бабулей и дедушкой, они и были твоими бабушкой и дедушкой, так зачем говорить? Ты, похоже, никогда не замечал, что я всегда зову их Конни и Альф. — Рут вздыхает и опять начинает расчесывать руку. — Наверное, мне не хотелось расшатывать ситуацию. В шестьдесят лет бабуля вышла на пенсию — это было всего за неделю до того, как ты родился, и она присматривала за тобой, чтобы я могла вернуться на работу. Жизнь повернулась счастливым образом. — Рут снова смотрит на него. — Это все было из лучших побуждений, уверяю тебя.

Фред пытается все же увязать концы с концами:

— А твои родители?

— Вообще не знаю, что с ними.

— Совсем?

— Я полностью их разочаровала.

— Ты никогда не хотела все-таки с ними связаться?

— Нет. Никогда. Я недавно узнала, что они рассказали соседям, будто я умерла от лейкемии — чего только не узнаешь в соцсетях! — Она решительно качает головой. — Мне нечего было им сказать, и я точно не хотела бы видеть их рядом с тобой.

— Но ты Моррисон. Мы оба носим фамилию Моррисон, как дедушка.

— Ты хочешь узнать все до конца, да?

— Мне нужно понять.

— Наверное, это правильно. — Рут закрывает глаза, вспоминая разговор, который случился за много лет до этого. — Примерно в то же время, когда происходило то, о чем я говорила, у меня была пациентка — очень пожилая дама. Она рассказала, что они с мужем на самом деле никогда не были женаты — она просто сменила фамилию. Я даже не знала тогда, что это возможно, но чем больше я задумывалась об этом, тем больше понимала, что не хочу быть Уоткинс, вот и спросила бабулю и дедушку, что они думают об этом. И, как сейчас помню, дедушка сказал: «Если ты станешь Моррисон, это будет для меня большая честь». И за несколько недель до того, как ты родился, я сменила фамилию. Поэтому ты тоже Моррисон.

— То есть на самом деле я Уоткинс. — Он смотрит на нее. — Или, может быть, Йорк.

— Нет, Фред. Ты Моррисон.

Он пытается уложить все это в голове. Ему всегда говорили, что он очень похож на деда. В конце концов, его назвали в его честь. Внезапно у Фреда начинается приступ гнева, направленный неизвестно на кого:

— То есть ты лгала мне всю жизнь. Вы все мне лгали. Каждый из вас.

— Я старалась сделать как лучше.

— Почему ты мне не рассказала? Почему? — Фред снова меряет шагами кухню, пока ему в голову не приходит новая мысль: — Если ты солгала мне насчет этого, то чего еще ты мне не рассказала?

— Что ты имеешь в виду?

— Мой отец — что с ним случилось? — Фред снова принимает вызывающую позу, складывая руки на груди. — Много лет я думал, что он ушел от нас и сбежал на север Англии. Это было бы забавно, если бы не оказалось абсолютным враньем.

— Прости.

— Что значит «прости»?! — Фред чувствует, что сейчас сорвется. — Откуда я знаю, что он мертв? Как я могу быть уверен в том, что это правда?

— Я тебе уже сказала, что писала ему в Америку.

— И что?

— И я не получила ответа.

— То есть он может быть еще жив?

— Нет, Фред, он умер. Дедушка тоже написал ему письмо. Оно вернулось с пометкой синим карандашом: «АДРЕСАТ УМЕР».

— А если это неправда?

— Я тоже подозревала, что так может быть, так что несколько лет назад провела расследование и нашла его в Интернете. Он погиб в автокатастрофе в Чикаго почти сразу после того, как вернулся домой. В газете была заметка. Он так и не получил моих писем.

— А что случилось с тем письмом с синей пометкой? — Фред цепляется за каждую ниточку, пытаясь сложить все факты, чтобы понять, нет ли в семье еще каких-то тайн.

— Дедушка сжег его у себя на участке, как и то, которое я получила от отца. Он сказал, что если я оставлю их у себя, то они будут похожи на струпья, которые постоянно расчесываешь, отчего раны не заживают. Наверное, в этом он был прав.

— И все? Это совершенно точно все?

— Да, кроме…

— Кроме чего?

— Я никогда не знала, что у них была дочь. Они ни разу о ней не заговаривали.

— И ты никогда ничего не подозревала?

В ее глазах стоят слезы:

— Никогда.

Фред снимает со спинки стула свой дождевик:

— В таком случае, если у тебя все, я пойду домой. Я устал, и мне есть о чем подумать.

Рут встает, чтобы обнять и поцеловать его на прощание, но Фред уходит, громко хлопнув дверью. Она остается одна, и только вибрирующие стекла книжного шкафа в коридоре напоминают о его недавнем присутствии.

Коридоры бывшей школы украшены мишурой и бумажными гирляндами, но Фреду меньше всего на свете хочется сейчас праздновать Рождество.

Дверь мастерской открыта, а на верстаке в ряд выложено множество серебристых шпиндельных головок, очищенных от черной краски. Они полностью лишились винтажного вида.

— Это опять я, — говорит он знакомой фигуре с фотоаппаратом в руках.

Эллен продолжает фотографировать, но все же отвечает:

— О, привет. Я почти закончила.

— Они как будто только что с конвейера сошли.

Она откладывает фотоаппарат в сторону и поворачивается к нему.

— Я знаю. Разве они не восхитительны? — В ее голосе звучит театральный пафос.

— Не уверен, что восхитительны, но впечатление производят.

— В таком состоянии они не были с тех пор, как вышли из литейного цеха. — Эллен определенно очень довольна. — Я так рада.

Фред касается блестящей металлической поверхности.

— И что вы собираетесь с ними делать? — спрашивает он.

— Шить в голом виде!

— Что-что?

Эллен смеется:

— Да ладно, я издеваюсь. Это последний кусочек головоломки. Я могу использовать все запчасти: покрываю эмалью, изгибаю, а из маховых колес делаю дверные молотки. Корпуса идут к краснодеревщику, а все, что остается после него, раскалывается на дрова. Но шпиндельные головки всегда приходилось выбрасывать — до сегодняшнего дня.

Он улыбается, заметив ее энтузиазм.

— Это как-то связано с новым оборудованием, о котором вы говорили в прошлый раз?

— О, вы запомнили! Да, в одной из мастерских появилась новая художница, и она предлагает мне по двадцать фунтов за каждую, если я смогу довести их вот до такого вида.

— Похоже, возиться с этим долго.

Эллен улыбается:

— Да, но на самом деле это не моя работа. У моего двоюродного брата автомастерская, а в ней есть пескоструйный аппарат. Он счищает с них краску, а прибыль мы делим пополам.

Фреда поражает внезапный приступ зависти: он пытается представить себе, каково иметь братьев, тетушек, двоюродных сестер. От этого Фред злится на себя и пытается вновь включиться в разговор:

— И что художница собирается делать с ними во всем их обнаженном великолепии?

— Она будет раскрашивать их вручную и превращать в бижутерию.

— И думает, что сможет их продать?

— С другими предметами у нее получается — со старыми велосипедами или садовыми инструментами. Кроме того, у нее уже есть почитатели, а это наполовину выигранное дело, если вы хотите кормить себя своим искусством.

— Сейчас даже трудно представить, что они не всегда так выглядели.

— Я знаю. Кроме того, это единственные запчасти, для которых я не смогла найти применения, так что все сложилось идеально.

— То есть все идет в дело, кроме визга — как на свиноферме.

— Эй! — Эллен строит рожицу. — Не могли бы вы пощадить мои вегетарианские чувства? Но да, вообще-то всё. Для меня придумать, куда деть шпиндельные головки, было просто необходимо.

— Будь вы скаутом, вам достался бы почетный значок за вторичную переработку.

— Вы не первый так шутите. Как ваши портняжные занятия?

— Нечего глумиться. Вы уже вторая, кто их высмеивает.

— Я и не высмеиваю, я серьезно.

— Правда хотите знать?

— Да.

— Ну тогда сообщаю, что занятия идут неплохо. Я успешно перешил старые вещи дедушки. — Фред указывает на жилет и картинно поворачивается вокруг своей оси. — А сейчас подумываю приобрести выкройку и сшить что-нибудь с нуля.

— И что это будет?

— Не знаю. Может, ночная рубашка.

— Мне кажется, вы увлеклись винтажными вещами, — быстро говорит она.

— Просто продолжаю семейные традиции.

— Осталось еще только найти ночной колпак — и вы будете выглядеть, как в экранизации «Рождественской песни в прозе»[42].

— Моя прабабушка шила их на той же машинке сотню лет назад. Все, что она делала, она заносила в записную книжку, — так мне и пришло это в голову. Надеюсь, что прабабушка гордилась бы мною.

Эллен улыбается:

— Забавно, что вы так говорите: я про свою прабабушку думаю так же.

Он вздыхает:

— Только она мне не прабабушка.

— Что?

— Она мне на самом деле не прабабушка, бабуля мне не бабуля, а дедушка не дедушка.

— Это имеет какое-то отношение к тому свидетельству о рождении?

— Да, — кивает Фред.

— Думаю, вам лучше объяснить.

— Если коротко, то мой отец исчез, когда мама была беременна мною. Позже она узнала, что он погиб, но в то время считала, что ее просто бросили.

— Это ужасно.

— Я знаю. Много лет я о нем не спрашивал, потому что мне говорили, что она очень расстроится. — Фред берет с верстака винт и катает его между пальцами. — Мама связалась со своими родителями, но те попросту отказались от нее. И после этого бабуля и дедушка предложили ей пожить у них в свободной комнате.

— Почему они так поступили?

— Я думаю, что она даже не спрашивала; мама была просто благодарна за то, что кто-то о ней заботится — да и обо мне тоже. Когда я увидел свидетельство о смерти, я подумал, что это какой-то жуткий семейный секрет, который она по неизвестным причинам от меня скрывает. Но оказалось, что мама и сама ничего не знала о Лилиан. — Он пожимает плечами. — Я думаю, что, может быть, бабуля и дедушка относились к ней как к дочери, которая так и не выросла.

— Как-то это странно.

— Наверное, со стороны оно так и выглядит, но на прошлой неделе я много об этом думал и, честно говоря, Эллен, пришел к выводу, что они были просто обыкновенными людьми, которые сделали что-то необыкновенное. Когда мама мне наконец рассказала обо всем, я был просто в ярости, но потом, когда я переварил всю информацию, понял, что она была потрясена не меньше моего.

— Да уж, вот это новости!

— Вот именно. И чем больше я об этом думаю, тем чаще спрашиваю себя: а зачем им было говорить ей о Лилиан? Они хотели маме помочь, а не заставить ее думать, что она заменила им умершую дочь.

— Да, наверное.

— И, конечно, теперь все, что мне в детстве казалось довольно естественным, получило более сложные объяснения: например, в доме не было ни одной фотографии мамы в детстве. Дедушка говорил, что их ограбили и вор унес все фотоальбомы. Это смехотворно, но ведь ребенком ты веришь всему, что говорят?

— И как вы теперь это воспринимаете?

Прежде чем ответить, он собирается с мыслями:

— Дедушка написал мне письмо, которое я получил уже после его смерти, и вчера вечером я его перечитывал. Там написано, например: «Эту квартиру называла домом твоя мать». Конечно, она называла ее домом, но это не значит, что она действительно жила здесь с детства. Похоже, все подсказки были у меня перед носом, а я их просто не увидел.

— Я думаю, ваш мозг теперь заполняет пробелы.

— Да-да. Кроме того, все эти записные книжки…

— Как раз хотела о них спросить.

— Там записано все, что было сшито на этой машинке, — с самого первого стежка. Есть несколько пробелов, но теперь, когда я подобрал все остальные кусочки головоломки, они отлично подходят друг к другу. Нет данных примерно за двадцать лет — я раньше думал, что часть записных книжек просто потерялась.

— Как жаль!

— Нет, вы не понимаете: пропущенный кусок приходится на время между смертью Лилиан и тем, когда бабуля начала перешивать мамину форму. Она не подходила к машинке почти двадцать лет.

— Она просто бросила шить?

— Нет, не думаю. Когда я вселился в квартиру, там осталось две машинки: одну вы видели, а вторая была электрическая, шестидесятых годов. У нее сгорел мотор, это показалось мне небезопасным, и я просто ее выбросил. Теперь я думаю, что записные книжки принадлежали не какому-то конкретному человеку, а машинке, если вы понимаете, о чем я.

— Я бы хотела на них посмотреть, если вы не возражаете.

— Конечно, я их в следующий раз захвачу. Но осторожнее: от них можно расчувствоваться и начать хлюпать носом.

— А что насчет ваших «настоящих» бабушки и дедушки? — Она изображает в воздухе знак кавычек. — Они еще живы? Сейчас, наверное, они должны быть уже совсем пожилыми.

— Не знаю.

— И ваша мама тоже?

— Да, и она точно не собирается это выяснять или пытаться с ними связаться. Я уже спрашивал.

— Может, если бы вы навели справки вместе…

— Ее это не интересует. Недавно она узнала, что они рассказали всем, даже ее школьным подругам, что она умерла от рака.

— Какая гадость! — Эллен даже не пытается скрыть отвращения. — И никому не пришло в голову проверить?

— Она же не вернулась, а к тому времени и фамилию сменила. Кто поставит под сомнение слова скорбящих родителей?

— А вы? Не хотите о них что-нибудь узнать?

— Даже не знаю. Мама сказала, что я могу попытаться, если захочу, но она точно не желает иметь к этому никакого отношения, что осложняет дело. Действовать за ее спиной мне не хочется.

— А что насчет семьи вашего отца?

Фред пожимает плечами:

— Я не знаю. Кажется, все, что я много лет считал правдой, перевернулось вверх тормашками.

— Но вы все-таки докопаетесь до истины. Просто потребуется немного времени.

— Наверное, вы правы. Но сейчас мне нужно подумать о чем-нибудь другом. Отведите меня к этой женщине, которая раскрашивает детали. Мне надо купить подарки на Рождество, а мама любит поддерживать людей, которые делают необычные вещи. — Он открывает дверь мастерской. — Что за…

На полулежит огромная, мармеладного оттенка куча шерсти — как раз там, куда Фред собирался поставить ногу. Куча начинает шевелиться.

— А-а… — Эллен замечает, в чем дело. — Познакомьтесь с Данди, нашим официальным мышеловом. Только его все подкармливают, так что он не очень мотивирован.

Она наклоняется и щекочет кота. Тот не двигается, и Эллен просто через него перешагивает.

— Нет смысла ждать, пока он уйдет: Данди считает, что все здание принадлежит ему.

Фред выходит за ней в коридор и закрывает дверь.

— Да, так часто бывает, — соглашается он.

Когда Фред и Рут подходят к школе, по доносящимся оттуда звукам они понимают, что наступила перемена. Дети прыгают через скакалку, которая периодически задевает гаревое покрытие: «Сорок ОДИН, сорок ДВА, сорок ТРИ — ВСЁ».

Дети носятся с одного конца площадки на другой. Кто-то падает лицом вниз и кричит, но тут же встает и ковыляет за другими.

Ворота кладбища кажутся меньше, чем помнится Фреду, а вот деревья, наоборот, больше. Легкий ветерок гоняет неубранные упавшие листья перед ними, когда они идут по дорожке.

— Ты уверен, что нам сюда? — спрашивает Рут.

— Да, это в самом конце, рядом с забором, — отвечает он. — Я просто не знал, что ты никогда не бывала здесь.

— Бабулю и дедушку кремировали, а Кэтлин умерла задолго до того, как мы познакомились. И если ты прав, то бабуля меня все равно сюда не привела бы — слишком много было бы вопросов.

Фред замедляет шаг и озирается в поисках знакомого места.

— Вертолетики, — говорит он, подбирая семечко клена и запуская его в воздух. — Значит, где-то рядом.

Мать указывает на надгробие:

— Не то?

Гранитная глыба мало-помалу зарастает лишайником, а в выгравированной надписи обосновался мох.

Фред снимает перчатки и проводит пальцами по буквам:

А ниже, в самом низу камня, почти закрыта листвой морозника еще одна надпись:

Фред и Рут смотрят друг на друга, и Фред прерывает молчание:

— Бабуля приводила меня сюда каждую неделю, когда мы возвращались из школы.

— Каждую неделю? Когда ты вчера мне об этом сказал, я думала, что ты был здесь пару раз.

— Каждую неделю, по понедельникам.

— Почему ты ничего не говорил?

— Она сказала, что это наш с ней секрет, вот я и молчал. Видимо, я просто думал, что это другая дорога домой. Бабуля говорила, что мы навещаем ее маму и папу, — улыбнулся он. — Но меня все равно куда больше интересовали чипсы, которые она потом покупала мне у Евы.

Рут смахивает скатившуюся по щеке слезу:

— Наверное, они хотели, чтобы Лилиан лежала с теми, кого должна была бы знать.

— Похоже на то. Наверное, дедушка тоже сюда приходил, но мы об этом никогда не узнаем. — Фред осматривает ряды могил. — Если сравнить наш участок со всеми остальными, то он совсем не кажется заросшим. Я думаю, дед приходил сюда до самой смерти.

Облака сгущались с того самого момента, как они вышли из дома, и сейчас дождь начинает барабанить по надгробиям и покрытой гравием дорожке.

Когда они собираются уходить. Рут берет сына под руку и притягивает к себе.

— Мы можем в следующий раз прийти и немного здесь прибрать, — говорит она. — Но сейчас все, что я хочу, — это попасть домой. Я сварю нам по большой кружке какао, и мы повнимательнее посмотрим на эти фотографии из альбома.

Фред приезжает в мастерскую. В открытую дверь видно, как Эллен у верстака разбирает очень старую швейную машинку. Из колонок доносится голос Билли Холидея, и Эллен покачивается в такт музыке. Фред не спешит войти. Похоже, сегодня она не собирается в галерею и не ожидает клиентов, потому что сейчас она в рабочей одежде. Волосы покрыты платком, который заколот спереди, над самым лбом. «Если бы это был черно-белый фильм, — думает он, — она в своем комбинезоне, внимательная и сосредоточенная, могла бы сойти за фабричную работницу военного времени». Тут же ему приходит в голову, что если бы кто-нибудь застал его за шитьем, то мог бы подумать примерно о том же. Они — два полюса одного и того же магнита — старых швейных машинок. Фред громко стучит в дверь и входит.

Эллен оглядывается и улыбается ему, но продолжает работать. Он не хочет прерывать песню и потому встает перед ней, рисует в воздухе букву «К» и шепчет:

— Кофе?

— Можете говорить. Знаете, Билли не будет возражать.

— Я не хотел прерывать работу. Заканчивайте, я приготовлю.

Когда вода закипает, она наконец выпрямляется и слегка откидывается назад, чтобы размять позвоночник.

— Я думаю, вашей спине это не идет на пользу.

— И вам доброе утро.

Фред пожимает плечами:

— Когда у вас все будет болеть, меня прошу не винить. Старость одна не приходит, знаете ли.

Эллен, не обращая внимания на его реплику, спрашивает:

— И какие радости вы принесли из кондитерской на этот раз?

— Два мясных пирожка и кусок рождественского торта.

Ее лицо вытягивается:

— Да ладно?!

— Видели бы вы себя. — Он смеется и ставит пакет из кондитерской на стол, но подальше от нее. — Нет, просто, как всегда, ваш любимый.

— О! Морковный торт! Вы так хорошо меня знаете. — Она тянется к пакету, открывает его и выкладывает на противоположные края листа бумаги кусок торта и бугристую сырную лепешку, которую он взял для себя, а потом наклоняется, чтобы внимательнее рассмотреть глазурь: — Неплохо. Я бы сказала, семь из десяти.

— Вы знаете, продавщица в кондитерской больше не спрашивает меня, какой кусок торта мне дать, а уже сама выбирает тот, где больше орехов.

Эллен игнорирует эту шпильку и хватает густо покрытый глазурью кусок торта, а другую руку держит чашечкой под ним, чтобы в случае чего поймать крошки.

— И молодец.

— Вы просто невозможны!

— Я знаю. И поскольку у меня все равно нет фарфоровых тарелок и красивых вилочек для торта, я слопаю его прямо сейчас, — говорит она и откусывает от торта.

Фред понимает: он только что поставил очередную галочку в списке «что мне нравится в Эллен», но пытается не думать об этом на тот случай, если она читает мысли так же хорошо, как умеет делать многое другое.

— Я принес вам записные книжки, — говорит он. — Но не буду их вынимать, пока вы не доедите торт и не вымоете руки.

Она отвечает с набитым ртом:

— Вы прямо как моя мама.

— Наверное, как чья угодно мама.

— Кстати, о вашей маме — уверена, она прекрасна. Как у вас дела?

— Да, забыл: я рассказал, что вы мне помогаете с университетом. Эти планы ее вполне устраивают.

— Я не это имела в виду, вы же понимаете.

— Да, конечно. С ней все хорошо. — Он корчит рожицу. — А вот насчет себя я пока не уверен.

— Понятно.

— Я вроде успокоился, но мне пришлось слишком многое переварить. Все, что я вроде бы знал о себе, внезапно изменилось.

Эллен тянется через стол и слегка сжимает его руку:

— Нужно просто немного времени — вот я все.

Фред кивает и откладывает в сторону нетронутую лепешку:

— Да, но я не шутил. Идите помойте руки.

Пока она возится у раковины, он вынимает из сумки пакет с блокнотами и выкладывает его на стол.

Эллен возвращается и протягивает ему руки: ладонями сначала вверх, потом вниз, как маленький ребенок.

Он внимательно их изучает, подыгрывая ей:

— Хорошо, подойдет.

Она тянется к пакету с блокнотами.

— Подождите минутку, я подготовлю почву. Сначала нужно вернуться немного назад — за несколько недель до того, как я выставил себя полным идиотом на той распродаже. Я потерял работу и подумывал продать бабулину старую швейную машинку, потому что нужны были деньги. В то время я был готов распродать вообще все содержимое квартиры, но машинка, как мне казалось, попросту не работала. Я провел расследование, и выяснилось, что этот пакет был спрятан в деревянном основании и мешал двигаться приводному валу — или как там называются эти длинные стержни.

— Так у вас и правда не было денег на машинку, которую продавала та женщина?

— Именно в тот день у меня оставалось меньше десяти фунтов, так что я говорил правду. Выходное пособие с последней работы долго не приходило, а я оказался слишком гордым, чтобы записаться на биржу труда. В общем, денег не было совсем. — Фред указывает на упаковку. — Примерно таким я его и нашел: та же веревочка, та же коричневая бумага.

— Как захватывающе!

Он начинает развязывать истрепавшуюся бечевку.

— Стыдно признаться, но я надеялся, что там будет пачка банкнот, однако вместо них я нашел вот это. С того времени прибавилась еще одна записная книжка — моя собственная. — Фред выкладывает записные книжки в длинный ряд. — Они восходят к тому времени, когда машинкой впервые воспользовалась Кэтлин, моя прабабушка. Насколько я могу судить, здесь зафиксирована полная история всего, что было сшито с ее помощью.

— Вот это да! Когда вы упомянули про записные книжки, я думала, что их будет две или три. И никак не предполагала, что их окажется столько.

Он берет кассовую книгу тридцатых годов и протягивает ей:

— Посмотрите.

— Вы уверены?

— Да-да. Это настоящие капсулы времени.

Эллен открывает книгу, и глаза у нее расширяются: на каждой странице она видит ряды стежков и лоскутки ткани.

— Фред, это поразительно!

— Я сказал примерно то же самое. Здесь сотни проектов, в каждой книжке — больше тридцати. Я изучил все. Тут есть пара свадебных платьев, пальто для жениха и многое другое. Насколько я понимаю, и Кэтлин, и бабуля зарабатывали шитьем на жизнь — или, по крайней мере, это был источник дополнительного заработка.

— Наверное, это было не такое уж редкое явление. — Эллен внимательно, не отрывая глаз, рассматривает записную книжку.

Фред берет в руки школьную тетрадку:

— Несколько раз упоминаются дедушкины садовые брюки: он явно был не из тех, кто выбрасывает вещи. Одна из последних записей, сделанная почерком бабули, — это плащ, который она изготовила, когда мне было пять. Он предназначался для Хэллоуина. С тех пор она почти не шила.

— А самое первое что было?

— Тряпки для пыли, прабабушка их сшила в тысяча девятьсот одиннадцатом году.

— Тряпки?! — смеется Эллен. — Серьезно?!

— Мне кажется, логично было начинать с чего-то простого.

— Можно посмотреть самую первую книжку?

— Конечно.

Фред передает ей книжку: в ней двадцать четыре страницы, грубо обрезанные и переплетенные.

Эллен открывает ее и медленно проводит кончиками пальцев по шву на первой странице:

— То есть эти стежки сделаны больше века назад.

— Да, иногда это меня вгоняет в дрожь. Как будто прикасаешься к истории.

— А это что?

Между последними страницами вставлен самодельный конверт. Бумага обветшала: его явно часто открывали.

— Посмотрите.

Эллен осторожно вынимает кусочек бумаги и разворачивает его. Это тонкая полоска, сложенная вчетверо по длине, как дюймовик столяра. Она читает:

Эллен отбрасывает от себя записку, как будто та обожгла ее.

— Боже мой! Ох, боже мой! Это…

— Что такое? — Фред не понимает ее реакции. — Она была…

— …накручена на шпулю, — завершает она его фразу.

— Да, — хмурится он. — Откуда вы это узнали?

Она смотрит на бумагу.

Фред открывает конверт и расправляет его так, чтобы слова, написанные на его внутренней стороне, можно было прочесть.

— Смотрите, это почерк Кэтлин, он отличается от того, которым написана записка.

Он читает вслух:

И тут Фред видит, что она плачет, и он совершенно не понимает почему.

— Эллен? — говорит он как можно мягче. — Что случилось?

Она наконец-то находит слова:

— Эта записка.

— А что такое?

— Ее написала моя прабабушка. — Эллен вытирает слезы футболкой. — Надо купить платков, а то это уже входит в привычку.

— То есть… — Фред пытается понять смысл ее слов, но у него не получается.

— Это старая семейная легенда, одна из тех, которые передаются из поколения в поколение, но без особых доказательств. Эта полоска бумаги была вырезана из Библии. У моей тети до сих пор она сохранилась, и там части одной страницы не хватает. — Эллен тяжело вздыхает и осматривает мастерскую: инструменты, полуразобранные машинки, фотоаппаратуру. — Потому-то я этим и занимаюсь. — Она обводит рукой всю комнату.

— Не понимаю.

— Джин — та, что написала эту записку, — была моей прабабушкой. Она работала на фабрике «Зингер». А мой прадед Дональд тоже работал там, в литейном цеху. В тысяча девятьсот одиннадцатом году произошла массовая забастовка. Почти все прекратили работу и вышли из ворот фабрики. Их было более десяти тысяч. Сейчас такого и представить нельзя, но тогда… В то время в профсоюзах состояли немногие, и это вообще была одна из первых забастовок.

— Наверное, на «Зингере» не понимали, что происходит.

— Видимо, да. Они решили закрыть ворота и не пускать вообще никого.

— Реакция большого бизнеса?

— Как-то так. Через две недели, когда забастовка все еще продолжалась, компания решила отправить открытки всем работникам. Там было написано, что, если шесть тысяч человек подтвердят свое желание возвратиться, ворота откроют. К тому времени все наголодались, нужны были деньги на арендную плату. Так что после трех недель забастовки они вернулись к работе.

— И тогда?

— Некоторые активисты обнаружили, что их услуги больше не требуются — либо из-за реструктуризации отделения, либо по каким-то другим сомнительным причинам: от людей, которые, по мнению руководства, были источником неприятностей, решили избавиться. Одним из организаторов забастовки как раз и был мой прадед. И вот у Джин и Дональда, еще даже не женатых, оказалась одна работа на двоих, да и та, наверное, очень неустойчивая.

— И что они сделали?

— Джин ушла с работы, и, чтобы найти новую, они переехали в Лит. Они жили в нескольких кварталах отсюда.

— Хэппи-энд?

— Более-менее. Отец Джин больше никогда с ней не разговаривал и через несколько лет умер. А потом Дональд в тысяча девятьсот пятнадцатом году отправился добровольцем на фронт и был серьезно ранен во Франции. Он потерял руку.

Фред не знал, что сказать.

Эллен наклонилась вперед, чтобы снова посмотреть на узкую полоску бумаги.

— Он выжил, но времена были тяжелые. Судя потому, что говорили мне родители, он был еще и контужен. Джин работала тогда в резиновой компании, которая делала сапоги. Но когда война закончилась и мужчины возвратились домой, они потребовали вернуть им их рабочие места — и ее уволили.

— Наверняка такое бывало часто. И как она поступила?

— К тому времени они переехали. Джин нашла работу в пекарне, а Дональд сидел дома и воспитывал детей.

Эллен встает и снимает со стены за рабочим столом четыре небольшие рамки.

— Наверное, вы их не заметили. — Она раскладывает рамки на столе одну под другой. — Первые две — это те самые почтовые открытки с фабрики. Там была отрывная часть — ее надо было отослать, чтобы подтвердить, что хочешь вернуться на работу.

Фред берет две первые рамки с открытками и тщательно их изучает:

— На одной отрывная до сих пор сохранилась.

— Дональд не стал ее возвращать. Почему этот фрагмент оторван от открытки Джин, мы не знаем. Мы даже не знали о существовании этих открыток до ее смерти.

— И как вы их нашли?

— Это сама по себе целая история. По части семейных секретов вы не одиноки. Они жили в квартире в Марчмонте, которой владел трастовый фонд. Этот фонд предоставлял — нет, до сих пор предоставляет — жилье ветеранам войны. Когда люди въезжали в такую квартиру, они оставались в ней надолго. Прабабушка прожила там с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот восьмидесятый год, до самой своей смерти.

— Это очень долго для одного места… шестьдесят три года.

— Ну да. — Эллен смотрит на открытки в рамках. — И вот лет шесть назад в ту же квартиру внезапно пришло письмо. Там была старая марка, но, к счастью, какая-то добрая душа на почте все же доставила конверт по назначению. Нынешний квартиросъемщик понял, кому это предназначалось, и отправил его в штаб-квартиру фонда, а уже они переправили письмо нам.

— Провидение.

— Можно и так сказать. Открытки были внутри очень потертого старого конверта, и кто-то вложил его в еще один конверт — для надежности. Если бы этого не сделали, думаю, бумага бы не дожила. — Эллен развязывает платок на голове и запускает руки в волосы. — Письмо попало к нам как раз тогда, когда меня уволили со скучной офисной работы. Я стала читать о забастовке и составлять генеалогическое древо. И вот однажды я шла по Лит-уок и увидела среди мусора, выброшенного после уборки, швейную машинку. К счастью, коммунальщики не успели ее вывезти. Я притащила машинку домой, одолжила у папы отвертки и разобрала ее на части, до последнего винтика и гайки.

Он бросает взгляд на бижутерию на стендах в комнате:

— Остальное — уже история.

— Примерно так. Я записалась на вечерние курсы ювелирного дела, и… мне пришлось это по душе.

— То есть ваша работа — это своего рода политическое заявление?

— И да и нет. Меня часто спрашивают, не свожу ли я таким образом счеты, но нет, ни в коем случае. Хотя я никогда не видела своих пращуров, но то, через что они прошли — забастовка, необходимость начинать с нуля, увечье на войне, — вдохновляет меня и заставляет изыскивать любые возможности. Я уверена, они были бы в ужасе, если бы решили, что я делаю это из ненависти к швейным машинкам.

— Но я все равно не понимаю.

— Хотите, процитирую мою заявку на финансирование?

— Давайте.

— Вкратце она звучит так: «Я создаю произведения искусства, которые воплощают собой кривую опыта работы, используя в качестве источника материала старые швейные машинки».

— Я перестал что-либо понимать после слова «кривая».

— К сожалению, чтобы найти финансирование, нужно сформулировать краткую заявку, и вот эта неожиданно сработала. Хотите услышать расширенный вариант?

— Да, пожалуйста.

Она берет с верстака шпулю, зажимает ее пальцами и передает ему:

— Швейная машина дает работу на фабрике, облегчает домашнюю работу и позволяет кормить себя, если работы нет вовсе. Имея дело с отдельными деталями разобранной машины, я чувствую контакт с теми, кто создавал ее на фабрике, и теми людьми, кто шил на ней дома. Тем самым я отдаю должное тем, чей опыт и решимость проложили дорогу современной жизни.

Фред осматривает лежащую в его ладони шпулю: — Знаете, очень впечатляет.

— Спасибо. — Она кланяется.

— Так вот, если вернуться к записным книжкам. Получается, что мы с вами в каком-то смысле родственники.

— Не родственники, но между нами определенно есть связь.

— Странное дело — семьи, правда?

— И не говорите. Вы еще моих братьев не видели!

Фред обращает взгляд на две оставшихся рамки:

— А здесь что?

— Конверты. Если я выну из рамки тот, что с почерком Джин, вы сможете почувствовать запах макияжа старой дамы.

Фред изучает эти свидетельства истории ее семьи и чувствует, что ему оказали скорее честь, нежели доверие. Старый конверт кажется довольно потрепанным, надписи потускнели, а уголки истрепались. Он откладывает его в сторону и берет последнюю рамку.

— Этот конверт я тоже сохранила, потому что он — неотъемлемая часть истории. Это тот, который доставил почтальон. В нем все и хранилось.

Он переворачивает конверт, ожидая чего-нибудь совершенно обычного. И тут на него смотрит уверенный почерк с причудливыми заглавными буквами. Фред не перепутал бы его ни с чем, ведь это почерк его матери.

Эллен завязывает на голове платок и не замечает растерянности на его лице.

— Фред, так что вы решили?

Из-за бесчисленного множества вопросов, роящихся у него в голове, он реагирует не сразу:

— Простите, что вы сказали?

— Я говорю: что вы решили? С вашей другой семьей?

— Решил, да. — Фред радуется возможности сменить тему.

— Что вы собираетесь делать?

— Пока что каждый раз, когда я думаю, что уже со всем разобрался, происходит что-то новенькое, но насчет этого я, по крайней мере, уверен. — Он начинает раскладывать записные книжки в хронологическом порядке, сравнивая даты. — Я ничего не собираюсь предпринимать.

Она видит, что он поглощен работой, и не вмешивается. Наконец Фред заканчивает раскладывать яркие блокноты по собственной системе и говорит ей:

— Эти люди меня совершенно не интересуют, потому что у меня уже есть дедушка и бабушка. Их зовут Альфред и Констанс Моррисон. И другие мне не нужны.

Эллен обходит верстак и обнимает его:

— Я думаю, ты прав.

Он поворачивается, чтобы впервые в жизни поцеловать ее, но в этот самый момент раздается стук в дверь, и в мастерскую, не дожидаясь ответа, входит широкоплечий мужчина с сединой в песочного цвета волосах.

— Эллен, ты забыла обед, так что я решил… — Тут он замолкает.

— Папа!

— Прости, я не знал, что у тебя гости.

— Я ведь уже говорила, что у меня могут быть клиенты, нельзя заходить просто так.

Мужчины смотрят друг на друга.

Неловкое молчание прерывает Фред:

— Мы не представлены, но я имел удовольствие есть ваши сэндвичи с Эллен. Фред Моррисон, — протягивает он руку.

Мужчина без промедления отвечает:

— Да, Эллен много раз о вас говорила. — Он пожимает Фреду руку с уверенностью, унаследованной от отца и деда. — Я — Дон Кэмерон, и я очень рад познакомиться.