Рой мух касался лица, как будто я мертв. На лужах не было следов, а только ровная безразличная гладь, когда мы шли с Яной, взявшись за руки. Светило лицемерное солнце и тут же скрывалось, и был вроде даже снег и тут же исчезал. И это начало лета. Заговорил истошный ветер и сдул этот день, проревев историю про какой-то инопланетный закат. Я не верил в эту историю, это было больше похоже на какое-то магическое заклинание. Потом я пах дрожью, несся в своем старом авто между погостами по виадуку из Купчино в Рыбацкое, который парил хмурой сумеречной вязью и судорожно же кончал в девятиэтажки. Там, в Рыбацком жила моя Рита, точнее – в прошлом моя. А Яна из Купчино источала сладкий виноград, и это не шутка! Ее действительно звали Яна, и она действительно пахла виноградом, как я в этом убедился, проведя с ней этот магический вечер. Столбы освещения казались мне очень коротконогими, нелепо нагими, мне хотелось их одеть и обнять. Когда я обнимал Яну из Купчино пятнадцать минут назад, она вымолвила – все хорошо! И повторила – Все хорошо! Я вдохнул сладкий виноград ее волос и, задрав голову навстречу строительному крану, нависшему над нами, сказал – все прекрасно! Дрожь пронизывала меня, и я оказался на Шлиссельбургском, у дома, где на первом этаже точки из красного кирпича жила моя Рита. Я встал под подросшую ель и наблюдал, как Рита готовит ужин. Она умелыми руками резала мясо, она боялась смерти, она была немного ошалелая, и вдруг задернула штору, поморщившись на размякший уличный мрак. Наши глаза встретились, но вселенский страх, который стянул наши мышцы и разум, не позволил никак отреагировать. Время морщинистой сукой стало лапать меня, заставляя ей отлизать, положив руку мне на затылок, плотно прижавшись промежностью, сдвинув свои еще пока подтянутые ляжки. У меня не было выбора. Я поддался, но все эти затянувшиеся секунды думал о доброй улыбке Яны, о ее словах, что все хорошо, о ее объятиях. Она своей добротой наполнила концентрат чувств и нежности внутри меня, который я так долго скапливал и таил в себе, сбив в маленькую плотную горошинку, не давая им выхода. И все вырвалось и разбросалось! Я падок на доброту. Не могу ничего с этим поделать. Сразу тянусь как недоверчивое животное, вдруг учуявшее ласку. Я чувствами как маленький ребеночек, привыкаю, подпускаю потихоньку, смотрю в глаза, сканирую любовь и всю вот эту хуйню. Яна обняла меня пятнадцать минут назад, сказала – Все хорошо, потом повторила – Все хорошо! Я ей ответил – Все прекрасно! Я смотрел на нависший кран, а потом услышал ее слова: «Андрей, давай потрахаемся, проведем пару ночей. Ты вкусно пахнешь, но между нами не может быть ничего серьезного». Добрая улыбка почему-то превратилась в похотливый морщинистый оскал, я ужаснулся, хоть и не был прочь потрахаться. И задрожал, и ничего не смог с этим поделать. Я вспомнил про мою прекрасную Риту и помчался в Рыбацкое.

Уже довольно давно я расстался с Ритой. Мы долго встречались, и было как будто все неплохо. Но как-то на скамейке в Таврическом саду напротив памятника Чайковскому я ей сказал: «Мне кажется, из меня ничего не получится» Вот так. И тут же почему-то дал ей прочитать свой рассказ, который недавно написал. Рассказ? – спросите вы. Да. Я не понимал, что со мной произошло тогда. На меня как будто нахлынула Волна и подняла на свой бурлящий гребень и ударила головой об потолок моей комнаты, и я с трясущимися руками начал писать рассказ. Не я как будто писал, а кто-то выше с высоких облаков, но моими руками. Потом Волна скинула меня прочь, и я закончил. И я упал на свою кровать без сил и уснул тут же. Ах да, рассказ назывался «Ода Рите». Как вы поняли, я посвятил его своей девушке. Кому же еще?

Я редко говорил, что люблю ее и всегда это получалось как-то искусственно, как будто неправда, как будто неискренне. И с каждым дуновением и приливом чувств я зарывался вместе с ними глубоко, прямо туда, где мои усталые подошвы топтали землю. Я хотел ей однажды сказать, что не умею любить. Это было в Зеленогорске на колесе обозрения, когда наша кабинка воспарила над хвойным лесом, и показалось серое молчаливое море. Лето подходило к концу. Но я не знал, как это произнести. Я будто бы сомневался и пытался понять, так ли это на самом деле, может, все-таки найти в себе что-то. Если бы я знал, что искать… Пытался найти в себе что-то живое, но всегда подходя поближе, терялся, мямлил, говорил, запинаясь в сторону, как будто у меня воняет изо рта мертвечиной. Я почти был в этом уверен. Я боялся, что эта вонь достигнет ее красивого лица вместе со словами о любви, коснется ее удлинённого носика как у рыжей игривой колли и пышной львиной шевелюры. Мое сердце покрывало коростами неуверенность и недосказанность, и росла дистанция. Все близилось к концу. Но рассказ не об этом, он как раз о любви, о такой, которая моя, о любви, которую я умею. Итак.

Ржевка – это такой район в Петербурге, в часе ходьбы от метро Ладожская. Спальное гетто. Сейчас я живу уже в другом районе города, работаю бухгалтером, но Ладожская как будто не отпускает меня, ее дикость и нелюдимость конечно же стали частью меня. Since 1996, когда моего отца уволили в запас в звании подполковника. Последние годы с 1991 по 1996 он служил на Дальнем Востоке, и мы с мамой тоже мотали срок в этом таежном крае, и в середине девяностых окончательно поселились в славном городе Санкт-Петербурге. Как я уже сказал, Ладожская – это дикое место, но тогда так было почти везде, мне запомнились, например, нескончаемые «стрелки» между школами, между районами, между различными субкультурами. Я не принимал в них никакого участия, так как был совсем мал, а просто бегал с новыми друзьями перед толпой и зачем-то прятался в парадных, залетая по пролету наверх к окну и наблюдая, как бисер тел течет мимо по рванным тротуарам из крупнозернистого асфальта. Тогда я завел дневник, впервые возжелав зафиксировать события, которые своим напором сбили меня с ног – завел в первый и последний раз. Там была единственная запись: «Сегодня лисоманы дрались с реперами, подкатил козелок и забрал народ». В целом было интересно, я попал в цивилизацию, в бетонные джунгли из джунглей натуральных, где, чтобы позвонить другу, надо было поднять трубку армейского телефона из пахнущего бакелита и попросить оператора соединить тебя с квартирой номер №.

Так вот, сейчас на дворе 2015 год.

Наступили долгожданные выходные взрослой жизни, ведь мне как-никак стукнуло уже 30 лет, и я поехал проведать маму, живущую в родном доме на углу Энтузиастов и Коммуны. На КАДе взорвалось колесо. Все мои пожитки, которые я вез в багажнике старого авто, на асфальте, чтобы достать домкрат и запаску. Но это не помогает – теперь в пороге автомобиля огромная ржавая дырка от домкрата. Даже две, ведь родители учили доводить дело до конца, но не три, так как Россия научила, что можно и забить хуй. Океан и танцующие нефритовые сопки. Я люблю мечтать. Я очень хочу во Владивосток. Но теперь вместо скалистых берегов острова Русский – обочина КАДа, вместо стремительно взлетающего ввысь самолета – 30 км/ч по кромке шумного шоссе. Вместо заката над Тихим океаном – проткнутое сажевое небо на задворках, с рассыпанными из черной грозовой дыры окурками, словно мазками кисти мастера. Шиномонтаж – какое волнующее слово. Это слово заставляет задуматься. Задуматься о чудесах. Задуматься о прекрасном будущем, когда оно утекает из-под ног и стонет огромным печальным китом. Я бы сказал, что шиномонтаж и окурок – слова синонимы. Их нельзя не любить, я почему-то в этом уверен. Два печальных брата, с грустными потухшими глазами. Я задумался о чудесах и о том, как я докатился до такой жизни, которая как будто не моя, а черновик долбоеба с Ладожской. Меня осенило прозрение, когда автослесарь сказал, что у меня не работают задние тормоза. Он грустно это сказал, как будто бы пожалел меня, и я забыл свой страх, увидев в его лице греющее сочувствие. Дыхание немного сбилось, и я понял, что в тот недалекий день я действительно поставил на себе крест. Было дело, я увидел красивую собаченку, суетливо бегущую по двору. Хозяев рядом как будто не было. Но я не был уверен. Что собака без хозяина? Ничто. Что человек без веры? Без веры в себя и чудеса. Тоже ничто. Не человек. Я пошел дальше, оглядываясь, куда она побежит. Был долгий день, и мне хотелось ссать, по этой причине мои шаги были стремительны, а мысли только о диких зеленых насаждениях в нескольких кварталах, и о собаке я быстро забыл. На следующее утро мне встретилось объявление о пропаже питомца. Было несколько моментов. Первый – пропажу привязывали к другой станции метро, а второй – мне казалось, что собака точно не та. Но почему же, когда я вышел из дома на бесцельную дневную прогулку, я отправился в другой район, где давеча видел эту собаченку? Ответа нет. Я просто пошел в ту сторону. По пути заглянул в пару мест, офигел от цены ксерокса за лист, думая, что он будет стоит рублей 5 максимум, ведь недавно стоил 3 (недавно, как я потом посчитал – это 10 лет назад). Спросил у продавца ксерокопий, открыток и прочих утилитарных мелочей, реальные ли это люди на фотографиях для памятников, увидев красивую молодую девушку на керамическом изображении.

– А вы с какой целью интересуетесь?

«Смерть – имманентная трансцендентность природы» – было написано на заборе по пути. Рядом: «метафизический ХУЙ». Далее было трогательное «Малыш, проснись», где «н» было исправлено на «р». Я задумался о смысле и о любви, потом промолвил:

– да просто захотелось узнать.

Почему-то взгрустнулось, и я нырнул в ТЦ Бонус на Косыгина, где в прошлом году мы с Ритой купили путевку в Турцию. Но на этот раз зашел, не за путевкой, а за ряженкой в продуктовый отдел. В общем, я потерял много времени и подумал, что нахрен этот соседний район, ведь собака скорее всего не та… В ту же самую секунду мою голову наточенной стрелой пронзила мысль: я в такой жопе, потому что Я НЕ ВЕРЮ. Эта банальная идея настолько меня поразила и обрела невиданные ранее оттенки, что дряхлая ива с орущими под ней алкашами почудилась мне раскидистым платаном, в тени которого Гиппократ дарил свои откровения ученикам. И я пошел в соседний район к той собаченке. Теперь это был поход за верой, поход за обретением надежды, которую я потерял уже не помню когда. Я шел довольно долго, и было время все обдумать. Я, как водится в такие моменты, включил легкий джаз. Когда я искал в своей фонотеке нужный альбом, размышлял, какой саундтрек больше подойдет для похода за верой – Стен Гетз, Ширинг или Cannibal Corpse, – ступил в собачье дерьмо, и сразу же меня бортанул бык. – Ладно, пусть это будет Бэйкер, – подумал я.

Так вот, времени у меня было достаточно, и, казалось бы, что за задача? Просто дойти до того места, где я давеча видел собаченку – делов то. Там я вновь обрету веру. Я приободрился. Шаг был легкий и уверенный, ладони слегка влажные от возбуждения и нетерпения. Даже выглянуло солнышко, освещая хмурые морщинки жителей окраины, вышедших подышать пьяным воскресным воздухом. Но внезапный блестящий проникновенный пассаж трубы старого философа-самоубийцы Бэйкера дал мне новое откровение: не достаточно просто прийти туда! Нужно поверить, что эта собаченка там будет. Только так и никак иначе. Она должна там быть – ты понимаешь? Должна там бегать своими когтистыми мохнатыми лапками и фыркать своим длинным носиком. Она должна там быть реальнее всего самого реального, что ты видел в своей печальной стонущей огромным китом жизни. Только так ты вновь обретешь веру, ведь если человек верит – все возможно. Это проверка на вшивость, братан, и ебись с этой мыслью, как хочешь – изливал мне старый философ-самоубийца Бэйкер своей бессмертной трубой – и у тебя, похоже, проблемы. Заморосил дождик, ноги заметно потяжелели, а асфальт стал густой непролазной чащей. Переезд снова закрыли, и я шел вдоль вереницы грязных ожидающих автомобилей, которые вскоре оглушат меня своим истошно-нетерпеливым воем. Какая тут вера, когда так… добрести бы… Собаки там не было. И теперь у двух печальных братьев появилась не менее печальная сестра – моя жизнь. Шиномонтаж, окурки и я.

Да, я не верю в себя. Но задумывался ли я об этом раньше? Не знаю.

Вот как-то я пересекал мост. Я люблю пересекать мосты, наблюдая, как справа на юго-западе города взлетают самолеты. Эта картина всегда вызывает трепет как впервые услышанная песня любимой в будущем группы. Лайнер грузно, но верно поднимается, кажется, совсем над куполом Иссакия, следуя к нестрогим, как на полотнах импрессионистов, рядам кранов порта и серых крыш Васильевского острова, и далее, и далее, пока совсем не исчезает за облаками. И однажды я удивился тревоге, проткнувшей меня в тот момент, когда самолет скрылся. Я ощутил отсутствие и, как понял позже, заметно ускорил шаг, как будто пытаясь его догнать. Я придумал свой полет, завтра я обязательно его осуществлю. Поднимаясь по эскалатору, уже почти на поверхности, я закрою глаза, глубоко вдохну и, выдохнув, отпущу теплую воздушную массу, поддерживающую мою спину и полечу назад в пропасть. Я буду деревянной кеглей, лакированной безразличием, разбрасывать в сторону спящих пассажиров, мое лицо сравняется с шеей, с плечами, оно не будет ничего обозначать – никаких гримас, они ни к чему. Пассажиры, резко тянущиеся за свои телефоны, чтобы написать, что опоздают сегодня на работу, или, может, и вовсе не придут, так как на них летит огромная лакированная кегля, не успеют, они тоже задеревенеют от ужаса и покроются лаком безразличия, пульсирующим светильниками метро, и отпустят все. Уже не важно. Уже случилось.

Как я уже выше говорил, я – бухгалтер. Работа так себе. Бумажки, цифры и скрепки. Отчеты, калькуляторы и нескончаемые печеньки на алтаре отдельной полки шкафа с папками всех цветов пыльной радуги. И она. Тоже бухгалтер. Мне как-то сказали, что меня взяли сюда благодаря ей. Ее зовут Ира. Она мне очень нравится, особенно её темные воздушные кудри, глубокий пронзающий тебя взгляд. И то, что она очень добрая и справедливая. Доброта – самое важное в людях. Хуй поспоришь. Я часто пытаюсь отвлечься и не думать о ней. И у меня даже иногда получается, но, когда я прихожу в офис после выходных и вижу её улыбку, все увикендные потуги разлетаются щепками.

Я живу один. Да, мне бывает довольно одиноко, но кто я такой, чтобы жаловаться? Как-то проезжая по Большому проспекту Петроградской стороны, я остановился на красный свет светофора напротив магазина Вкустер. В окне на кассе я увидел Иру, она была с мужем, счастливая, брала вино и что-то еще. Я ловил ее взгляд, чтобы она посмотрела в окно, чтобы наши глаза пересеклись, чтобы помахать ей. Сзади стали сигналить – зеленый горел уже 10 секунд. Я поехал. Я почему-то расклеился, но решил, что я – кремень. Похуй на все. Ночью мне снились странные беспокойные сны, финалом которых были объятия. В жизни таких не бывает, по крайней мере не было у меня. Если можно было бы разлучиться на сто лет с любимым человеком, первой своей юношеской любовью, зародившейся на закате под весенним цветом сирени, тут же провести ночь в благоухающей майской неге, а на заре расстаться, расстаться на сто лет, и все сто лет носить ее фотографию в кармане у сердца, предвкушая встречу, и жить ею каждую минуту, то объятия были бы, наверное, такие. Жаркие и мокрые. Тесная влага склеивала наши лица. Во сне я обнимал Иру. Я очнулся. Умылся и пошел на работу. Сирень отцвела, но я ее чувствовал, нарвал букет и убегал от разъяренной бабки из дворов хрущей, смеялся, что опаздываю на работу, смеялся, что бабка не догонит, смеялся, что как будто сломался от ночных несуществующих объятий, представил, что они были, что сон – воспоминания, и если очень постараться, то можно все повторить наяву, и начать писать новый черновик, не такой серый, не черной ручкой, ведь есть еще цветные карандаши, рассветы и закаты и вечная пахнущая весна.

Я лежал дома на кровати в комнате с открытым, но занавешенным окном – светило яркое солнце и через трафарет ткани чертило узоры на стене. Редко бывает так, что ты просто лежишь и смотришь на эти узоры, и тебе больше ничего не нужно, ни телефона, ни телевизора, ни гундящего заумного подкаста. Играет Nthng – Oralage по кругу, в окно льется легкий шум с улицы. Всё очень гармонично и по кайфу. Я чувствую, как сердце подстраивается под бочку трека и отстукивает свой ритм на каждый второй удар. Или мне так кажется – да это не важно. Легкие синтезаторные пады трека уносят меня за тысячи километров. Может, к южному бирюзовому морю, а, может, к скалистой безжизненной пустыне, где плавно плывет одинокий караван к своему оазису для ночлега.

Ночь. Меня разбудил непонятный сначала шум. Это был гул телевизора. Где-то за стеной или на другом континенте. Где точно, я не понимал. Я включил свет, встал в центр комнаты. Это удивительно разозлило меня, мои мысли стали говорить мужским чужим басом в резонаторе из стен, потом с нечеловеческим визгом бились и рикошетили в меня, пронзая и будто разрушая структуру моей ДНК рентгеновскими лучами. Я испугался и судорожно стал искать источник шума. Прыгнул ногами на кровать и приложил ухо к стене, услышав вибрацию недр земли, почувствовав, как плиты континентов с инфрашумом, сеющим беспокойные сны, отдаляют ленинградскую хрущевку от Золотых Ворот Сан-Франциско. За скрежетом нашей планеты невозможно было определить направление звука телевизора.

Я выскочил на балкон, чтобы соединиться с тропосферой и устранить все бетонные антропогенные препятствия. Ночь была тихая и звездная. Кроны деревьев без труда доставали 4 этажа дома, спрятав за собой складской двор и светящийся купол водонапорной башни Политеха вдалеке справа. Желтый фонарь не качался. Собаки спали, что удивительно, и не выли волками. Я высунулся и попытался заглянуть в соседнее окно. Чернь. Ничего.

Звезды. В такие ночи я каждый раз невольно всматриваюсь вглубь неба в поисках движущихся пятен, вспоминая, как пятилетним стоял на балконе со своим отцом. Там темнеет рано и стремительно. Смоляное небо с мерцающими далекими мирами. Дальний Восток. 300 километров от Владивостока.

– Смотри на эту точку – говорил мне отец. – Это спутник. Видишь, как он летит?

– А что такое спутник? Точно, движется. Удивительно! Это же звезда! И она живая!

– Ночь, ты прекрасна! – вырвалось внезапно из меня. – Я точно полечу во Владивосток!!! – крикнул я отцу, думаю он там, где-то высоко услышал.

Почувствовав резкий холод в ответ, я заскочил обратно, и упал на пол, Земля как будто успокоилась, и я понял, что телек внизу. Я стал стучать в пол, злясь, что здесь бездушный бесшумный линолеум, а не деревянный паркет. Звук телевизора убавили, и я лег, нехотя, как будто меня попросили.

– Это начало конца – прошептал я.

По утру мысли всегда стекаются обратно откуда-то со стен комнаты, с потолка, где они тихо затаились на ночь, задремали, чтобы испуганно встрепенуться и своим бурлящим ничего не терпящим потоком, задев и раскачав люстру, ворваться в мою голову. Надо что-то менять – трещал этот поток. Достал телефон и снова установил тиндер. Продолжать беспощадный поиск, выползать из тумана, щупая вслепую стены и дверные косяки, щупая теплые руки и заползать в глотки случайных встречных вместе с кофейком и неловким разговором про хобби и море, чтобы опять расстаться и удалить. Но я найду! Я сам не знаю, что это значит, а вы? Вместе мечтать переехать в центр, пересекать мосты и любоваться взлетающими самолетами, трепетать, возбуждаться от мысли, скальпировать взглядом и смешивать физически то, что уже как будто тысячу раз смешалось в общих снах, ведь сон в такие моменты один на двоих, и он плавно перетекает в общее утро, хоть вы и проснулись на разных концах города, а впереди день, который соединит вас в придыхающей истоме, вам будет не хватать воздуха, потому что кислород теперь тоже один на двоих, и надо привыкнуть, а пока спасение – сплавляющий губы долгий поцелуй. Скрещивание пальцев и тел – возвращение потерянных и измотанных на круги своя – домой. А вообще – нахер бухгалтерию! Возьму, наконец, онлайн курс какой-нибудь актуальной профессии – Программист весеннего асфальта или Менеджер Любви. Шутка ли? – я воодушевился.

Следующий день на работе не задался. Ночью мне опять зачем-то снилась Ира, да, это точно была Ира. Снились снова жаркие объятия, прибивающая больной страстью встреча, которая бросила нас друг в друга, и мы не сопротивлялись. Дело в том, что, когда я в этом сне почувствовал, что Ира тоже хочет этих объятий, что, закатав свои бесконечные карие глаза, она стала часто и глубоко дышать, я как будто провалился и затрепетал всеми членами. Запели ангелы и вся хуйня. И мои руки, желавшие сладостного пульсирующего тепла, потянулись вниз ее живота. Вот они уже перешли границу, ощущая волнующее покалывание гладковыбритой растительности, и тут в этот момент прозвенел будильник. Я встрепенулся. Сука! В офисе, находясь напротив Иры, я не мог смотреть в ее глаза без волнующего придыхания. Мне очень захотелось открыться ей, и я был уверен, что она меня поймет и встретит своей доброй улыбкой мою растроганную сном душу. Ее уже родной бархатный голос как будто подтвердил мои мысли. И я затаил дыхание и отправил ей свой рассказ, в котором пытался изобразить удивительный райский закат. И тут же затрясся, как будто сделал что-то очень стыдное и неисправимое, как будто отправил ей дикпик в закатных красках, страх и жалость к себе овладели мной. Весь день я ждал ее реакции, ее ответа, но было лишь молчание, которое, как известно, хуже смерти. Потом я вспомнил, что во сне у Иры было лицо Риты, и я удивился, как я сразу этого не заметил, да и глаза же были не карими, а небесно-голубыми.

Я в очередной раз не пошел на работу. Слушал Markus Stockhausen альбом Eternal Voyage и снова представлял идущий по пустыне к оазису караван. Чем-то привлекал меня этот образ – размеренные качающиеся шаги двугорбых верблюдов по тысячелетним тропам вдоль скалистых выжженных солнцем и ветрами гор. Я лежал и почти не переживал, что надо бы чем-то заняться. Иногда думал, не уволят ли меня за прогулы или как ко мне относятся сейчас на работе, поверили ли они, что я приболел, думал, о чем думает Ира. Как-то мы встретились с ней в столовке у кофемашины. Она улыбнулась мне, и я тоже попытался, скривив неловко губы. Мы молчали, я пропустил ее к кофемашине и сел за стол, наблюдая за ней в облегающих джинсах. Мне казалось, что я видел ее добрую улыбку сквозь ее затылок, сквозь пышные темные кудри, стремящиеся к точеным желанным формам. Ира улыбалась мне как будто любовью, я сопел кофе и наслаждался близостью. Что-то высокое было в этом, что-то такое, что будет вызывать восторг у потомков. Это точно будет шедевром, это точно изобразит нищий гений, положив яркие сочные краски на холст в полутемной жалкой коморке, изобразив вечность – так они делают, это их удел. Я это почувствовал и потрогал момент.

Мой друг высокий и стройный. Он предприниматель и музыкант. Иногда мне кажется, что где-то, где распределяют жизнь, все перепутали и поменяли нас местами. Но не потому, что он вполне успешный человек, и на жизнь ему и его семье с двумя детьми хватает. Просто я смотрю на него и думаю – он – это я. Порой мне кажется, то, что досталось ему – как раз этого то я и лишен. Потом я думаю, когда идет дождь, наши потекшие размокшие маски и то месиво, что обозначает наши тела – никто и не отличит, и мне становится спокойнее. И новые места с вызовом смотрят на обозначение нас, для новых мест – мы одно целое. Какая, собственно, им разница, сколько ног у существа, чтобы розовая пасть заката сожрала его. Еще мы, бывает, размышляем о требухе вечности. Так мы это в шутку называем. Как умеем, конечно. Существо зовут Александр, и он всегда готов прийти на помощь. Вот и в этот раз он приехал по первому зову, когда мне было плохо. Но по телефону я почувствовал, что друг тоже не особо радостен в этот день. Поэтому я стал предвкушать, что нас ожидает дорога, новые пейзажи и дальние дали. Мы, казалось, нашли в этом хоть и не смысл, но цель, заполняющую лекарством кровавые трещины. Но этот путь без конца – только смерть. Мне кажется, когда-то нас занесло на заснеженной дороге, и все, что после того момента – попытки вырулить. Да, сейчас мы дали руля в сторону заноса, да, кажется, еще пару секунд и машина выровняется. Но вот нашу жизнь повело уже в другую сторону, и опять стремительное движение руля. А не слишком ли резко? А, может, недостаточно? Неуверенность здесь приводит к смерти. И так, однажды превысив скорость, наш занос стремится к бесконечности.

– Давай в Карелию! На пару дней. Переночуем в Петрозаводске.

– Хм. А поехали! Надо взять отгул – с радостью ответил я.

Мы отправились в Челмужи. Там отдыхала девушка, в которую был влюблен друг.

Великий Новгород просто поразил нас, но надо было следовать дальше. Его набережная, в будущем, может, в недалеком, обязательно превратится в какую-нибудь отутюженную современную локацию, но сейчас она имеет свой неповторимый шарм со своим старым зернистым асфальтом, бетонными советскими покренившимися бордюрами у кромки воды и старыми газонами с побеленными поребриками. Зато всё ухожено и чисто, и, вообще, мне эти пейзажи показались очень знакомыми, я видел их где-то на картинках. Потом я вспомнил, что обмелевший Волхов здесь точь-в-точь Арно во Флоренции. Мы сделали прощальный обход и сели в авто. Вспоминался вчерашний вполне идеальный день, с дорогой до Великого Новгорода, шашлыком почти напротив его Кремля рядом с какой-то гостиницей и ментовским домом – но все было чинно. И рассуждения о смерти у стен Юрьевого монастыря, в котором мы оказались совершенно случайно, катаясь на велах и увидев вдалеке отражающий вечернее солнце золотой купол. Там застыло время, и смерти как будто не существовало вовсе, и можно было говорить о ней совершенно свободно, без страха, без брезгливости, не пытаясь подобрать нужные слова, сглаживая неприятные углы, говорить о ней как о прекрасном чуде. Тишина и пение птиц, и вековые, почти тысячелетние камни.

– Мне кажется, я уже все сделал в этой жизни, я все сделал в этой жизни, я остаюсь здесь – подумал я. – здесь не ищут смысла.

Потом мы возвращались в город и видели заброшенную церковь 12го века с погостом. Смерти нет.

Я привез Ире из Пскова плитку Фазера с фундуком. Вручил ей, прикрыв словами благодарности, что помогла с отчетом. Между строк сочилась моя любовь, сокровенная и цельная как фундук. Только ей одной, специально чтобы никто больше не видел. Ира же не нашла ничего лучше, как вспороть обертку, раскрыть сверкающую нагую фольгу и выставить жертвоприношением на наш бухгалтерский алтарь, чтобы все распробовали мою какао-бобовую кровь, смеясь и жалуясь на хуевую питерскую погоду в это утро, рассказывая, как ветер вырвал зонт и как автобус облил водой из лужи. Потом зашел тот чувак из другого отдела, который, кажется, лапал мою Иру у туалета, и со словами – а что это у вас тут – отломил кусок моей к Ире любви своей мускулистой лапой. Глупое я создание. Ненавижу, всегда выходит так, как было тогда в детстве на Вербное воскресение. Я не заметил, что загулял со своими друзьями, но ведь не было поздно. Я с какой-то детской нежностью нарвал вербы маме и отправился домой. Открыв дверь, я наткнулся на желчный светящийся в темноте прихожей силуэт матери, которая принялась на меня истошно кричать. Я тогда не понял, заметила ли она, что я держу вербу, сорванную специально для нее. Это все, о чем я тогда думал. Заметила ли?!! Главное, чтобы не заметила. Обосранный и облитый гневом, спрятав эту вербу за свои маленькие ножки, я попятился назад вниз, чтобы избавиться от букета, попятился, не оборачиваясь, утыкаясь взглядом в желчный силуэт, чтобы зверь не накинулся и не разорвал нелепые обнаженные чувства, спрятанные за худыми детскими ножками.

Ничто не могло меня успокоить. Я отпросился с работы, сел в маршрутку и отрубился там. На следующий день я послал всех к черту и взял больничный. Было солнце, а потом легкий летний вечер. Я бесцельно катался на скейте и, останавливаясь на скамеечках, уже мог мечтать, любоваться небом. Заходил в тиндер, но больше по привычке. Мне было в целом хорошо, и этот вечер принес мне подарок, непрошенный, беззаботный, как лето. Это были совпавшие пары и недолгие, но результативные переписки. Я договорился на завтра о встрече и поехал домой, ощущая, как фонарные столбы вечернего города, изгибаясь в наплывавших сумерках, превращались в южные высокие пальмы.

Я сидел, свесив ноги, у воды в ЦПКиО. Уже стемнело. Мимо проплывали туристические корабли, на каждом из которых играла своя история, свой мирок, чуждый мне. Я сидел, свесив ноги, и ждал, когда волны от этих миров коснутся моих босых ног. В перерывах между кораблями я слышал удивительную жизнь вокруг себя. Щебетали сверчки, проплывали мимо утки, порой рыбы (наверное, большие усатые карпы) издавали всплески воды, казалось, кроме этих редких звуков ничего не существовало, как будто была мёртвая пустота космоса с пролетающими мимо планетами, и я в нём. Вдалеке созвездием мерцал Бустер.

В воскресенье утром очень хотелось спать, но мы с мамой поехали на кладбище к отцу. Было пасмурно. Заметно добавилось рядов свежих могил, теперь они точно упираются в густой северный ельник.

– Как все заросло – сказала мама – А ведь хотели по весне приехать все прополоть, если бы не эта чума. Знал бы ты, отец. Прости нас, отец!

Я стоял и смотрел на его изображение на темно-сером граните, которое почти не было видно из-за сорняков. Я бросил взгляд вдаль на северный лес, уходящий за горизонт. Он, любя, но строго, как отец, обнимал кресты и оградки давних захоронений. Над нами летали бомбардировщики и черные вороны.

Мама уже старая, но я этого как будто все еще не вижу, она суетливо разложила пакеты около могилы, достала перчатки и стала рвать. Я стоял и смотрел вдаль. И на бомбардировщики, сверлящие черное небо своими винтами, и оставляющие бурлящие следы за собой. Они вырвались и прилетели сюда из моего сна, из той удушающей ночи. Скорее всего так и было. Мне странно, что мама как будто не замечает меня и бомбардировщики, а только повторяет – Знал бы ты, отец, прости нас, отец. Во внезапной тишине с порывом ветра западали листья, оповещая о вечном круговороте, и где-то не здесь, но как будто рядом, мне показалось, заиграл пьяный клавесин. Его звук нервущейся ниточкой перешел в целый парад бомбардировщиков, в их стальном пузе я увидел отражение северного леса и взлетающих потревоженных птиц прямо над нашими с мамой скривившимися черными фигурами.

Подошел гробовщик. Привет, теска.

– Приветствую, миряне! Как у вас? Все хорошо? Памятник ровно стоит?

Я молчу, мама что-то ответила.

– Вот вам моя визитка, можно сделать бетонную опалубку, как вот на тех могилках, чтобы приподнять и сравнять вашу. Будет стоить всего двенадцать тысяч.

Я молчу, мама что-то ответила. Взяла визитку своими постаревшими руками. Я увидел, какие они старые. Она принялась что-то говорить, но я ничего не смог услышать из-за гула пикирующих самолетов. Кроны черных деревьев накренились и затрещали. Очередной порыв ветра вскинул засаленные волосы гробовщика и подол его грязной рубахи и потянул за собой в лес, и гробовщик, повинуясь, ушел. Мама бросила визитку к сорнякам. Я засунул руку в задний карман своих джинсов и понял, что там лежит сложенный лист с давним заказом – эхом былой подработки во французской кофейне на Петроградке. Я достал его, лиловым маркером были выделены слова: «Доброе утро! На телефон могу не ответить. Утренняя йога. Но на iMessage легко =) Очень жду ваши сырнички на завтрак как можно раньше! Спасибо!»

– У меня андроид, пидор – прошептал я и выкинул бумажку следом за визиткой гробовщика.

Я потащил первую охапку сорняков в канаву, что была за вросшим в землю облезлым военным кунгом без колес, там сидел рабочий с голым жилистым торсом цвета какао и читал Рассказ провинциала за авторством Чехова, хлопал себя ладонью по коленке, изредка поржакивал, хрюкая, и приговаривал:

– Ссск, как же смешно! Молодчага Антон Павлович!

Мне не показалось это необычным. Ведь похвально знать классику. Я вот не читал Чехова, времени совсем нет – не там я работаю, не там – подумал я в очередной раз и стал возвращаться к маме, обходя наглые скамейки зажиточных покойных.

Лето выдалось теплое и дождливое. Наплодилось много улиток, и мама своими инопланетными, цвета вечернего летнего солнца, щупальцами перчаток бесцеремонно вторгалась в их огромный тропический мир вековых сорных эвкалиптов, сея разрушение и хаос. Улитки спасались бегством, уползая на памятник, моля Бога А.Н.А., чей лик был на граните, о спасении.

– Ты их дави и кидай в пакет, чтоб не плодились – предусмотрительно сказала мама. – Дави-дави!

Там жили как и большие взрослые улитки, так и маленькие совсем крошечные улитята, которых я и не сразу заметил. У меня была знакомая, которая, по ее словам, не очень любила животных, но я ей не верил, так как она всегда, когда встречала на пути улитку, которую по неосторожности могли растоптать, убирала ее подальше в траву. С тех пор я питаю непонятный трепет к этим существам и всегда делаю так же. И теперь, в этом городе мертвых, я складывал еще живых улиток с улитятами в пакет, не особо думая о их судьбе. Что эти твари по сравнению с летающими над нами черными бомбардировщиками, врезающимися своими шумными винтами в небо?

– Дави их, дави!

– Давлю, ма.

– Знал бы ты отец, прости нас, отец!

Мама что-то рассказывала, я не особо понимал, что из-за гула пикирующих самолетов. Но я волновался, непонятная тревога пронзала меня насквозь. Проскакивали какие-то слова. Что-то про мышечный релаксант, который кто-то забыл, про какие-то ожидания и мучения, что-то про старый отцовый тулуп, которым кого-то накрывали, про какие-то когти и царапины и истошный крик, что-то про нежную безграничную неведомую мне любовь и пакетики какой-то еды, которые сейчас незачем. Почему-то мне казалось, что мама рассказывала про смерть. Паника овладела мной и стремилась уничтожить меня во чтобы то ни стало. Члены немели, кололись звездочками, сердце невпопад скакало в груди, его стук прорывался сквозь шум бомбардировщиков и слова мамы про смерть. Меня посетила нелепая мысль, граундинг на кладбище – хорошая ли это идея…

– Я улечу во Владивосток – сказал я.

– Что? Ты оставишь меня одного?! – спросил мой друг.

– Ничего, справишься.

– Что ты там будешь делать? – поинтересовался он как будто не в серьез.

– Не знаю. Гостиницу возьму, наверное, в самом Владивостоке, еще я забронирую авто, хочу съездить в Арсеньев. Помнишь, я тебе рассказывал, что жил там в детстве, точнее под Арсеньевом, в военном городке части, где служил отец.

Во дворах на улице Попова кипела вечерняя летняя жизнь. Один ресторанчик устроил что-то типа барбекю, шумела музыка – какие-то африканские мотивы. Жаркий день засыпал, прекрасная прохлада прибоем наплывала на Петроградку, распространяясь, затекая во все распахнутые двери и арки домов. Мы были под сидром, мы как будто переместились в стратосферу, мелкие частицы воздуха парили в лучах солнца, перемещались, кружили, растворяясь как сахар в янтарном чае. Мимо проходили разные красавицы и модные пареньки. Мне очень захотелось сходить в Сад Ахматовой, мы взяли еще по сидру и пошли пешком. Я шел и рассказывал другу про это место, что, ныряя с шумного Литейного, ты удивительным образом оказываешься в камерном почти мистическом месте, что ты даже не подозреваешь, что оно может быть там. Повседневная расхолаживающая веселая беззаботность сладкой глазурью облепила темный горький шоколад жестокого кровавого прошлого. Сраная комичная фантасмагория! Какие события и люди были под этими деревьями, в этих стенах, а сейчас, прячась от суеты играет пьяное пианинко. Кайф! У каждого свои «места силы», и никто не в праве это судить. Никто. Мы отправились за очередным сидром. Сегодня определенно вечер сидра. Литейный уже не такой шумный. Я шагаю, думаю о Сестрорецке, я люблю думать о Сестрорецке, и читаю все вывески подряд.

Я почти перестал ходить на работу и всегда пытался находить новые отмазки. Мне тяжело было видеть Иру, тяжело не думать о ней. Как-то я пытался в очередной раз позвать ее прогуляться на обеде, но она в очередной раз вежливо отказала, отмахнулась, улыбнувшись своей доброй улыбкой. В ее глазах ничего не было, и меня это порвало в лохмотья, я захотел убежать, скрыться от этой далекой безжизненной доброты, которая не касается тебя, а лишь безжалостно отдает тебя холодным течениям и судорогам.

Я рассказал все другу и, недолго думая, мы с ним взяли горящие путевки на море.

У нас в компании намечался летний корпоратив по случаю десятилетия. Я, конечно, не хотел идти, но начальница меня попросила, и я сказал, что пойду. Почему-то директор решил не поехать на природу, как это случается летом, а снять банкетный зал. Мне это было даже больше на руку, так как я мог смело пойти в рубашке с длинным рукавом и не светить татуировки на руках, когда как на природе наверняка были бы всякие игрища на свежем воздухе и прочие купания. Я работаю здесь уже седьмой год, и никто до сих пор не знает, что мои руки покрыты этим срамом, и, когда время от времени в офисе начинают обсуждать «молодежь», я, улыбаясь, поддакиваю типа «ну да, как же это будет выглядеть в старости, и что на зоне так принято» – меня это веселит.

После рабочего дня к выходу подогнали автобусы. Я загрузился и сел один – так всегда, за все эти годы у меня не появилось ни одного друга на работе. Остальные из моего офиса поехали на авто. Нас довезли до Гатчинской улицы, где был банкетный зал. На входе у лестницы была очередь к гардеробной. Потом мы оказывались в фотозоне, а далее, если пройти один пролет лестницы, были столы с шампанским и закусками. Я быстро, чтобы ни дай Бог меня никто не поймал, направился к столам. Там скучились в основном монтажники и айтишники в своих рубашках и футболках, заправленных в затертые джинсы, наплывающие на некогда белые кроссовки. Пробравшись, наконец, и взяв бокальчик, я отошел в сторону и стал наблюдать. Сотрудницы в платьях и других облегающих одеяниях – это хорошо, главное, чтобы меня никто не трогал. Потом впустили в зал, там по бокам так же стояли столы с закусками. В центре же большого зала были праздничные столы уже для каждого конкретного отдела компании. У закусок опять столпился народ так, что не пробраться. И фотозона. Ну, блин, ну что за говно, когда уже сядем? Я не знал, куда себя деть и стоял, как неприкаянный дурак. Недолго думая, я пошел к столу бухгалтеров, откупорил вискарь, ливанул в стакан яблочного сока, уселся и стал смотреть на прыгающих от фотозоны до закусок и обратно сотрудников. Мне кажется, на меня стали коситься – какой дерзкий парень. Ну что я могу поделать, ну как тут можно иначе? Зазвенел микрофон, тамада поприветствовал и разрешил садиться на место – СПАСИБО ЕБ ВАШУ МАТЬ! Начался балаган. Вообще, у меня были надежды, что и в этот раз повезет, что тамада снова окажется современных понятий, что не будет хуйни с «вызыванием к доске», тыкая палочкой, а просто будет развлекать, и я спокойно досижу до конца, выпью, поем и с началом всеобщих танцев свалю. Так было в новый год. Первый акт шуток-прибауток закончился, разрешили выпить, поесть – спасибо. Потом позвали директора. Он толкнул речь, как всё хорошо, как мы купили еще одну компанию, и что продажи в целом растут, хоть рынок и переживает не лучшие времена. Опять разрешили выпить – спасибо. Я налег на вискарь с соком и понял, что надо немного притормозить и налил водички. Тамада заорал в микрофон, новая порция веселых прибауток – запахло конкурсами. Эх, не повезло в этот раз. «Тыкая указкой», тамада стал поднимать случайных людей, каждый из которых в силу своей оригинальности и остроумия что-то ляпал. У меня не было ни оригинальности, ни остроумия. В очередном залихвацком пассаже тамада весело спрашивает у народа, кого бы еще вызвать к доске. И тут как ударом молнии кричит ОНА. Кричит она, та, кому посвящены все мои мысли, та, с чьим именем я просыпаюсь каждый день поутру. Ира показывает на меня. Я не верю, я уставился прямо на неё. Какая же ты глупая, ты совсем, ну ни на грамм меня не знаешь, что ли?!? Не поняла меня ни капли за все эти семь лет?! Зачем ты это делаешь?! Я залпом допиваю вискарь, который ранее отложил, встаю и ухожу. Так прошел мой последний корпоратив, и продержался я минут тридцать.

Я перебрался к матери на Энтузиастов. Сидел дома, смотрел в потолок или в телевизор с Улицами разбитых фонарей. Или ржал как конь над выпусками ЧБД. Ливни были целыми днями. Когда находиться дома было уже невмоготу, я натянул капюшон и вышел в дождь. Но ноги повели меня не по обычному маршруту по Коммуне – границе леса и окраинных сереющих подтеками домов, а прямиком в лес. Как я уже сказал, ноги вели меня без собственно моего участия, эти места я знал наизусть, так как проводил здесь слишком много времени в детстве. Мне показалось все удивительно однообразным, просто однотонная лесопарковая зона с пятнами мусорных свалок. Раньше на этой аллее стояли частные деревянные дома, и бегали стаи собак. Сейчас дома сожгли, но собак не расстреляли. Идти было опасно. Пахнет утопающими травами и деревьями, тропинки превратились в грязевую смесь и передвигаться приходится по кромке. Дождь уничтожает. Думаю, вы не станете спорить, что лес – волшебное место. Помнится, когда заходил в его чащи, глубоко вдыхал густые ароматы древесно-земляного бульона, и в тебе просыпался зверь. Все дикое, потаенное, скрываемое, возбуждающее стремилось сразу вырваться из тебя, ты шел по тропе, источая животный пар, восходящий в небеса сквозь кривые еловые ветви, и оглядывался, чтобы другие звери его не почуяли. Да, все возбуждало, и ты словно маньяк искал жертву, и не важно, что тебе двенадцать лет, что намедни, чтоб убить время ты сжег с другом баян его умершего деда, а когда тащил его в лес, увидев двух загорающих совсем без одежды девушек, расположившихся у болотца, стоял в изумлении, как через 10 лет стоял перед картиной Бакста Terror Antiquus в Русском музее.

Мы с другом были на юге города. Он ждал свою возлюбленную, хотел с ней о чем-то поговорить. О чем-то серьезном, но я не знал подробностей. Возможно, это была очередная попытка быть ближе к ней, но все знали, что ничего не выйдет. Я сидел на своем бирюзовом скейте на травке парка под развесистой плакучей ивой. Было жарко, но окутывала легкая еле заметная освежающая дымка приходящей осени. Эта свежесть была ни на что не похожа.

– Вот она!

– Где?! Где?

При каждом моем «вот она» друг вздрагивал, но, когда понимал, что нет, ругался на меня и всматривался дальше. Мне казалось это забавным, но его волнение, конечно – как иначе, передалось мне, возможно, поэтому я его подначивал и разыгрывал, чтобы скрыть, что мне было грустно от этого. Ждем, как школьнички.

Вышла бабка в черном полностью закрытом платье и в черной косынке – как смерть.

– Вот она!!

– Где-Где?! Пидор, бля. Пошел отсюда.

Я продолжал жить у мамы. Мы даже ладили. Ей не было одиноко, и я не был совсем один, хотя чаще всего я скрывался в своей комнате. Так прошло лето, и наступила осень. Октябрь прошуршал листьями как-то совсем незаметно и мимо, в забытие. Я несколько раз ездил на крышу, смотрел на окна Иры. Но ничего там не видел. Там было пусто – дыра. Ее добрая улыбка осталась частью моей прошлой жизни.

Выборг пожалел меня. Мы разговорились. Он увидел во мне такое же побитое существо. Знаете, Выборг – волшебный город! Это целый мир, как потрепанный кукольный домик, маленький и огромный, родной, смертельно больной. Да, он скоро умрет, прольются слезы бесснежными мокрыми зимами и отыграются черные панихиды бесконечных ветреных ночей. Но обязательно наступит весна, и руины настрадавшегося города сплавятся в оазис цветущего счастья. Мне так кажется.

Ночные метания продолжались. Днем осень прикидывалась ярким праздником, карнавалом акварельных картинок, но с наступлением тьмы, придавливала меня к своей сыреющей с каждым днем земле. Вообще, все смешалось, и я не мог разглядеть границ. Очередная ночь. Алкашня орала под окнами. Потом врубили музыку. – Твою мать, ну они охуели в край!! Твою мать, какой крутой трек! – мое покрасневшее гневное лицо сквозь остатки бредового сна хотело шазамнуть. Потянулся за телефоном – 2 часа. Решил не шазамить, лишить удовольствия этих пьяных лесбух. Это, наверное, опять эти лесбухи. Хороший вкус, умеют отдыхать. Пытаюсь уснуть, злюсь, ненавижу лесбух, думаю, интересно, на чем слушают, неплохо пробивает двор, наверное, последние JBLки. «Он любил, чтобы во время тоски его касались чьи-то руки»

Опостылая хуйня. Надо уснуть.

Я много ходил. Очень много. Порой до последних сил, чтобы доползти домой и просто рухнуть на кровать. Бесцельно и тяжело. Это было как пьянство, такое, не чтобы забыться, а чтобы убить себя.

Во время очередного похода на Советской напротив недавно выстроенного храма паслась свинья. Я шел, думал о своем. Ну свинья и свинья. Не домашняя, полноразмерная, упитанная, светлая розовенькая с темными крупными пятнами. Звать, кажется, Дусей. Собрался народ. Прицелили телефоны, снимают, улыбаются. Я подошел к толпе. Чтож. Прицелился телефоном, ткнул на экране красную кнопку, пошел отсчет. Одна секунда, две, три… на пятнадцатой оборвал – как раз для сториз. Дуся повернулась задом, вертит вензельком хвостика. А в наушниках продолжил играть The Cure, захотелось послушать старичков, осень ведь. Ни то свинья, ни то старички Cure – не знаю – вспомнилось былое. «Я буду любить тебя вечно» – вертелось почему-то в голове. Прекрасные слова из прошлого, которые звучат смехотворно сейчас, но отчего же?! Что поменялось? Я взрослее, время другое. Будоражащая юношеская наивность исчезла. Но тут на Советской, глядя на радостный свиной вензелек, я готов признаться всем тем, с кем был, потому что я до сих пор люблю. Каждую, которой говорил прощай, вырывая, думалось, занозу из сердца, а не его сосуд. Время рассудит. Но какая разница, и так и так проливается кровь. Усталость. Малокровие. Равнодушие. Гаснущие глаза. Лекции о ролях в отношениях и планы выучить, наконец, язык, или накройняк – онлайн-курс smm. Сториз грузится, возникает греющая связь, пластырь на сердце, через 24 часа он сорвется, смоется, но не беда – наклеим другой, новые просмотры от некогда самых близких. Обновляем холодными руками на ходу мимо Магнита, где был когда-то музыкальный магазин, чекаем, отмечаем – так и живем. Перекрёсток Бакунина и Исполкомской со сплошным деревянным забором. Здесь мы с другом, который сейчас морит тараканов, ждали трамвай под ноябрьским снегом с новенькой гитарой J&D в картонном коробе. Блядь, вещи, которые иные вспоминают только на пьянках и встречах одноклассников, я вспоминаю почти каждый день. Я хорошо помню свои мысли под ноябрьским снегом в тот день. Музыка, сцена, магия, когда ты играешь гитарный рифф и вступают барабаны, и возникает Волшебство, мечты о славе. «Мечты о славе». «Я буду любить тебя вечно». Какое-то наебалово. Приду домой – запишусь на курсы smm.

Работы не было. Я не находил себе места, писал на бумаге «Что делать?» «Что дальше?» Бумага молчала. Волны перестали. Тишина, Пустота, которая ну совсем. Людей в моей жизни так же не было, что можно отрубить язык. Меня не существовало. Ад – это другие, которых нет. Скоро и болезненно стемнело, и я прогуливался по району, по местам моих далеких начал.

А вот и первый снег. Я наблюдаю это в свое окно. Дело хреновое. Значит, не скоро я увижу девушку в велосипедках. Только на фотографиях, только в глянцевых журналах начала 90-х. Помню, там были и розовые велосипедки и фиолетовые. Реже – зеленые или оранжевые. Радужные запахи весны. Прекрасные цветные объятия. «Айм нот эфрэйд!!» – хочется кричать, несясь, спотыкаясь, по черным коридорам заброшенного здания в поисках выхода. «Подожди» – цедит мне огромная светящаяся хуйня МЕГАЛИТ на 25-этажном сарае Дыбов. Она говорит, что скоро ВЕСНА! Но я не могу ждать!! Это просто? Просто замри? Не дыши? Не смотри в окно, только в щелочку занавесок, поглядывай как в замочную скважину на кудлатую зиму.

Посмотри туда и ты пропал. Помню, стоял на этом самом месте на Депутатской, глядел на звезды, и не верил в их существование. И в замерзшую почву под ногами так же перестал верить в один миг. Мое начало всего, мое архе тогда пугливо сгинуло. Пустота. Почему я должен чувствовать себя свободным, если я не могу оказаться там среди звезд прямо сейчас, когда мне это так необходимо? Даже более – не могу помыслить возможности оказаться там, покружится в танце двойной звезды Дубхе на краешке ковша Большой Медведицы! А я ведь вижу тебя. Вооон там. Что звезды, что софиты, что эти окна дома с грифонами за спиной – пиксель на радужке, бедность и поселившийся страх. Стоит только его впустить. И он освоится с концами, перевезя все свои вещи. Я в театре бесконечно сижу в своем ряду номер N на месте N, и он нихуя не иммерсивный этот театр. Ебаные декорации. Замерший замерзший философ ждет восьми вечера, чтобы не платить сто рублей за вход и бесплатно погрузиться в изучение физиса ЦПКиО имени Кирова, в мерцание ЕГО звезд и лязг голых ветвей деревьев на ветру. Сто рублей и ледяная рябь канала. Это слишком много, непреодолимо. Вкупе и по отдельности. А в особняке с грифонами за спиной ближе к звездам. В особняке с грифонами – свои собственные хрустальные звезды. Но там никого нет! Ни души. Яркая белая пустота. Здесь на этом месте на улице Депутатская я впервые отчаянно испугался. Испугался, что один-оденешенек. Вокруг высокие стены с принтами сцен из жизни, а мерцание звезд в пустоте неба где-то сверху – скачки напряжения дешевого ремонта.

Я в Смоленске. После долгого молчания тиндер звякнул. И вот я в Смоленске. Как так произошло? Я больше не задаю таких вопросов. В них нет смысла, как и во всем вокруг. Я больше не вижу границ.

Я в шерстяном свитере, который связала мама. Светло-голубой с узорами. Ему 20 лет, когда-то его носил мой брат. А теперь – я. Открыты все окна, а там – кружит снег, сигающий с крыш, играя в метель. Этот запах не выветрить, и страшно болит голова. Видны окна напротив. Зажегся свет и вышел мужик в трусах. На кухню. Я очень огорчен, что это не девушка. Домашняя, цветущая, с благоухающей сочной пиздой, в которую можно зарыться и не стать обратно. Мне неловко. Но чего таить, каждый нормальный человек подумает о сочной женской уютной пизде, если увидит сраного мужика в трусах в окне. Я не понимаю, зачем он там появился, и виню во всем судьбу. Запах курева, хвойного режущего ароматизатора и сырой тряпки от постельного белья с монограммой LV. Потрепанная Книга Соломона на облезлом столике с пятном от пиваса. Прошлые жильцы вызывали демонов хмельными и табачными ароматами, терзали их своей филистерской тупостью под СашуТаню. Шум, неумеренность, непотребство и гниль. Пидарасы. Укутавшись, смотрю в открытое окно на кружащий снег. Я так делал в детстве. И снова мысли зароились. Я нормальный, блядь! Жду звонка. Мама, там далеко вяжет мне еще один свитер на 23 февраля. Защитнику отечества. Чтобы защищал отечество. Ее старые руки, но еще не потускневшие глаза, вяжут петельку за петелькой тепло. Мамы не станет, тепло останется, будет напоминать о себе колющей частичкой вечности, продлевая свое существование. Мама продлевает свое существование тоненьким весенним ручейком в надежде на великие судьбоносные реки. Хочет уберечь отпрыска от всех возможных опасностей и жизненных перипетий. За окном снег. И здесь, и у мамы. А я лежу, укутавшись, дышу и ничего не понимаю.

Выпил ряженки. Полезно для пищеварения. Холодно и как будто температура. Заварил ромашку, подумав пару секунд, добавил лимона. Отпил. Гадость. Но гну ложечку, заточив лимон в тиски, выдавливая больше жаркого сока. Ведь я привыкну и даже полюблю. Ромашку с лимоном. Заморская кислятина непонятного нам январьским солнечного оттенка в травяном отваре, цвет полей русских, бескрайних и сумасбродных, нелепо припертых разбитыми дорогами и густыми темными лесами. Несочетание, которое станет частью моей жизни, будет греть меня. Я буду спешить в эту прокуренную квартиру с мороза, чтобы заварить пакетик ромашки и кинуть туда лимона, облепить горячую кружку ледяными ладонями и, сопя, впитывать этот отвар, косясь на Книгу Соломона. Нет, я не вызываю демонов, я жду звонка. Лимон в этом году похож на апельсин. Он почти оранжевое закатное солнце.

В открытые окна влетел шум. Шум – мой главный враг. Я приехал в Смоленск, чтобы забрать ее. Я так сказал, но в действительности все не так. Она обмолвилась, что в Смоленске тихо и нет людей, даже днем. В действительности я приехал, чтобы остаться здесь. Чтобы бродить и слушать безмолвие, чтобы встретить здесь весну. Я ее не знаю, я ее не видел. Вместо фотографии было огромное пурпурное поле иван-чая. И она – меня. Вместо фотографии было разбитое пианино. Я жду ее звонка уже второй день. Я написал свой номер телефона. Она не знает, что я приехал. На сообщения она больше не отвечает. Возможно, все потому, что я рассказал ей свою тайну. Что хочу стать писателем. Рассказал, что хочу написать книгу о любви и о своем районе. И уже придумал сногсшибательное название: «Шиномонтаж» Зря. Поспешил. Я обманулся и открылся, и ненавижу себя. В анкете было ее имя – Любовь. В моей анкете тоже было имя – Андрей. В графе карьера я шутливо написал – Менеджер любви. Мэтч!

Встретились наши галактики,

Наморщили лоб.

Твоя пылает огнями, огнями

Моя – счернеет вот-вот.

Ты – как южных морей лазурные ряби,

Я – сырой небосвод.

Скольжу ладонью по скалистым изгибам.

Я – небесная дрожь.

Я мог бы проследовать мимо,

Мог бы, но не смог…

В пустом саркофаге спустя тысячи лет

Найдется больная душа.

Ты спокойна-спокойна, твой наряд – кружева.

Все предвещало тысячи бед,

Никто, никто не давал мне обет

Верить в мои чудеса…

Ты – как южных морей лазурные ряби, а я – сырой небосвод.

– Привет. Ты еще спишь?! А у меня закат.

Я присел на поребрике небольшой парковки у видовой площадки. Рядом была молодая парочка, расположившаяся на капоте своего Марка. Они тоже провожали закат. Золотой мост Владивостока струился разноцветными муравьями. Вид изрезанного гористым берегом залива, разукрашенного всеми мыслимыми и немыслимыми красками, поражал меня. Мне не у кого было спросить, но я был уверен, что мои зрачки были размером с Тихий океан, чтобы не упустить ни одного пикселя этой непривычной для жителя болотистых равнин картины. Я закончил разговор, и в наушниках продолжил играть Bones.

– Зачем я здесь вообще?! – произнес я, выйдя из Кневичей семью часами ранее. Я поймал Prius, который по бетонке повез меня в город сквозь дальневосточные пейзажи.

Возможно, мне хотелось с кем-нибудь поделиться этим закатом, с кем-нибудь очень дорогим и родным мне, вкусно пахнущим. Возможно.

– Давай купаться вместе!