Зелёные листья уже обведены по контуру желто-коричневой краской смерти. Окружающих людей вряд ли заботит какое сейчас время года. Они не обращают больше внимания на природу и приметы. Ходят в сентябре в шортах и футболках и говорят: «Почему на календаре сентябрь, если такая жарень?! Лето ещё не прошло ведь!» Раньше я всегда остро чувствовала приход осени: по холодным вечерам, по ещё незаметно увядающим листьям, по увеличивающейся снежной шапке на горных вершинах и, разумеется, по запаху.

Осенний запах я люблю больше других сезонных. Аромат свежести, деятельности, новых начинаний. Так как воздух уже не такой плотный, я чаще могу различить сладковатый запах шоколада, вырывающийся из пасти труб шоколадной фабрики, расположенной на приличном расстоянии от дома. И почему-то хочется стараться жить упорнее, забыть о промахах и, сломя голову и позабыв о страхе, пуститься во все тяжкие новых начинаний.

Но сегодня меня настигли другие мысли. Как только солнце заволокло редкими пористыми облаками, я вдруг ясно увидела эти умирающие листья. Тоскливо. Всё на этой планете рождается, чтобы постепенно умирать. Мы можем по-разному учиться, к разному стремиться, по-разному лечиться, мечтать о разном, но одно останется неизменным для всех – мы каждый день умираем. Придёт день и для каждого из нас наступит своя осень. Однако в природе всё более менее организовано, и ты примерно представляешь, когда нужно будет доставать одежду потеплее и покупать тыкву и инжир подешевле. Осень жизни наступит внезапно, некоторые даже не смогут отчетливо прочувствовать её и перемахнут сразу в зиму.

Интересно прочувствовал ли он свою осень? Понимал ли, что это осень, а не жаркий сентябрь, так похожий на лето? Мне этого уже не узнать. Он покончил с собой в такой вот погожий осенний день, не дожив пару недель до своего двадцати семилетия. Он не оставил записки. В газетах писали, что на его умиротворённом лице застыла улыбка. Хотелось бы мне ещё хоть раз её увидеть. Но наше знакомство ограничилось одним днём и одной ночью, а затем мы оба растворились в бурном потоке жизни, так и не связавшись друг с другом.

– Тут не занято? – кто-то окликнул меня.

Меня поразила наглость в голосе незнакомца. Я медленно подняла глаза, убедилась в том, что свободных мест предостаточно, и только потом обернулась. Это был молодой худощавый парень с приятной внешностью: густые чёрные удлинённые волосы в беспорядке, большие выразительные карие глаза, чувственные губы с ровными краями. В общем яркая внешность для не иностранца. Одет он был в белую футболку с надписью Wave, черные зауженные джинсы и кроссовки Nike. Простота подобранной одежды уравновешивала необычную красоту лица, поэтому парень мог бы произвести хорошее впечатление и вполне очаровать. Но вот этот вот наглый, повисший в воздухе и его карих глазах, вопрос всё испортил.

– Не понимаешь? – мне будто отвесили пощёчину. Даже если перед тобой иностранец, не стоит забывать о вежливости.

– Присаживайтесь, – я кивнула и снова вернулась к чтению, решив не обострять ситуацию.

Могла бы, конечно, притвориться, будто не понимаю о чём он говорит и ответить на английском или казахском языке, к примеру, но вдруг он бы и эти языки знал, а значит проблему это не решило бы. Хорошо иметь книгу в таком случае – можно и дальше элегантно игнорировать навязчивых незнакомцев, не дёргая ежесекундно телефон.

– Интересная книжка? – он настойчиво нарушил комфортную тишину.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, будто я обязана отвечать на все его вопросы. Откуда у людей берётся столько наглости? Я бы сама никогда не побеспокоила просто так человека, который чем-то занят, возможно только в исключительно крайнем случае.

– С чего вы решили, что я говорю на русском языке? – мне не хотелось действовать относительно его ожиданий.

– Разве вежливо отвечать вопросом на вопрос? – он вздёрнул бровь.

– По-моему о вежливости в нашем с вами диалоге не может быть и речи, – я снова обратила взгляд на страницу книги, решив теперь изо всех сил всем своим внешним видом указать незнакомцу на полное нежелание вести с ним беседы.

– Вами… – повторил он и расхохотался от души.

Я испугано огляделась вокруг. Некоторые постояльцы отеля сурово глядели на нас обоих, так как раз мы сидим вместе, значит и ответственность за шум несём вместе.

– Прошу, потише, – я сердито прошипела ему, пытаясь жестами извиниться за такое неуместное поведение своего визави.

– Да брось ты. Тут всем плевать друг на друга. Я просто удивился, когда ты ко мне на «вы» обратилась… Странно прозвучало. Словно помидор в лицо фруктом кто-то назвал. В принципе все, и он в том числе, знают, что он фрукт, но в овощных отделах его кладут рядом с овощами. Может он уже сам решил быть овощем, но тут ты ему заявляешь: «Ты фрукт!» Вроде как, так правильней, но уши режет всё равно.

– И много ты думаешь о помидорах? – я всё ещё пыталась игнорировать его с помощью книги.

– Да не особо. Просто к слову пришлось, – он помолчал какое-то время, а затем добавил: – Может отвлечёшься ненадолго?

– Хорошо, – мне вдруг стало интересно к чему это всё приведёт, да и день выдался свободным от встреч.

– Так как тебе книга? Стоит прочитать?

– Ты не производишь впечатление читающего человека. Но раз не отстаёшь… Книга действительно интересная, много на что открывает глаза, а также восхищает, что за столько веков до нашего существования люди имели схожий с нами взгляд на мир и человеческие отношения.

– А кто написал?

– Аристотель.

– Я кажется знаю… Это такой мраморный дед с бородой?

Мои глаза расширились при этих словах. Дед с бородой… Это он про Аристотеля?!

– Ассоциация в верном направлении, – сказала я, не желая показаться ханжой.

– Метафизика – это раздел физики?

– Нет, – строго отрезала я, теряя терпение в общении с недалёким человеком.

– Да ладно, не злись. Я просто далёк от всего такого, – виновато пробубнил он, что меня подкупило.

– Давай я скажу, что это нечто, касающееся философии, и закроем тему?

– Хорошо! – он счастливо улыбнулся. – Чем займёмся?

Я оторопела. По-моему это уже переходит всякие границы. С виду взрослый человек, а проявляет максимальную детскую непосредственность в общении с незнакомыми людьми.

– Послушай… Я понимаю, как это может выглядеть с твоей стороны. Мне почему-то очень захотелось побыть с тобой рядом. Такое со мной впервые, я сам толком не понимаю, зачем так поступаю. Но чувствую, что это необходимо.

– Пища для души…

– Что?

– Как тебя зовут?

– Давай придумаем имена?

Мне уже ничего не оставалось, как прыгнуть в этот омут с головой. В конце концов как часто в современном мире можно столкнуться с подобием приключений?

– Тогда ты будешь Аристотель, – долго не раздумывая, предложила я.

– Мне нравится, – весело усмехнулся Аристотель. – Тогда тебя будут звать Луна.

– Может я сплю? – задумчиво произнесла я. – Ай! – Аристотель больно ущипнул меня за руку.

– Не сон. Хотя я не пробовал так делать во сне… Может во сне тоже будет больно?

– Вполне может быть, что боль – это иллюзия. Чем займёмся?

– Я совсем забыл! Мне нужно срочно бежать, скоро начнётся игра.

– Ты спортсмен? – я удивлённо оглядела его, так как Аристотель слишком худощав для спортсмена, хоть и высокий.

– Что-то вроде того. Ничего особенного, но я здесь именно для этого. Может встретимся в лобби баре часов в 10 вечера?

– Я могу опоздать.

– Я буду ждать сколько нужно, – он сразу же поднялся и быстро зашагал к выходу.

Я наблюдала за удаляющимся Аристотелем с чувством лёгкой грусти. Он вероломно нарушил единственный спокойный день, но мне почему-то это в конце концов понравилось. Перед выходом из столовой он вдруг резко остановился, обернулся и задержал взгляд на мне, отчего в животе образовалась дыра. Он будто глазами пытался схватить частицу меня и забрать с собой. Но затем его лицо озарила мягкая улыбка, которая будто осветила его изнутри.

– Бай-бай! – он крикнул мне на прощание, помахав рукой, а люди вокруг снова направили на меня испепеляющие взгляды.

Конечно же я опаздывала. Такой вот я человек: по серьёзным рабочим поводам всегда прихожу вовремя или даже на пятнадцать минут раньше, а если повод обыденный, то умудряюсь каждый раз опоздать.

Вот и теперь тридцать минут прошло с условленного времени. И почему я так задержалась? Я ведь ничем особенным не занималась после нашего с ним разговора: дочитала пару глав, отметив, что всё же какие-то суждения Аристотеля безнадёжно устарели; сходила в парк рядом с отелем и перекусила там круассаном с кофе; отгоняла голубей (терпеть не могу этих летающих крыс-попрошаек); обняла пару деревьев и походила босиком по газону; выбирала, что надеть на встречу. Последний пункт меня и задержал.

Это удивительное девчачье явление наконец со мной произошло. Хотела произвести впечатление? Скорее всего нет. Просто всё, что бы я не надела, резало глаза, как явная орфографическая ошибка в тексте – точнее не скажу. В конце концов я остановила свой выбор на простом лонгсливе в светло-кремовом цвете и моих любимых светло-синих широких джинсах. Волосы оставила распущенными, в уши вдела маленькие золотые гвоздики в виде зайчиков, подкрасила немного брови и ресницы тушью. Столько часов потратила на выбор простого повседневного образа.

Сгорая от стыда, я мялась у входа в лобби. Мне даже было страшно оглядеть зал и убедиться в том, что он, скорее всего, уже ушёл. Вдруг я ощутила на своей голове мягкое прикосновение чьей-то большой ладони. Я резко обернулась. За моей спиной стоял Аристотель, одетый так же как при первой встрече, за исключением свободной чёрной джинсовки, небрежно накинутой поверх футболки.

– Боялся, что разминёмся.

– Ты тоже только пришёл? – спросила я с надеждой.

– Нет. Я здесь уже полтора часа сижу. Пойдём?

Мы присели за занятый им столик. Здесь уже стояли две пустые банки пива, пустая тарелка и тарелка с фисташками.

– Тебе что-нибудь взять? Здесь нет официанта, надо делать заказ на баре.

– Я сама возьму. И хочу тебя угостить за своё опоздание, – прибавила я, ощутив жар на щеках.

– Смотрю, ты настроена серьёзно, – усмехнулся он. – Тогда мне ещё банку этого пива.

Я прошла к барной стойке и заказала две банки того пива, что стояло у нас на столе. Напиваться в компании незнакомца не хотелось, но всё же в последние дни я невероятно устаю, а вот так непринуждённо посидеть было не с кем.

– Классно выглядишь, – сказал он, когда я вернулась.

– Ничего особенного ведь… – засмущалась я.

– В этом и прелесть. Здесь девчонки как-то уж слишком вычурно одеваются. Я не ханжа, не подумай. Не в моих правилах сексуализировать женщин, но всё же приятнее смотреть на скрытую женскую красоту. Какая у неё форма груди? Какие есть секретные отметины на животе или спине? Втайне мечтаешь взглянуть хоть одним глазком на ямочки над аккуратной попкой. Такое возбуждает ментально и физически. Я тебя смущаю? – он наклонил голову набок.

– Должен бы, но всё нормально, – задумчиво сказала я, отхлёбывая из своей банки.

Какое-то время мы сидели в тишине. В баре в это время все столики оказались заняты, поэтому хорошо, что он решил прийти пораньше. Может он на это и рассчитывал? Музыкальные аранжировки известных композиций в стиле лаундж проигрывались на комфортной громкости. Негромкие беседы под аккомпанемент незамысловатых музыкальных переложений и звона бокалов напоминали целый оркестр.

Вдруг заиграла до боли знакомая мне мелодия. Однако то была не аранжировка, а оригинал, исполненный на фортепиано. Вылетело из головы. Какое же название и кто автор? Въедливый червяк тут же возник в голове и принялся неспешно и со смаком поедать мои нервы.

– Это Дайго Ханада композиция «Butterfly», – ответил он, каким-то образом прочитав мои мысли. – Не стоит так удивляться. У тебя сделался напряжённый вид, как только начало звучать это произведение.

– Точно, «Бабочка» Ханады. Значит ты тоже любишь неоклассику? – я взглянула на него с интересом.

– Люблю ли? Даже не знаю. Но Дайго мне нравится. Крутой чувак. Я и сейчас вспомнил название, потому что мелодия очень точно передаёт то, что заложил в неё автор. Где-то в глубине сознания вылупилась из своего миниатюрного прочного кокона прекрасная бабочка и, будто по волшебству, полетела. Первые взмахи крыльев неловки и прерывисты, зато потом, почувствовав силу и безграничную свободу, она уверено устремляется на зов инстинктам, чтобы прожить яркую и короткую жизнь, – говоря всё это, Аристотель смотрел невидящими глазами прямо перед собой.

– Красиво.

– Слушай, Луна, может пройдёмся? Странная вещь, но что-то меня унесло с трёх банок пива, – он постучал ногтем по одной из них.

– Я не против. Но всё ли с тобой в порядке? Может тебе пойти к себе в номер и отдохнуть?

– Беспокоишься? Приятно, – он снова улыбнулся той тёплой улыбкой. – Всё ок, только мне придётся на тебя облокотиться, иначе рухну, чего доброго, – с этими словами он обнял меня за плечи.

– Ты высокий, – я обняла его за талию, чтобы было удобнее идти.

– 190 сантиметров. А ты маленькая.

– Я среднего роста, – возразила я.

– Среднего маленького роста, – серьёзно сказал он, и мы вместе рассмеялись.

Мы решили пойти в тот самый парк близ отеля. Пока шли, Аристотель иногда касался моей головы своей. От него приятно пахло молодостью и негромким парфюмом. В тот момент мне не хотелось, чтобы наш путь заканчивался.

– Знаешь, что раздражает в этой стране? – вдруг спросил Аристотель.

– Что?

– Не чувствуешь приближение осени. Как они понимают, что осень наступила? Всё время одна и та же погода.

Мы сидели на скамейке в центре зелёного парка, рядом с которой светил единственный исправный фонарь. Ни одного порыва ветра не чувствовалось в густоте тёплой чужестранной ночи. Я поглубже втянула воздух носом. Действительно, сам воздух пах летом, хотя на дворе была середина сентября.

– Должно быть дома листья уже потихоньку окрашиваются в жёлтый или оранжевый, – задумчиво произнесла я, припоминая как выглядят деревья в это время года в родном городе.

– Умирают, – отрезал он.

– Что? – резкость его тона развеяла мою рассеянность.

– Но ведь так и есть. Каждый год в это время листья умирают. Кроны деревьев окрашиваются в яркие краски, а радостные люди начинают собирать гербарий, фотографироваться на их фоне, делать «ангела» на жёлтом лиственном «ковре». А между тем это что-то вроде танца на костях.

– Никогда о таком не задумывалась… Тебе должно быть грустно смотреть на такую картину? – он промолчал. – Тогда может тебе переехать сюда или куда-то ещё, чтобы не видеть.

– Но ведь это нормально. Они умирают, а весной на их местах появляется новая жизнь. Каждый раз больше и красочней. Сильней.

Мне расхотелось продолжать эту беседу. Вокруг итак много депрессивных вещей, поэтому я и новости-то не смотрю никогда. Этому человеку плохо – это факт. Может попробовать его как-то подбодрить? Но как? Я вообще-то не славлюсь коммуникабельными способности и навыками психолога. Друзей у меня почти нет, из дома выхожу только по острой необходимости. Всю жизнь избегая ненужных встреч, я оказалась почти в полночь на скамейке в парке в чужой стране с практически незнакомым парнем.

– Хватит и того, что ты сейчас рядом со мной, – он снова будто прочитал мои мысли.

– У тебя что есть какие-то телепатические способности?

– Вроде нет. Наоборот, твоё лицо очень разговорчиво, – он указательным пальцем аккуратно дотронулся до кончика моего носа.

Внезапно мне послышался какой-то звук. Я быстро осмотрелась вокруг, но как ни пыталась не смогла углядеть хоть что-то в этой непроглядной темноте, окутавшей парк. Будто мир существовал только здесь на этой скамейке под единственным исправным фонарём. Возможно моё воображение разыгралось как раз из-за пронзительной тишины и темноты, взявшей нас в осаду со всех сторон.

– У тебя депрессивные мысли, Аристотель, – я нарушила пугающую тишину.

– Я до последнего сомневался, но теперь точно знаю благодаря тебе, – горько усмехнулся он. – Думаю это из-за работы.

– Так каким спортом занимаешься?

– Киберспорт. Ну знаешь, сидишь за компом, убиваешь виртуальных противников и нервы заодно. Ничего особенного.

– Ты всегда этим хотел заниматься? – я, честно говоря, впервые встретилась с киберспортсменом.

– У меня в какой-то момент начало хорошо получаться. Меня заметил менеджер одной профессиональной команды и пригласил. Долго не раздумывая, я согласился. Работа ведь не пыльная.

– Ты любишь своё дело?

– Ты первая, кто задаёт вопросы о моём занятии, как об обычной работе. Чудно, – он видимо решил сменить тему, но меня это не устраивало.

– И всё же?

– Так просто не отстанешь? – он серьёзно посмотрел мне в глаза. – Тогда сначала ты ответь на свой вопрос.

– Нет, не люблю. Я занимаюсь исследованиями, что впрочем интересно звучит. Я люблю науку, работу в лаборатории, но само направление выбрали когда-то мои родители. Может это занятие ежеминутно напоминает о лишении моих прав на свободу выбора? Кто знает, что было бы, если бы сама выбрала эту специальность.

– А я не знаю как ответить. Скорее всего я ненавижу то, чем занимаюсь. В команде есть ещё четверо других ребят, но я ни с кем не могу найти общий язык, да и не хочу. Игра командная, поэтому тяжело приходится играть вместе.

– Вы часто проигрываете?

– Наоборот. В общем-то выигрываем из-за меня, но я не коммуницирую с остальными, отчего они скорее всего думают, что я тщеславен. А мне просто плевать на них и на игры. Мне даже смешно, что за такое деньги платят. Вот у тебя, например, занятие всё равно серьёзное. Проводишь исследования там, учишься, статьи научные наверняка пишешь. А я что? Сажусь за комп, как любой прыщавый подросток, и целый день играю в виртуальные игры. Бред.

– А чем ты любил заниматься, когда был маленьким? – мне захотелось вырвать Аристотеля из пучины отчаяния.

– Посмотрим… Я ходил в музыкальную школу и играл на фортепиано. У меня неплохо получалось к тому же. Знаешь, находится внутри музыки и быть её частью завораживает. Представь, ты жмёшь на клавишу, а из-под твоих пальцев в мир вырывается целый сонм мелодично выстроенных звуков.

– При этом я считаю, что фортепиано идеальный инструмент, потому что он-то и может заменить целый оркестр. Самодостаточный и прекрасный, – подхватила я его мысль.

– Значит и ты на нём играешь, – он снова улыбался, что меня немного подбодрило.

– Да, играю. Я не обладала особенным талантом и предрасположенностью к музыке, но меня заставили ей заниматься. Я восполнила отсутствие таланта упорным трудом и бесконечными упражнениями. Окончив музыкальную школу, я забросила инструмент на несколько лет. Но однажды, не помню точно когда, захотелось снова сесть за него самой и теперь часто музицирую для себя.

– А какой композитор тебе нравится больше всего? Ханада? – он подпёр щёку ладонью, приготовившись внимательно слушать.

– Ханада мне нравится безусловно, как очень яркий самобытный неоклассицист. Но самый-самый для меня – Александр Скрябин. Каждое произведение наполнено жизнью и волей к ней. А тебе кто нравится?

– Я давно уже ничем таким не увлекаюсь, поэтому не могу ответить. А вот Скрябина я как-то слушал на канале Mezzo. Случайно вышло: я был пьян и не хотел переключать канал. И когда я перестал интересоваться музыкой? Я ведь и пою неплохо.

– Хочешь послушать что-нибудь?

– Ты наушники взяла? – он удивлённо посмотрел на меня, когда я вытащила их из кармана.

– Так уж вышло. Могу забыть дома кошелёк или, например, важные документы, но наушники всегда оказываются в кармане, как по волшебству. Вот и сегодня не помню, как положила их. Музыка не даёт мне утонуть в невыносимой серости дней, – с этими словами я передала ему правый наушник.

Я, не задумываясь, включила концерт для фортепиано с оркестром фа-диез минор соч. 20, а именно третью часть Allegro moderato в блестящем исполнении Владимира Ашкенази и Лондонского филармонического оркестра под руководством легендарного Лорина Маазеля. Я давно осознала, что мне больше приходятся по душе заключительные части симфоний: здесь таятся бури эмоций, неукротимое стремление, апогей тщательно продуманной мечты.

С самого начала мелодия ласково захватывает слушателя на борт величавого фрегата, который бороздит необъятный, своенравный океан XVIII века. Ты неспешно прогуливаешься по борту корабля в ясный солнечный день, а лазурные малышки-волны мягко покачивают судно, уносящееся куда-то за горизонт.

Внезапно налетает ветер и малыши вырастают в громадное голодное чудовище, способное проглотить наш фрегат, который в одночасье становится не больше детской игрушки. Ты цепляешься за всё, что угодно, чтобы не упасть в воду и удержаться хотя бы немного на этом свете. Зачем? Потому что мы начали свой путь не просто так. У нашего фрегата была цель. Далёкая, желанная, бесценная, достойная всех трудов и лишений в её поиске.

Мелодия снова приносит нам испытание: мы попали в штиль. Всякое движение замирает, всякая надежда начинает медленно и неотвратимо гаснуть. Вокруг царит тишина, но в голове рождаются и множатся тысячи навязчивых мыслей и сомнений, заставляющих бросить всё, что ты сделал на пути к мечте и сдаться. Они возводят дома, встречают похожие мысли, строят с ними семью и рожают новые мысли, которые сильнее въедаются в самое твоё естество. Они жадно пожирают все отсветы надежды, хранящиеся глубоко в сердце.

Ты начинаешь поддаваться сумбуру в голове и фатальности, как вдруг всемогущий Скрябин чужими руками создаёт совсем крошечный порыв свежего, наполненного надеждой, ветерка. Десятки рук, услышав твои молитвы, стремительно и дружно призывают движения волн и ветра, наполняют паруса фрегата воздухом и наконец сдвигают его с места.

Достигнет ли он своей цели? Хотелось бы мне знать. Апогей я вижу в возвращении к движению. Мелькнёт ли где-то за волнистым морским завитком плавник заветной мечты? Остаётся только надеется и мечтать.

Концерт закончился пару минут назад, а мы просто сидели в тишине, погружённые каждый в свои мысли

– Приплыли, – усмехнулся Аристотель.

– Что ты сказал? – я не могла поверить ушам.

– Ничего особенного, – Аристотель убрал волосы со лба. – Красиво, мне понравилось, но чуть морально не раздавило. Может поэтому я и порвал с классикой.

– А мне нравится как раз это. Надеть наушники, поставить трясину реальности на паузу и наконец почувствовать себя хоть немного живой. На живом концерте это чувство умножается во много раз, поэтому я редко посещаю их.

– Разве так не лучше?

– Понимаешь, всё в мире должно быть в балансе. Если переусердствовать, то можно напрочь оторваться от реальности и потеряться между внутренним и внешним миром. Думаю, что только музыке подвластно такое.

– Вроде как портал между мирами?

Я повернула голову к Аристотелю. Он буравил меня своими тёмно-карими глазами, обрамлёнными в длинные чёрные ресницы. Впервые за день я увидела, какой он необычайно красивый. Вот так со мной всегда: я не воспринимаю внешность человека до того, как не узнаю его. В основном все люди одинаково безобразны и искорёжены душевно, поэтому я их и вижу таковыми с любой внешностью.

Но он другой. Что-то в нём заставило меня наконец увидеть как он выглядит на самом деле. Чёрные удлинённые небрежно уложенные волосы, симметричные черты лица, маленькая круглая чёрная родинка под левым глазом, чувственные пухлые губы цвета чайной розы, и радужки глаз настолько тёмные, что напоминают две чёрные дыры. Приятное лицо на границе европейца и азиата, проникновенный глубокий взгляд.

Я собралась что-то ответить, но внезапно Аристотель упал на землю, будто его кто-то толкнул сзади.

Всё происходящее заняло скорее всего не больше пяти минут, но тогда мне показалось, что время остановилось. На сцене в свете единственного исправного фонаря появилась агрессия в чистом виде.

Опрокинув Аристотеля на землю, трое неизвестных принялись забивать его ногами, сопровождая каждый пинок весёлым смехом. Они что-то приговаривали на неизвестном языке, но в основном просто смеялись.

Я стояла в тени рядом с этим торжеством насилия не в силах пошевелиться. Разбойники не давали возможности Аристотелю дать хотя бы намёк на отпор. Что мне делать? Позвать кого-то на помощь из отеля? Кричать? Убежать было бы легче всего, да и знаю я его каких-то пару часов. Стоит ли рисковать ради чужого, едва знакомого человека своей жизнью? А что если жизни им будет недостаточно и они изнасилуют меня прямо здесь в парке?

– Беги! – вдруг хрипло крикнул Аристотель.

Я испуганно посмотрела в его карие глаза, которые глядели на меня без тени страха, но с острым желанием защитить меня. Теперь я перестала сомневаться. Мерзавцы будто только теперь заметили меня, но было поздно. Я со всей силы оттолкнула ближайшего громилу и закрыла собой Аристотеля, зовя на помощь изо всех сил. Он дрожал всем телом, а я с закрытыми глазами продолжала кричать, что есть мочи.

– Что ты творишь? Убирайся отсюда! – наконец выдавил из себя Аристотель.

Мне было всё равно. Я только крепче обняла его и продолжала кричать. Что мне оставалось ещё? Они вряд ли говорили на нашем языке или хотя бы на английском, чтобы можно было с ними о чём-то договориться. Пришлось действовать инстинктивно, по-животному. Сердце бешено колотило грудную клетку, а горло обжигало болью, отчего голос начал хрипеть.

Я набрала в очередной раз воздух, чтобы ещё раз крикнуть, но не смогла издать ни звука. Это должно было произойти в конце концов, но, потеряв единственное своё оружие, я начала содрогаться всем телом от страха и бессилия. Только моё тяжелое дыхание прерывало пронзительную тишину злополучного парка.

Набравшись храбрости, я разомкнула веки и огляделась. Вокруг не было ни души. Неужели вышло отпугнуть их? Или они забили нас до смерти и это другой свет?

Аристотель вдруг закашлялся.

– Как ты? – я слезла с него и аккуратно, насколько это было возможно, повернула его на спину и обхватила за плечи.

– Ты ненормальная, – прохрипел он и улыбнулся, оголив кровавые зубы.

Я оглядела его: нижняя губа разбита, бровь тоже, скорее всего и по телу можно найти множество синяков или один большой синяк, покрывающей восемьдесят процентов его тела. Мне вдруг стало не по себе, слёзы наполнили глаза, и я заплакала. Наверное, я так плакала в раннем детстве: от души, во весь голос. Потом я почувствовала тёплую ладонь на своей щеке.

– Спасибо тебе, Луна, – ласково сказал Аристотель.

Он присел рядом со мной. Я тыльной стороной ладони протёрла лицо от слёз.

– Всё-таки перенёс нас Скрябин в другой мир. По-моему, лучшее средство ощутить себя живым – быть побитым, – тихо произнёс Аристотель.

– Или побить другого, – я нахмурила брови, вспомнив отвратительное зрелище.

– Приятно получать твою заботу. Но если вдруг когда-то окажешься в похожей ситуации с незнакомцем, то спасайся сама, – серьёзно сказал он.

– Действительно приятно, – мы переглянулись и рассмеялись.

В это мгновение погас наш фонарь-прожектор. Сцена завершена.

– Что-то бургера захотелось, – сказал Аристотель под закрытие занавеса.

Он поднялся на ноги и подал мне руку. Такой обычный жест заставил сердце биться чаще.

– Я знаю здесь рядом одно местечко. Оно точно работает круглосуточно.

Он крепко держал меня за руку. Я до сих пор помню тепло его ладони на своей коже. Такой настоящей и пронизанной жизнью…

– Вот и я, – Аристотель бухнулся на диван напротив меня.

– Полегче? – я внимательно оглядела рану на губе и рассечённую бровь.

– Не парься! – он показал большой палец вверх, но тут же сморщился от боли. – Просто ушибы.

– Окей, – настаивать на больнице я больше не стала: всё-таки взрослый человек и сам понимает своё состояние.

Нам принесли два огромных бургера и внушительную порцию картошки фри. Обычно я ем немного, но видимо подскочивший уровень адреналина имел свои планы на мой вечерний рацион. Время от времени я всё ещё содрогалась то ли от страха, то ли от сбоя в гормональной системе. Но от первого же куска сочного мясного блаженства во рту я почувствовала умиротворение.

Мы поглощали еду в полном молчании и не обращали внимания на окружающих. Обычно я всегда принимала пищу в одиночестве. Теперь же, поглощая гамбургер в компании другого человека, мне было спокойнее, чем если бы была здесь одна. Странно и то, что мне неприятно смотреть на жующих людей, но кушать в компании оказалось вполне приемлемо.

Я подняла глаза на Аристотеля: он с удовольствием поглощал свой бургер, свободной рукой закидывая сразу горсть картошки в рот, а кончик носа и подбородок были перепачканы кетчупом. Мне вдруг стало так тепло внутри и я тихонько усмехнулась.

– Испачкался? – он тыльной стороной ладони вытер рот, не задев испачканные части.

Я взяла салфетку и аккуратно вытерла грязь сначала с носа, а затем с подбородка. Он всё это время смотрел на меня, как заворожённый.

– Что? – я отложила салфетку и взяла последнюю картошку с тарелки.

– Ничего, – он дотронулся до своего носа, будто не верил, что всё происходит на самом деле. – Ты странная девушка.

– Уже не новость, – мне вспомнились бесконечные издевательства в школе и университете. – Наверное, поэтому у меня нет людей, которых смогла бы назвать друзьями. Это не страшно, но, как оказалось, ужинать в компании приятнее, чем одной.

– У меня всё иначе. Многие хотят проводить со мной время, особенно девчонки, но у меня нет желания. Не хочу слушать их пустые речи, глядеть в пустые глаза и обнаруживать бесцельные, заурядные души. Меня они не обманут, и насиловать себя враньём нет желания.

– Я понимаю. И понимаю почему люди лгут – в этом нет ничего плохого. Они хотят нравиться, хотят быть нужными и заметными, поэтому прибегают к знакомым методам. Я хорошо умею врать, но тоже не вижу смысла в этом. Люди не любят правду и тех, кто её говорит, даже глазами. Глаза меня выдают с потрохами.

– У тебя самые замечательные глаза, которые я когда-либо видел, – он так серьёзно произнёс откровенный комплимент, что я почувствовала как мои щёки предательски запылали.

Впервые мне стало приятно от комплимента, потому что сказанное этим человеком было прямодушно и искренне. Ему незачем мне врать, ведь наша встреча сама по себе эфемерна и может раствориться в бурном течении реальности в любой момент. Но пока мы вместе, всё вокруг по-прежнему статично и сюрреально.

– Как думаешь, скоро ли портал закроется? – он задумчиво глядел за окно.

– Портал? – мне не удалось сразу понять о чём он спрашивает.

– Портал, который мы открыли концертом Скрябина в наш несуществующий ночной мир, – он снова посмотрел на меня.

– Думаю, раз мы его создали, то нам и решать когда. Но процедура возвращения должна быть другой.

– А может останемся здесь вдвоём? Я впервые себя чувствую живым и свободным. Интересно, ведь я тебя толком и не знаю, но всё же рядом с тобой я тоньше ощущаю окружающий мир и чувствую себя всесильным и уязвимым одновременно.

– Иными словами, мы находимся в состоянии эйфории прямо сейчас, – подхватила я.

– Мы? Идеально, – он счастливо улыбнулся мне, а я ответила ему тем же.

Какое-то время Аристотель и я хранили уютное молчание. Это был первый раз, когда я ощущала спокойствие, не говоря ни слова, рядом с другим человеком. Голова не взрывалась ненужными мыслями, а наоборот отдыхала от блаженной пустоты. Полный штиль в самом центре океана уже не пугал, но помог перевести дыхание в бесконечной погоне за чем-то немыслимым.

– Я отойду в уборную, – он не поднял головы на мои слова, а продолжал задумчиво изучать полночную улицу чужого города.

Уборная в этой закусочной была общая для мужчин и женщин. Мне неприятно было даже думать сколько человек уже успели отпечатать следы своих ягодиц на единственном в этом месте ободке унитаза, поэтому решила просто умыться. Я закатала рукава и ополоснула руки до самых локтей – это было на меня не похоже. Зачем я так сделала? Многое в тот день было необычно. Из зеркала на меня смотрела незнакомка с ярким живым блеском в карих глазах. Мы чем-то похожи с Аристотелем внешне: форма губ, немного смуглая кожа, тот же разрез глаз на грани Европы и Азии, но у меня две родинки на левой щеке. Как-то в школе одна девчонка сказала мне: «Ого! У тебя прикольные родинки, будто две планеты». Она тогда была одной из тех, кто долгое время строил мне козни, но за глаза, поэтому я восприняла эти слова, как очередную насмешку. Зачем я сделала чёлку? Одна морока с ней по утрам, поэтому решила снова отрастить её под основную длину. Длинные волосы всё же лучше смотрятся без чёлки.

Я испугалась, что могла долго глазеть на себя, и быстро вышла из уборной, но тут же остановилась как вкопанная. За нашим столиком на месте, где совсем недавно была я, сидела официантка. Она весело смеялась и каждый раз пыталась дотронуться до Аристотеля. Я как ошпаренная умчалась в уборную, захлопнула со всей силы дверь и повернула замок.

Помню вкус слёз и приторный сладковатый запах освежителя воздуха. Почему я так сильно расстроилась? Мы ведь только познакомились, да и сама понимаю, что с такой внешностью на него обязаны вешаться девчонки: высокий, молчаливый красавец, который на их недалёкий взгляд, только и ждёт, чтобы кто-то из них пришёл, понял все его горести и невзгоды, а потом, исключительно из добродетельных побуждений, изменил его в удобного для себя красавчика. Частенько такие истории заканчивались одинаково: удобную метаморфозу выкидывают за ненадобностью, так как он больше неинтересен, все его переживания глупы и решены бесстрашной бестией, которая уже находится в поисках новой жертвы.

Какие глупые мысли иногда лезут в голову. Накручивать себя я умею, точнее имею мастерский разряд в этом деле. Надо было выходить, чтобы не показаться чудачкой. Я попыталась открыть замок, но его вероятно заклинило. Телефон остался за столом, да и номера Аристотеля у меня не было, поэтому я подёргала за ручку ещё немного. В таком захудалом месте звукоизоляция уборной комнаты была на высоте, так как никто не услышал мои крики о помощи. В конце концов меня найдут. Я надеюсь…

– Луна? У тебя всё в порядке? – Аристотель постучал в дверь.

– Не совсем. Дверь не открывается.

– Можете повернуть замок? – раздался женский голос, очевидно той самой официантки.

– Я уже поворачивала, – моё терпение было на исходе, плюс мне не очень нравились глупые советы от этой особы.

– Поверните ещё раз, – настойчивее повторила она.

– Никак, – сказала я, после того как повернула замок в тысячный раз и толкнула дверь.

– Луна, отойди, я выбью дверь, – крикнул Аристотель.

– Нельзя выбивать дверь! Это же хулиганство! – взвизгнула официантка.

– Мне ничего не остаётся, ведь эта дверь удерживает дорогого мне человека в заложниках, – спокойно произнёс Аристотель, после чего мои щёки запылали с немыслимой силой.

– Подождите здесь, я позвоню менеджеру. Ничего не выбивайте или я вызову полицию! – грозно добавил удаляющийся голос официантки.

– Луна? – прошептал Аристотель в замочную скважину, отчего мурашки побежали по спине.

– Да?

– Отойди от двери.

– Ты сошёл с ума.

– Вот уж не думаю. Отошла?

Я отбежала на сколько это было возможно в маленькой комнате и присела на корточки, прикрыв голову руками, и зажмурилась.

– Готово, – громче ответила я.

Сразу же раздался сильный грохот, затем второй. Потом я почувствовала как кто-то берёт меня за руку. Я открыла глаза и увидела рядом с собой Аристотеля: глаза горят огнём, губы растянуты в самодовольной улыбке. Деревяная дверь слетела с петель полностью, видно была уже достаточно старой.

– Бежим! – шепнул мне на ухо Аристотель и утянул меня за собой вон из нашего ночного пристанища.

Официантка что-то кричала нам вслед, но я не расслышала ни одного слова. Мы долго бежали по тёмным улицам, тёплый ветер приятно обдувал лицо. Аристотель крепко, но бережно сжимал мою руку.

Мы остановились только тогда, когда добежали до отеля. Немного отдышавшись, мы посмотрели друг на друга одновременно и засмеялись. Хороший был смех, напоминающий детство и чистую радость.

– Вот мы и пришли, – Аристотель проводил меня до номера.

– Можно зайти? – он выжидающе смотрел на меня.

Просьба прозвучала как нечто обыденное, вроде вопроса «Налить тебе ещё кофе?». Такой вопрос, за которым непременно следует утвердительный ответ, ведь собеседник почти наверняка уверен, что ты сама этого хочешь.

– Да.

Он сразу же прошёл к кровати и прилёг на неё. В комнате было чисто, так как я не любитель оставлять бардак, даже если его уберут специально нанятые для этого дела люди. Сегодня меня перестало что-либо смущать и заботить, поэтому я тоже легла рядом с ним. От всех впечатлений сегодняшнего вечера очень хотелось вытянуть ноги и расслабить шею.

– Уютно.

– А твой номер другой?

– Такой же, но этажом выше. Та же кровать, телевизор, диван, стол журнальный, и расставлены, наверное, на таком же расстоянии друг от друга, – он немного помолчал, а затем повернул голову ко мне. – Но там нет тебя.

– Человеку нужен человек?

– Нет. Не нужны мне люди. И мир этот мне осточертел. Я стал ненавидеть чаще, чем любить. Чем я занимаюсь? Мне противно всё, что я делаю. Как мне быть, Луна?

– Я не знаю, – честно призналась я и посмотрела в потолок.

На тот момент я сама начала замечать то, о чём говорил Аристотель. Заниматься тем, что знаю изо дня в день, но не чувствуя себя при этом счастливой. Я стала совсем редко читать книги не связанные с работой, стала меньше гулять и наблюдать за облаками. Хотя мне приятно проводить с ним время, но в то же время страшно видеть человека, в которого я могу вот-вот превратиться.

– У меня нет ответов на твои вопросы. Проблема громче слышится только тому, кто стоит рядом с ней. Думаю, что надо принять её, принять все сомнения и попытаться понять, что делать дальше. Не думаю, что где-то есть человек, который скажет тебе наверняка, что делать. А если вдруг найдётся, то скорее всего это недалёкий засранец, пытающийся за твой счёт почувствовать себя важным и потешить своё раздутое эго. Никого не слушай! Ты сам поймёшь как справится.

– Имеешь в виду, что я сильный?..

– Нет, – я решительно перебила его. – Ты слаб, как и все люди. Мы чаще терпим неудачи, чем достигаем успеха. Я только сейчас поняла, что каждый день я только и делаю, что совершаю бесчисленное количество ошибок, начиная от неправильного положения щётки во время чистки зубов и заканчивая осуждающим взглядом в ответ на глупую ошибку другого человека. Остановится бы и подумать, но жизнь так неумолимо мчится вперёд, прямо как тот фрегат Скрябина, перенёсший нас сегодня в параллельный мир. Каждый день проходит в бесконечной борьбе с волнами разной величины и ветром разной силы, и штиль уже не кажется таким уж бедствием.

– Что-то вроде необходимого зла?

– Думаю, да. Ты в него вошёл судя по всему, а мне это ещё предстоит.

– Что ждёт меня теперь?

Я взглянула на него. Его идеальный профиль в мягком сумраке номера неизбежно будоражил мой разум. И не только внешность Аристотеля сбивала меня с толку, но и его внутреннее состояние. Казалось, переживания настолько переполняли его, что переливались через край собственной души. Поток из тысячи мелких иголок задевал мою душу и отзывался острой болью, прикасаясь ко мне. Они поглощают его и становятся опасными даже для окружающих. Как мне спасти Аристотеля?

Неожиданно я ощутила, как кончик его пальца скользит по моей щеке, но гнетущие мысли погрузили меня в какую-то парализующую дымку, и я была не в силах отозваться на прикосновения.

– Ты такая красивая, Луна. И недостижимая, – он придвинулся поближе и прошептал мне на ухо: – Это ужасно возбуждает.

Тут уж я пришла в себя и резко привстала на локтях. Конечно, меня тоже всё это время тянуло к нему, но всё это казалось неправильным. Будто он принуждает себя. От этого мне стало невыносимо больно.

– Прости, – он сел рядом.

– Мне кажется, тебе это не нужно.

– Ты мне нужна. Сегодня я наконец чувствую, что живу. Наконец во мне проснулась тяга к чему-то.

– Но ведь этот мир выдуман. Не стоит забывать об этом, иначе не выберешься. Останешься здесь навсегда.

– Я не против остаться здесь с тобой, – Аристотель положил голову мне на плечо.

– Мне жаль, но я не могу. В любом случае, как только мы покинем этот мир, я буду другой. Вечно занятой и уставшей, – я понюхала его волосы, которые приятно пахли ментолом.

– Тогда можешь кое-что сделать для меня пока мы оба здесь?

– Конечно.

– Я хочу посмотреть на тебя настоящую.

Мне не нужно было переспрашивать, что конкретно он имеет в виду. Я встала и решительно расстегнула ремень. Одним рывком я стянула джинсы, но когда начала приподнимать лонгслив, меня проняла мелкая дрожь. Что это я творю? Я восприняла его просьбу, как конец от спасительной верёвки, которую он бросил мне в надежде на то, что я его вытяну. Раз так ему станет легче, то я должна это сделать. Лифчик я почти никогда не носила, поэтому осталась в одних маленьких чёрных трусиках-стрингах. От волнения не могла поднять глаза и посмотреть на его реакцию.

– Ты вся дрожишь, – он обнял меня. – Тебе неприятно, что я смотрю на тебя?

– Я не знаю, что чувствую.

– Давай тогда я сниму трусики и если тебе и дальше будет плохо, то сразу же оденешься? – я кивнула, прислушиваясь к его ускоренному сердцебиению.

Он отодвинул меня вперёд. Теперь я увидела, что что-то в нём изменилось. Он смотрел на меня иначе. Зрачки расширились так, что радужки не было видно, губы немного приоткрыты. Он смотрел на моё оголённое тело так, будто ребёнок на представление фокусника.

Аккуратно, будто боялся сломать ненароком, он медленно начал касаться моих грудей, отчего внизу я ощутила тепло и влажность. Он заскользил вниз по моему животу, а затем, взяв с обоих сторон, потянул трусики вниз и, приблизившись к моей ложбинке, с силой вдохнул мой запах.

– Не бойся, я не посягну на твою добродетель, лунная принцесса. Но ты такая аппетитная, что я не смог удержаться, – он лёг на кровать, а я осталась неподвижно стоять перед ним.

Аристотель какое-то время лежал и рассматривал меня сверкающими глазами, точно волк свою добычу. Внезапно он схватил меня и повалил на кровать. Он начал с силой целовать мои соски, а пальцами играть с моей киской. Я в общем-то не возражала против секса с таким привлекательным незнакомцем. Снизу у меня всё настолько намокло, что грубость Аристотеля ещё больше воспаляла меня. Постанывая, я гладила его худощавую спину и даже через футболку с лёгкостью определяла каждое ребро.

Буря внезапно налетевшая, также внезапно растворилась. Он убрал мои руки и с ужасом взглянул мне в глаза, а затем из его глаз покатились слёзы. Аристотель опустился ко мне на грудь и разразился судорожным рыданием, оросив моё тело солёными слезами. Он прошёл свой штиль. Последнее усилие перед дальней дорогой. Я крепко обняла его и улыбнулась.

– Я так рада, Аристотель. Теперь ты вне опасности, – я поцеловала его в макушку.

Он приподнялся, вытер слёзы с глаз, снял джинсовую куртку, затем футболку. Он протянул её мне, а я, присев на кровати, накинула её на себя.

– Ты такая малютка, что моя футболка на тебе смотрится, как платье, – он усмехнулся.

Он снова руками уложил меня в постель, точно куклу, и лёг рядом, приобняв меня за талию.

– Ты такая покладистая, Луна. Я до сих пор хочу остаться здесь с тобой, но уже не вижу ничего ужасного по ту сторону портала. Если ты так хочешь, я продолжу путь. В этот раз я изо всех сил постараюсь полюбить жизнь. Ради тебя.

– Ты меня не забудешь? – мне вдруг стало одиноко.

– Никогда, – отрезал он. – Твой Аристотель всегда будет помнить о тебе и всегда будет готов спасти тебя, если потребуется.

– Тогда осталось ещё кое-что, – меня озарила блестящая мысль. – Раз я лунная принцесса, то я смогу вернуть тебя обратно. Закрой глаза.

Он закрыл глаза, а я прикоснулась губами к его губам. Задержавшись в поцелуе, я нехотя оторвалась от него, ощутив на губах металлический привкус крови. Рана на губе Аристотеля начала снова кровоточить. Я хотела встать, чтобы найти чем остановить кровь, но он остановил меня.

– Оставь, – он подал мне мой телефон. – Можешь поставить «Бабочку» Ханады. Давай уснём под неё.

Я включила одно из моих любимых произведений, которое в этот раз звучало иначе. Необыкновенная ночь и необыкновенный парень накладывали чудесный фильтр не только на окружающую обстановку, но и на музыку.

Мы погрузились в сон в объятиях друг друга под дивную лёгкую мелодию бабочки. А на утро я проснулась одна. На тумбочке была короткая записка: «Спасибо за спасительный поцелуй, лунная принцесса. Мой номер и имя у тебя в телефоне, а я украл себе твой». И снизу подпись: Аристотель.

Почему мы не созвонились после той ночи? У меня началась конференция и навалилось столько работы и столько общения с живыми людьми, что попросту забыла об этой встрече. Тот день растворился в череде обыденных дней, словно сон. И только известие о его смерти снова напомнило мне о нём. Я не сразу его узнала, ведь за эти несколько лет он успел измениться, но путь звезды ему был написан на судьбе: он стал известным певцом и талантливым пианистом.

В тот день я обманывала себя тем, что понимаю, хоть отчасти, как он себя чувствует. Но только сейчас мне удалось понять его на самом деле, так как мучавшая его волна догнала и меня. Я просмотрела несколько его интервью, где он выглядел вполне счастливым, а потом все записи его живых выступлений. Он даже познакомился с Ханадой Дайго, создателем той самой «Бабочки», и, судя по статьям в интернете, они были хорошими друзьями. Он стал творцом своей судьбы, достиг всего того, о чём мечтают миллионы, и всё же добровольно выбрал смерть.

Моя работа зашла в тупик. Другим людям стало неуютно работать со мной, я заметила это, так как почти всё время нахожусь одна в лаборатории. На конференции перестала ездить, потому что меня перестало что-либо интересовать, а общаться с другими людьми, пусть даже учёными, мне никак не улыбалось. Я потеряла вкус к жизни, совсем осунулась и перестала гулять. Меня словно засасывало в трясину, но это совсем не тревожило мою душу. Всё перестало иметь значение.

Сегодня впервые за долгое время я прогулялась в своём любимом парке. Я даже не заметила, как наступила осень. Для меня осенний запах всегда ассоциировался с чем-то новым, вдохновлённым новыми знаниями и свершениями. Сейчас я узнаю его сквозь какую-то вязкую пелену.

– Спаси меня, Аристотель! – вдруг вырвалось у меня.

Ответом мне была тишина. Ты же обещал спасти меня, когда потребуется. Ты мне нужен. Почему ты ушёл? Оставил меня совсем одну в этом сером пресном мире… Ты стал всего лишь ночным видением, но я бы всё отдала, чтобы увидеть твои длинные чёрные ресницы и взгляд, наполненный огнём, ещё хотя бы раз.

– Добрый день, Айару! – ко мне на скамейку подсел профессор из моего института.

– Добрый день, профессор! Что вас привело сюда?

– На вас будто лица нет, милое дитя, – обеспокоенно сказал он. – Что-то плохое случилось?

– Ничего особенного. Люди живут и умирают – это жизнь. Обыкновенный день для всех людей на свете.

– Всё верно. Но если смерть одного человека огорчает вас, значит вы находитесь к нему ближе всех. Это как эффект Доплера. Смерть приблизилась к вам настолько близко, что уши прикрыть охота, но скоро её унесёт на волнах подальше, и вы с каждым разом будете слышать её всё тише, но она не замолчит совсем. Когда-то вы снова с этим столкнётесь, но будете достаточно сильной, чтобы пережить этот грустный момент.

– В смерти ведь нет ничего трагичного? Все мы когда-то умрём, и все это знают.

– Всё верно, – профессор посмотрел на меня с добродушной улыбкой. – Смерть в общем проявлении не вызывает эмоций, но смерть близкого человека вполне, потому что вы расстаётесь навсегда. Мы ведь не знаем, что будет дальше, поэтому такое расставание становится фатальным. И это нормально – чувствовать боль от разлуки с дорогим человеком. Но лучше всего разделить её с кем-то, даже с самим собой, тогда сердце станет немного меньше болеть.

– Я не понимаю, – сказала я, уставившись на свои туфли.

– Боль хочет, чтобы её чувствовали, вот и всё, – он мягко похлопал меня по плечу. – Я искал вас, чтобы отдать конверт.

Он вручил мне белый конверт и удалился. Я не могла поверить глазам. На конверте значилось его имя. Настоящее имя из это мира: Зеин. Я трясущимися руками открыла конверт. Внутри оказался всего один лист бумаги, на котором сверху был отпечаток человеческих губ, оставленный с помощью помады шоколадно-коричневого оттенка, а снизу подпись: «Проснись, лунная принцесса».

Спасибо, Аристотель. За эти слёзы и твой последний спасительный поцелуй.