Жорка с жалостью смотрел на спящего брата.

Вот уже два месяца Вадим не вставал с постели. Некогда кудрявые волосы со смоляным отливом рассыпались по подушке серым пеплом. Худая впалая грудь судорожно вздымалась, выпуская на выдохе хриплые булькающие звуки. Скрюченные тонкие пальцы большой руки сжимали выцветшую ткань ситцевого пододеяльника.

Эти руки Жорка помнил сильными и тёплыми, когда брат, возвращаясь с работы, поднимал маленького, такого же кудрявого, как и он сам, малыша, крепко целовал в обе щеки и спрашивал густым басом, был ли его котёнок послушным с нянькой, спал ли, и хорошо ли ел.

За Жорку отвечала старая толстая нянька Улита – все перечисляла по пальцам, отчитываясь перед хозяином, как она называла Вадима.

Потом в семью пришла Светлана. Весёлая, озорная, она заполнила собой всё пространство их небольшой комнаты в коммунальной квартире, хоть была, как воробышек – маленькая, худенькая. Но столько света и тепла она принесла в их дом, что смогла объединить и подружить всех соседей огромной квартиры.

На Первое мая и Седьмое ноября теперь стали накрывать общий стол в большой кухне, сдвигая несколько столов вместе. Пили вино, заедали капустой и селедкой с салом, громко разговаривали, плясать выходили в коридор. Старый матрос Кузьмич так растягивал меха тальянки, что маленькому Жорке казалось: ещё чуть потянет, и лопнет цветастое нутро обложенной кнопочками гармошки. А жена Кузьмича громко, с визгливыми нотками пела частушки, которых у неё в запасе было несчитано.

Жорке эти праздники запомнились, как самые счастливые. Потом, много лет спустя, у него, взрослого человека, нередко на стол резалась и дорогая колбаса, и окорок, и копченая рыбка, пусть и немного, но только та селедка и та капуста были самыми вкусными закусками с непередаваемыми запахами детства.

Ребятишкам в такие дни перепадало по нескольку штук шоколадных конфет, и выделялись монетки на кино и мороженое. Визжа от радости, бежали на улицу, подтягивая старые штанишки на помочах, и мчались в главный «храм» детства – кинотеатр «Октябрь». Свистели вместе с чапаевскими конниками, разрубая деревянными сабельками плотный от сизого дыма дешевых папирос воздух кинозала, до хрипоты кричали «Ура!», а потом, потные, выходили на улицу и долго спорили, жив ли любимый комдив, или всё же утонул?

А в квартире к тому времени веселье переходило в тихие разговоры и песни негромкие, но надрывные, с тоскливой слезой…

Жорку Светлана баловала. Как и Вадим, ухватывала на розовые толстые щёки и мусолила поцелуями отбивавшегося мальчишку, смеясь и лопоча ласковые слова.

– Своих уж заимели бы, всё тянут и тянут… – ворчала старая нянька, отбирая мальчишку из жарких рук девушки, которая заливалась смехом, ещё сильнее прижимая к себе маленького брата мужа. Да только Жорка видел раз, другой, как плакала в подушку Светлана, а брат тихо уговаривал её, обещая, что всё исправится, и народится у них сыночек или дочка… Она же лишь трясла своей светлой головой, не веря его словам… Да и своим ожиданиям не верила тоже…

А Жорку баловала: иногда приносила огромную шоколадку, Жорка такие, конечно, видел в витрине кондитерского магазина, но как её есть, представлял смутно. Чаще Светлана покупала пирожное. Это была сказка! Небольшая коробочка, а в ней!.. Маленькая корзиночка из песочного или бисквитного теста, а на ней розы из невыносимо вкусно пахнущего крема. Пирожное съедалось вмиг, а вот коробочка убиралась Жоркой в укромное местечко до следующего раза. Эту вкусную ванильную картонку мальчишка нюхал втихаря от всех, а чтобы слюни так часто не сглатывать, он закусывал этот запах обыкновенной тянучкой или леденцовым петушком.

Потом умерла нянька, получив какой-то удар. Жорка всё удивлялся: где и когда она его получила, от кого? Дома ведь сидела, и вдруг упала на кровать и затихла.

Жорка к тому времени уже пошел в первый класс, и брат с женой оставляли его дома одного под присмотром старого матроса Кузьмича. Вместе с ним он и каракули первые выводил, и буквы складывал в первые слова.

Потом и Кузьмич отошел в мир иной, а Жорка, уже учась в старших классах, смотрел сам за соседской девчонкой первоклассницей, помогая писать черточки и крючочки.

По выходным они своей небольшой, но дружной семьей выезжали за город. Зимой катались на лыжах с невысоких горок, летом купались в городском пруду, в кафе ели мороженое, в парке снимались и вместе, и на отдельные фото, катались на каруселях, а потом дома, за круглым столом обедали и обсуждали новый фильм…

Светлана, по-прежнему, хоть и не терзала Жорку ласками, но нежно обнимала и целовала на ночь. Мальчишка, потерявший мать в младенчестве, чувствовал, что так может обнять и поцеловать только мать, и за эти материнские ласки он мысленно благодарил Светлану, а в жизни старался ничем её не огорчать, был послушен и дисциплинирован.

Но однажды их привычный мир рухнул, рассыпался, как карточный домик…

Жорка смотрел на Светлану, лежащую в гробу, и знал, что это она, но не узнавал… Пергаментная кожа лица с фиолетовым оттенком возле ушей, тонкие, растянутые в синюю полоску губы, убранная назад уже бесцветная челка, худые пальцы, больше напоминающие сухие палочки – всё это не могло быть той милой и чудесной Светланой!… Не могло!… И так это кричало в Жорке, что он вдруг почувствовал дурноту и повалился боком на, сидящую рядом, соседку, которая едва успела подхватить паренька, не дав ему рухнуть на пол.

Дурно пахнущая, неприятная жидкость привела его в чувство, и потом, дважды, на кладбище, когда его юношеская психика не выдерживала чудовищной картины смерти, вновь возвращала Жоркино сознание к жизни, жизни без неё, без их любимой Светланы…

Старенький доктор сказал, прослушав и простучав грудь Жорки, что сердце надорвалось, возраст переходный, оно и не выдержало.

– Должно пройти, повзрослеешь, «закостенеет» твой «мотор», научишься принимать всё по-мужски, стойко… А пока… Подлечить бы тебя на море, – при этом доктор посмотрел на Вадима.

Тот лишь коротко кивнул. А через месяц принес голубой листок, на котором было напечатано «Путёвка» и ниже весь текст, к ней прилагающийся с фамилией и именем Жорки.

Тогда он впервые увидел море. И радовался по-мальчишески, до пустоты подложечной и замирания надорванного сердца, внутренне стыдясь этого чувства, но жизнь брала свое, и думалось, что вот сейчас, приедет он домой и всё потечет по-старому, по-доброму…

Но… не случилось… Вернее, случилось, но не так, как хотелось…

На двери комнаты белела приклеенная бумажка. Жорку, тупо смотрящего на этот клочок с фиолетовой печатью, затащила к себе в комнату соседка и жарко шепча, сообщила, что брата его арестовали эти… По чужому навету… Кто написал письмо, она не знает, но говорили, что в нем написано, будто брат был связан с английской разведкой. Ничего чудовищней Жорка и в бреду придумать бы не смог! Кинулся было бежать, доказывать, что всё это ложь, только женщина дёрнула его за рукав, усадила и прошипела:

– Куда, оглашенный! С кем тягаться-то будешь? Сиди, молча, может быть, всё и обойдётся, хотя…

Два года тянулись, как нетающая тянучка. Дни сменялись днями, недели проходили за неделями, только Жорка их не замечал. В школе от него все отвернулись, из комсомола исключили, лишь он сам, чувствуя какую-то нарастающую внутри силу, сжав зубы, отдал всего себя учебе. Он помнил, как брат со Светланой упорно и настойчиво доказывали ему необходимость образования, как хотели, чтобы он стал инженером. Соседи потихоньку помогали мальчишке, как могли, жалели по-своему, не выказывая своих чувств – это было чревато для всех известными последствиями.

И вот сейчас, он, первокурсник политехнического института, сидел возле умирающего Вадима и с болью в сердце вглядывался в дорогое ему лицо.

Брата выпустили через три года. Жорка знал, почему это произошло, но никому не говорил об этом. Да никто особо и не интересовался…

Вадим открыл воспаленные глаза и тихо произнес:

– Не тужи, Жорка, жизнь продолжается… Умираю я, брат…

Жорка, стараясь поверить своим словам и заставить поверить в них брата, горячо возразил:

– Вадим, ты сильный, и справишься с болезнью!

– Не лги ни себе, ни мне… – вяло шевельнул пальцами больной. – Тело моё здесь, а душа там, со Светланой и нашим Ванькой… Умру, пышных похорон и поминок не закатывай. Мне все равно, а тебе учиться надо… Деньги побереги. Не подведи… Похорони в одной могиле с ними… Вещи мои все продай, ни к чему тебе старьё с покойника… А старухи какую-никакую копейку дадут… А потом… Уже когда встанешь на ноги, поставь нам общий памятник, всем троим, как положено, со звездой…

Больше не имея сил терпеть и видеть это, Жорка зажал рвущиеся рыдания, больно укусив кулак, и выбежал из комнаты…

– Дубовика ко мне, – Лопахин только что вернулся из Москвы, куда был срочно вызван два дня назад. Теперь ему предстояло обсудить данное столичными коллегами задание с подполковником.

Дубовик, как всегда, строгий и подтянутый, поприветствовал генерала и сел напротив.

– Андрей Ефимович, дело вот в чем… – Лопахин закурил. – Задание тебе будет не совсем официальное, вернее, по официальной, но – просьбе наших коллег из Ленинграда.

Дубовик вопросительно вздёрнул брови.

– Объясню – всё поймёшь, – генерал достал папку, – здесь все документы, которые тебе следует изучить. Дело вот в чем. В одном из наших ведомственных курортов, расположенных, на границе Ленинградской области и Карелии, за два последних года случилось несколько неприятных инцидентов, а именно: в своих постелях в номерах умерли три ветерана НКВД. Один из них был с… ну, в общем, с любовницей, – он перехватил ироничный взгляд Дубовика. – Да, вот так отдыхают престарелые мужи наши, что поделаешь? Каждому свое… Вообще, должен тебя предупредить: заведение, мягко сказать, хоть и лечебно-оздоровительное, но!.. Не для нас с тобой, одним словом… Так вот… Ещё один товарищ, которого постигла та же участь, к нашей когорте не принадлежал, был чьим-то родственником, что ли?.. Разберёшься. Все умерли, предположительно, от остановки сердца. Согласен, тривиально, но за два года!.. Последняя смерть произошла месяц назад. Это насторожило всё руководство, но найти что-то, кроме банальной причины, не удалось. Но… зерно страха заронилось, и всё!..

– Понимаю. И страх понимаю, и подозрения. Но я-то тут причем? – недоуменно пожал плечами Дубовик.

– Погоди, ты не спеши, я же сказал: объясню. Следствие они попытались провести, но там все друг друга знают, и ленинградских, и московских. Всё «замылено», как говорится. Все там отдыхали хотя бы по разу. Уж больно места красивые, да и отдаленность прельщает, как ты уже понял. Поэтому решили послать «незасвеченных» товарищей, со свежим взглядом, да ещё и с «легендами». Ну, и в голове чтобы варило!.. Короче, должны приехать, как отдыхающие, и ненавязчиво, втайне, чтобы никого не вспугнуть, попытаться всё расследовать. Тут и вспомнили про нас! Вернее, про тебя, – подкупающе улыбнулся Лопахин. – Вот тебе две путевки, – он положил перед подполковником конверт. – Деньги коллеги тоже выделили, и немалые! Ну, чтобы подмаслить, сам понимаешь! Кого себе возьмёшь в помощники – решать тебе! Легенду сочинять будешь тоже сам, только меня потом посвятишь.

Дубовик насмешливо качнул головой:

– Как я понимаю, отказ не принимается?

– Ну, Андрей Ефимович, ты не сегодня на службу пришел. Да и не инспектором по кадрам работаешь!.. Бери папку, конверт. Думай, кто с тобой поедет, – Лопахин затушил папиросу. – Если получится, то и отдохнёте…

– Не успокаивайте, – вздохнул подполковник, улыбнувшись, – сами сказали, что не первый год на службе, а задание – есть задание. – Дубовик встал. – Разрешите идти? – генерал кивнул. – А со мной поедет Герасюк. Другую кандидатуру не приму, – уже серьёзным тоном добавил он.

Лопахин замахал руками:

– Да я и спорить не стану, по мне хоть буфетчицу бери, лишь бы для пользы дела!

– Такого добра, надеюсь, и там немало! – буркнул Дубовик.

– Ты смотри!.. – генерал шутливо погрозил пальцем.

Через полчаса Дубовик горячо доказывал Герасюку необходимость их совместной поездки.

– Оперативную работу я смогу проводить и координировать, а техническая часть? Никто не знает причины этих смертей. И кто, как не ты, сможешь в этом разобраться? Ты хочешь бросить меня в такой серьёзный момент?

– Я не могу врать! Как я буду представляться инженером, не будучи таковым? Ты это можешь себе представить?

– Ты что, на стройку едешь, что ли? Тебе ведь там «лечиться», а не работать! И потом… твоя специальность не так далека от инженерной. Не стоит так напрягаться!

– А! Тебе легко говорить, ты привык ко всякого рода легендам, врёшь, как по накатанному. Для профессии журналиста это вполне подходяще. А я? Честный, правильный, прямолинейный… – Герасюк невинным взглядом смотрел на приятеля.

– Скажи ещё – непьющий! Артист – и только! Так, и чего это я тебя уговариваю? Едешь или нет? Отказ буду считать предательством, – Андрей Ефимович повернулся к двери, потом добавил: – Ответа жду полчаса!

– Нет, он опять не оставил мне выбора! Сатрап! Тиран! – выкрикнул Петр Леонидович в спину приятеля, потом вздохнул. – Дрр! – он изобразил пальцем ход стрелок на часах. – Полчаса прошло. Жить в одном номере будем? Я храплю, издаю неприличные звуки нижней частью тела из-за хронического метеоризма, – он стал загибать пальцы под смеющимся взглядом Дубовика, – потею и от этого жутко воняю. Как тебе такой букет? Принимаешь?

Подполковник сквозь смех проговорил:

– Теперь пальцы буду загибать я! Во-первых, на войне я и не такое видел, во-вторых, с тобой, если ты забыл, напомню, не раз был в командировке, а в-третьих, зная твою жену, едва могу представить, что она хотя бы день прожила со скунсом, – и уже не выдержав, рассмеялся вместе с Герасюком. – Командировочные отдай жене, нас московские снабдили большим количеством дензнаков.

– Так бы сразу и сказал! Считай, что я уже в пути!

– Не забудь положить в чемодан соответствующий антураж!

– Молоток и гвозди? – иронично спросил Герасюк.

– Ты не плотник, а инженер! Две-три книжонки технического содержания, посложнее, и такой же журнальчик! Можешь добавить колоду карт с голыми женщинами. Это здорово сбивает с толку!

– Мой организм не собьёшь! – со вздохом произнес Герасюк.

– Юморист! – Дубовик захлопнул дверь.

Ехать в поезде решили в одном купе, но с вокзала до санатория – порознь, «познакомиться» только на месте.

– Та-ак, и чем же я болею? – Герасюк разглядывал свою медкарту, сидя за столиком купе и прихлёбывая горячий чай, принесенный проводником. – Слушай, Андрей, у меня, оказывается, хронический бронхит! И что я должен делать?

– Кашлять! – пробурчал Дубовик, полностью поглощенный изучением материалов дела.

– А насморк? Надо или нет? – задумчиво бормотал Петр Леонидович. – Бронхит – это ведь простуда…

– Если только кровавый, – усмехнулся Андрей Ефимович. – И то, при определенных условиях.

– Думаешь, можем нарваться? – заерзал приятель.

– Пе-етя, – укоризненно посмотрел на него Дубовик, – ты забыл о нашем возрасте! И потом, в отличие от тебя, я привык все вопросы решать мирным путем. Если кулаки зачешутся – скажи, я зуд твой быстро успокою! И вообще, не мешай мне! – он отвернулся к стене и включил настенное бра.

Герасюк последовал его совету, ворчливо укладываясь в постель:

– Тебе хорошо, у тебя хроническая ангина, всего-то и надо – полоскать горло коньяком!

– А тебе – дышать спиртовыми парами! Чем плохо? Только боюсь тебя расстроить: ни в твое горло, ни куда бы то ещё без твоего согласия там ни одна сволочь не полезет! Лечатся в этом санатории несколько процентов отдыхающих, остальные… Догадаешься сам? Так что… Спи спокойно, милый друг!

– Спасибо на добром слове, звучит вполне зловеще!.. А лечиться буду. Сестрички, они такие ласковые, и лапки у них мягкие, – засыпая под мерный стук колес, бормотал Герасюк, вызывая улыбку приятеля.

– Скажи-ка мне, товарищ подполковник, мы не зря с тобой едем? А-то ведь может случиться так, что ленинградские просто перестраховались, подняли бурю на пустом месте? Как думаешь?

Дубовик задумчиво смотрел в окно, помешивая чай ложечкой. Он не сразу ответил на вопрос приятеля.

– Видишь ли, Петя, всё бы ничего, и могло это сойти за естественные смерти. Ну, не было ничего сто лет, а вот теперь за два года весь процент и вылез. Но!.. Есть одно маленькое, но, весьма существенное, «но»… Двери у всех были закрыты изнутри, окна также. А вот каждый раз рядом с покойными, вернее, в их номерах находили фирменную железнодорожную пуговицу.

– Это как? – удивился Герасюк. – У всех? Одинаковые пуговицы?

– Именно так. Совершенно идентичные. Вот это-то и вызывает кое-какие вопросы.

– Это похоже на особый знак преступника… Или… только похоже? Может, совпадение?

– Если бы я верил в подобные совпадения, то добрую половину дел отправил в архив нераскрытыми, – досадливо мотнул головой Дубовик.

– Да-да, ты прав… Прав… – Герасюк тоже задумался. – Значит, работать нам будет над чем… А ведь была надежда просто красиво отдохнуть! – вздохнул он.

– Отдыхать будешь на пенсии, – строго заметил подполковник.

– Ага или в гробу… – проворчал эксперт. – Мы ведь не знаем, что нас там ждет!

– Не сгущай краски! Просто надо каждый шаг и слово взвешивать, чтобы не допустить досадных промахов, – наставительно сказал Дубовик.

– Ха! Всего-то!.. – с иронией произнес Герасюк.

Была поздняя ночь, когда Дубовик с Герасюком прибыли на место.

Городок спал. На вокзале немногочисленные пассажиры, подложив сумки и чемоданы под головы, тоже отдавались власти Морфея в ожидании утренних поездов.

На привокзальной площади не было ни одной машины, малочисленные фонари тускло освещали противоположную часть улицы.

– По-моему, там гостиница, – махнул рукой Герасюк на одноэтажное здание рядом с вокзалом.

Приятели, подхватив вещи, отправились туда.

Дверь была закрыта изнутри. После довольно продолжительных попыток достучаться, дверь, наконец, открылась. Перед мужчинами возникло заспанное лицо недовольной дежурной.

– Входите, – не считая нужным поздороваться, пробурчала женщина. – Места в одном номере, – она бросила на стойку ключ с картонным номерком комнаты.

Дубовик едва сдержался, чтобы не наговорить дерзостей дежурной, но решил плюнуть на всё и отправиться спать. Герасюк же, напротив, на свой страх и риск решил продолжить диалог, рискуя услышать нелестные слова в свой адрес. Но женщина быстро попала под обаяние интересных мужчин, которых смогла, наконец, разглядеть.

Из их слов она поняла, что они едут отдыхать в санаторий «Ласточкино гнездо».

– Вам, товарищи, повезло. Дело в том, что у нас сегодня ночует ещё один товарищ из Москвы. Завтра за ним приедет машина. Думаю, вы сможете уехать с ним. Обычно мы так и делаем – отправляем всех одним транспортом.

– Ну, что ж, нас это вполне устраивает, – кивнул Герасюк. – Не забудьте о нас!

Утром дежурная постучала в дверь номера и сообщила, что машина до санатория их уже ждет.

Приятели обсудили, как обставить своё «знакомство», так как первоначальный план из-за отсутствия транспорта сорвался.

В машине на заднем сиденье сидел «товарищ» – женщина средних лет весьма импозантного вида в кашемировом пальто с чернобуркой и элегантной шляпке. Мужчины поздоровались с ней, она сразу же представилась:

– Очень приятно, что меня будут сопровождать такие спутники. Я инструктор Райкома партии. Шубина Лариса Георгиевна, – женщина протянула руку с ярко-красным маникюром. Под цвет ему были накрашены и губы. Вообще, вся она была какая-то яркая, пышущая здоровьем, и это вызывало закономерный вопрос, после какой такой болезни едет на курорт эта дама?

– Надеюсь, мы подружимся и неплохо проведем время, – при этих словах мужчины незаметно перекинулись взглядами, а шофер кашлянул, сдерживая смешок.

– Езжай! – Шубина грубо толкнула водителя в спину, тот что-то проворчал, но послушно завел машину, и они тронулись.

Вид карельских пейзажей невозможно описывать словами – это надо видеть.

Дубовик с Герасюком с интересом смотрели в окна машины, изредка комментируя проплывающие картины здешней природы.

– Я вижу, что вы впервые в наших краях? – с интересом спросила Шубина. – Что заставило вас приехать к нам? По вашему виду не скажешь, что вы страдаете какими-то хроническими заболеваниями.

«По вашему – тоже», – пробурчал себе под нос Дубовик, а Герасюк бросился объяснять женщине, что болезни не всегда явно отражаются на внешнем виде человека.

– Представьте себе, я говорю то же самое! – подхватила женщина. – Постоянно доказываю это своему мужу! У меня крайне нервная работа, я выматываюсь страшно! Столько приходится иметь дел с разными людьми! Бороться с человеческой косностью, с ханжеством! Почему-то считается, что женщина не может просто дружить с мужчиной, а ведь мне по долгу службы приходится проводить большую часть дня со своими коллегами, а это, в основном, мужской контингент. Что же мне делать? Надевать паранджу? – она кокетливо поправила шляпку.

– Ну, что вы! – сидящий рядом с Шубиной, Герасюк, положил свою огромную ладонь на её белую холёную руку. – Разве можно прятать такую красоту? Вы просто чудо! И с мужчинами можно и нужно дружить!

Дубовик, не выдержав, хмыкнул.

– Вот видите, ваш товарищ не согласен! – надув губки, пропела Шубина.

– Товарищ, вы не согласны? – Герасюк тронул за плечо сидящего рядом с шофером Дубовика. – К счастью, он не мой товарищ. Мы с ним познакомились за несколько часов до знакомства с вами. – Он опять тронул Дубовика: – Товарищ, почему вы не согласны?

– Позвольте вам не ответить, – буркнул подполковник. – Развивайте свои теории без моих комментариев!

– Я поняла! Вы не любите женщин! – констатировала Шубина, хлопнув ладошками.

Дубовик медленно повернулся к ней и, улыбаясь, проговорил:

– Напротив! Только я рассматриваю женщину, как предмет любви, а не напарника по бильярду и выпивке!

– Это пошло! Но я вас прощаю, и всё-таки, надеюсь, что мы подружимся, – она вновь кокетливо улыбнулась. – Я очень часто отдыхаю в нашем санатории, поэтому, позвольте быть вашим гидом! Место шикарное, поместье графа Головина. Парк, пруд! Сейчас там каток, а летом прекрасная рыбалка. Вам должно понравиться!

Женщина принялась расписывать прелести отдыха в «Ласточкином гнезде», мужчины до конца пути слушали её, лишь коротко кивая в знак согласия.

Место и в самом деле было чудесным, лес вокруг дышал первозданной чистотой и тишиной. Синее небо морозного дня лишь добавляло красоты окружающей природе.

Большой дом выглядел величаво и впечатляюще. И выступающая трёхэтажная часть на внешнем углу дома, и башня с высоким шпилем с металлическим флажком-флюгером, всё было украшено лепными деталями, что навевало романтическое представление о готической архитектуре.

Парадный вход с литым чугунным навесом опирался на фигурные столбики.

Вид надворных построек вторил всему роскошному облику дома.

Красиво выглядели и кирпичные ограды с воротами, представляющими главный въезд во двор. Верхняя их часть была украшена завитушками и овальными медальонами в окружении цветочных гирлянд. Сами ворота представляли литые декоративные решетки.

Несколько выбивалась из общего вида лишь вывеска «Ласточкино гнездо» на главных воротах, добавленная уже в последние годы и указывающая на принадлежность дома новому строю.

– Вот оно, «гнездо разврата», – наклонившись к уху Герасюка, произнес тихо Дубовик.

– Не будь ханжой, – также тихо ответил ему Герасюк. – Это нам только на руку! Проще будет всех совращать и самим совращаться! «Впрыснем свежей кровушки в эту адскую обитель»! – он подмигнул Дубовику. Тот чертыхнулся и произнес только:

– Ну-ну! Лорд Рутвен!

– Мужчины! Ну, что же вы! Поднимайтесь сюда! Успеете налюбоваться! – Шубина по-хозяйски распахнула двери огромного дома. – Входите же! Я представлю вас нашей администрации! – она махнула рукой фигуристой женщине, поливающей большую пальму у лестницы, ведущей на второй этаж: – Руфина Яковлевна, дорогая, что же вы? Принимайте гостей! Посмотрите, каких красавцев я вам привезла!

Дубовик с Герасюком многозначительно переглянулись.

– Иду-иду! – откликнулась дама, спеша навстречу приезжим.

Она с откровенным любопытством оглядела мужчин и сказала:

– Насколько я понимаю, тяжелыми недугами вы не страдаете, ну, если и есть какие-то неприятные симптомы, думаю, вас от них здесь быстро избавят! Вот, Лариса Георгиевна подтвердит мои слова! – дамы, приобнявшись, легонько коснулись щёк друг друга губами. – Ваш номер, дорогая, готов! А вы, товарищи, предпочтёте один номер на двоих или всё-таки два одноместных? – она вопросительно посмотрела на обоих.

– Или всё-таки!.. – Дубовик с налетом нахальства уставился на администраторшу.

– А и в самом деле, что за вопрос, это и так понятно!.. – она широко улыбнулась, показывая белые зубы с мазками красной помады.

Вообще, Андрею Ефимовичу показалось, что эти две женщины, как близнецы – крутобёдрые, полнорукие, грудастые, но с тонкими талиями, что вызывало определенный аппетит среди мужчин. Даже губная помада и лак на ногтях были одного цвета, вызывающе-красного. По взгляду Герасюка он понял, что тот того же мнения об этих дамах.

«Что же представляет из себя остальной контингент?» – с тоской подумал подполковник, принимая ключ от своего номера из рук администраторши, которая, ни мало не смущаясь, откровенно дотронулась своими пальцами до его запястья.

В столовой приятелей посадили за один стол, ещё два места рядом были свободны.

Когда Петр Леонидович спросил у вертлявой официантки, кто с ними соседствует, та с наигранным удивлением спросила:

– А разве Лариса Георгиевна вам не сказала, что это её место?

– Видимо, не успела, – пожал плечами Герасюк, и посмотрел на Андрея Ефимовича, у которого заиграли желваки на скулах. – А для нас эти места тоже она определила?

– Ну-у, – замялась девица, опасаясь сказать лишнее, – она просто попросила, вы ведь её знакомые?

– Вопрос закрыт, – махнул рукой Герасюк, снимая с подноса тарелки и вместе с официанткой расставляя их на столе.

– По-моему, здесь не только столы и кровати, но даже и нас с тобой уже распределили, – зло произнес Дубовик, когда девушка отошла.

– Давай предадимся чревоугодию, а? – Петр Леонидович с вожделением оглядел заставленный вкусно пахнущими блюдами стол. – Поговорим позже, а то ответить тебе не смогу – захлебнусь слюной! – он схватил ложку и погрузил её в исходящий паром борщ. – Ешь! Всё решим!

Дубовик, вздохнув, последовал примеру приятеля.

Лариса Георгиевна к обеду так и не появилась, чем вызвало вздохи облегчения у приятелей.

Спокойно обедая, они смогли незаметно оглядеться и оценить сидящих за соседними столиками отдыхающих. Контингент был необыкновенно разнообразен: были здесь и седовласые мужи с пресыщенными жизнью лицами, и молодые люди, которые, судя по их осанкам и поведению, никогда не носили военной формы и не держали в руках оружие. Девицы, скорее всего, в той или иной мере, принадлежали к семьям высокопоставленных особ. Наряды их красноречиво доказывали это.

Женщины, увидев новых мужчин, кокетливо улыбались и строили им глазки.

Дубовик откровенно морщился, а Герасюк лишь посмеивался над попытками женщин понравиться им.

– Андрей! Успокойся и посмотри на всё это безобразие с другой стороны! Да, я с тобой согласен – это, и в самом деле, похоже на «гнездо разврата», уж больно интересные личности нас здесь окружают! Даже мужики какие-то скользкие. О дамах я вообще молчу! Мессалины! – Герасюк, прохаживаясь по номеру Дубовика, вскинул вверх руку с поднятым указательным пальцем, как бы изображая па в танце. – Но это может сыграть нам на руку. Если мы будем вести себя так же, как они, то сможем узнать все их подзаборные тайны! Тьфу ты, на целую речь разорился! Язык стёр! Разцицеронился!

– Не понимаю твоего оптимизма! – покачал осуждающе головой Дубовик. – Я вполне могу представиться журналистом, писать статьи, даже брать у них интервью, в конце концов! Но ублажать этих порочных дам!.. Честное слово, я ожидал здесь более добропорядочных граждан. Хотя изначально было понятно, что благопристойность здесь – редкая гостья. Прекрасно понимаю, что и в нашей среде встречаются не очень приличные и достойные служители закона, но эти!.. Тут о нравственности, по-моему, большая часть даже не подозревает! Теперь мне понятно, почему их коллеги не вели следствие! Столько бы друг о друге узнали! А мы… Приехали – уехали. И совсем не удивляет меня то, что кое-кто умирает в своих постелях. – Дубовик тяжело вздохнул. – Но долг превыше всего… Ты прав, надо работать… Давай думать, что следует сделать в первую очередь. Твои предложения?

– О-о, товарищ подполковник, помнится мне, что координировать и командовать собирались именно вы, а я лишь инструмент в ваших твердых руках! Всецело отдаюсь в вашу власть! – Герасюк, присев на кровать, похлопал по подушке: – Даже с любой бабой лягу в постель по вашему приказу!

– Слушай, Герасюк! Какого черта тебя всё в сторону несёт? «Бабы, бабы, бабы»! Раньше я за тобой такого распутства не замечал!

– Нет, ну, ты же сам сказал, что за мной техническая часть! Там же не головой работать, а…

– Я сам знаю, чем там работают, только сейчас мне нужны твои мозги!

– Клевать их будешь?

– Буду! Если не прекратишь трещать о бабах!

– Знаешь, что, сатрап? Я и на это согласен. Но только буду отстаивать свою точку зрения: знакомиться надо в первую очередь, всё-таки, с женщинами, у них вода в … не держится, можно многое вытянуть, согласись, а? Кстати, в этой части я могу дать совет, на какие точки следует нажимать, – Герасюк пошевелил пальцами обеих рук, будто играл на фортепиано.

– И точки мне известны, можешь не показывать, – с усмешкой произнес Дубовик. – Твое предложение принимаю, но лишь в части того, что можно что-то вытянуть из некоторых женщин. А теперь послушай меня. Если мы станем знакомиться со всеми и распутничать, как ты предлагаешь, нам и месяца будет мало. Мы должны очертить круг людей, отдыхавших в те дни, когда скончались эти четверо. Возможно, кто-то из тех отдыхающих и сейчас приехал. Мало того, есть ещё люди, которые живут здесь постоянно.

– Персонал!

– Вот именно! С ними нам и следует в первую очередь устанавливать контакты, а не с бабами!

– Сдаюсь! – Герасюк поднял ладони. – Не докрутил мысль! Согласен! Но как обставить такое знакомство? Подскажи!

– Сегодня я предлагаю прогуляться по дому, по двору, оглядеться. Завтра я отправлюсь к администраторше под видом желания написать статью об этом курорте. Возможно, что в процессе знакомства наметится другой, более конструктивный план. Потом решим, как действовать дальше. Получится с кем-то познакомиться – действуй! Но в словах будь аккуратен. Согласен?

– Можно подумать, у меня есть выбор, – фыркнул Герасюк. – Но в целом, да, должен признать, вполне!.. Принимается!

– Ну, так иди, гуляй! – Дубовик развернул приятеля к двери и легонько подтолкнул. – Я должен ещё раз пересмотреть все документы.

– Кстати, кто такой лорд Рутвен? Познакомь! – оглянувшись от двери, спросил Герасюк.

– Вампир и развратник! Познакомиться сможешь в библиотеке, только помни, он плохо кончил!

– Убили?

– Провалился в ад!

– А-а-а…

За ужином Лариса Георгиевна блистала. Декольтированная полупрозрачная блузка притягивала к груди женщины излишнее внимание мужчин, которые изо всех сил старались не останавливать взгляда на пышных формах чувственной женщины. Она же, напротив, нимало не смущаясь, с превеликим удовольствием, демонстрировала все свои прелести. Как бы, между прочим, дотрагиваясь до нитки жемчуга, своим молочным цветом, сливающимся с её бархатистой кожей, она ненавязчиво проводила пальцами по груди, а разговаривая, дотрагивалась кончиком языка до верхней губы.

Больше всего такое поведение женщины коробило и возмущало Дубовика, но он был вынужден улыбаться и отвечать, порой на нескромные, вопросы Шубиной.

– Вы уже успели полюбоваться нашими красотами? Здесь чудесно, не правда ли? – мужчины кивают, продолжая трапезу. – В таких местах хочется шалости, развлечений! – она стрельнула накрашенными глазками. – Вы ведь согласны со мной? – на этот вопрос ответил Герасюк:

– А что, было бы неплохо провести весело время! – и с нагловатой улыбкой добавил: – Если доктор позволит!

Шубина, запрокинув голову, громко рассмеялась, привлекая внимание людей за другими столиками.

Сзади себя Андрей Ефимович явно расслышал недовольный голос какой-то женщины:

– Опять наша мадам развлекается! И эти уже у неё в сетях! – на что он только усмехнулся, подумав про себя: «Вот уж дудки!»

Шубина, наклонившись к уху Герасюка, заговорческим тоном произнесла:

– Наш доктор либерал! Он позволит вам всё, что вы от него попросите! Даже назначит специальные процедуры! – и ещё тише добавила: – Ну, вы понимаете, какие! – и, повернувшись всем телом к Дубовику, повела круглыми плечами: – Андрей Ефимович, а разве вас это не интересует? Вы молчаливы, грустны. К вам это не идет! Ну, улыбнитесь же, не будьте таким букой! Вам просто необходимо развеяться! – она положила свою ладонь на его руку.

– Я прислушаюсь к вашему совету, но, видимо, не сегодня! – выдавив из себя улыбку, он, стараясь оставаться любезным, убрал её руку: – Продолжим наш ужин? Я люблю вкусно и плотно поесть!

– Обожаю мужчин, которые много едят и отдаются этому в полной мере! Что ж, давайте есть! – Шубина принялась резать мясо на мелкие кусочки, продолжая бросать кокетливые взгляды на обоих мужчин, стараясь определить для себя, кого же ей предпочесть: в её глазах хороши были оба, каждый по-своему. Герасюк был необыкновенно симпатичен, но при всей его импозантности, в нем угадывалось нечто мужиковатое, грубое, что очень импонировало таким женщинам, как Шубина. Дубовик же был для неё загадкой. В нем чувствовалась порода, интеллигентность, которой так не хватало современным мужчинам. Шубиной страстно хотелось прижаться губами к его чувственному рту, заставить холодный взгляд потеплеть. Но пока она была вынуждена лишь притворно вздыхать.

В этот момент к ним подошел черноволосый мужчина с плутоватыми глазками и, присев на свободный стул, растягивая слова, спросил:

– «Американка»? «Русская пирамида» или лучше «Покер», «Баккара»?

– Бильярд предпочтительней! – Андрей Ефимович был рад, что хоть кто-то отвлек их от назойливой дамы.

– Играют здесь по-крупному, – тише добавил мужчина.

– Ничего, я вполне кредитоспособен! – успокоил его Дубовик. – Как вы, Петр Леонидович? – повернулся он к Герасюку, незаметно подмигнул ему: – Играете?

– Да-да! С удовольствием приму участие! В средствах я тоже не стеснен, – при этих словах он повернулся к Шубиной и, пожав плечами, сказал: – Ну, вот видите, и для нас нашлось развлечение! – на что женщина лишь обидчиво поджала губы.

Мужчины поспешили за новым знакомым, который представился адвокатом Сорокиным Анатолием Петровичем, в бильярдную, где провели весь оставшийся вечер.

Там к ним присоединился ещё один человек – заведующий спортивным сектором Райкома партии Эдуард Шпанагель. Отчества мужчина не назвал, сказав, что не считает себя человеком в возрасте. Он молод душой и телом! Но Дубовик понял, что тот лукавит: по виду Шпанагелю было не меньше пятидесяти лет. Мало того, и неспортивная форма, и довольно мятое лицо с тяжелыми водяными подушками под глазами, всё говорило о нездоровом пристрастии мужчины к напиткам Бахуса. Но о своих наблюдениях подполковник предпочел промолчать, лишь заметив тому, что отчество к имени добавляется не только по возрастным критериям.

– Ну-ну-ну! Андрей… э… Ефимович! – адвокат панибратски похлопал Дубовика по плечу. – Пусть зовётся, как хочет! С отчеством или без оного! Я уж пресытился его фанабериями! Не обращаю внимания! – и, видя, что Эдуард не смотрит в их сторону, разглядывая кии, он уже тише добавил: – У него тесть в Обкоме работает, вот и пристроил зятя на теплое местечко! А, уж, по какому виду спорта он чемпион – у него на лице написано. И это головная боль для их семьи, нам-то с вами, что за дело! Давайте лучше предаваться игре!

– Ну, понятно, от чего он лечится! – как бы, между прочим, заметил подполковник.

– Да Господь с вами, Андрей Ефимович! Кто же здесь лечится-то? Пара-тройка стариков, да и те между делом не преминут пошалить! Вот вы лично больны? Можете даже не отвечать, скажете «да» – соврете, а «нет» говорить не обязательно! – Сорокин весело рассмеялся, Дубовик с Герасюком ответили сдержанными улыбками, Шпанагель поморщился, как от зубной боли:

– Ну, вам-то, откуда знать, уважаемый Анатолий Петрович? Вы всех по себе меряете!

– С вами даже спорить не стану! – Сорокин демонстративно отвернулся от Эдуарда, пристраивая кий в своих руках.

– Вы забыли, сколько человек за эти два года здесь умерли? – Шпанагель настойчиво продолжал разговор на тему болезней. – А их ведь тоже не считали больными! Если бы прислушивались к их жалобам, возможно, этого удалось бы избежать! Я, между прочим, каждый день посещаю здесь доктора. Да, он недоволен моими почками, предлагает летом отправиться в Кисловодск. Видимо, придется согласиться, хотя работа!.. Работа…

– Поезжайте вы хоть к чёрту на кулички! – уже совершенно разозлившись, крикнул Сорокин. – А те, простите, старпёры, не от болезни отправились к праотцам! За грехи свои тяжкие!

– Постойте, постойте, – Дубовик сделал заинтересованное лицо. – Расскажите, о чём это вы? Какие смерти?

– Партию закончим, и с превеликим удовольствием поведаю вам всё, что знаю! Вы ведь, как будто, журналист? – Дубовик кивнул. – Тогда вам будет очень интересно послушать это! Может, и статейку нравоучительную тиснете. Кстати, как насчет рюмочки? – Мужчины переглянулись, как бы ни решаясь, на что Сорокин поспешил добавить: – Дозировано!

Закончив партию «американки» дружественной ничьей, мужчины присели к небольшому столику у окна, за которым уже сгустились фиолетовые сумерки. Сорокин по-хозяйски зажёг бра на стене у стола, открыл небольшой шкафчик в стенной нише и к немалому удивлению новичков достал оттуда бутылку дорогого коньяка и хрустальные рюмки.

– Вас это удивляет? А, между прочим, сам доктор велит употреблять, не злоупотребляя! – он красноречиво посмотрел на Шпанагеля, который не заставил себя ждать и раньше других пристроился у столика. – Снабжение этим, с позволения сказать, «лекарством», здесь поставлено на широкую ногу. Могу дать адресок – здешняя кухня, торгует сам шеф-повар Пирожков, вполне легально, через буфет. Цены, правда, ресторанные, но напитки хорошего качества. Рекомендую.

– Повар с говорящей фамилией! Весьма показательно! – поднял рюмку Шпанагель. – И толст, как свинья! – он поморщился, пьяно оттопырив нижнюю губу. – Да, и жена его толста! И мне это не нравится! Не скрою!

– Оставьте ваши антипатии при себе! – махнул рукой в его сторону Сорокин. – Так вот, господа хорошие! – пригубив рюмку и лишь понюхав дольку лимона, он поерзал в мягком кресле, усаживаясь удобнее. – За последние два года здесь зарегистрировано пять смертей!

– Почему пять? Вы говорили о четырех! Может я что-то… – начал Дубовик, но адвокат его перебил.

– Всё правильно, только вот один из них почил вместе со своей любовницей! Да-да, именно так! Поэтому возникли вопросы о причине, по какой эти товарищи отошли в мир иной. Представьте себе такую картину: вечером разбредаются все отдыхающие по своим номерам. Ну, утром здесь не принято подниматься к завтраку, если не пожелаешь. Спи, сколько душе угодно. Только вот в один из дней товарищ А, назовем его так, не пришел ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. Ну, тут уж все забеспокоились, кинулись к его комнате, а та закрыта изнутри. Пока вскрыли, то да сё, вошли, а бедный наш А уже давно на небесах, тело же его на кровати с этакой гримаской боли. Окна закрыты, ключ был в двери. Всё говорило о его смерти от сердечного приступа, что тут же подтвердил здешний эскулап. Ну, ладно, помер и помер. Проходит несколько месяцев, случай повторяется: в том же номере, в такой же позе умирает товарищ Б. Доктору ничего не остается, как признать смерть опять же от сердечного приступа, это подтвердилось и при вскрытии. Ладно, бывает всякое, случайное совпадение! Поверили. Но через несколько месяцев ещё один трупец! Тут уж наши доблестные органы зашевелились, затеяли расследование, всё осмотрели, облазили всю комнату – ничего! Да и что могло быть в закрытом номере? Пришлось, по-тихому, признать несостоятельность следствия, и дельце – в архив! Только товарищи из вышестоящих органов остались недовольны, да что ж поделать! А уж когда в той же постельке, на тех же перинках ещё один труп, да с дамой своих плотских утех!.. Забегали наши товарищи, а найти ничего не смогли! Постарались всё оставить в секрете, да разве ж шило в мешке утаишь? Три ветерана НКВД! Один чей-то там родственник, кого-то из обкомовских! Пришлось вызвать группу из следственного комитета, но то ли кто-то на них нажал, то ли сами оказались «в лаптях», только пришлось признать, что все смерти естественные, а дамочка по случайности умерла от какой-то аллергической реакции. Ну, и как вам это нравится?

– Слушайте, интересная история! – Дубовик потер ладони, выказывая необыкновенную заинтересованность. – А если накрутить фактов? Это ж какая статья получится!

– Вы не особо-то разгоняйтесь, – прошелестел Эдуард, уже совершенно захмелев. – Кто ж вам позволит марать имена таких людей?

– А я не собираюсь имена выставлять напоказ, да и работаю не в столичной газете, а у нас, на периферии, это заглотят, как любую очередную утку – читать будут с интересом! Глядишь, и тираж газеты поднимется!

– А что? И напишите! – подхватил Сорокин. – В конце концов, это ведь ваш хлеб, так что… Каждый зарабатывает, как может! – он с иронией посмотрел на Эдуарда.

– А вы лучше, как детективный рассказ обставьте, – вступил в разговор, до сей поры молчавший Герасюк. – И концовку придумайте по своему вкусу.

– Слушайте! Это мысль! – обрадовался Дубовик. – Тогда ко мне вообще никаких претензий! Только можно было бы ещё каких-нибудь подробностей, а? – повернулся он к Сорокину. – Вам, насколько я понимаю, как служителю Фемиды, кое-что известно?

Адвокат лишь незаметно показал глазами на, задремавшего в кресле, Шпанагеля:

– Ну, что вы! Только то, что известно всем! Со мной никто не делился! А свои догадки, как и все здесь, придержу при себе! – и при этом он незаметно кивнул головой.

Мужчины его поняли и, поговорив ещё немного на отвлеченные темы, поспешили попрощаться до завтрашнего дня.

– Вы, говорят, хотите написать статью о нашем санатории? – Шубина фамильярно зажала между пальцев уголок воротника сорочки Дубовика и наклонилась ближе к его лицу. – Вы можете поговорить об этом и со мной. Мне тоже кое-что известно. – Она отставила свой утренний кофе и недоеденную яичницу в сторонку и ещё ближе придвинулась к подполковнику.

– Да-а-а, – Дубовик не мог скрыть своего изумления. – У вас разведка здесь чище абвера. Я начинаю бояться, – он даже повел плечами, как от озноба.

– Ну что вы! Просто вы должны знать, что здесь везде глаза и уши, – засмеялась Шубина. – Но это так интересно! Щекочет нервы! Так вы воспользуетесь моей информацией? Я с удовольствием дам интервью вашей газете!

– Вы торопите события! Я подумываю делать кое-какие заметки, но не более! И потом… Я приехал отдохнуть, а интервью мне и дома хватает! – Дубовик отстранился от женщины, поправив воротничок.

– Какой вы колючий! – Шубина притворно вздохнула и легонько хлопнула его по руке. – Но вы всё же не отказывайтесь! Вам ведь интересно, что здесь происходило и происходит! Ну, признайтесь же, злюка!

Дубовик с легким прищуром посмотрел на женщину, удивляясь её поведению, но вынужден был признаться себе, что оно, пожалуй, и в самом деле, облегчает их с Герасюком работу. Во всяком случае, все его расспросы не будут выглядеть навязчивыми и подозрительными.

– Хорошо, мы с вами обязательно побеседуем, Лариса Георгиевна! Но сегодня у меня запланировано кое-что другое. Вы не будете против того, что я вас покину? – Дубовик поднялся.

– Я буду ждать вашего визита, – Шубина подняла руку, чтобы пригладить волосы, и широкий рукав блузки освободил взглядам мужчин белый пухлый локоток женщины с миленькими ямочками.

Герасюк сглотнул слюну, Дубовик при этом едва сдержал улыбку, и легко поклонившись, удалился.

– А знаете, Петр Леонидович, он мне очень симпатичен! – глаза Шубиной подернуло мечтательной поволокой. – Вы не знаете, он женат?

– Нет, не знаю! – грубовато произнес Герасюк. – Мы с ним пока на эти темы не разговаривали. Но я могу спросить, если это вас так интересует.

– Сделайте одолжение, буду вам признательна! А вы? У вас есть семья?

– Я, что, тоже вам симпатичен или это так, за компанию?.. – ревниво спросил Герасюк, оставляя вопрос о семье без ответа.

– Представьте, вы мне тоже нравитесь! Такие мужчины здесь редкость, уж поверьте мне! Вы оба, будто, из другого теста! Не пойму только, какого? Может быть, откроете секрет? – Шубина теперь всё своё внимание обратила на Герасюка.

– Видимо, это оттого, что мы месимся в другом месте, живем не в столице, у нас меньше амбиций, притворства, бонвиванства… Мы больше отдаемся работе, и к чувствам относимся серьезней… Видимо, так?

– Пожалуй, вы правы! А пойдемте гулять! На улице чудесная погода! Я даже встала сегодня пораньше, вы с Андреем Ефимовичем благотворно действуете на мои поведенческие принципы! – Шубина опять засмеялась.

Андрей Ефимович тем временем отправился в номер к адвокату Сорокину.

Тот уже ждал его: на небольшом столике у окна стоял хрустальный графинчик с коньяком, две широкие рюмки, коробка конфет и нарезанный лимон.

– Вы не против столь раннего чревоугодия? – Сорокин кивнул на стол.

– Я не сноб. Если есть хороший коньяк, почему надо от него отказываться? И беседа от этого, по-моему, только выигрывает, – Дубовик без смущения устроился в кресле и с удовольствием взял бокал. – За знакомство?

– Скажите, вы давно в журналистике? – спросил осторожно Сорокин, сделав глоток коньяку.

– Почему вы спрашиваете? Сомневаетесь в моем профессионализме? – Дубовик внутренне подобрался.

– Я знаком с целой плеядой журналистов, вы какой-то не ординарный, что-то в вас не то… – адвокат с прищуром посмотрел на Дубовика. – Вы служили в армии?

– Я лишь два года, как уволился. Был военным корреспондентом, в отечественную воевал, если именно это вас смущало, – подполковник открыто, с легкой иронией, посмотрел в глаза Сорокина.

– Ах, вот оно в чем дело! – радостно вздохнул адвокат. – А я-то было решил, что вы из органов! Ну, и прекрасно! Выпьем за органы, которые внутри нас, а те органы, – он махнул рукой в сторону, – пусть выпьют сами за себя! – сказав пошлую шутку, Сорокин почему-то весело рассмеялся.

Дубовик понял, что адвокат, действительно, в какой-то момент усомнился в нем, но теперь хрупкое реноме было восстановлено, и мужчины с удовольствием выпили ещё.

– А теперь, позвольте, я кое-что вам расскажу, – Сорокин поставил бокал на столик и достал дорогие сигареты: – Будете?

– Спасибо, отдаю предпочтение папиросам, – мотнул головой Дубовик.

– А в столице теперь считается шиком курить сигареты, правда, они слабее папирос, но!.. мода… – Сорокин щёлкнул зажигалкой. – Так вот, представьте себе, что мне удалось узнать некоторые подробности этих смертей. Не спрашивайте, кто это сказал, не важно…

– Да не нужны мне фамилии! Если я и буду что-то писать, то все имена будут вымышленными. Мы ведь это уже обговорили, – Дубовик махнул рукой. – Продолжайте!

– Ага, так вот! Во всех случаях в номере, где случились эти смерти, а случились они все в одном, в седьмом, находили пуговицу от форменного железнодорожного кителя. На полу, в разных местах, а один раз – на кровати! Как вам такое? – Сорокин торжествующе посмотрел на Дубовика и, перегнувшись через столик, тихо произнес: – Они все были просто убиты! Не знаю как, кем и так далее, но убиты!

Дубовик изобразил крайнюю степень удивления.

– Мало того, есть ещё кое-что странное в этом деле!

– Ну-ну, рассказывайте! Вы меня чрезвычайно заинтересовали!

– А-а, я так и знал! А вы, журналисты, жадны до сенсаций! – он шутливо погрозил пальцем. – Ладно! Не буду томить вас! Так вот, в те ночи, когда это случалось, всегда отключалось электричество на 30-40 минут! – это Сорокин произнес полушепотом, оглянувшись, будто их могли подслушивать.

– Не понял! Поясните! – на сей раз Дубовик посмотрел на адвоката с искренним удивлением.

Сорокин досадливо поморщился:

– Ну, что же тут непонятного? Сначала среди ночи отключается свет, а утром в номере находят покойника, при осмотре – ещё и пуговицу! Мистика? Ещё и какая! Самым профессиональным следователям это оказалось не по зубам!

– Да ну! Скорее всего, не захотели довести дело до конца! Как бы фантастично всё это не выглядело, но без вмешательства человека ничего не происходит, – махнул недовольно рукой Дубовик.

– Думаете? Ну, так и разгадайте этот ребус! – Сорокин с насмешливой улыбкой щелкнул пальцами, – Разбейте твердый орешек!

– Это не моя специфика. Хотя, признаюсь, задело!..

– А-а! Так поковыряйтесь тут, вам много что, и многие могут порассказать! Вы думаете, после этих смертей уменьшилось количество отдыхающих? Как бы ни так! Поток увеличился в разы, особенно зимой! Ведь все смерти произошли с ноября по февраль. Тоже загадка! Дерзайте! Если желаете, я познакомлю вас с теми, кто хоть краем был знаком с убитыми.

– Вы не боитесь делать такое безапелляционное заявление?

– Я хорошо знаю законы, и выбраться из любой щекотливой ситуации для меня не проблема! – улыбнулся Сорокин. – А то, что они убиты, по-моему, знают все, только не произносят вслух, чтобы не быть притянутыми к этому делу, и делают вид, что верят в случайность смертей!

– Так вот вам и карты в руки! Вы юрист, наверняка, представляете, как проводятся следственные действия… – но на эти слова адвокат лишь отрицательно замахал руками.

– Нет-нет, что вы! Вы даже себе не представляете, насколько я ленив, неповоротлив! Я и адвокатом-то служу на частном поприще и по маломальским делам! В основном, измены, разводы, разделы имущества! А уголовное!.. Увольте, не моё! Вот порассуждать за коньячком – это с превеликим удовольствием! – он поднял бокал. – Ваше здоровье!

– Но я не обличен никакими полномочиями! И, потом, согласитесь, это будет выглядеть, по меньшей мере, странно, если я стану совать нос во все дела! – Дубовик старался понять, почему вдруг Сорокин предложил ему такое. Был ли у того свой интерес?

Адвокат будто услышал вопрос Дубовика и поспешил сказать:

– Если у вас выйдет хороший материал, я, думаю, для меня в нем будет отведено не последнее место. Да, я корыстен, признаюсь! Но разве много вы найдете у нас альтруистов? – Андрей Ефимович поспешил с ним согласиться, при этом решив, что Сорокин, всё-таки, лукавит. – И потом, напирайте на желание написать статью в уголовной хронике! На это все поведутся! У вас не будет отбоя от свидетелей!

– А вот это-то мне как раз и не надо! Я всё-таки хочу отдохнуть!

– А-а, ну, это – пожалуйста! Давайте так: вы всё равно будете здесь знакомиться со всеми, а я вам стану только делать намёки, имеет ли этот человек для вас интерес, тогда вы между делом сможете задавать ему нужные вопросы. Как? Такое вас устроит?

Дубовик поморщился, пытаясь продолжать игру:

– Как-то это всё… – он покрутил пальцами в воздухе.

– Бросьте жеманничать! Вы молоды, активны! Вам неинтересны авантюры? Не поверю! Вообще, вы на меня произвели впечатление именно такого человека! – адвокат допил свой коньяк.

– Ладно, поживём – увидим! – подполковник тоже поднял бокал и выпил остатки напитка залпом. – За удачу!

– Вот это по-нашему! – Сорокин обрадовано наполнил бокалы вновь. – И давайте на «ты»!

Прошло ещё один день, прежде чем Дубовик с Герасюком смогли поговорить.

За ужином, незаметно переглянувшись, договорились провести вечер у того или другого за рюмкой коньяка для «более близкого знакомства».

Шубина попыталась предложить свою компанию, но мужчины деликатно отказали ей, пригласив на прогулку следующим днем, чем женщина, похоже, была вполне удовлетворена.

В номере Герасюка они, наконец, смогли расслабиться, спокойно рассказать друг другу всё, что им стало известно.

Герасюк рассказал, что познакомился с врачом Львом Евгеньевичем Ковальским и его женой старшей медсестрой Аллой Сергеевной. По словам эксперта, эти люди были вполне приличными, доброжелательными. Относительно надуманного бронхита Ковальский лишь посмеялся и сказал, что Петру Леонидовичу повезло. Многие приезжают с такими «заболеваниями», что остаётся лишь удивляться, как те ещё живы.

– Да вы не смущайтесь, нет болезни и хорошо! А поддержать форму, укрепить иммунитет никогда не помешает. Поделаем вам витамины, попринимаете душ Шарко, ещё кое-какие лёгкие процедуры, массаж, и снова в строй! – с такими словами Лев Евгеньевич проводил эксперта до двери, передав в руки своей жене, которая принялась тут же заполнять медицинские карты.

После этого Герасюк попал в руки молоденькой медсестры, о чем мечтал ещё в поезде. Та своими «мягкими лапками» так приласкала его ягодицы, что он до сей поры пребывал в лёгкой эйфории.

Прогулки по территории пока ничего особого не принесли, хотя Петр Леонидович смог познакомиться с дворником Иваном, инфантильным мужиком огромного роста и с руками, похожими на лопаты, которыми этот дворник сгребал снег.

Немного поговорили, Герасюк угостил Ивана папиросами, тот в благодарность пригласил эксперта к себе на чай, и хотя Петр Леонидович отказался, сославшись на то, что недавно перекусил, разговор продолжился, были упомянуты и умершие мужчины. Отзывался о них дворник не очень лестно. Так, об одном из них Иван сказал, что он распутник, «каких мир не видывал», при этом дворник зло сплюнул. Другие, по его словам, в своем поведении недалеко ушли от первого.

– В общем, Андрей, я понял, что здесь все и всё знают друг о друге, поэтому нам надо быть осторожней! Даже медсестра, и та, успела «нащебетать» о нравах здешних отдыхающих.

–Осторожности я научен своей работой, а вот тебе, Петенька, советую поменьше подставлять свой зад девицам, а то не успеешь оглянуться – всем передом увязнешь! Вот уж истинно: «Праздность порождает пороки»!

– Завидуешь, сатрап! Я-то женат давно, и могу себе кое-что позволить! Ну, не совсем, конечно, но легкий, легонький флирт, почему нет? – Герасюк вытянул губы трубочкой и перебрал перед ними пальцами, причмокивая.

– Дурак! Но «лечить» тебя не стану! Давай лучше о работе. Тебе, Петр Леонидович, не кажется, что всё в этом деле довольно странно!

– Не кажется, Андрюша, не кажется! Это так и есть! Ну, со смертями я могу ещё как-то разобраться! Судя по материалам дела, всем делались инъекции различных лекарств, в основном, это были витамины. Но что мешало доктору влепить каждому из них какой-нибудь препарат, который либо понижает давление, либо повышает или же даёт определенные реакции в соединении с другими препаратами, да всё, что угодно! Утром он первым из медиков осматривал их. Вечером укол – ночью смерть!

– Нет, лично он этого сделать не мог. Его проверяли, он никогда сам не делает уколы, это работа дежурной медсестры, – Дубовик помотал отрицательно головой.

– Но мотив-то у него мог быть? – громогласно произнес Герасюк, но тут же прихлопнул рот пальцами, оглянувшись на дверь.

Дубовик на всякий случай выглянул в коридор, но там было тихо и пусто.

– Да, над мотивами придётся попотеть! Дальше. Пуговицы… Как они попадали в комнату? Знаешь, ночью мне пришла одна мысль! – Дубовик снизил голос до громкого шепота.

– И как? Пришла и осталась или покинула? – с насмешкой спросил Герасюк.

– Мои мысли, в отличие от здешних женщин, постоянны, и крепко держатся за мое серое вещество! – улыбаясь, ответил Дубовик.

– Опять не получилось подколоть! Но тирада у тебя вышла, как у Конфуция! Поздравляю! – Герасюк поймал кинутый в него спичечный коробок. – Даже не ранил! Ладно, говори свою мысль! Обсудим!

– Говорю: а что если эти пуговицы подкидывали уже утром? Входит толпа, на кровати покойник, все кидаются к нему, а некто в этот момент бросает пуговицу. Они ведь лежали все на полу, кроме одной. Да и на кровать положить в суматохе не проблема!

– Скажу больше: их могли подбрасывать ещё до смерти или в течение дня. Ведь находили пуговицы только при осмотрах комнаты, а проходили онине сразу!

– Последнее вернее. До смерти подбросить было бы нелогично. Это ведь знак преступника. А если смерть не наступит? Какой тогда смысл? Хотя… – Дубовик задумался.

– Остается очертить круг тех, кто мог входить в комнату? – спросил Герасюк.

– Круг?! Да это все! Все! Так что, начинать надо с другой стороны. Вот со светом манипулировать могли лишь единицы. Я проверил: распределительный щит находится на первом этаже, где нет номеров отдыхающих. Если бы кто-то из них пошел туда ночью, то обязательно прошел бы мимо дежурной. Это, разумеется, вызвало бы вопросы.

– Но дежурная могла спать! И свет мог отключаться по независящим от человека причинам. Мало ли, какие могли быть перебои в сети, не думаешь так?

– Люблю, когда со мной спорят! И думаю, что ты можешь оказаться прав. Вот для этого мы должны точно узнать, по каким причинам отключался свет.

– И как же мы это узнаем? – с интересом спросил Герасюк.

– Адресуем этот вопрос коллегам. Кстати, я забыл тебе сказать. Каждые два дня сюда привозят почту. За почтальона сейчас оперативник, так что наши письма будут доставляться сразу по адресу. Нам будут приходить только заказные, чтобы мы получали их из рук в руки. Значит, завтра отправим письмо с заданием узнать на электростанции то, что нас интересует. Через два дня придёт ответ. Тогда нам будет проще.

– А в документах что, ничего про это не написано?

– Нет, ни в одном документе… ничего… – Дубовик задумался, а потом вдруг его осенило: – Слушай! Как об этом узнал адвокат? Про пуговицы-то написано в актах осмотра комнаты!

– Так, за задницу его, адвокатишку! – Герасюк, смеясь, сжал кулак и повернул его.

– Да, придется поговорить беспристрастно, что-то он на это скажет? Но пока мне предстоит соблюсти приличия и познакомиться с доктором.

– Что прикажешь делать мне? По технической части?.. – Герасюк прищурил один глаз и с лукавством посмотрел на Дубовика. – Только что-нибудь новенькое! Знаешь, как сказал Федр: «Разнообразие рождает удовольствие»! А он не пентюх какой-нибудь был!

– О-о, ты хоть на древних не ссылайся! А если требуешь чего-то по технической части – пожалуйста! Поменяй маску распутного черта на добропорядочность и шагай завтра знакомиться с техническим персоналом, – пряча улыбку, сказал Дубовик. – Только аккуратно, не переусердствуй!

– Ну, что ж, подчиняюсь старшинству! – козырнул эксперт. – Разрешите приступить?

– Не ёрничай! Встретимся за завтраком! – Дубовик хлопнул приятеля по плечу, тот же шутливо ткнул его в бок.

Пожелав друг другу спокойной ночи, расстались до утра.

Лев Евгеньевич Ковальский имел совершенно неприметную внешность. Трудно было даже что-то запомнить в его лице. Лишь большие теплые руки привлекали в себе внимание. Казалось, что они жили отдельной от самого врача жизнью. Доктор говорил Дубовику те же слова, что и Герасюку за день до этого, но тот его не слушал, глядя на руки Ковальского, которыми он беспрестанно перебирал бумаги, что-то чиркая на них. Мало того, Дубовик, беседуя о своих «болезнях» с доктором, уловил в его глазах невыносимую тоску. Чем она была вызвана, подполковник примерно предполагал, но решил не спешить со своими выводами, а просто понаблюдать, а, может быть, и подружиться с Ковальским, чтобы ближе разобраться с его проблемами. Следовало понять, был ли он причастен к смертям отдыхающих.

Молоденькая медсестра Ольга, которая ввела Герасюка в состояние транса своими тонкими пальчиками, на Дубовика не произвела никакого впечатления, но можно было попытаться поговорить с ней о самом докторе.

– Оленька, – подполковник сжал руку девушки своими теплыми ладонями, – давайте договоримся, что вы не станете делать мне никаких уколов, поверьте, я в них не нуждаюсь. Но чтобы не обидеть доктора, я буду приходить к вам регулярно, ну, скажем, за… – Дубовик споткнулся, не зная какую найти причину для визитов к медсестре, но она сама его выручила.

– Ой, да не придумывайте вы никакой причины, приходите и всё! У нас так многие делают! Кто-то таблетку возьмёт, кто-то напиток шиповника выпьет, да, все по-разному! – девушка щебетала, переставляя свои пузырьки, но в голосе её прослушивались грустные нотки.

– И только, чтобы угодить доктору? – удивился Дубовик.

– Ну, вот вы же почему-то решили так поступить? Что-то же вас заставило? – девушка вопросительно посмотрела на него.

– Да мне ваш доктор показался уж очень расстроенным каким-то, будто его огорчает, что люди едут сюда не столько лечиться, сколько развлекаться. И мне его стало, по-человечески, жаль, – Дубовик, сказав это, не покривил душой.

Ольга, признательная ему за откровенность, присела рядом на кушетку:

– А вы правы! Вот вы знаете, что Лев Евгеньевич закончил аспирантуру, готовил к защите кандидатскую диссертацию, а его послали сюда, лечить мнимых больных, в то время как где-то кто-то очень нуждается в его знаниях, ждет его помощи, – девушка опустила голову, и Дубовику показалось, что глаза её наполнились слезами.

Немного помолчав, она вновь посмотрела на подполковника:

– Простите, я, наверное, сказала что-то лишнее. Забудьте! – она встала и одернула короткий халатик, показывая тем самым, что визит «больного» можно считать оконченным.

Но Дубовик понял, что «поймал птицу за хвост». Он обеими руками взял Ольгу за талию и насильно усадил рядом с собой:

– Послушайте меня внимательно! Я журналист, и могу написать любую статью в любую газету. Я, конечно, мало чем отличаюсь от здешнего контингента, и приехал я не лечиться, а просто отдохнуть. Но, чисто по-человечески, понимаю и даже уважаю ваши чувства по отношению к доктору, поэтому, по возможности, постараюсь ему помочь. Только мне нужна полная информация и… конфиденциальность, – он пальцами взял девушку за подбородок и повернул к себе, посмотрев прямо ей в глаза. – Вы сказали мне откровенно, я отвечаю вам тем же, – и уже, мягко улыбаясь, добавил: – осталось заключить союз!

По глазам Ольги он понял, что выбрал в беседе с девушкой правильную тактику. Она заметно приободрилась и улыбнулась в ответ:

– Так вы приходите, я вам всё буду рассказывать, – она подала ладошку Дубовику. – До завтра! – и уже когда подполковник дошел до двери, спросила: – А вы, правда, сможете помочь? – на что он кивнул и совершенно откровенно ответил:

– Я очень постараюсь!

В это самое время Герасюк на лавочке в парке курил с дворником Иваном, болтая на разные темы, стараясь не акцентировать своего внимания на интересующих его вопросах.

В этот момент мимо них неспешным шагом шел мужчина в теплом комбинезоне и небольшим чемоданчиком.

– Что, Иван, прохлаждаешься? А дорожки с черного входа нечищены! Узнает Руфина, будет скандал! Тебе это надо? – мужчина присел на краешек скамейки, приняв папиросу, протянутую Петром Леонидовичем. – Отдыхаете? – он обратился теперь с вопросом к эксперту. – Погода располагает! А у нас и на лыжах здесь ходят, и на коньках на озере катаются. Не желаете? Правда, каток тоже не чищен, – мужчина с укором посмотрел на Ивана, – давай, берись за лопату!

Дворник, молча, кивнул головой, неспешно поднялся, взял свой инструмент и также неторопливо пошел по дорожке.

– Хороший мужик, спокойный, но увалень увальнем! Не разбежится! – мужчина опять повернулся к Герасюку и протянул руку: – Сомов, разнорабочий! Вы из столицы?

– Не-а, я попроще ваших отдыхающих, меня, можно сказать, случайным ветром занесло, – Герасюк вздохнул, – Я простой инженер, чувствую себя здесь не совсем комфортно… – он наклонился к уху Сомова и жарко зашептал: – Люблю иногда выпить в простой компании, а здесь… как-то… Чёрт его знает, не пойму здешнюю публику… Может, составишь компанию? – Петр Леонидович сжал ладонь в кулак, выставив большой палец и мизинец, и помахал ими возле горла. – По сто пятьдесят?

Сомов отстранился от него, посмотрел внимательно, и кивнул:

– А давай! Вечером приходи во флигель, первая комната справа. – Он поднялся и протянул руку Петру Леонидовичу: – Ну, до встречи! Жду!

Герасюк направился к озеру. Погода, и в самом деле, располагала к таким прогулкам. Выпавший утром снежок напоил воздух чистотой и свежестью, хотя и в том, и в другом здесь не ощущалось недостатка.

Вдыхая полной грудью, Петр Леонидович остановился под большой елью и посмотрел на озеро. Небольшая часть его была приспособлена под каток. Сейчас это место присыпало тонким слоем снега, но у кромки его стояли две женщины в конькобежных костюмах и о чем-то жарко спорили, размахивая руками.

– Добрый день, милые дамы! – женщины повернулись, и Герасюк узнал в них сидящих за соседним столиком в столовой Маргариту Федоровну и её племянницу Наденьку. – Что, снежок подвел?

– Дворник! – с досадой произнесла Маргарита Федоровна, жена полковника милиции Ховавчука. – Наденька предлагает мне самим почистить, не ждать, когда придет этот ленивец! Но вы представляете меня в таком качестве? – она для наглядности сняла варежки и показала свои пухлые белые ладошки. – И потом… Льда под снегом не видно, а если где-то есть трещины? Нет-нет, это очень опасно! Скажите ей! – она дотронулась до локтя Герасюка. – Здесь в прошлом году в проруби утонула молоденькая девочка, представляете? Каталась на коньках, видимо, не рассчитала и – пожалуйста! Нет девочки!

– Вот даже как?! А что за девочка? Кто-то из отдыхающих? – Герасюк почувствовал неприятный холодок внутри.

– Нет, она дочка кастелянши, – мотнула головой Маргарита Федоровна. – Представляете горе матери? А Наденька предлагает мне таковое рисковое предприятие!

Герасюк, немного подумав, предложил свою помощь, и они втроем принялись за расчистку катка, благо лопаты лежали в небольшой будочке у пруда. Правда, женщины больше просто держались за лопаты, толкая их впереди себя и катясь за ними.

– Вы здесь впервые? – спросила Маргарита Федоровна, с интересом глядя на большого симпатичного мужчину.

– Да, один друг предложил свою путёвку, сам не смог, вот я и оказался здесь! Впрочем, не жалею! – он с чувственной улыбкой обвел взглядом фигуру женщины, решив, что предметом его внимания может быть она, так как племянница была слишком молода для непродолжительной пустой интрижки.

Маргарита Федоровна без смущения перехватила его взгляд, ответом ему была откровенная улыбка.

– Я тоже рада, что приехала сюда. Вообще, мы часто здесь отдыхаем! Но если вы приехали впервые, то, наверное, не знаете, что за последнее время здесь было немало странных случаев смертей! Правда, за исключением несчастного случая с этой девочкой, умирали мужчины в возрасте, но всё равно!.. – она ознобно повела плечами.

– И вы не боитесь сюда ехать?

– Ну, что вы! Это так интересно! Будоражит кровь! – от такого цинизма Герасюка передернуло, но он, сдержав себя, улыбнулся:

– Вы отважная женщина!

– Тётя, вы забыли, что с одним из этих мужчин была женщина! Она тоже умерла, – пояснила девушка Петру Леонидовичу. – Вместе с ним, в одной постели! Ужас! Какой стыд!

Герасюк подумал, что цинизм и ханжество наследственные в этой семье, хотя остальные отдыхающие также не отличались нравственностью.

– Да-а, ещё какой стыд! – но Наденька не поняла, что эти слова были обращены к ней, и лишь плотоядно улыбнулась, показав неожиданно острые маленькие зубки, став похожей в эту минуту на хищного зверька.

– Так что же с ними случилось? – Герасюк изобразил крайнее любопытство.

– У мужчины остановилось сердце, а женщина… – Наденька пожала плечами. – Тётя, вы не помните, от чего умерла та женщина?

Отставшая от них Маргарита Федоровна с разбегу врезалась в Герасюка и, громко рассмеявшись, махнула рукой:

– Хватит говорить о них! Я не помню, по-моему, у неё была аллергия! Надоели эти разговоры! Давай кататься! – они тут же, скрестив руки между собой, помчались по очищенному кругу. – Дождитесь нас! – сквозь режущий звук коньковых полозьев крикнула Маргарита Федоровна.

Герасюк, топчась на месте, решал для себя задачу: остаться ли здесь с не очень симпатичными ему дамами или отправиться на обещанную прогулку с Ларисой Георгиевной, дамой более интересной, но прилипчивой, по мнению самого Герасюка. Он понимал, что выбирать следует того, кто может выдать больше нужной информации. По словам Маргариты Федоровны, она не желала больше говорить на интересующие эксперта вопросы, Лариса Георгиевна, напротив, сама предлагала изложить все известные ей факты. Мало того, теперь следовало познакомиться и поговорить с кастеляншей, чья дочь утонула в проруби. Потом он вспомнил о назначенной встрече с Сомовым у того во флигеле. О случае с девочкой мужчина тоже мог знать.

В этот момент к своей радости Герасюк увидел спешащего к нему Дубовика. В светло-серой суконной куртке, такой же кепке и белом шарфе, окутывавшем горло, тот и в самом деле был похож на журналиста. Для полного поддержания своего образа подполковник захватил фотоаппарат, которым, кстати сказать, вполне сносно мог воспользоваться в нужной ситуации.

Герасюк буквально кинулся обнимать приятеля, рассказывая о своих метаниях.

– Ты, как Буриданов осел – так и помрёшь между двумя охапками сена! – засмеялся Андрей Ефимович. – Иди к Ларисе Георгиевне, я с ней уже пообщался, снял её в нескольких ракурсах, большего моя нервная система не выдержит. Попробуем разболтать этих дамочек! А, насчет Сомова, это ты молодец! – он похлопал Петра Леонидович по плечу и легонько подтолкнул к тропинке: – Шагом марш!

– Ты хоть и сатрап, но друг настоящий! – Герасюк показал большой палец и помчался в парк, где его дожидалась Шубина.

Комната Сомова удивила Герасюка чистотой и порядком. Чувствовалось, что мужчина не просто проводил здесь свободное время, но и отдыхал: удобное большое кресло соседствовало с огромной полкой, сплошь уставленной книгами, и столиком с настольной лампой, под которой уместилась довольно симпатичная пепельница. К приходу гостя тут же хозяин поставил две граненые рюмки и бутылку «Столичной». Закуска не блистала изыском, но была сытной и вполне соответствующей поданному напитку: сало с мясными розовыми прожилками, полкруга колбасы краковской, несколько ломтей свежего хлеба и несколько, нарезанных кружочками, бочковых огурцов.

Разговор начался с простого знакомства. Петр Леонидович ничего не скрывал, рассказывая о себе, за исключением профессии, говорил ли правду Сомов, он понять не мог, но история жизни мужчины была вполне банальной. Сначала воевал, потом пошел работать на завод. Сожительствовал одно время с молодой женщиной, у которой от первого брака была малолетняя дочка, но недолго прожили – метнула хвостом женушка и ушла к главному инженеру завода, где работал Сомов. Тот решил уйти с работы, подвернулась оказия, приехал сюда.

Так за неспешными разговорами была распита бутылка. С согласия Герасюка Сомов вынул ещё одну. Мужчины оживились, быстро перешли на «ты», и гость заговорил на более интересные темы:

– Сегодня расчищал каток с двумя дамами, так они мне рассказали о том, что в пруду утонула девочка. Правда, что ли? Неприятно как-то…

– Да, было дело… Я сам вынимал её из проруби… Молоденькая, только год, как школу закончила… Она дочка нашей кастелянши – Ирмы Яновны. Единственная… В институт не поступила, решила до лета здесь с матерью рядом поработать, только не вышло… Не вышло… – Сомов выпил, поднятую за упокой души девушки, рюмку и задумался.

– А что, каток рядом с прорубью, неужели она не увидела? – прервал его размышления настойчивыми вопросами Герасюк.

– Вот в том-то всё и дело, что не рядом! По следам выходило, что она с катка направилась прямо к проруби, а не на берег.

–А следствие было? – продолжал расспрашивать Герасюк.

Изрядная доля спиртного развязала язык молодого мужчины, который, не в пример гостю, был худощав и не отличался спортивным видом. Эксперт же, привыкший к такому роду возлияний, и благодаря своим большим формам, мог лишь прикидываться сильно пьяным, «мотая на ус» всё, о чем говорил его новый знакомый.

– А, – досадливо махнул рукой Сомов, – кому надо было это? Решили, что это была случайность! Только вот, что я тебе скажу… – он оглянулся на дверь, и, перегнувшись через столик, громко зашептал: – Не всё так просто!.. Коньки у неё были прикручены к ботинкам так, что если бы она на них встала, то и метра не проехала бы – развязались! Возле проруби было много всяких следов, поэтому ничего нельзя было понять – кто, куда и откуда шел.

– Да ну?! Это что ж получается – она не сама, что ли? – Герасюк натурально выпучил глаза от удивления, хотя ещё днём, почувствовав неприятный холодок в груди, подозревал услышать что-то такое.

– А думай, как хочешь! Да ещё доктор наш!.. – Сомов покачал головой. – Он первый её осмотрел, потом был врач из города, вроде бы всё подтвердилось – случайность, только Лев Евгеньевич изменился как-то после этого, сник, что ли… Может быть, нашел что-то, только ему быстро рот закрыли!.. Они это умеют!.. Мать жалко, ест, пьет, работает, только не живет… Вот ведь как… – Сомов осоловевшим взглядом посмотрел на Герасюка, тот решил, что на сегодняшний день впечатлений достаточно, и, по праву старшего, уложил молодого мужчину в постель и тихо вышел, захлопнув за собой дверь.

– Да ты никак нализался? – Андрей Ефимович насмешливо оглядел приятеля с ног до головы, когда тот зашел к нему в номер, возвратившись от Сомова.

– «Юпитер, ты сердишься»? – Герасюк с шумом плюхнулся в кресло.

– Ну, если твои поклонения Бахусу принесли пользу, то я даже рад за тебя! Всё-таки вечер ты провел с мужиком, а мне досталась не очень приятная миссия весь вечер ублажать трёх… слышишь?.. трёх дам!

– Неужели сдулся? – с развязной улыбкой спросил Герасюк. – Слаб, что ли, стал?

– Не смешно! По крайней мере, мне… Я исчерпал все темы, болтая с ними! Мало того, опять требовали снимать их на фото. Но кое-что удалось узнать. Только боюсь, что наш разговор с тобой сейчас будет односторонним, а потому отправляйся спать!

– Нет, ну… – попытался возразить Герасюк, но Дубовик твердо настоял на том, чтобы тот шел спать, хотя знал, что через четыре-пять часов приятель проснётся, и будет маяться один в номере.

Несколькими часами раньше, пока Герасюк прогуливался по парку с Шубиной, Дубовик знакомился с Маргаритой Федоровной и Наденькой.

Уже после нескольких минут общения Андрей Ефимович понял, почему Герасюк так обрадовался его приходу.

Обе женщины, и тетка, и племянница, буквально соревновались в «изящной» словесности. Ничуть не смущаясь присутствия нового знакомого, они вовсю обсуждали всех дам, отдыхающих в санатории, их наряды и привычки, при этом противопоставляя им себя.

– Вот вы, Андрей Ефимович, сидите с Ларисой Георгиевной за одним столиком, – Маргарита Федоровна подъехала к Дубовику, положила руку в пушистой варежке ему на грудь.

– Из этого что-то следует? – немного иронично спросил Дубовик.

– Вы женаты? – вместо ответа она задала свой вопрос.

– Это имеет какое-то значение? – подполковник не уступал женщине, решая не особо распространяться о себе, тем более говорить о Варе.

– Женаты, – констатировала Маргарита Федоровна. – Но вы себе не можете представить, какой охотницей за красивыми мужчинами слывёт наша Шубина. Тем более что о муже её можно сказать лишь одно: тряпка, слизняк, ревнивец.

– Три, – Дубовик показал три пальца в перчатке.

– Что «три»? – не поняла женщина.

– Ну, вы сказали, что о муже Шубиной можно сказать лишь одно, но произнесли три характеризующих его слова, – Дубовик нарочно поддразнивал её.

– Не занудствуйте, – она легонько ударила его по плечу. – Я вас хочу предостеречь от близкого знакомства с этой женщиной.

– Она опасна? – Дубовик опять с насмешкой посмотрел на Маргариту Федоровну.

– Зря иронизируете. – Она отвернулась от него, надув обидчиво губы. – Если жаждете смерти, можете толкать свою голову в петлю!

– Ну, извините, если я вас обидел! – Андрей Ефимович примирительно приобнял женщину. – Я, видимо, и в самом деле, недооцениваю Ларису Георгиевну.

– Что она собой представляет, я вам уже сказала. Но надо знать её мужа. Мои характеристики – для вас пока лишь слова. Но он за неё порвёт любому глотку.

Дубовик с искренним удивлением посмотрел на женщину.

– Не думайте, не своими руками. У него много денег. Нанять может любого для исполнения грязных дел. Она-то, наивная, думает, что муж ничего не знает, а ему обо всех похождениях любвеобильной женушки докладывают.

– И что, кто-то уже пострадал? – Дубовик был весь внимание.

– А разве смерти четверых мужчин здесь недостаточно? Якушев, это первый умерший, был ещё очень даже ничего себе мужчина, а Хотяев – второй – тот вообще слыл сластолюбцем. И смерти их были не так просты, как всем об этом говорили. Мой муж… – женщина, опомнившись, прикрыла варежкой рот. – Простите, я что-то не то…

Дубовик успокаивающе дотронулся до её плеча:

– Ну, я хоть и простой журналист, но тайны беречь умею, можете на мой счет не сомневаться, – при этих его словах Маргарита Федоровна облегченно вздохнула.

– Почему-то я вам верю, поэтому предостерегаю вас от этой хищницы. Если вы хотите как-то развлечься, обратитесь лучше к Руфине, она всё устроит, – эти слова женщина произнесла тише, оглянувшись на промчавшуюся мимо них Наденьку. – Послушайте, вы что, и в самом деле такой… – она споткнулась, подбирая нужное слово, – …благонравный?

– Ну-у, в какой-то мере – да… – Андрей Ефимович тоже посмотрел в сторону Наденьки. – Поэтому объясните мне насчет Руфины, а? Может быть, я, и в самом деле, воспользуюсь вашим советом?

– Ох, вы шалунишка! А притворялись!.. Жена достала? – Дубовик согласно кивнул. – Вот, многие мужчины сюда бегут от своих стареющих жен, хочется чего-то свеженького, чтобы здоровье своё, вы понимаете, о чем я… Дома не погуляешь, сами знаете, чем это грозит. А им это своего рода лечение. Но если здесь никто не находится или не нравится, тогда Руфина привозит из города девушек, желающих заработать. Они все из медичек, чистенькие. Ну, просто студенточкам нужны деньги. Поэтому, можете ничего не бояться. Никто даже не увидит, с кем вы! Вы партийный? Здесь все партийные, поэтому никто никого не выдаст. Можете не сомневаться!

Дубовик прикрыл глаза, чтобы не выдать своих чувств. Внутри у него всё содрогалось от омерзения, но он понимал, что именно эта информация могла быть самой существенной. Поражало его и то, что об этих мужских утехах рассказывала женщина, чей муж не только стоял на страже правопорядка и нравственности, но и сам, наверняка, нередко здесь отдыхал, и, вполне возможно, проводил время таким же образом.

Маргарита Федоровна будто услышала последнюю его мысль, потому что поспешила сказать:

– Мой муж отдыхает здесь только вместе со мной, я строго слежу за этим! Всё-таки должность!.. – но эти слова женщины уважения ей не добавили, хотя в её взгляде читалось противоположное мнение о себе.

Подъехала Наденька, заявив, что уже совсем замерзла.

Подходило и время ужина.

Весь оставшийся вечер Дубовик провел в санатории с Маргаритой Федоровной, Наденькой и примкнувшей к ним Шубиной.

Женщины на удивление были любезны друг с другом и даже обменивались комплиментами.

Утром следующего дня приятели после завтрака отправились погулять и обсудить всё, что стало им известно за прошедшие сутки.

Оба были шокированы полученной информацией. Понимали, что следует более подробно анализировать добытые сведения.

Герасюк, мучаясь от излишне выпитого вечером, доставал из кармана куртки фляжку с водкой и изредка прикладывался к ней, ловя насмешливые взгляды Дубовика.

– Я пострадал за дело, посему прошу меня не осуждать! – Петр Леонидович прихватил пригоршню снега и протер им раскрасневшееся лицо.

– Я не произнес ни слова, это ты сам себя коришь за излишества! Мало того, я прекрасно понимаю, что сейчас твоя душа и тело полностью раскоординированы. Хочешь, отдохни!

– Ну, уж нет! «Веди меня, Вергилий»! – протяжно пропел Герасюк. – Говори, что делать дальше! – уже твердым голосом добавил он.

Дубовик уважительно посмотрел на приятеля:

– Слышу речь не мальчика, но мужа! Значит так. Пришло время познакомиться, наконец, с кастеляншей и администраторшей. И отправлю-ка я реляцию начальству, думаю, уже есть, о чем докладывать, да и дело о гибели девочки нелишним было бы изучить. Что-то мне подсказывает, что все смерти связаны между собой… – Дубовик задумчиво сбивал подобранной палкой снег с кустов.

– Но один был всё-таки случайной жертвой, – возразил Герасюк.

– Знаешь, Петр Леонидович, после всего услышанного я мало верю в добродетели здешних обитателей. Их моральным обликом пусть потом занимаются соответствующие органы, а вот факт преступных действий нами пока ещё не установлен… Надо искать…

– Так, к кому мне предпочтительней отправиться? К кастелянше? К администраторше?

Дубовик потер подбородок, раздумывая, как лучше поступить. Потом сказал:

– Пока лучше к кастелянше. Попробуй… ну, пожаловаться на порядки в санатории, недовольство обслуживанием комнаты, только без перегибов! Думаю, твое легкое похмельное состояние сыграет тебе на руку!

Герасюк лишь вздохнул на такое заявление приятеля.

Руфина Яковлевна разговаривала по телефону. Увидев входившего к ней Дубовика, она не смогла скрыть радости, широко улыбнувшись:

– Одну секунду! Лишь закончу разговор! – женщина произнесла в трубку несколько прощальных фраз, потом объяснила своему гостю: – Сантехник заболел, лежит в больнице, просила прислать ему замену. – Она вышла из-за стола и пошла навстречу Андрею Ефимовичу, протянув обе руки: – А я ждала, когда вы зайдете! Обычно наши гости приходят ко мне в первый же день, – Руфина Яковлевна жеманно поджала губы. – Вы же будто избегаете меня? И ваш товарищ тоже…

– Помилуйте, я не догадывался о ваших порядках, да и никто не спешил меня просветить, – Дубовик взял руку женщины и легким движением пальцев сжал её. – А относительно товарища… Насколько я понимаю, вы говорите про Петра Леонидовича? Инженера? Так за него я не в ответе, да и не товарищ он мне. И потом, я считал не совсем приличным вот так, без нужды, идти к вам…

– Что же теперь заставило вас появиться у меня? – Руфина Яковлевна с легким прищуром посмотрела на Андрея Ефимовича и хозяйским жестом сняла едва видимую ниточку с плеча: – Вот уже и невесты к вам липнут! – она рассыпалась тихим смешком.

– Не замечал, – весело подхватил он, поддерживая её игру.

– Вы лукавите! Не замечать бросаемые в вашу сторону взгляды – быть просто слепым! Или… – Руфина Яковлевна без малейшего стеснения взяла правую руку Дубовика и, коснувшись кончиком пальца золотого обручального кольца, добавила: – Или вы любите свою жену?

Андрею Ефимовичу показалось, что она не спрашивала, а констатировала это, но он лишь пожал плечами, как бы закрывая эту тему.

Руфина Яковлевна попыталась разгадать его настроение, но Дубовик поспешил перевести разговор в другое русло, предоставив женщине отвечать самой на заданный вопрос.

– Я должен кое в чем вам признаться… – теперь он старательно изображал смущение, – Вы были правы, когда при нашем появлении заявили, что мы приехали не лечиться, по крайней мере, я… Да, у меня здесь свои интересы, вернее, в этом отдыхе… Я хочу… Ммм…

– Знаете, что? – Руфина Яковлевна доверительно взяла его за руку и подвела к креслу. – Давайте просто с вами пообщаемся, выпьем коньячку. А вы постараетесь изложить суть вашего желания, хотя я, как женщина, умудренная жизнью, могу предполагать, в чем заключены ваши интересы.

«Да она настоящая сводня! – догадался Дубовик. – И не удивлюсь, если подложит мне в постель одну из отдыхающих здесь дамочек».

Его предположения оправдались в дальнейшей их беседе.

– Я не знаю вашу жену, но вижу, что вы страдаете. Она вам изменяет? Вы хотите самоутвердиться в своих глазах, чтобы не чувствовать унижения от её измен. Ведь так? Это происходит в каждой второй семье, особенно с мужчинами, которые не умеют указать женщине её место в семье. Вы очень деликатны и воспитаны, это видно невооруженным взглядом. Но ничего, мы поможем вам! Вы станете твердым в своих принципах! И взойдете на пьедестал в глазах своей супруги! Уж поверьте мне!

«Вот это да! Психологическая обработка? Ну-ну, действуйте. Посмотрим, что вы скажете потом, когда я сброшу свою маску!» – Дубовик злорадно улыбнулся, глядя на суетящуюся администраторшу: она подливала в рюмки коньяк, резала лимон. – «Пой, птичка, пой! Все твои «песни» – в наш арсенал!»

– Вам какие женщины больше нравятся? Блондинки? Брюнетки?

«Скромные» – подумал про себя подполковник, а вслух вместо ответа задал свой вопрос:

– А у вас что, на любой вкус имеются девушки?

– Ну, ассортимент не столь богат, но… – Руфина Яковлевна с жеманством подернула плечами и продолжила: – Вы заметили белокурую девицу за крайним столиком, у двери?

Дубовик искренне попытался вспомнить, о ком говорит администраторша, но у него ничего не вышло. Видя его сомнения, она просто предложила ему обратить внимание на девушку во время обеда.

– Знаете, она совсем недавно развелась с мужем, теперь тоскует по мужской ласке. Зовут её Зиночка Горелова. Думаю, это знакомство пойдёт на пользу вам обоим. Поверьте, это вас ни к чему не обяжет. Вы уедете с чистой совестью. Она также получит удовлетворение, о котором мечтает. Кстати, девушка прекрасно музицирует и поёт. Так что, отдых ваш будет насыщенным.

– Ээ… Позвольте задать вам один не очень деликатный вопрос? – Дубовик старательно делал вид, что смущен, хотя в душе его от цинизма женщины всё кипело.

– О, это сколько угодно! Я здесь именно для того, чтобы отвечать на все вопросы.

– Вы можете дать гарантию, что с нами не случиться ничего? Меня здесь просто напичкали рассказами о несчастных случаях, – Дубовик прищурил глаза, внимательно глядя на лицо Руфины Яковлевны, пытаясь уловить реакцию на свой вопрос.

Но лицо женщины осталось непроницаемым.

Она громко засмеялась, но вышло это несколько фальшиво:

– Вот уж, поистине, «на воре шапка горит»! Вам нечего опасаться! Пожилые мужчины нашли смерть в своих постелях. Это совершенно естественное завершение жизненного пути, причем не всегда праведного… – Руфина Яковлевна пожала плечами. – Слишком перенасыщенный отдых не пошел им на пользу. А если вы имеете в виду женщину, любовницу Салпенника, то и она переборщила со «сладостями». Я её предупреждала, но девица была слишком любвеобильна, вот сердечко и не выдержало!

– Хм… Это что ж надо делать такое, чтобы у обоих партнеров сердце остановилось в одно время? – Дубовик сделал вид, что глубоко задумался над своим вопросом.

– Не советую вам вдаваться в подробности, – Руфина Яковлевна улыбнулась, но взгляд сделался колючим. – Я вам объяснила, вы, надеюсь, меня поняли… Да и зачем вам это? Вы молоды, Зиночке тоже, бояться нечего, – она с прежней улыбкой провела пальцами по его щеке. – Гладко выбрит, вкусно пахнет!.. Вы мечта любой женщины!

Андрея Ефимовича покоробило её амикошонство, но он лишь сжал рукой пальцы женщины.

– Я очень надеюсь, что вы не ошибетесь, и нас с девушкой ждёт хороший отдых. Спасибо за коньяк. А теперь мне надо посетить доктора, – Дубовик поднялся.

Идя по коридору к медсестре, Дубовик увидел, как Герасюк вместе с кастеляншей поднимается по лестнице на второй этаж, и удовлетворенно хмыкнул.

Медсестра Ольга с радостью встретила подполковника, села на стул и показала рукой на кушетку, застланную белой простыней.

– Давайте я угощу вас витаминным напитком. Необыкновенно освежающий и ободряющий. Очень полезный, особенно для мужчин. – Она налила полный стакан жидкости чайного цвета и протянула Дубовику. – Пейте. На вкус он тоже приятный!

– С доктором Ковальским мы познакомились ещё, когда я была студенткой и проходила у него практику. Он прекрасный терапевт-кардиолог, на его счету немало спасенных жизней. Когда ему предложили переехать сюда вместе с семьёй, он сначала отказался. Но потом у его жены открылась астма, ей было лучше жить за городом, на природе, и они переехали сюда.

Сначала, как он мне рассказал позже, здесь, действительно, отдыхали ветераны НКВД, милиции, после ранений, с хроническими заболеваниями. Но постепенно контингент стал меняться. Кто-то из начальников привез с собой свою любовницу, так как в городе не мог себе позволить такого. Другие пригляделись, и тоже стали поступать так же. Настоящих клиентов доктора становилось всё меньше. Теперь Лев Евгеньевич лишь номинально выполняет свои функции.

– Но он же может уехать! Есть и другие курорты, открытые, респектабельные… – удивленно произнес Дубовик.

– А вы думаете, что после того, что доктор видел здесь, его кто-то куда-то отпустит?

– Ну, по-моему, распущенность не такой тяжкий грех, чтобы так дрожать за свою шкуру. Подумаешь, расскажет кому-то врач о поведении здешних отдыхающих, так это ещё доказать надо!

– Ну, не знаю… Только есть ещё кое-что… – девушка оглянулась на дверь, в которую просунулась голова мужчины: – Подождите минутку! – крикнула она ему.

– Оля, я пойду, не будем затягивать наш разговор, а завтра приду опять, – Дубовик распахнул дверь: – Входите, свободно!

Герасюк, зайдя в свой номер вместе с Ирмой Яновной, мучился, придумывая, как начать знакомство с этой женщиной.

Немного подумав, махнул рукой:

– Знаете что, у меня всё в порядке здесь, я вызвал вас по другой причине… – он смущенно замялся. Потом подал женщине стул: – Присядьте, – Петр Леонидович незаметно оглядел её: хорошая фигурка, высокая грудь, светлые волосы с перманентной завивкой – вполне можно и поухаживать.

Он налил в стакан воды из пузатого графина на столе и, выдохнув, произнес:

– Вы мне симпатичны, я хотел бы познакомиться с вами поближе, и вот… Ничего лучше не придумал! – он досадливо махнул рукой.

– Что-то уж слишком замысловато! – грустно улыбнулась женщина. – Могли бы сказать то же самое у меня в кастелянтской.

– Ну, простите, не подумал!.. Вот такой я неловкий… Знаете, с женой развёлся уже очень давно, – Герасюк при этих тяжело вздохнул, и это выглядело вполне натурально, так как он страдал от того, что приходится так врать. – С тех пор всё один да один. Ни с кем не знакомился, как-то ни одна женщина не понравилась. А вот вы…

– Боюсь, что вы ошиблись на мой счет, я не расположена заводить какие бы то ни было знакомства, тем более на работе, – женщина встала, но Герасюк, положив руки ей на плечи, вынудил опять опуститься на стул.

– По-моему, знакомств ни на работе, ни в общественном транспорте, ни на улице никто ещё не отменял. И как быть женщине, если она, практически, живет на этой самой своей работе?

– Я вынуждена так себя вести, – Ирма Яновна со всхлипом вздохнула. – Дома меня никто не ждет… – она опустила голову, и из её глаз горохом посыпались крупные слёзы. – Простите, я всё же пойду, – женщина опять встала, но Герасюк с ещё большей настойчивостью остановил её.

– О-о, вот теперь я буду свиньёй, если отпущу вас в таком состоянии. Знаете что, у меня есть немного водки, хорошей, – он достал небольшой штоф с яркой этикеткой и тарелочку с нарезанным яблоком, – давайте по рюмочке, всё равно мы с вами уже почти познакомились. Как вас зовут, я знаю, а меня Петр Леонидович, – он присел на корточки перед Ирмой Яновной и взял её дрожащие руки в свои большие ладони.

– Хорошо, наливайте, – женщина кивнула.

Выпив залпом водку, она лишь выдохнула, но от закуски отказалась.

– Я очень хотела бы уехать отсюда, но здесь могила моей дочери… Маши…

– Вот как? Простите, я не знал… – Герасюк решил не говорить ничего о том, что ему известно. Он налил ещё водки.

Заметно было, что женщина устала от одиночества и горя.

Петр Леонидович обнял её за талию и пересадил на диван, сев рядом с нею. Она прониклась симпатией к большому симпатичному мужчине, и, поддавшись его обаянию, решилась поделиться с ним своей болью.

– Дочка моя утонула в прошлом году, в феврале. Здесь, в пруду, в проруби…

– Она… Зачем она ходила к проруби? И зачем здесь, вообще, прорубь? – Герасюк обдумывал каждый свой вопрос, чтобы ответы женщины были, как можно искренней.

– Это для зимней рыбалки прорубают каждую зиму. А Маша… Она пошла кататься на коньках… – каждое слово давалось женщине с большим трудом, но она чувствовала поддержку Герасюка, поэтому отвечала на его вопросы.

– Она что же, была одна там, на катке? Как же так?

– Я сама этого не понимаю!.. Зачем она туда пошла? Девочка ведь даже стоять на коньках не умела, не то, что кататься!.. – эти слова поразили Герасюка, он даже не нашёлся сразу, что сказать, гладя Ирму Яновну по плечу, а она лишь тихонько плакала.

– Но… милиция… Вы вызывали милицию?

– Да, конечно, приезжал участковый, он сам вызвал всех…

– Вы говорили о том, что сейчас сказали мне? – эксперт жалел, что не мог говорить и спрашивать открыто, как специалист.

– Конечно, но они решили, что она хотела поучиться ездить на коньках, поэтому так всё и случилось, – женщина вытерла платочком глаза, посмотрела на Герасюка и сказала: – Я прошу вас, не говорите никому ничего. Руфина не позволяет нам общаться с отдыхающими, только по делу. И ещё раз извините, что я рассказала вам обо всем и испортила настроение…

– Нет-нет, ну что вы! Всё правильно! Я простой человек, и считаю, что люди должны помогать друг другу.

– Мне надо работать, – Ирма Яновна встала. – Меня, наверное, уже потеряли. А я ещё и выпила с вами… Попадёт мне, если Руфина узнает!

– Ну, если вы не скажете, она и не узнает! А я к вам ещё зайду! Можно? – женщина кивнула.

– Читай! – Дубовик подал Герасюку конверт, привезенный утром оперативником вместе с почтой.

– Сюрпризы? – спросил эксперт, вынимая лист бумаги с печатным текстом, штампом и печатью топливоэнергетического треста.

– По-моему, напротив, всё ожидаемо, – пожал плечами Дубовик.

Герасюк присел к столу и углубился в изучение документа.

– Ну, твои выводы? – спросил Дубовик, когда Герасюк положил бумагу на стол.

– Получается следующее: когда умерли первые, Якушев и Хотяев, перебоев в сети не было. Отключили рубильник здесь. В ночь смерти третьего, Пригожего, на линии случился сбой. Света не было полтора часа. И, наконец, Салпенник со своей любовницей Лисовской умерли тоже, когда свет отключили здесь, на месте. Значит, Пригожий – случайный потерпевший.

– Погоди, не спеши, Петр Леонидович! – Дубовик постучал пальцем по бумаге. – Посмотри, сколько раз за эти два года случались аварии в сети? Не раз, и не два. Почему же тогда больше никто не пострадал, если следовать теории случайности?

– Так, так, так… Включить-выключить… Выключить-включить… Слушай, Андрей! Чисто технически получается следующее: электрическая сеть выключается – включается что-то другое… Орудие убийства?

– Гильотина? – с иронией спросил Дубовик.

– Зря усмехаешься! Она самая, только в общем понимании этого слова, – отмахнулся от него Герасюк. – Не мешай думать! Ведь получается, что в тот момент, когда следовало убить Якушева, Хотяева и Салпенника, свет выключали намеренно, а в случае с Пригожим делать ничего не пришлось, авария помогла? В остальных же случаях аварий в сети здесь ничего не происходило, потому что и не должно было происходить… Цепь, запускающая некий механизм, после смертей, разъединялась!

– Ну вот, уже что-то! – Дубовик удовлетворенно потер руки. – А ты говоришь – не инженер. А теперь второй вопрос: что же это за механизм, который таким способом убивает людей? Ни огнестрельных, ни проникающих ножевых ранений. Что остается? Отравление? Удушение?

– Газ! – торжествующе поднял палец Герасюк. – Если, конечно, механизм действительно существует, а то ведь могут быть всё-таки уколы. Но если это газ, тогда понятно, почему всё происходило именно в зимнее время: окна закрыты намертво, если судить по нашим, на дверях плотные шторы. Но с уколами…

– Нет, нет, думаю, газ – прямо в десятку! Хотя, это довольно сложно! Но у меня вертится одна мысль… Но о ней потом… Значит, именно та комната приспособлена для этой экзекуции! Средневековая классика!

– Да-а, дела-а… – эксперт покачал головой. – Остается проникнуть туда и найти трубу, через которую в комнату этот газ проникал, если наша версия сама не вылетит в эту трубу! Кстати, не знаешь, кто сейчас занимает этот номер?

– Если не ошибаюсь, туда заходил наш знакомый – Шпанагель. Если, конечно, не шел к кому-то в гости. Но это мы узнаем быстро. А вот с исполнителем будет сложнее…

– Надо будет потрясти техперсонал!

– «Потрясти»! Сейчас-то как раз надо быть предельно осторожными, не вспугнуть бы! Будем пока продолжать по плану, там видно будет! Нельзя отбрасывать версию с мужем Шубиной. Если он это, то через кого действовал? Ладно! Когда обследуем комнату, тогда решим, что делать дальше! Пока общайся с женщинами. Я займусь умственной зарядкой.

Зину Горелову Дубовик увидел сидящей у рояля в гостиной. Девушку он попытался разглядеть во время обеда, но Лариса Георгиевна была начеку, и при каждом его взгляде на Зину она старалась обратить внимание на себя.

В один момент женщина не выдержала и, надув губы, произнесла:

– Вам приглянулась эта серая мышка? Мне казалось, что у вас более высокие требования к женщинам. Ведь она даже не очень хорошо одета. Каким образом эта девица сюда попала, никак не могу понять! Знаю, что она развелась с мужем. Но он, насколько мне известно, помогает ей материально – у него для этого есть немалые возможности! Он занимает хорошую должность в МВД. А его жена, пусть и бывшая, просто дискредитирует его в глазах подчиненных! – выдав целую речь, Лариса Георгиевна посмотрела в глаза Дубовику, стараясь понять, произвело ли это на него должное впечатление, но он лишь спросил:

– Вы хорошо с ними знакомы?

– С кем? С этой девицей и её бывшим мужем? Нет, что вы! Слышала о них от знакомых. Правда, о ней говорили, как о вполне респектабельной даме! Но теперь вижу, что это совсем не так! – женщина не скрывала своего презрительного отношения к женщине, как она считала, недостойной внимания мужчин.

Дубовик предпочел не развивать эту тему дальше, а Герасюк, посмотрев из-за плеча Ларисы Георгиевны на Зину, сказал примирительно:

– А, по-моему, девушка ничего себе! А что одета не совсем нарядно… Решила жить независимо, вполне в духе многих разведенных дам! Но вы, Лариса Георгиевна, всё равно остаетесь единственной и неповторимой! – польстил он ей.

Сейчас Андрей Ефимович подошел к девушке, наигрывающей какую-то тихую мелодию, и облокотился на рояль:

– Хорошо!

Она подняла на него грустные голубые глаза:

– Что хорошо?

– Играете хорошо! Вы ведь Зина Горелова, я прав?

– Вам об этом доложила мадам Шубина? – на лице девушки мелькнула недобрая улыбка.

– Ну, докладывать мне никто ничего не обязан, а вот заочно вас мне представили, и совсем неважно, кто, – Дубовик говорил мягко, негромко, чтобы расположить девушку к себе.

– Вы журналист? – она посмотрела прямо ему в глаза.

Он кивнул.

– Настоящий?

Андрей Ефимович оглядел себя и, широко улыбнувшись, сказал:

– Не кукольный! Можете даже потрогать меня!

– Не смейтесь! Меня просто удивило, что вы подошли ко мне! – она пожала узкими плечиками, обтянутыми трикотажной тканью простой кофточки.

– А что, пространство вокруг вас заминировано? – ещё шире улыбнулся Дубовик.

Девушка, наконец, ответила ему скромной улыбкой.

– Просто, к таким простушкам мужчины редко подходят. Особенно здесь. Вам ведь нравятся такие, как Наденька, её молодящаяся тётушка, ну и… другие!

– Видимо, я отношусь к другому типу мужчин. Боюсь вас удивить, но мне предпочтительнее скромницы!

– Не поверю! Вы такой элегантный, модно одетый, пользуетесь дорогим одеколоном! И вдруг – скромницы!

– Вы неправы! Скромностью отличается не только одежда, которая при этом может быть дорогой, но и душа человека. А это, поверьте мне, гораздо ценнее, чем все украшения и нарядные тряпки, которые здешние женщины меняют по нескольку раз в день!

Зина с удивлением посмотрела на него.

– Хотите откровенности? – Дубовик придвинулся ближе к ней, а девушка, приложив руку к груди, лишь кивнула.

– Я, действительно, приехал сюда отдыхать, и никак не ожидал, что здесь встречу, как бы это помягче сказать?..

– А вы и не говорите, мне всё и так понятно, – она опустила руки на колени. – В отличие от вас, я знала, куда еду, но меня вынуждали обстоятельства…

– А вот я хотел поработать здесь над книгой, которую задумал написать, но меня, представьте, сразу взяли в оборот! – он засмеялся. – А так хочется тишины и одиночества, чтобы дать разгул своим мыслям и фантазиям. И вот вижу одинокую девушку, которую здешние дамы не принимают в свой круг. И я вдруг подумал: а что если мы с вами объединимся?

– Это как? – Зина посмотрела на него с нескрываемым удивлением. – Я вас не понимаю…

– Сейчас поймете! – Дубовик повернулся к большой арке, которая представляла вход в гостиную, но там никого не было. – От меня здесь ждут откровенных ухаживаний. Но, поскольку ни одна из этих женщин не вызывает во мне симпатии, то ухаживать я буду за вами!

– И вы туда же! – девушка гневно глянула на него и поднялась. – Вы, вы!..

– Стоп, стоп, стоп! – Андрей Ефимович мягким жестом усадил её обратно. – Дослушайте до конца. Ухаживать за вами я буду для всех, кто за нами станет наблюдать. Вам придётся соответствовать роли моей пассии. Таким образом, я и от вас отведу ненужную навязчивость здешних кавалеров… Ведь такие есть? Хотя бы один? – она кивнула. – И вокруг себя освобожу пространство. Доверю вам ещё кое-что, чтобы вы, в свою очередь, до конца доверились мне. У меня есть жена, молодая прелестная девушка. Я люблю её безумно. И изменять ей не намерен. Но и объясняться со здешними дамами тоже не считаю нужным. Как видите, я нуждаюсь в вашей помощи. А теперь улыбайтесь, как можно обворожительней! Сюда идут! – он развязным жестом взял руку Зиночки и поцеловал.

– Я предполагала, что вы не так просты, каким казались! – громогласно произнесла Шубина, входя в гостиную. На Зину она даже и не взглянула. Но и та во все глаза смотрела только на Дубовика. Было заметно, что она была несказанно рада знакомству с ним.

Он же посмотрел на Ларису Георгиевну и шепнул ей:

– Что поделаешь! Как говорили древние: «Куда сердце лежит, туда и око глядит»! – а Зине предложил прогуляться.

Девушка с удовольствием согласилась, поймав на себе злобный взгляд Шубиной.

Выходивших на прогулку под ручку Дубовика и Зину увидела Руфина Яковлевна. А вошедшей к ней Шубиной с удовлетворением рассказала о своем предложении журналисту.

– Так вот в чем дело! А я-то думаю, что же он так вцепился в эту Горелову? – и женщины бурно принялись обсуждать девушку.

– Андрей Ефимович! Вы сказали, что любите свою жену, почему же вы не взяли её с собой? – Зина в беличьей шапке и такой же шубке была, по мнению Дубовика, очень даже миленькой. Поэтому он с удовольствием болтал о разных пустяках.

Услыхав этот вопрос, подполковник ненадолго задумался, прикидывая, как ответить правильней.

– Именно поэтому и не взял, – наконец нашелся он. – Когда она рядом со мной, я не могу думать о работе! – и нежно улыбнулся, подумав о Варе.

– Вы счастливый! – мечтательно произнесла девушка. – И ваша жена тоже!

– А мне позволите задать вам бестактный вопрос? Не обидитесь?

– Конечно, спрашивайте! Нам ведь надо о чем-то с вами говорить! И познакомиться, как можно ближе, – она вдруг зарделась нежным румянцем. – Я не очень привыкла ходить с мужчиной под руку… Но это приятно, у вас крепкая рука…

– Я вас не совсем понимаю! А что, с мужем вы ходили по-другому? И, кстати, я хотел спросить вас именно о нем, ведь он материально обеспеченный человек?

Девушка опустила ресницы и не совсем уверенно ответила:

– Д-да, конечно, но я… Я не хочу о нем говорить!

– Он вас очень обидел? Поэтому вы решили вести аскетический образ жизни, отказавшись от благ, которые ваш муж вам предоставлял? И, как болтают здешние дамочки, предоставляет по-прежнему. Разве не логичней было бы поступить наоборот?

Зина остановилась и посмотрела в лицо Дубовика.

Оба молчали. Потом девушка взяла его за руку и повела вглубь парка к заснеженной каменной беседке.

– Здесь нас никто не услышит, – объяснила она и, повернувшись к своему спутнику, спросила:

– Вам знакома фамилия Лисовской?

Андрей Ефимович помнил, что такая фамилия была у любовницы Салпенника, с которой он умер в одной постели, но девушке в этом не признался, сказал лишь, что где-то слышал.

– Вам ведь рассказывали, что здесь умерли несколько мужчин, последний из них скончался месяц назад, а с ним его любовница. Это и была Аида Лисовская. Она… Она моя сестра… А я… Я Лена Лисовская.

Герасюк страдал.

Ему понравилась Ирма Яновна.

Петр Леонидович давно и прочно был женат, имел двоих сыновей-школьников. Жена его была женщиной основательной, верной мужу и семье, и все заботы о своих любимых мужчинах переложила на свои плечи, так как уважала и понимала выбор мужа в нелегкой профессии. Она никогда не жаловалась на трудности, которые часто возникали в их жизни, не обижалась на мужа, если он приходил домой поздно и не всегда трезвым. Лишь ласково подшучивала над ним.

Герасюк осознавал, что изменить жене не сможет, и просто ухаживать за Ирмой, зная, что однажды уедет навсегда, обманув надежды одинокой, и так обиженной судьбой, женщины, не имел права.

Промаявшись какое-то время, Герасюк решил пока ничего не предпринимать, а поговорить с Дубовиком. Возможно, придется знакомиться ещё с кем-то. А перед Ирмой надо будет просто извиниться.

Подошел дворник Иван.

– Что, Петр Леонидович, не отдыхается? Вижу, маешься что-то… Нашел бы себе мадамочку какую-нибудь… Тут все так: от своих убегут, а здесь в парочки собираются!.. И пошло веселье!.. – по голосу дворника трудно было понять, осуждает он поведение отдыхающих или смеётся над ними.

Герасюк уныло протянул:

– Я, видишь ли, Иван, по своей натуре слишком щепетилен в таких вопросах. Абы с кем – не хочется, а какие нравятся – таких здесь нет.

– Ишь ты! Правильный, значит! А дружок-то твой уже обзавёлся подружкой. Под ручку отправились гулять! Не промахнулся – разведенку нашел. Правда, девка не особо лицом вышла, а так ничего себе… Ну, пусть балуются!.. Где ещё, если не здесь? Тишина, покой, город далёко, да и если, что не так, охрана предупредит.

– Охрана? – удивленно спросил Герасюк. – И что может быть не так?

– А как же без охраны? Только мужики постоянно сидят во-он в той будочке, – Иван указал рукой на небольшое бревенчатое строение, скрытое от глаз большими кустами сирени. – Им запрещают болтаться на глазах у отдыхающих. А вот что творится за воротами – всё видят. И ночью обход территории делают. Только кому сюда надо лезть? Так что, они больше для общего порядка здесь существуют. Ну, и бывает так, что чей-нибудь муженек заявится или наоборот, жена, тут они сразу же и сигнализируют Руфине, чтобы, значит, накладки какой не вышло. Правда, один раз Шубин внезапно приехал, как те пропустили его, не знаю. Лариса Георгиевна в тот вечер с каким-то партийцем у себя в комнате винцо распивала. Обошлось, покричал малость, но ничего… Шубин-то он такой, тихий… Но от Руфины сторожам попало. Вот такие тут порядки… – Иван встал со скамьи, на которой сидел Герасюк, взял метлу и стал шаркать ею по дорожке.

– Слушай, Иван, говорят, что тут не всё ладно? – Петр Леонидович подумал, что дворник не зря разговорился.

– Ты про тех бедолаг, что в одном номере все задохнулись? – он с лукавством посмотрел на эксперта, который, буквально, вытаращил глаза на такое заявление. – А тебе, поди, сказали, что сами померли, от сердца? Так только дураки могут думать, если подробностей не знают. – Дворник коротко хихикнул и продолжил свое дело.

– Иван, да сядь ты, поговорим! Мне ведь интересно! Ну, садись, давай!.. Покурим ещё!

– Вот тебе интересно, а следователю – нет! Я хотел высказать своё мнение, да он не дал! Ну, и давай все, как попки, твердить одно! А девка эта, молодая? У неё-то что, тоже сердце?

– А как же тогда? – переходя на шепот, спросил Герасюк.

– Ну, дом-то старый, а в той комнате камин… Может, что не так с ним, никто ведь не проверял. А отдыхающие иногда любят протопить, чтобы, значит, поленцем берёзовым припахивало. А может, и отравились… – Иван почесал затылок. – Тут бы разобраться надо было, да никто не захотел…

Он протянул руку за папиросой к открытому Герасюком портсигару.

– Да и то сказать, гнилые мужички-то были… Ветераны НКВД, мать их!.. А чем они прославились, это многим известно!.. Твоя семья от них не пострадала? – Герасюк кивнул. – И моя вся на Колыме сгинула, вот от таких!..

– Иван, а что с девочкой-то случилось? Тоже, говорят, несчастный случай?

– Это с Машей-то? – дворник тяжело вздохнул. – Утонула девчонка в проруби… А что случай несчастный, так это тот же следователь решил… Только что было делать девчонке на катке одной поздно вечером? Она кататься не умела, это я точно знаю!.. Сколько раз просила меня научить её, да я тоже мастер по конькам не великий… Слушай, Петр Леонидович, скажу тебе одну вещь: видел я, как за ней один хлюст увязался в тот вечер. Только не опознал я его толком-то, но показался знакомым. Если бы сразу, как положено, следствие провели, может и признал бы я кого.

Герасюк внимательно посмотрел на дворника:

– Скажи-ка, Иван, а зачем ты мне всё это рассказываешь?

– Ну, наконец-то, а то я думал, что никогда не спросишь!.. – он засмеялся, а потом негромко спросил: – Приятель-то твой, точно журналист?

– Ну, он мне не приятель, но точно – журналист. Только он-то тут причем?

– А ты расскажи ему обо всем этом так, между прочим, может, статейку какую про это гнилое место напишет, глядишь, проверяющие заинтересуются!.. Ты вот про Калигулу читал? Знаешь, кто такой?

– Читал… Знаю… – Герасюк заинтересованно посмотрел на дворника. – А ты что же, читать любишь?

– Если дворник, так сразу неграмотный? Я и в техникум поступал, да война помешала… А про Калигулу зачем спросил? Здесь то же самое, что у того творилось – пьянки и разврат! Вот я и думаю, что с девчонкой-то несчастье ещё до того случилось, как она в прорубь нырнула. Летом уехала поступать, вернулась ни с чем, а зимой будто подменили её, совсем с лица спала, глаза постоянно красные. Мать её обидеть не могла, как некоторые думали, что терзала за то, что не поступила, Ирма, она не такая… Значит, нашелся другой обидчик!.. Посерьёзней…

– Да-а… – только и мог произнести Герасюк.

– Так ты поговори с журналистом-то! Может, что и выйдет у него… Он хоть и гуляет с разведенкой, но вроде бы не совсем ещё испорченный…

– Слушай, Иван, – уже направившись к дому, Герасюк повернулся к дворнику. – А книги-то где берешь? Что-то я не видел здесь библиотеки.

– Библиотека-то есть, спроси у Руфины. Но нам туда вход закрыт, а мы с Сомовым на чердаке во флигеле нашли ящики со старыми книгами, вот там и берём… Только особо не распространяйся, книжки-то эти от графа ещё остались. В нашем обществе такие читать не рекомендуют! – он скабрёзно усмехнулся.

Герасюк, постояв в раздумье на развилке парковых тропинок, в конце концов направился к флигелю, решив ещё немного пообщаться с рабочим Сомовым, но дверь комнаты того была заперта.

На его стук открылась соседняя дверь, из которой выглянула женщина с полотенцем на голове:

– Так он у себя в мастерской, это в подвале дома, – она махнула куда-то рукой и скрылась за дверью.

– И в самом деле, у него же рабочий день! Вот растяпа! – пробурчал Герасюк.

Зайдя с тыльной стороны здания, он сразу же увидел вход в подвальное помещение. Возле него большой грудой лежали расколотые поленья, и лохматый здоровый парень складывал их в поленницу.

– Товарищ, не скажете, где работает Сомов?

Парень показал рукой на дверь подвала, к которой вели каменные ступеньки.

Герасюк направился туда.

Сомов сидел у большого стола и точил какую-то деталь. Увидев гостя, он с радостью отложил железку в сторону и пошел навстречу тому.

– О, Петр Леонидович! Ты каким ветром сюда? – Сомов пожал протянутую руку эксперта.

– Да вот, решил продолжить общение, скучновато там, наверху, – Герасюк показал пальцем на потолок.

– А-а, понимаю, понимаю!.. Да уж, не все могут принять предложенное «лечение», – Сомов засмеялся. – Ну, что ж, проходи, попьём чаю! С пряниками! Моими любимыми, – он достал из небольшого подвесного шкафчика плетеную корзинку с двумя большими булочками и розовыми пряниками.

Герасюк с удовольствием принял приглашение.

В помещении было тепло, в углу трещала дровами огромная печь, которая отапливала все помещения санатория. Возле неё у стены была сложена большая поленница дров.

– Что за парень там, во дворе? – поинтересовался Герасюк у Сомова.

– Истопник, он немного того, не в себе, – Сомов покрутил пальцами у виска.

– А не опасно? Всё-таки печь, огонь… – с сомнением спросил Герасюк.

– Не-ет, он тихий, дисциплинированный, уже несколько лет работает, и днем, и ночью. И ест и спит на рабочем месте. До этого был здесь пьянчужка, так вот с тем было опасно, а этот… Не-ет, – повторил Сомов.

– А я видел наверху камины. Их он тоже топит? – спросил Герасюк.

– Нет, что ты! Отопления и этого вполне хватает! – Сомов кивнул на печь. – Кухня отапливается сама, электричеством. А камины так… Больше для красоты. Остались со времен графа. Правда, некоторые отдыхающие иногда балуются, для куража разжигают.

– Но ведь дымоходы… – начал было Герасюк, но Сомов его опередил.

– Дымоходы постоянно прочищаются, это в целях пожарной безопасности требуется. С этим у нас строго. А почему ты спрашиваешь про отопление?

– Знаешь, как-то меня зацепили эти смерти… Странно всё это… Вот я и подумал, а что если из-за каминов всё случилось? Вдруг они задохнулись, те люди? Не хочется попасть в такую же ситуацию.

– А ты и не попадёшь, – глаза Сомова вдруг потемнели, и на щеках заиграли желваки. – Ты ведь признался, что тебе не по душе порядки Руфины. Они и нам не по душе. Только работа есть работа. А за тех не переживай, они заслужили такого конца…

– Что-то ты уж больно жестко! Тебе не кажется, что смерть должна без нас распоряжаться жизнями?

– Не кажется, – в голосе Сомова послышались стальные нотки. – Да она и распорядилась сама…

– Слушай, Игорь Васильевич, тебе что-то известно? Что тебя так злит?

– Известно лишь то, что и всем, а злит меня поведение всей этой развратной толпы! Хозяева жизни, мать их!.. – он замолчал, потом схватил папиросу и нервно закурил. – Девчонку, я уверен, кто-то из них утопил. Иван… В общем, один человек видел, как какой-то мужик пошел в тот вечер за ней. Не просто же так? Только Руфина приказала всем нам молчать. Конечно! У них же партбилеты и высокие должности! А это, знаешь, что? – Сомов приблизил свое бледное лицо к Герасюку.

– Что? – немного ошарашено спросил тот.

– Сытая, беззаботная, обеспеченная жизнь себе, всей семье! А потом безбедная старость! Ты коммунист? – Сомов схватил Герасюка за лацкан пиджака, но, опомнившись, отпустил и разгладил ткань.

– Вообще-то, да, но я получаю только зарплату, правда неплохую и иногда премии, – Герасюк решил сразу отсечь все последующие вопросы о своем благополучии.

– А они – не только зарплату! У них есть и другие средства обогащения, за которые простые люди сидят годами на нарах, а эти… – Сомов махнул рукой. – Ладно! Не будем о них!.. И прости, если что…

– Хорошо, хорошо! Я всё понимаю! Сам иной раз своими бы руками таких!.. – Герасюк изобразил красноречивый жест. – А электричеством у вас кто занимается?

– Ты как милиционер – что да как? – усмехнулся Сомов. – Уже материал для журналиста собираешь?

– Ну, все мне про него в уши дуют! Такое впечатление, что вы только и ждали, когда он приедет, чтобы напичкать его какими-то фактами. Ну, он ладно, а я-то что?.. Он мне не друг, не приятель! Правда, мужик он вроде неплохой! И может быть, действительно, следует разворошить это гнездо?

– Да что толку? Они другое место для своих развратов отыщут! – обреченно покачал головой Сомов.

– А партбилеты? А должности? За это зубами будут цепляться!

– Вот именно, и прибьют где-нибудь журналиста, если узнают, что он факты против них собирает.

– И то верно! – кивнул согласно Герасюк. – Ну, человек он взрослый, самостоятельный, пусть поступает по своему разумению. Давай уж чай пить, что ли? А то пригласил, а сам ругаешься, – своей улыбкой Герасюк попытался разрядить напряженность, висевшую в воздухе.

Сомов тоже изобразил улыбку на лице, хотя чувствовалось, что давалась она с трудом.

– Ты спросил, кто за электричество отвечает? Егор Шумаков, техник-электрик. Живет рядом со мной, во флигеле. С ним его жена, санитаркой работает здесь. Дети зимой в интернате, в городе. Я вполне удовлетворил твое любопытство?

– Мне, вообще-то, Игорь Васильевич, даже без фамилии и имени достаточно было узнать, что специалист этим занимается, а не абы кто! Так что не ершись, – Герасюку очень хотелось сказать что-нибудь жесткое, но он сдержался.

– Прости, если что не так… Бывает, что сорвусь, остановиться не могу. Ну, пей чай!

– Да, я сестра Аиды Лисовской… Вижу, что вы удивлены.

– Да не то слово! Я поражен! И, сами понимаете, что это вызывает массу вопросов! – Дубовик застыл в изумлении.

– Можно, я расскажу вам всё по порядку? А потом, если захотите, спрашивайте, – девушка вопросительно смотрела на своего спутника. – Мне просто необходимо с кем-то поделиться. Мне и самой немного неуютно от моей лжи, но я не знала, как поступить в моей ситуации. Аида старше меня на два года. – Девушка прижала варежку ко рту и подышала в неё, согревая застывшие пальцы. – К сожалению, сестра моя не отличалась целомудрием уже с пятнадцати лет. Она даже на учете в детской комнате милиции состояла, но при всем этом была человеком легким, общительным, компанейским. Вокруг неё постоянно собиралась молодёжь, только родители её друзей вставали, буквально, в штыки против Аиды. В комсомол её не приняли, на всех школьных педсоветах говорили только о ней… Мама воспитывала нас одна, отец погиб в войну… Вот сестра и ушла рано из школы, пошла работать, ну, а там, сами понимаете, взрослая жизнь… Но я любила её и люблю, даже сейчас, после того, как она так бесславно закончила свою жизнь в постели с чужим мужем… Его жена ненавидит нас, считает Аиду виновницей его смерти.

Девушка надолго замолчала, собираясь с мыслями.

– Про этого мужчину она мне рассказывала. Он был лет на двадцать старше Аиды, но у них, по её словам, были очень серьёзные отношения. Он предлагал сестре пожениться… Оказывается, он был женат… Когда нам с мамой рассказали, как она умерла, я сразу поняла, что здесь не всё так просто. Мне кажется, что их просто, как говорят в органах, убрали. Это сделать могла и жена этого Салпенника. Он имел хорошую должность, был обеспечен. И теперь, когда его смерть признали несчастным случаем, его детям и вдове назначили большую пенсию. Если они с мужем не любили друг друга… Вы понимаете, что ей было выгодна его смерть? Я решила разобраться во всем этом, ради памяти сестры.

Дубовик стоял в полном оцепенении.

Потом кашлянул, приходя в чувство.

– Вы, Зина – я так буду вас называть – книжек про Ната Пинкертона начитались? Лавры Шерлока Холмса вас спать не дают? – он оглянулся и громким шепотом проговорил: – Здесь следователи ничего не сделали, а вы!.. Вы, вообще, кем работаете?

– Я учитель музыки в средней школе, – тихо прошептала девушка.

Дубовик негодующе всплеснул руками:

– Это, с каких же пор учителя у нас проводят следствие?

– Вы понимаете… – хотела было объяснить девушка свой поступок, но Дубовик её перебил.

– Не понимаю и решительно понимать этого не желаю! Сыщица!.. И потом, объясните мне, как вы пробрались сюда под чужим именем? Ведь насколько я знаю из рассказов здешних кумушек, Зина Горелова – не вымышленный персонаж. Вы что, паспорт её выкрали? – сурово спросил он.

– Нет, ну, что вы! Зина – моя подруга! – горячо заговорила девушка.

– Ещё не лучше! Вы что, с ней в сговоре? – Дубовик никак не мог успокоиться, хмурил брови и сердился на девушку, но всё же выслушал её объяснения.

– Зина всё знает. Когда я попросила её достать мне сюда путевку, она сама предложила стать ею. Я приехала без паспорта, сказала, что он на прописке. Особо никто и не стал задаваться вопросами, когда узнали, что я, якобы, жена Горелова. Тем более что мы с ней похожи больше, чем с моей сестрой. – Девушка виновато смотрела на своего спутника.

– А если вдруг муж её здесь появится или их близкие знакомые? Что тогда? Вы об этом подумали? А ведь тут не просто мужчины «лечатся», а спецы, энкэвэдэшники, если узнают – закопают без адвоката и прокурора. Ты это понимаешь?

– Зина сказала, что муж её сюда не поедет, они помирились…

– А как ты собиралась проводить своё следствие? – Дубовик досадливо сплюнул: – Тьфу ты! Даже произносить это противно! Такая самодеятельность! Такое безрассудство!

– Я просто хотела узнать, что здесь происходит вообще, какие люди отдыхают, ну, и, может быть, мне кто-нибудь что-нибудь расскажет!

– Святая простота!

– А потом написала бы статью!

– Разоблачительную! – Дубовик сделал выкручивающий жест кулаками. – О-о! Так мы ещё и журналистикой увлекаемся! – он наклонился к лицу Зины: – Не хочешь передоверить свои обязанности профессионалу?

– Теперь – да… – тихо проговорила она.

Дубовик шумно выдохнул:

– Ну, вот и хорошо! Только ещё один вопрос. Зина что, одевается так же скромно? Непритязательно?

– Она дала мне свои платья. Ну не могу я надевать чужое, не могу! – она закрыла лицо руками. – Противно!

– А вот с этим я согласен! Идем! Становится холодно. У тебя замерзли руки. – Дубовик протянул девушке свои перчатки. – Надень!

– А вы? – она зябко поежилась.

– А я мужчина, – он обнял девушку. Увидев, как зарделось её лицо, он с легкой насмешкой произнес: – Вы для всех Зина и моя любовница на время отдыха, не забывайте о своей роли! Прижмитесь покрепче, я не возражаю! – он засмеялся, девушка же скромно улыбнулась и с благодарностью прильнула к нему.

Дубовик отправил Зину отдыхать, сам решил сходить к медсестре.

Надо сказать, что витаминный напиток оправдывал себя. После него чувствовались бодрость и прилив сил. Да и разговор с Ольгой был незакончен.

В холле Дубовик увидел Сорокина, который беседовал о чем-то с Руфиной. Увидев подполковника, он торопливо попрощался с женщиной и кинулся навстречу Дубовику.

– Слушай, Андрей Ефимович! Я на два дня выпал из реальности! – он раздосадовано вздохнул: – Связался с одной дамочкой, а она оказалась… ух! Даже обедали в номере! Представляешь? Но я выдохся! Спрячь меня на время у себя! Хотя бы на ночь! Компенсирую, чем угодно! Хотел к Шпанагелю напроситься – у него баб не бывает, да номер-то у него тот, с плохой репутацией. Пусти к себе, очень прошу!

Дубовик ошарашено посмотрел на адвоката.

– Да не удивляйся ты так! Неужели тебе такие бабы не встречались? Ты лучше скажи, примешь меня или нет?

– Отказать не могу, даже из мужской солидарности! – Дубовик едва сдерживал смех. – Идем!

На лестнице их догнал Герасюк, вернувшийся от Сомова.

Узнав, в чем дело, он предложил свою комнату:

– Тебе ведь выспаться надо? Ну, а мы посидим за рюмочкой у Андрея Ефимовича. Поболтаем! А? Как думаешь, Андрей Ефимович, посидим? Поболтаем? – он незаметно подмигнул Дубовику.

Тот согласно кивнул.

Сорокин резво помчался в номер Герасюка, а приятели, к общей радости, отправились к Дубовику, где могли, на вполне законных основаниях, провести вместе вечер и ночь.

Герасюк сразу же начал говорить об Ирме. Дубовик слушал внимательно, прикрыв глаза. Когда Петр Леонидович замолчал, он спросил:

– Что ты хочешь услышать от меня?

– Твое честное мнение.

– Но ответ ты знаешь сам! Не будь институткой, – Дубовик положил руку на плечо приятеля. – Жаль, что ты не прошел ту школу НКВД, которую заканчивал я. Там всё жестко, но действенно. Ну, от меня – несколько физических упражнений. А голову свою лечи сам! Мои сентенции тут не помогут!

– Да-а, другого я и не ждал, но я тебя понял! – Герасюк, улыбнувшись, ткнул Дубовика кулаком в плечо, получив ответный удар, выдохнул: – Спасибо!

Потолкавшись ещё немного, сели обсуждать все добытые факты.

– Ну что, подведем предварительные итоги. Ясно, как день, что все пятеро были убиты. Есть ли среди них случайные жертвы – большой вопрос. Судя по рассказу Лены Лисовской, её сестру и любовника могла устранить жена последнего, а все предыдущие жертвы были убиты лишь для того, чтобы запутать следствие.

– А не много ли этих жертв? – усомнился Герасюк.

– Если считать убийство Пригожего случайностью, тогда двое первых – это в самый раз для осуществления такого плана. Но у нас есть ещё и ревнивый муж Шубиной, поэтому надо бы узнать, флиртовала ли мадам с кем-то из убитых. Доктор тоже в списке. Медсестра мне ещё кое-что обещала рассказать. Возможно, это прольет свет на поведение врача. Есть ещё одно убийство – дочь Ирмы. Если мать знала, кто это сделал, то и она попадает под подозрение.

– Ну, слишком замысловато!

– Вот как раз абсурдность такого допущения и наталкивает на мысли о причастности женщины к преступлению. Хотя согласен – притянуто за уши. Но упускать её из виду нельзя.

– Как я понимаю, мне надо продолжать с ней знакомство? – угрюмо спросил Герасюк.

– Вот и докажешь себе, кто ты есть на самом деле! А обидеть не бойся – ей злость сейчас, как лекарство. По себе знаю.

Герасюк внимательно посмотрел на приятеля, но тот оставался невозмутимым.

– Первое, что нам предстоит сделать, обследовать номер Шпанагеля. У меня есть предложение для осуществления этого плана. Я приглашаю Эдуарда к себе на рюмку коньяку, а ты займёшься комнатой. Нам повезло – клиент «пластилиновый», продержу его столько, сколько надо. Согласен?

– Ну, это же моя специфика. Надеюсь, что удастся что-нибудь найти.

– Всё, что связано со светом – тоже твоя работа. Познакомься с электриком.

– А мы не проколемся на этих специфических знакомствах?

– Если я стану с ними знакомиться, то – да, возникнут вполне закономерные вопросы. А ты – инженер, скучающий на отдыхе по своей работе, привыкший к общению с подобным контингентом. По-моему, всё вполне логично. Только не перегибай, и с Бахусом придерживайся дозировки. Хотя, о чем я?.. Ты у нас непотопляемый! – Дубовик улыбнулся, получив очередной тычок кулаком.

К Ольге в тот день Дубовик так и не попал, отложив визит к ней на завтра.

Рано утром в номер Дубовика тихо постучали.

Пришел Сорокин.

– Ну, мужики, спасли! Выспался дней на несколько!

– Тогда заступай на вахту! – усмехнулся Дубовик.

– Не-ет, постараюсь избавиться от этой дамочки! Кстати, рюмки чая не дадите?

– Садись, угостим. – Дубовик достал коньяк, налил в стакан и подал адвокату. – Это для храбрости?

– Не-а, для разгону! – замотал головой Сорокин.

– Опа, так ты же хотел завязать! – Дубовик долил ещё коньяка в подставленный стакан.

– Так я и говорю: для разгону – разогнать всех баб, к чертям собачьим! – Сорокин весело рассмеялся своей шутке.

Дубовик с Герасюком сдержанно улыбнулись.

– Слушай, Анатолий Петрович, тут у меня возник такой вопрос… Ты уж не сердись, что я со своим с утра лезу. – Подполковник показал на кресло. – Присядь на минуту.

Герасюк поднялся с дивана и, взяв ключ у Сорокина, направился к двери.

– Не буду вам мешать, у меня тоже дела с утра, – он удалился к себе в номер.

– Анатолий Петрович, ты мне в прошлый раз сказал, что смерти тех мужиков сопровождались отключением электричества. Что, выключалось везде, во всех зданиях?

– А черт его знает! Я ведь про это узнал случайно! – Сорокин сделал ещё глоток коньяка. – Я месяц назад приезжал сюда по делам к своему клиенту, ну, вот случайно и услышал разговор Руфины с электриком. Она его отчитывала. Говорила что-то о рубильнике, что, дескать, ни хрена не делаешь, не смотришь за своим оборудованием. Он же упирался, сказал, что рубильник никто не трогал, и он был включен. Ну, а она, дескать, и в те разы так было, когда другие умерли? Он ответил, что каждый раз на 30-40 минут почему-то отключался свет, кроме одного раза, когда случилась авария в общей сети. Ну, ещё она ему сказала, чтобы ни в коем случае ничего не говорил следователю. Вот это я точно знаю! Вообще, скажу тебе: Руфина – баба какая-то тёмная… Я ведь, честно признаться, до баб не особо охоч, больше по играм. Иногда и хороший барыш имею, если партнеры слабоваты. Она же мне чуть не насильно впихнула эту мадам. Черт знает что! А насчет света поговори с электриком, он точно знает! Да, ещё есть здесь одна бабенка, зовут её Тина, она убирает комнаты. По-моему, ей кое-что известно про одного из тех товарищей. Статейку соберешь знатную, обещаю!

– Знаешь, как-то я не очень уютно себя чувствую, вроде, лезу ко всем, нос свой сую… Это не вызовет никаких вопросов у здешних обитателей, как думаешь? – Дубовик намеренно высказывал неуверенность.

– О-о! Ты плохо их знаешь! Здесь воздух заряжен интригами и сплетнями! Дай только пищу для разговоров! А уж как тайны любят все! Ты только нос боишься сунуть, а кое-кто всей харей лезет в чужие постели! Так что не тушуйся, дерзай! Если что, я помогу! Я теперь твой должник! – Сорокин опять весело засмеялся и, допив коньяк, отправился к себе.

После его ухода Дубовик зашел к Герасюку.

– Итак, Петр Леонидович, круг свидетелей ширится, а мы с тобой топчемся на месте! Давай начни с электрика: бутылка водки и нехитрый фокус с электричеством. Ну, не мне тебя учить, «инженера». Я же под благовидным предлогом вызову Тину. А потом примемся за номер Шпанагеля.

Разговорить электрика – мужчину лет сорока довольно приятной наружности – не составило труда.

Увидев сломанную розетку, он выдал целую тираду ненормативной лексики.

Потом принялся жаловаться на непонятные фокусы со светом, к которым он, честный человек, не имеет никакого отношения, а ему за это ещё и выговоры влепляют!..

Герасюк, сидящий за столиком с бутылкой водки и немудреной закуской, предложил мужчине выпить соточку и успокоиться.

Егор, так звали электрика, ломаться и отказываться не стал, только махнул рукой:

– Наливай! Ты, говорят, инженер? – Герасюк коротко кивнул. – Вот объясни мне, человеку со среднетехническим образованием, как такое может быть? Рубильник никто не трогал, а свет в определенной зоне пропадал на 30-40 минут. Я всё осмотрел, везде порядок. Что это была за чертовщина? И главное, понимаешь, в чем дело? После этого всегда в седьмом номере умирал человек, последний раз – даже двое. А один раз из-за аварии в общей сети… Что за чертовщина? – опять повторил он.

– Ну, если хочешь… – неуверенно начал Герасюк. – Если ты не против, давай посмотрим вместе? Покажешь мне те комнаты, где пропадал свет, как и в каком месте к ним подключена проводка. Давай посмотрим! Я, правда, не по этой части работаю, но общее представление имею.

– А что! Слушай, мужик, это мысль! Мысль! Ты, давай, как сможешь, приходи ко мне, поработаем! Одна голова – это ум, а две головы – это сила! – Егор показал большой палец. – Жду!

С этими словами повеселевший электрик удалился.

В отличие от электрика Егора Тина была девушкой закрытой и молчаливой. Видимо, поэтому Сорокину и не удалось ничего от неё узнать. Он лишь строил предположения о том, что ей может быть что-то известно.

Дубовик мучительно пытался подобрать к ней ключик, но она упорно молчала, лишь с недовольным видом подбирая черепки и землю из-под цветка, принесенного подполковником в жертву ради знакомства с этой молодой женщиной.

– Вы простите меня за неуклюжесть, – уже в который раз он повторял одну и ту же фразу, лихорадочно соображая, как можно заставить её задержаться в его номере.

Вдруг ему в голову пришла одна идея, хотя он не мог до конца быть уверенным в успехе.

Для поддержания своего реноме Дубовик взял с собой несколько ярких иллюстрированных журналов, какие невозможно было купить в обычном киоске «Союзпечати». Полагая, что хотя бы один из них всё же заинтересует Тину, он выложил их на столик, сделав вид, что собирается их просматривать.

«Ловушка» сработала: женщина, увидев роскошные обложки, буквально, впилась в них глазами. Дубовик, внутренне ликуя, делал вид, что не замечает жадного взгляда Тины, давая ей возможность проявить инициативу, безо всякого давления с его стороны.

– Простите, – наконец робко произнесла она, – а вы не могли бы дать мне посмотреть эти журналы? Я буду очень аккуратной… – девушка по-прежнему не отрывала глаз от ярких фотографий.

– Вообще-то, мне хотелось немного поработать, тут есть кое-какие статьи, необходимые мне для изучения… – Дубовик сделал вид, что раздумывает над просьбой Тины – теперь игра пошла по его правилам, – но, если вы уж так желаете… А что вас больше всего интересует? – он с подкупающей улыбкой посмотрел на неё.

Она зарделась и смущенно улыбнулась в ответ:

– У вас есть женский журнал? Вот этот, по-моему, – она указала пальцем на один из самых красочных.

– Вы сможете посмотреть их все, я не против этого. И понимаю, что здесь таких не найти. Так что… выбирайте, – Дубовик сделал широкий жест рукой.

– Я видела у других отдыхающих, вернее, у одного, но попросить не решилась… – глаза девушки вдруг стали холодными.

– Почему? – Дубовик едва коснулся пальцами её локтя, Тина одернула руку, как от удара.

– Извините, – он с мольбой посмотрел ей в лицо, – виноват!.. Я совсем не хотел вас обидеть!.. Я вижу, что вы очень скромная девушка! Простите! Просто, я подумал, что уж такая мелочь, как журнал!.. Чего же здесь такого, что вы не смогли попросить? У меня ведь решились, попросили? – Дубовик мягко улыбнулся.

– Вы извините, но нам запрещено много разговаривать с отдыхающими, – Тина потянулась за веником.

– А кто может сказать, сколько времени вы разговаривали со мной? По-моему, это великая глупость! Я не собираюсь отчитываться перед вашим начальством, сколько минут и о чем я с вами беседовал. А если мне хочется с вами поговорить? Тем более что здесь не так уж много порядочных, в моем понимании, людей, – Дубовик с напускным возмущением пожимал плечами.

Девушка внимательно на него посмотрела и улыбнулась:

– Вы, действительно, не такой, как некоторые… А тот… Я лишь посмотрела на журнал, который лежал у него на тумбочке, так он просто наорал на меня, сказал, чтобы я не совала свой нос, куда не следует. Он к нам ко всем относился… по-хамски, – тихо произнесла она, – а Маша… Ой, простите, я пойду, за журналом приду потом, если вы не передумаете. – Она решительно направилась к двери, но Дубовик не менее решительно преградил ей путь.

– Так, повторяю ещё раз: мне плевать на ваше начальство, вы хотите взять журнал – берите, один, два или все, я отложу пока свою работу. Просто, честно сказать, меня все замучили разговорами о том, что здесь кто-то умирает, погибает, гаснет внезапно свет!.. Что за мистические процессы тут происходят? Это вызывает опасения. Как вы думаете, мне есть чего бояться? – Дубовик посмотрел на Тину таким обезоруживающим взглядом, что вызвал у неё легкий смех.

– Вы ведь ни к кому не лезете со своими ухаживаниями? Не лапаете всех подряд? На молоденьких девочек не заглядываетесь? Не тащите их к себе в номер? – она хоть и спрашивала с заметной нервозностью, но по-прежнему улыбалась.

Дубовику лишь оставалось мотать отрицательно головой, с напускным удивлением глядя на девушку.

– А вот Хотяев… В общем, вам нечего бояться! Так я возьму? – она, резко прервав разговор, протянула руку к журналам.

– Я ещё не успел передумать! – теперь засмеялся Дубовик. – Берите! Принесёте, когда прочтёте!

Девушка, прихватив свой инструмент и журналы, упорхнула из комнаты.

То, что узнал от неё Дубовик, ему было достаточно. Теперь следовало поговорить с медсестрой Ольгой. И либо исключить доктора из списка подозреваемых, либо… Второго «либо» Дубовику очень не хотелось бы: к Ковальскому он успел проникнуться симпатией.

К сожалению, Ольга была занята. Возле её кабинета собралась очередь из нескольких человек. Среди них Дубовик увидел Шпанагеля и поманил его пальцем.

Тот довольно резво подбежал к подполковнику и вопросительно уставился на него воспаленными от недосыпания и злоупотребления спиртным глазами.

– Слушай, Эдуард, – Дубовик двумя пальцами поправил у выпивохи смятый воротничок сорочки, – не составишь компанию? Посидеть хочется, поболтать, ну, и пригубить… – он щёлкнул пальцами по горлу.

Эдуард оживился и, наклонившись к уху подполковника, жарко зашептал, обдавая того густым запахом одеколона и похмельного суррогата:

– А мне, знаешь, продавать перестали в здешнем буфете! Тесть позаботился, скотина! – он сплюнул. – Так я сначала сюда, – Шпанагель ткнул пальцем в дверь процедурного кабинета, – а потом к тебе?

– Давай, жду! – кивнул Дубовик и отправился искать Герасюка, но тот уже поджидал приятеля у двери своего номера.

Увидев подполковника, он издалека показал ему большой палец.

Когда мужчины зашли в номер, Герасюк с порога заявил:

– Нашли мы с Егором кое-что! Теперь понятно, каким образом отключался свет в определенной зоне, вернее, его кто-то отключал. Без вмешательства человека там ничего не сделать.

Дубовик с нескрываемым интересом посмотрел на приятеля:

– Ну-ка, ну-ка, поделись!

– Техническими подробностями я тебя нагружать не стану, скажу просто: штучка та сделана профессионально. Там одним пальцем включается небольшая перемычка. Пока мы её трогать не стали. Егора я предупредил, что мы не знаем, кто это сделал, намекнул на НКВД, на всякий случай, чтобы у парня не возникло соблазна, поэтому лучше сейчас не лезть.

– «Профессионально», говоришь? Интересно…

– Ещё как интересно! Она ведь не только отключает свет, но и включает некий убийственный механизм! И знаешь, в связи с этим, какая мысль пришла мне в голову. А что если это, действительно, всё сделано по заказу НКВД? Вернее, теперь уже КГБ. Сам знаешь, у нас специалистов таких предостаточно, изобретут и бомбу. Ну, а эти покойнички могли владеть, например, каким-то компроматом. Перешли дорогу кому-то оттуда? – эксперт показал пальцем вверх. – Как думаешь?

– Слушай, версия такая имеет место быть! Надо это обдумать… Только зачем тогда здесь мы? Нет, что-то не сходится… Нужна связь между покойными, а мы никого ни с кем пока не можем объединить. Дождёмся ответа от наших ребят. А пока… – Дубовик хотел сказать об Эдуарде, которого ждал, но тот уже сам стоял на пороге.

С растерянностью посмотрев на Герасюка, Шпанагель перевел вопросительный взгляд на хозяина комнаты, который поспешил успокоить гостя:

– Проходи, Петр Леонидович уже уходит, – и красноречивым взглядом посмотрел на Герасюка, стоящего уже за спиной Эдуарда.

Тот пальцами показал, что ему нужен ключ, Дубовик согласно прикрыл глаза.

Напоить Эдуарда оказалось ещё легче, чем это представлялось.

Во время дружеской посиделки Шпанагель, к удовольствию подполковника, в полупьяном бреду сказал несколько фраз, которые добавили фактов к расследованию.

Герасюк же беспрепятственно отправился исследовать зловещую комнату.

Дубовик вынужден был сидеть со спящим Эдуардом, но это дало ему возможность поразмыслить над делом в тишине, если не считать хмельного похрапывания гостя.

По лицу Герасюка Дубовик понял, что их ожидания не оправдались.

Был уже поздний вечер.

Кое-как растолкав ничего не соображающего Шпанагеля, Дубовик сунул ему в карман вместе с ключом от номера плоскую бутылочку коньяка, которую Герасюк принес из буфета. Пошатываясь и бормоча благодарность, Эдуард удалился.

– Чувствую себя свиньёй, – чертыхнулся подполковник. – Мужика лечить надо, а я его напоил до бесчувствия. Мало того, уверен, что он теперь на правах застольного друга будет прорываться ко мне постоянно. Чёрт!

– Брось! У него есть жена и тесть, пусть позаботятся о нем. А тебе, товарищ подполковник, докладываю: комнату простучал всю, от пола до потолка, от стены до стены, даже стремянку позаимствовал у уборщицы, правда, она об этом так и не узнала, – Герасюк довольно хмыкнул. – Можно было, конечно сказать, что я ничего не нашел, но в таком случае погрешу против истины. Камин изнутри обследованию не подлежит, в данной ситуации, но думаю, что дело не в нем. Чтобы впустить газ, не нужны огромные отверстия, достаточно…

– Долго будешь тянуть кота за хвост? Ещё одно лишнее слово, и я за себя не отвечаю! – прорычал Дубовик.

– Застрелишь? Тогда не узнаешь самого главного, – Герасюк с насмешкой посмотрел в лицо приятеля: – Нервишки сдают? Ай-яй-яй! Тебе нужна женотерапия!

– Если ты продолжишь в том же духе, то лично тебе не поможет и хирургия! – Дубовик подошел к Герасюку и наклонился над ним.

– Всё, сдаюсь! – тот шутливо поднял руки. – Пар ты выпустил! Теперь самое главное: вся стена, у которой находится камин, издает глухой звук!

– Ты не ошибся? Хотя, нет, ошибиться ты не мог! – Дубовик выпрямился и похлопал приятеля по плечу. – Вот это уже сюрприз! Теперь моя блуждающая мысль приобретает вполне реальные очертания. Когда я тебе говорил о средневековой классике, я имел в виду то, что в замках очень часто в стенах, между помещениями, оставлялись небольшие пустующие пространства для наблюдения за обитателями. Особенно это практиковалась в спальнях, по понятным причинам. Можно допустить, а, скорее всего, так и есть, что за камином, это ведь напротив кровати?.. Так вот, за той стеной есть небольшая комната. Чтобы это подтвердить…

– … надо замерить две комнаты, – подхватил мысль Герасюк. – Но это, практически, невозможно, значит…

– … нам нужен план дома! – закончил Дубовик. – Где его взять?

– Есть один вариант, но не факт, что там найдётся искомое… – поймав на себе свирепый взгляд приятеля, Герасюк, улыбаясь и подняв успокоительно ладонь, поспешил сказать: – На чердаке флигеля нашлись книги из библиотеки графа Головина. Кое-что Сомов перенес к себе. Есть ещё и библиотека для отдыхающих. Ею, как я понял, заведует Руфина.

– Ещё есть «кролики в шляпе»? Почемураньше-то ничего не сказал? – с упреком спросил Дубовик.

– А веришь – значения не придал! Хотя… думал!.. – Герасюк покаянно приложил руку к груди. – За это прошу прощения!

– Значит, завтра, голубь мой, займемся библиотеками. Договоришься с Сомовым, скажешь, что меня, как журналиста, интересуют старинные книги. Думаю, к себе-то он нас пустит?

– Почему нет? Разве мы не внушаем доверия? – Герасюк подмигнул.

Ольга опять налила полный стакан живительного напитка и присела рядом с Дубовиком.

– Я в прошлый раз хотела вам кое-что рассказать про доктора. – Она подвинулась ближе. – Вы слышали у смерти дочери нашей кастелянши?

– Да я тут только о смертях и слышу! Будто нахожусь в пантеоне. Только о девочке я почти ничего не знаю. Но если это касается доктора…

– Понимаете, из проруби Машу вынимали наши мужчины, а Ковальский первым её осмотрел. Я была вместе с ним. Доктор сразу показал мне на шею девочки. Маша была задушена. Вскрытие он не делал, Ирма Яновна была категорически против. Но потом приехал следователь, и как-то сразу решил, что это был несчастный случай. Слова доктора, вообще, не принял во внимание. А заключение написал городской патологоанатом, даже не видя тела. К тому времени её уже похоронили. Тогда доктор написал прокурору, но к нему пришел Хотяев, я не знаю сути их разговора, только после этого Лев Евгеньевич сильно сдал, он даже диссертацию забросил. Знаете, мне это всё показалось очень странным, даже поведение матери девочки. Хотя осуждать её нельзя…

– Но ведь Хотяев умер, насколько мне известно? – спросил тихо Дубовик.

– Да, через несколько дней после Машиных похорон. Но это уже ничего не изменило. Вот так! – Ольга тяжело вздохнула.

– Подожди, а как Ковальский отнёсся к смерти этого Хотяева?

– Да никак!.. Сказал что-то вроде того, что сам Господь Бог всё решил, а он не в состоянии бороться с ветряными мельницами.

– Ладно, мне всё понятно, я постараюсь с этим обратиться к своим знакомым в органах правопорядка. А статья будет обязательно! – Дубовику хотелось заверить девушку, что дело будет раскрыто им лично, но он вынужден был молчать.

Библиотека, которую показала Дубовику Руфина Яковлевна, не представляла собой ничего интересного. На столе лежали журналы «Огонёк», «Крокодил», «Вокруг света» и ещё какие-то брошюры. На двух больших полках в беспорядке стояли книги русских классиков и современных советских писателей. Судя по внешнему виду беллетристики, здесь мало кто интересовался ею. Поэтому увидеть корешки старых книг среди всех этих нетронутых фолиантов не составило никакого труда. Но и они не представляли для подполковника никакого интереса.

Поблагодарив администраторшу, Дубовик для вида взял пару уже перечитанных книг. Руфина Яковлевна, взглянув на обложки, с улыбкой спросила:

– Всё-таки скучаете? А что же Зина? Не понравилась?

– Простите, Руфина Яковлевна, но я не привык обсуждать женщин, с которыми меня связывают, пусть даже и непродолжительные отношения, с кем бы то ни было!

– А вы джентльмен! – женщина жеманно приложила кулачки к груди. – Приятно слышать такие слова! – она посмотрела Дубовику прямо в глаза и добавила: – Мы могли бы обсудить ещё одну кандидатуру, более яркую и интересную, чем Зиночка.

Подполковник был поражен неприкрытым цинизмом и порочностью этой женщины. Он смотрел на неё в полном изумлении, не находя слов. Она же решила, что мужчина ждет от неё продолжения разговора.

Руфина Яковлевна фамильярно взяла его под руку и повлекла за собой, шепча заговорчески:

– Вам симпатизирует Лариса Георгиевна! Не хотите познакомиться с ней поближе?

Дубовик остановился и, твердо освободив свою руку из цепких лап хищницы, с пошловатой улыбкой ответил женщине в её же манере:

– Коней на переправе не меняют! – другие отговорки, как он понял, на эту даму не подействуют.

Она громко рассмеялась и похлопала его по груди:

– Вы – чудо!

Дубовик поспешил ретироваться, дабы не расположить её к новым «свершениям».

Пыльный чердак с тюлями паутины даже при скромном освещении чердачного окна завораживал и притягивал к себе множеством старых вещей, сохранивших вполне свой первоначальный вид. Было удивительно, как ни один искусствовед до сей поры не добрался до этого богатства. Не один музей с радостью приобрел бы все эти предметы ушедшего века.

Дубовик с Герасюком с интересом оглядели весь антураж чердачного пространства, но сейчас их больше всего интересовали два огромных ящика, заполненных старыми фолиантами.

– Да это целое состояние для настоящих библиофилов! – подполковник вынимал одну книгу за другой, всё больше удивляясь содержимому этих ящиков. Листая страницы при свете небольшого фонарика, заимствованного у электрика, он сокрушенно качал головой. – Обязательно сообщу в Госфонд. Какая бесхозяйственность! Но зато у Руфины полный порядок в сводничестве. Не удивлюсь, если в её кабинете найдётся картотека, в которой уже нашлось место и нам с тобой! – Дубовик всё больше распалялся, но Герасюк успокоительно положил ему руку на плечо.

– Успокойся, мы пока с тобой стреножены, исправить ничего не можем, только плыть по течению, поэтому лучше взгляни сюда. Тут полно документов по содержанию дома. Может быть, и план здесь есть? – он вынул из ящика несколько больших домовых книг.

Приятели стали внимательно листать пожелтевшие страницы, на которых размашистым почерком расписаны были все затраты и прибыли некогда цветущего дома графа Головина.

Но план дома был найден в другом месте: Герасюк обошел весь флигель в поисках интересных находок, и в одном углу на старом диване среди нескольких разбросанных книг нашел большую тетрадь, со схемами и чертежами всех строений графской усадьбы. Отсутствовала лишь страница с планом подвального помещения.

– По-моему, она просто вырвана отсюда, – Дубовик внимательно осмотрел место сшива страниц. – И обрати внимание: здесь меньше всего пыли, даже такое впечатление, что кто-то сидел на этом диване.

Герасюк пожал плечами:

– Так сюда и Сомов, и дворник Иван забирались, может быть, кто-то ещё! Ведь много книг они перенесли к Сомову.

– Ладно, этот вопрос пока оставим. Смотри сюда: мы были правы – есть небольшое, даже можно сказать, крохотное помещение, – Дубовик показал на схему второго этажа. – Только вот как туда попасть? – он попытался разглядеть что-то ещё в этих чертежах, но все попытки были тщетны.

– А тот, кто вырвал эту страничку, спрятал концы в воду! Он же и есть наш злодей, планомерно убирающий неугодных ему людей!

– Ого, целая версия! Да ещё в стихах! Продвигаешься, Петр Леонидович! Потом это обсудим. – Дубовик обнял приятеля за плечи, направляясь к лестнице. – Ну, что? В подвал?

– Как будем действовать? Сомова не споить просто так и не выманить. Там же ещё и истопник!

– Предлагаю взять тайм аут! И сходи ты пока к Сомову на разведку. Хорошо бы узнать, кто мог ещё побывать на чердаке. И пощупай ты самого Сомова и дворника. Ведь он, помнится, говорил тебе, что поступал в техникум. Кто знает, какие таланты имеет этот парень.

– Тут я с тобой, Андрей, полностью солидарен!

За обедом Лариса Георгиевна без конца бросала многозначительные взгляды то на одного, то на другого. С Герасюком она и раньше попыталась завести более близкое знакомство, но тот был погружен в мысли о другой женщине, постоянно вздыхал и, встречаясь нечаянно с Ирмой Яновной, лишь провожал её тоскливым взглядом. Зайти больше к ней он не решился. Понимал, что ни к чему хорошему это не приведет. Теперь Петр Леонидович мечтал лишь о том, чтобы быстрей выполнить задание и уехать отсюда навсегда.

Дубовик с насмешливой улыбкой наблюдал за потугами Шубиной кокетничать и привлекать к себе внимание. Он несколько раз поворачивался к Зининому столику и откровенно улыбался ей, что выводило Ларису Георгиевну из себя.

Маргарита Федоровна и Наденька, как обычно, с любопытством наблюдая за ними, тихонько пофыркивали.

Дубовик вдруг подумал, что муж Шубиной у них тоже на подозрении, и предложил ей прогуляться, чтобы закрыть для себя этот вопрос.

Лариса Георгиевна с победоносной улыбкой посмотрела в сторону Гореловой, потом перевела взгляд на соседний столик и громогласно произнесла:

– С вами – с удовольствием!

Дубовик опустил голову, чтобы скрыть улыбку.

На улице Шубина буквально повисла на руке Дубовика.

Он не стал отстраняться, а лишь подвел женщину к ближайшей скамье и предложил посидеть, благо погода располагала к такому отдыху.

– Лариса Георгиевна, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос, – Андрей Ефимович повернулся к Шубиной и посмотрел ей в глаза.

– Спрашивайте, – она кокетливо повела плечами.

– Извините, если буду бестактен, но ответ я хотел бы получить откровенный.

– Не извиняйтесь, я заранее всё прощаю вам, – Шубина дотронулась пальцем до его щеки, чем вызвала у него непроизвольную дрожь.

– Вы несчастливы с мужем? – вопрос прозвучал жестко.

Щёки женщины покрыл густой румянец.

– Зачем вы спрашиваете об этом?

– Вы слишком откровенны в своих желаниях, я к такому, представьте себе, не привык, – Дубовик решил не особо церемониться. – Я люблю женщин завоёвывать! Хотя в этом у меня теперь нет нужды, если вы понимаете, почему!

– Вам так понравилась Зина? Чем же она вас околдовала? – уходя от ответа о муже, Шубина настойчиво возвращалась к разговору о девушке, которая лично ей была несимпатична. В речи её слышалась желчь.

– А вы не допускаете, что я могу просто очень любить свою жену? И что вы всё о Зине? – Андрей Ефимович досадливо поморщился. – Она не спешит ко мне в постель, а я не испытываю желания тащить её туда. Мы с ней прекрасно поняли друг друга. А общение может быть не только плотским, но и платоническим, если вы понимаете, о чём я…

– Ну, хорошо, я вполне могу понять эти ваши отношения, вы обсуждаете с ней книги, читаете стихи. Бог с вами! Но всё же признайтесь, ведь я-то вам нравлюсь? – Шубина впилась глазами в лицо Дубовика, тот ответил ей бесстрастной улыбкой.

– До определенной степени, увы!

– «Увы» для вас? – пытаясь вызвать его на комплимент, Лариса Георгиевна произнесла это с лёгким придыханием.

– Простите за грубость – не обольщайтесь – для вас, насколько я понял, – Дубовик видел, как дёрнулась щека женщины, но она сумела сдержать себя, лишь недовольно сказав:

– Вы слишком откровенны.

– Не больше вашего. А с вами я не позволил бы себе отношений ещё по одной причине.

– Вот как? И что же это за причина? И она не устраняема? – в голосе Шубиной появились игривые нотки. Вообще, Андрея Ефимовича удивляла способность женщины переходить из одно настроя в другой, без ущерба для общей беседы.

– Когда я сказал про свою жену, то вы, видимо, меня не услышали или не пожелали услышать. Хотя для меня это доминирующая причина. Но уж о своем муже вы не можете не помнить. – Шубина попыталась что-то возразить, но Андрей Ефимович мягко остановил её. – Погодите, я не до конца развил свою мысль, вернее, не всё пересказал. На мой вопрос о муже вы не ответили. Но я, благодаря здешним кумушкам, вполне осведомлен о ваших взаимоотношениях, точнее о том, что ваш муж ревнив, как Отелло. – Дубовик намеренно сгущал краски. – Знаете, древнегреческий философ Демокрит сказал: «Отказывайся от каждого удовольствия, которое не полезно», я бы внес поправку: «… которое чревато последствиями».

– Ха, я поняла вас! Я поняла! Вы боитесь моего мужа! Ну, кто вас посвятил в мои отношения с ним, я оч-чень хорошо представляю! Но!.. Не знаю, поменяете ли вы своё отношение ко мне, но не откажитесь принять из первых уст рассказ об истинном положении вещей. Так вот! Муж мой старше меня на много лет, но он вполне симпатичный, хотя и несколько бесхарактерный, человек. Но дело не в этом. Его страстное увлечение рыбалкой и охотой привело к тому, что он раньше времени лишился возможности доказывать мне свою любовь. Понимаете, о чем я? Я могла бы просто развестись с ним и выйти замуж за кого угодно, недостатка в женихах у меня никогда не было. Но я ещё сохранила кое-какие достоинства, в частности, я просто жалею этого человека, он и так несчастен. И понимает, что я молодая, цветущая женщина, и мне просто необходимы отношения с мужчинами. Таким образом, мы с ним договорились вести определенный образ жизни. Именно поэтому несколько раз в год я приезжаю сюда, за своей долей мужской ласки.

– Тогда как можно объяснить скандал с участием некоего партийного чиновника, здесь, в вашем номере?

– Вы и об этом уведомлены! Да, мой муж приехал сюда на воскресенье, без предупреждения, решил просто отдохнуть. То, что в моем номере был полуголый мужчина, его не смутило, но не мог же он при всех здесь признать это? Пришлось играть! Это устроило всех! Столько пищи для разговоров! А ведь все сюда едут именно для плотских, как вы выразились, утех!

– Ну, не все… Взять, к примеру, Маргариту Федоровну!..

– «К примеру»? Так вот это самый плохой пример! Она и вам сумела запудрить мозги! Эта женщина любит не всех мужчин, а только оч-чень молоденьких! Вы знаете, зачем она таскает с собой свою племянницу? Это же ширма! Знакомится наша Маргарита Федоровна с молодым человеком, представляет ему свою Наденьку, а потом затаскивает его к себе в постель. Приехал внезапно муж? Всё шито-крыто! «Вот вам Наденькин ухажёр! А я лишь оберегаю неприкосновенность девицы»! И в этом треугольнике довольны все! Наденьку любвеобильная тётушка одевает, обувает, дает денежки на карманные расходы, парнишка получает свою долю удовольствия, даже берёт уроки жизни и, если надо, в рублевом эквиваленте, благо денег у дамочки «куры не клюют», ну, и сама мадам Ховавчук несказанно довольна. Как вам это? Только нынче Риточке не повезло – нет молодых красивых!.. Не состоялось! Ха-ха-ха! Вот она и льёт желчь на меня! – Шубина резко поднялась со скамьи. – О вас скажу… Если всё же захотите познакомиться со мной ближе, я буду ждать! От таких мужиков просто так не отказываются!

Она направилась к дому, но вдруг вернулась и спросила:

– У вас нет фотографии вашей жены?

– У меня прекрасная память на лица. Зачем вам это? – Андрей Ефимович досадливо поморщился.

– Интересно увидеть счастливую женщину!..

Дубовик смотрел вслед удаляющейся Шубиной с облегчением: одним подозреваемым стало меньше и точки над i расставлены.

Уйти подполковнику не удалось. Едва привстав со скамейки, он увидел быстро приближающегося к нему человека в милицейской форме.

– Здравия желаю! – старший лейтенант козырнул. – Участковый Фоменко Семён Павлович! Позвольте ваши документы!

Дубовик удивленно посмотрел на милиционера:

– Старлей, что-то не так?

– Нет-нет, обычная процедура! Знакомлюсь со всеми впервые приехавшими сюда. – Он стал разглядывать паспорт, листая каждую страницу. – Мне сказали, вы журналист?

– Вас это смущает? – подполковник с интересом смотрел на примостившегося рядом с ним участкового.

Тот, по-прежнему разглядывая паспорт, негромко произнес:

– Товарищ подполковник, я к вам от Ерохина! Опер, который привозил почту, сошел с дистанции – банальный аппендицит. Для всех я сейчас просто внимательно изучаю ваши документы и знакомлюсь ближе с новым отдыхающим. Можно без внешних взаимных симпатий, так даже натуральней. Тем более что меня здесь не особо жалуют. – Участковый говорил быстро, почти без пауз – торопился.

У Дубовика не дрогнул ни один мускул.

– Капитан что-то отыскал для меня?

– Да, но я всё передам вам на словах. Здесь много любопытных.

– Да уж, публика, что надо! – кивнул Дубовик. – Ну, докладывайте, старлей! – Андрей Ефимович для вящей убедительности немного отодвинулся от участкового и смотрел на него свысока.

– Значит так! Первое: Якушев и Салпенник работали до войны в одном отделении НКВД в Москве под начальством Перницкого, был такой последователь Ягоды. Правда, в отличие от своего предшественника остался жив, только ног лишился, передвигается теперь исключительно в инвалидном кресле, да и живет в доме инвалидов. Вся эта троица, по свидетельствам очевидцев, отличалась крайне жестокими методами допроса, зверствовали похуже фашистов… Да… Сейчас они работают в разных сферах. Вернее, работали до своей смерти.

Следующий Хотяев. У него брат прокурор, сам он последние годы метался с одного места на другое, но в основном, по нашему ведомству. Был уличен в связях с несовершеннолетними, но всегда выходил сухим из воды, благодаря своему братцу.

Пригожий… Тот работал в медицинском институте, состоял на хозяйственной должности. На него заводили персональное дело, якобы приставал к студенткам, но оказалось, что пытался помогать самым малообеспеченным девчонкам, каким образом, непонятно, но дело закрыли.

Аида Лисовская была любовницей Салпенника. Собиралась за него замуж. По крайней мере, так она говорила. Жена Салпенника, напротив, отрицала, что у них с мужем готовился развод.

В деле девочки никаких фактов, говорящих об убийстве, не обнаружено. Всё чисто. Дело закрыто, так как отсутствует сам факт преступления.

– Это всё? А вы хорошо запомнили все факты об умерших? – с сомнением посмотрел на участкового подполковник.

– Я об этих людях и так всё знал. Ваш капитан только добавил некоторые штрихи. А про убийство девочки могу вам точно сказать: её убил Хотяев, – участковый, держа паспорт Дубовика, помахивал им, как бы ни решаясь отдать.

Со стороны это выглядело именно так, и Руфина Яковлевна, наблюдающая из своего окна за беседой двух мужчин, решила, что участковый за что-то выговаривает Дубовику.

– У вас есть факты?

– Я видел их вместе незадолго до гибели Маши. Они стояли возле городской поликлиники, и Хотяев что-то выговаривал девчонке, бурно размахивая руками. Она плакала. Когда её не стало, я вспомнил об этом и сходил в поликлинику. Девчонка, как вы уже, наверное, догадались, была беременна. А аборты, если вы знаете, в нашей стране запрещены. Могла бы пойти к бабке, но! кто знает, что лучше! Да и как всё происходило у них, я не знаю. Мать молчит и вряд ли когда что скажет.

– Как думаете, что послужило причиной смерти этих людей? У вас, как я понимаю, есть какие-то свои версии?

– Версия одна – их убили за грехи! Я бы сказал: за дело! А уж, каким образом? Мой мозг тут тупеет. Там, – Фоменко показал глазами наверх, – надеются только на вас. Вы простите, если я скажу что-то не так, но, если бы я знал, кто это сделал, я бы пожал ему руку.

– Мы не имеем права нивелировать себя с преступниками, но не могу не согласиться с вами. А теперь нам пора заканчивать беседу. Запомните некоторые фамилии. Надо будет проверить, не вели ли дела этих людей или их родственников Якушев и Салпенник. Может, кто-то из железнодорожников? – Дубовик помнил про форменные пуговицы. – Роль Пригожего мне понятна. Да и с Хотяевым всё предельно ясно.

– Руку жать не буду? За нами очень внимательно наблюдает мадам Руфина, – участковый, наконец, подал подполковнику паспорт.

– Расстанемся недовольными друг другом, – согласился Дубовик и, лишь махнув рукой, отправился прогуляться и обдумать всё услышанное.

– Ну, Петр Леонидович, как успехи? – Дубовик сидел в кресле и писал что-то в своем блокноте.

На Герасюка он бросил лишь мимолетный взгляд.

– Успехов нет! Сомов занят, истопник этот, Никита, не собеседник, Иван, как зомби, спит сегодня на ходу. Егор, электрик, книги берет у Сомова. Про чердак он ничего не сказал. Но у меня, Андрей, появилась одна мысль.

– Выкладывай! – Дубовик продолжал своё занятие.

– Если в скрытое помещение можно попасть только через подвал, то круг подозреваемых крайне узок. Никита оттуда никогда не уходит. Правильно? И если это не он творит все «чудеса», значит, в любом случае в сговоре с преступником. Сомов постоянно днем там находится. Есть ещё сантехник, отсутствует он всего лишь несколько дней. Зайти туда может и дворник, и электрик. Кто ещё?

– Хочешь, поспорю? В сговоре Никита может быть с кем угодно, тем более что все смерти случались ночью! Так что, круг пока слишком широк.

Петр Леонидович почесал затылок:

– Значит, «опять двадцать пять»?

– Да, пока топчемся на месте… Будем ждать, когда Ерохин определится с моим списком. Но у меня есть ещё один вопрос, который мы с тобой вполне в состоянии выяснить сейчас. Судя по всему, Якушев был первым в списке умерших, и не случайным. Согласен? – Герасюк кивнул. – Значит, остальных надо «привязать» к нему. А это Салпенник. Из всего этого списка только они двое как-то связаны между собой. Пригожего оставим пока в покое. А вот Хотяев попал, как я думаю, под раздачу из-за гибели девочки. Из всего персонала только дурак мог поверить, что с ней произошел несчастный случай. Фоменко безапелляционно назвал его убийцей девочки и насильником. Наш Робин Гуд просто отомстил ему за её смерть, а вот Якушеву и Салпеннику за что? Вопрос…

– Если это связано с прошлым этих двоих, то в этом списке может быть Перницкий?

– В правильном направлении мыслишь! – Дубовик застал портсигар. – Закурим? Так вот. Развиваю мысль дальше. Судя по способу убийства, это могло произойти только в седьмом номере. Убийство Якушева не было спонтанным, преступник готовился, если следовать моей логике. Но как он мог быть уверенным в том, что этот товарищ поселиться именно там? А вот Хотяеву и Пригожему номер мог достаться случайно. Улавливаешь? И вот, чтобы утвердиться в этой версии, мы должны узнать точно, каким образом каждый из них попал в этот номер. И про Перницкого надо узнать. Он в инвалидной коляске только полтора года, значит, до этого мог здесь отдыхать. Давай займёмся этим? Распределим обязанности?

– Руфина Яковлевна! – Дубовик придал своему голосу как можно больше приветливости. – Прекрасно выглядите!

Администраторша стояла возле большого зеркала в своем кабинете. Увидев входящего гостя, поджала капризно губы:

– Вы те так просты, Андрей Ефимович! Ведь могли же мне сказать, что Зина вам не по вкусу!

Дубовик был поражен, и даже сразу не нашелся, что ответить.

– Не ищите ответа на вопрос, кто мог мне об этом сказать. У меня есть глаза и уши!

«В этом-то я как раз и не сомневаюсь!» – раздосадовано подумал подполковник, но вынужден был улыбнуться:

– Вы прозорливы, хотя и не совсем правильно оцениваете мои отношения с девушкой. Она просто не торопится отомстить мужу и, по-моему, надеется на примирение с ним, – произнося это, он ничуть не покривил душой, так как говорил именно о Зине Гореловой, а не о Лене Лисовской.

– Ну, что ж! Могу только приветствовать такое! А вы будете теперь скучать? – Руфина Яковлевна достала из шкафа хрустальный графин с такими же бокалами. – Составите компанию?

– С удовольствием! – Андрей Ефимович, и в самом деле, был рад такому повороту, ему сейчас необходимо было, как можно ближе, сойтись с этой женщиной, чтобы вынудить её быть предельно искренней. – Но скучать я не собираюсь! Вы знаете, мне так понравилось здесь, что я решил написать хвалебную статью о вашем курорте. Но для этого мне понадобиться ваша помощь! – он разлил коньяк по бокалам и, подняв свой, игриво посмотрел на Руфину Яковлевну через стекло бокала.

Она поддержала его игру, весело рассмеявшись.

– Я вас обожаю!

– Так как насчет помощи? – Дубовик протянул руку и дотронулся до пальцев женщины, державших бокал.

– В любом объеме! – она чуть шевельнула рукой. – У вас тёплые руки. И мягкие… – при этом мысли её унеслись в неведомые эмпиреи. «Лариске его не отдам», – Руфина при этих мыслях расцвела, не зная, что в этот момент её визави думает, как раз об обратном, при этом весьма обаятельно улыбаясь.

– Может быть, у вас есть фотографии прошлых лет, лучше с вашими отдыхающими? Нынешних сам сниму. И немного истории, если можно…

– Фотографий сколько угодно! – играя вслепую, Андрей Ефимович мог надеяться только на случай, и он его не подвел: Руфина Яковлевна достала огромный фотоальбом. – В комментариях нуждаетесь?

– Да, конечно! – Дубовик открыл первую страницу. – О, какие яркие личности! Кто они?

Руфина Яковлевна обошла стол и встала за спиной подполковника.

Сначала лишь легко наклоняясь, она постепенно всё ниже опускала свою грудь. Дубовик решил не отстраняться, лишь приказав себе держать свои эмоции в руках. Слушая фамилии и характеристики некоторых персонажей, изображенных на групповых фотографиях, он лихорадочно соображал, как спросить, отдыхал ли здесь Перницкий?

Но господин случай вновь оказал ему услугу: на одной из фотографий Андрей Ефимович увидел мужчину, опирающегося на трость.

– Что, и органы движения здесь лечат?

– А-а, это Валерьян Перницкий! «Лечился», как и все – от скуки и бытовых неурядиц. Только вот уже полтора года, как не появляется у нас, кобель! – подобная характеристика из уст Руфины прозвучала странно, если учесть, что все здесь подходили под такой образ. Видимо, решил Дубовик, к Перницкому у Руфины были свои личные претензии. – Кстати, жил в твоем номере. – Она легонько коснулась уха подполковника губами, вызвав в его теле дрожь, но глубокий вдох быстро погасил вспышку. – Он очень злой и упрямый! Настоящий мужлан! И, несмотря на больные ноги, здоровый, как чёрт! У него разбилось окно, так он не пожелал переехать в другую комнату, так и спал ночь с разбитой форточкой! Это в двадцатиградусный мороз! Другие сразу, как что не так, бегут, требуют другого места, а этот!..

Андрей Ефимович почувствовал, как толкнулось сердце в грудину. Он замер, ожидая продолжения рассказа, но Руфина Яковлевна лишь перевернула страницу.

– И что, часто такие случаи бывают? – пришлось продолжить самому.

– Нет, что ты! – она вдруг перешла на «ты», видимо решив, что мужчина уже принял её вызов, не оттолкнув от себя. – Раза три-четыре, не больше! И знаешь, если бы эти мужики не были хлюпиками, жили бы до сих пор! У одного радиатор лопнул, у другого ещё что-то, да и какая разница! Хватит о них!

Теперь Дубовик точно знал, почему умершие оказывались в нужном номере.

Посидев ещё полчаса для виду, вынужденно терпя домогания женщины, Дубовик отправился на ужин, пообещав Руфине Яковлевне ещё один визит, хотя дама была согласна и на большее.

– Значит, круг всё-таки сужается! – удовлетворенно проговорил Петр Леонидович, выслушав рассказ приятеля. – Согласись, что отдыхающие не станут устраивать какие-то пертурбации. А вот персоналу это вполне под силу. И с ремонтом можно не спешить.

– Да, пожалуй… Я предлагаю один тактический ход, – Дубовик с Герасюком вечером прогуливались по парку, обсуждая сказанное Руфиной.

– Хочешь заставить преступника выдать себя?

– Тебе пора переходить на оперативную работу, – Андрей Ефимович уважительно посмотрел на приятеля.

– Да тут не надо быть семи пядей во лбу, особенно после общения с тобой, – махнул рукой Петр Леонидович. – Если с Перницким не вышло, «Робин Гуд», как ты сказал, ждет его. Значит, ему надо дать понять, что тот «сошёл с дистанции». Но к чему мы тогда можем подтолкнуть преступника? А если он «ляжет на дно»?

– Не исключено! Доля риска при таком раскладе слишком велика, да и полной уверенности в правильности наших выводов у меня нет. Они пока ещё беспочвенны, бездоказательны, только на уровне интуиции, – Дубовик досадливо пинал снег носком ботинка. – Мы ведь даже точно не знаем причины смерти и способа совершения преступления! Как цыганки на базаре – одни гадания! Чёрт!

– Откуда такой пессимизм? – Герасюк обнял приятеля за плечи. – Так непохоже на тебя. Надо рисковать, Андрей! Сколько провозится Ерохин с твоим заданием? А если ничего не найдёт? Ты такое не допускаешь?

– То-то и оно, что очень даже допускаю, поэтому попробуем «ковырнуть зверя из норы». «Omnem actum esse quam ceteris»… – процитировал подполковник.

– «Всякое действие полезней, чем покой»! – громогласно произнес Герасюк, и оба обменялись невесёлыми улыбками. – А чтобы поднять боевой дух нашей бригады, предлагаю коньяк и бильярд! Там и Сорокин, выполз наконец-то!

– Принимается!

Бодрым шагом приятели направились к дому.

Весь следующий день приятели потратили на бесконечные беседы и прогулки со своими знакомыми. Необходимо было до всех подозреваемых донести сведения о том, что Перницкий лишился возможности ходить и вряд ли когда-то ещё приедет сюда.

Дубовик с удовольствием проводил время то в обществе отдыхающих женщин, то среди персонала, говоря и тем, и другим о своём желании написать статью о «Ласточкином гнезде» и, как бы ненароком, заставляя всех вспоминать обо всех отдыхавших здесь раньше.

Герасюк же, в отличие от приятеля, откровенно маялся, разговаривая с рабочим Сомовым и электриком Шумаковым, вынуждено представляясь скучающим инженером, пока, наконец, один из них не предложил выпить. Петр Леонидович с радостью сбегал в буфет к Пирожкову за водкой. Зная крутой нрав Руфины, мужчины отправились на пруд, где в небольшой будочке с инвентарем к ним присоединился ещё и дворник Иван, который между делом выходил на лед пруда и старательно делал вид, что чистит каток.

В такой ситуации завести разговор о Перницком было проще.

Заговорили о катании на лыжах и коньках.

– На лыжах я проваливаюсь! Вес, понимаете ли, великоват! – Петр Леонидович хитрил: на войне он ходил в разведку именно на лыжах, причем скользил на них легко и свободно, но мужчины приняли это за истину и лишь посмеялись над здоровым мужиком.

– Тогда и на коньки не рискуй вставать – лёд провалится! – сквозь смех добавил Шумаков.

– Да я уж поосторожничаю и просто бегать – ногу сломал два года назад, с тросточкой ходил, а это так неудобно! Даже боялся, что останусь инвалидом!

– Ну-у, чтобы так сразу!.. – поморщился дворник. – Мало ли кто ноги-то ломает! Если бы все садились в инвалидное кресло после этого!

– Моему знакомому на войне обе ноги здорово повредили! – закивал дворник. – И ничего! Бегает!

Подвыпившие мужчины подхватили тему, затронутую Герасюком, без особого нажима, чем несказанно порадовали Петра Леонидовича, так как он смог произнести главные слова в этой беседе:

– А вот и не скажи! К примеру, мой знакомый, Валерьян Перницкий, лишился тросточки и пересел в инвалидное кресло! Навсегда! Самое страшное, что даже жизнь поменял!

В будочке повисла короткая пауза.

Потом раздалось:

– Это какой же Перницкий? Тот, что у нас отдыхал, он ещё с тростью ходил? – это спросил Шумаков.

– А как же он её поменял? – удивился Сомов.

– Как бы ни поменял, если это он, туда ему и дорога! – сплюнул дворник, внезапно став многословным. – Ты извини, Петр Леонидович, если я обидел тебя! Но знакомство с таким человеком не добавляет тебе уважения! Хотя ты человек неплохой!

Герасюк энергично замахал руками:

– Да что вы! Знакомство наше шапочное! Я о нем только потому и вспомнил, что заговорили о хромоте! Я и сам особой симпатии к нему не испытываю, так как наслышан о его зверствах с арестованными в НКВД. Да и о том, что он теперь в инвалидном доме, узнал совершенно случайно! И хватит о нем! Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем?

– О бабах! – громко засмеялся Сомов. – Самое время!

Налив ещё водки, мужчины легко поменяли тему.

Дубовик в это время сидел в гостиной в окружении дам.

Зина Горелова по его просьбе играла на рояле, Шубина и Ховавчук вовсю состязались в красноречии и обсуждении новой моды. Наденька с ещё одной бледной девицей, чьего имени Андрей Ефимович не знал, разглядывали фотоальбом, принесенный одной из них.

Через некоторое время к ним присоединились ещё и два молодых человека, которые, в конце концов, увели девушек на прогулку.

Разговор о Перницком не складывался.

Дубовик тщетно пытался придумать причину, чтобы отвлечь женщин от бурных разговоров о шляпках и платьях. Когда он увидел проходившую мимо гостиной Тину, то просто встал и пошел вслед за девушкой, едва извинившись перед молодящимися модницами.

Тина, увидев Андрея Ефимовича, остановилась и улыбнулась ему.

– А я ещё не все ваши журналы просмотрела. У меня последние дни много работы, – она извиняюще посмотрела на него.

– Я к вам без претензий, читайте, – ему вдруг пришла на ум шальная мысль, каким образом вызвать девушку на разговор о Перницком, если он вообще был ей знаком. – Вы не могли бы зайти ко мне в номер? Мне нужна ваша помощь…

– Да, конечно, через десять минут я буду у вас, – Тина быстрым шагом пошла по коридору, а Дубовик так же быстро направился в свой номер.

Там он достал из чемодана сложенную шелковую сорочку и оторвал от неё верхнюю пуговицу, при этом нечаянно повредив и саму ткань, но так, по его мнению, было даже лучше.

Когда Тина вошла, он сокрушенно осматривал своё случайное «творение».

– Вы видите, что я сделал? Не могли бы вы это исправить? – Андрей Ефимович протянул девушке сорочку.

– Ну, это я исправлю вам в два счета, – она протянула руку, и в этот момент Дубовик сказал слова, которые оказались необыкновенно пророческими.

– Перницкий передал вам привет! – это был откровенный блеф, но реакция Тины просто поразила его.

– Так вы!.. Вы!.. – глаза её потемнели, она смотрела на Андрея Ефимовича почти с ненавистью. – Значит, вам знаком этот человек, и вы скрывали?.. Это он вас сюда подослал? – девушка едва сглотнула ком. – А я вам доверилась… – она повернулась, чтобы уйти, но Дубовик крепко схватил её за руку.

– Тина, простите меня, если я вас обидел, но я совершенно не знаком с этим человеком! Меня просил один приятель, видимо он знает этого Перницкого, а я лишь выполняю его просьбу! И если бы я знал, что это доставит вам неприятность, то, поверьте, не стал бы даже произносить этой фамилии! – Андрей Ефимович говорил очень горячо и убедительно. Он, действительно, чувствовал вину перед девушкой, и то, что слова его попали «в точку», было для него полнейшей неожиданностью.

– Послушайте, я не могу судить о нем, поскольку, как я уже сказал, не имею чести знать этого человека, но судя по вашей реакции, могу лишь предполагать, что он обидел вас. Я прав? – Андрей Ефимович усадил девушку на диван и сам присел рядом с ней. – Кто он такой, вообще? Вы можете мне сказать?

Тина сидела, опустив голову и судорожно перебирая пальцами ткань сорочки. Потом, судорожно всхлипнув, подняла глаза на Дубовика. К его удивлению, они были совершенно сухи.

– Он отец моей дочери… – этими словами она просто пригвоздила подполковника к дивану, он почувствовал, что язык его присох к нёбу. Своей выдумкой Андрей Ефимович хотел добиться чего угодно, но только не такого признания.

Трезво рассудив, Дубовик понял, что такой поворот даже на руку ему.

– Мой отец уже десять лет проводит в ссылке, причина та же, что и у многих других. Перницкий, узнав об этом, обещал посодействовать в его освобождении, а за эту услугу воспользовался… Мне неприятно это говорить, вы сами понимаете… Узнав о моей беременности, он просто отвернулся от меня, да ещё и пригрозил… Это страшный человек, как я потом узнала. Он сам многих послал туда, где находится мой отец. Полтора года прошло с тех пор, как он был здесь последний раз… О дочери никогда и ничего не спрашивал и, вообще, делал вид, что мы с ним незнакомы… И что же сейчас его заставило передать мне привет?

Дубовику решил до конца использовать полученную информацию:

– Он, как мне сказали, попал в дом инвалидов, передвигается только на коляске. Видимо, рассчитывает теперь на ваше расположение и сочувствие.

Девушка посмотрела на Андрея Ефимовича, и по блеску её глаз он понял, какие чувства овладели ею. Она всплеснула руками и довольно произнесла:

– Значит, есть Бог на свете! Наказал эту сволочь! Только зря он надеется на мое прощение, так и передайте!

Медсестре Андрей Ефимович задал вполне конкретный вопрос: «Помнит ли она Перницкого?»

Девушка вопросительно посмотрела на Дубовика. Потом осторожно спросила:

– Он ваш друг?

– Нет, и ещё раз нет! Я услышал о нем случайно. Ведь он отдыхал здесь? У него было что-то с ногами? Он сейчас оказался в инвалидной коляске, и винит в этом… э-э… всех… – Дубовик не стал напрямую называть имени доктора. Такой ход был бы не просто не корректным по отношению ко Льву Евгеньевичу, но и оскорбительным, тем более что Андрей Ефимович не имел представления о том, что мог вообще говорить Перницкий о своей болезни. Но ему нужна была информация об отношении доктора и пациента, и это ему удалось.

– Он смеет обвинять Ковальского в своей болезни? Мало того, что этот товарищ просто изгалялся над доктором, ещё и обещал на его голову все неприятности за то, что тот посмел сделать ему замечание за отношение к женщинам. А то, что он оказался в инвалидной коляске – только его вина! Лев Евгеньевич предупреждал, что именно так Перницкий и закончит свою жизнь.

Девушка замолчала, с явным негодованием переставляя флаконы с препаратами, будто хотела на них выместить все своё зло.

– А знаете, – она присела на кушетку рядом с Андреем Ефимовичем, – мне кажется, что в прошлом этих мужчин что-то связывало… Лев Евгеньевич что-то знал о прошлой жизни этого «зверя»… По-другому я не могу его назвать…

– Скажите, Ольга, если я пойду сейчас к Ковальскому, и скажу ему напрямую, что меня интересует, он будет со мной откровенен? Как вы думаете? Я всё-таки очень хочу ему помочь, и не только статьёй!..

Девушка замялась.

– Мне трудно решать за него, но… Наверное, к каждому человеку можно подобрать ключик… Попробуйте, только прошу – не ссылайтесь на меня, это может рассердить доктора, он не любит, когда кто-то вмешивается в его дела, если он сам того не пожелает.

– Обещаю!

Доктор долго молчал.

Андрей Ефимович даже хотел подойти и тронуть за плечо стоявшего к нему спиной Ковальского, так как в какой-то момент Лев Евгеньевич в своем белом халате и с головой, опушенной совершенно седыми волосами, стал похож на гипсовую статую.

Внезапно Ковальский заговорил, не поворачиваясь к собеседнику:

– Это постыдный этап моей жизни, за который я теперь расплачиваюсь… И не Перницкий в этом виноват… Моё тщеславие, вера в свою исключительность, индивидуальность сыграли со мной злую шутку, и тогда вместо кафедры я получил не второе, и даже не третье, место в этом гнезде разврата. – Дубовика поразили эти повторенные за ним слова доктора. – Некоторые весьма предприимчивые деятели поставили на мои, не совсем чистоплотные, качества натуры…

Ковальский, произнося свою речь, сгорбился и ещё больше постарел. Статуя готова была разрушиться.

– Не думайте, что вы вызвали у меня желание исповедаться, я мало вас знаю, хотя очень хочу верить в вашу благонамеренность… Просто я очень устал… И будь, что будет!.. Двадцать лет назад я был полон сил и честолюбивых планов. Я просто фонтанировал идеями и открытиями в кардиологии, но мои, менее даровитые коллеги, очень не хотели допустить меня до жирного пирога, который в те годы щедро раздавали больные политики. Я оказался на задворках медицины, когда мне предложили возглавить лабораторию в… НКВД.

Дубовик оцепенел от очередного признания очередного участника драматической пьесы, начало которой было положено много лет назад, где каждый год новый автор дописывал и дорабатывал её, заставляя здешних обитателей играть по своим правилам.

«Открывается ящик Пандоры?»

Доктор почувствовал негативный настрой своего гостя и поспешно произнес:

– Нет-нет, я не проводил опытов над арестованными, не мучил их! Я просто работал в чужой лаборатории над своими опытами, а для тех, кто мне дал такую возможность, лишь оказывал услугу в виде подписи на справках о смерти тех, кто «нечаянно» вдруг умирал в страшных застенках. Моё имя было на слуху, поэтому документам с моей подписью верили безоговорочно… А Перницкий… Он был там главным… Когда я понял, что творю, попытался восстать против этого… Вот тогда меня и сослали сюда… Я смирился со своей участью, ведь здесь первоначально лечились люди, действительно страдающие тяжелыми недугами, но потом… А, что про это говорить!.. Если вы не такой, как они… А я почему-то верю, что не такой… Тогда вы поймете, что значит это «потом»… Больше мне добавить нечего… – Ковальский сел на стул, и теперь своей согбенной позой напоминал старую уставшую птицу.

– Вы помните хоть какие-нибудь фамилии тех людей, умерших в камерах НКВД?

– Ни одной! Я сразу тогда взял себе за правило не читать ни имен, ни фамилий… Таким образом я убаюкивал свою совесть…

– Да-а… – Андрей Ефимович не находил слов для оценки сделанного доктором признания. – Насколько я понял, вы не горите желанием возвратиться к прежней жизни? Я имею в виду институт и кафедру.

– Вы правильно поняли… Однажды совесть моя вышла из-под контроля, и теперь она убивает меня… Но статью напишите! Возможно, кто-нибудь заинтересуется этим местом и наведет здесь порядок, хотя бы ради того, чтобы по-настоящему страждущие исцеления люди могли приехать сюда. Тогда и мой честолюбивый нрав послужит торжеству жизни. Лишь на этом теперь и держится моя жизнь…

«Кому нужна твоя претенциозность теперь? Раньше следовало очищать свои помыслы» – досадливо подумал Дубовик, а вслух добавил:

– К сожалению, зачастую, раскаяние приходит, когда трудно что-либо изменить… Но попытка заслуживает уважения…

В кабинете надолго воцарилось тяжелое молчание.

Доктор сидел в прежней позе, будто даже не дыша.

Андрей Ефимович боролся со своими коллизиями: Ковальского хотелось пожалеть и в то же время больно ударить словами, но, в конце концов, он решил, что этот старый человек вкусил «всех благ» полной чашей…

– Справки о смерти четверых мужчин, о которых все здесь трещат, тоже вы подписали? И о смерти девочки?

Ковальский лишь едва качнул головой, что можно было расценить и как признание, и как отрицание. Да и значения это уже не имело…

Говорить больше не хотелось, и Дубовик коротко попрощавшись и пообещав не раскрывать никому, содержание их беседы, ушел.

Среди ночи все обитатели второго этажа были разбужены громкими криками.

Выйдя в коридор, заспанные отдыхающие увидели, как полуголый Эдуард Шпанагель истерично кричал на Руфину Яковлевну:

– Вы обязаны всё проверить! Я не пьяный! Да, я вчера выпил, но это не даёт вам права обвинять меня в неадекватном поведении. Я сам лично, вот этими глазами, – он постучал по глазницам пальцами, – видел, как одна из завитушек на стене отодвинулась! Если вы не верите мне, идите, идите и посмотрите! И шум я слышал за стеной! Там кто-то был! – Эдуард ринулся в раскрытую дверь своего номера, увлекая за собой администраторшу, а заодно и любопытных соседей.

Дубовик с Герасюком, молча, переглянулись и двинулись следом за всеми.

В номере Шпанагель стучал кулаком по стене за камином и тыкал пальцем в небольшой овальный медальон, который в группе с другими деталями украшал часть стены.

– Вот эта штучка, вот, вот! Она отодвинулась, а за ней черная дырка! Попробуйте, отодвиньте!

– Ну, хорошо-хорошо! Я попробую! – Руфина Яковлевна обхватила пальцами медальон и попыталась его сдвинуть с места. – Не получается! – она оглянулась на толпившихся в дверях отдыхающих, насмешливо подмигнула и спросила: – Товарищи, может быть, кто-то из вас попробует?

Товарищи, тоже подмигивая и перекидываясь колкими замечаниями в адрес хозяина номера, стали расходится.

Остались лишь Дубовик с Герасюком.

К стене ни один из них не подошел, но они постарались успокоить Эдуарда.

Руфина Яковлевна, видя, что Шпанагель в надёжных руках, удалилась к себе.

Эдуард сел на кровать, вмиг превратившись в сдутый шар. Сиплым голосом он произнес:

– Я понял!.. Я всё понял: меня хотели убить! Да-да, как тех, пятерых! – голос его зазвучал звонче, и уже с прежними истерическими нотками Шпанагель заверещал: – Я, как и они, весь, с головы до ног, облит дерьмом! Мы же все здесь дерьмо! Пьяницы и развратники! Над нами над всеми висит Дамоклов меч! – по щекам мужчины потекли крупные слёзы. – Если вы думаете, что вы спасётесь, то вот вам!.. – он показал трясущейся рукой кукиш. – Что вы стоите, как вкопанные! Делайте что-нибудь! – рыдания его переросли в вой.

– Ну, что Петр Леонидович? Сделаем? – и Дубовик с такой силой залепил Эдуарду оплеуху, что тот отлетел к стене, ударившись об неё головой, но, как ни странно, тут же замолчал.

– А теперь послушай, грешник! Сейчас ты ляжешь спать, а утром пойдёшь к доктору и попросишь помочь тебе в лечении от алкоголизма. Поверь – поможет! Может, ещё успеешь пожить, как человек.

В коридоре Герасюк тихо проговорил:

– Клюнул на Перницкого наш «Робин Гуд»! Наши ожидания оправдались!

– Я бы сходил сейчас в подвал, но, боюсь, что дежурная может нас увидеть. Лишние вопросы нам ни к чему. Ждём утра!

Утро выдалось спокойным.

Герасюк сходил в подвал и сказал, что там никого нет, кроме истопника. Ничего подозрительного он не заметил, а вот перемычка на электропроводке исчезла.

– Ну, вот! Всё подтверждается! Ждал он только Перницкого! – удовлетворенно кивнул Дубовик. – Вообще, не люблю работать вслепую. Данных о подозреваемых слишком мало. Приходится ждать, ждать…

– Да, у Ерохина дня два, не меньше, уйдёт на обработку твоего списка-. Может быть, наконец, отдохнем? По своей программе? – Герасюк провел пальцем по горлу.

Дубовик, помявшись, согласился.

Приятели отправились в буфет, где в компании Сорокина и Шпанагеля, который решил отложить визит к доктору на завтра, так как сегодня он «успокаивает нервы», они провели полдня в вялом обсуждении газетных и телевизионных новостей, хотя телевизор смотрели здесь редко и мало, а газеты приходили один раз в два дня.

А вечер принес сюрприз…

После плотного ужина приняли приглашение Сорокина сыграть в «американку», но поскольку адвокат поиздержался, проводя бурно дни со своей избранницей, то предложил сыграть на «интерес», поставив дорогой коньяк.

Мужчины согласились, но при условии, что в любом случае разопьют эту бутылку вместе.

Но игру пришлось отложить на завтра, так как появилась дама Сорокина и силой увела того в номер. Договорились встретиться за зеленым столом завтра.

Разошлись по комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи.

Но уже через несколько минут Герасюк ворвался в номер Дубовика, держа в руке объёмистый пакет.

– Тебе, что, почту по ночам приносят? – Андрей Ефимович с удивлением посмотрел на приятеля.

– А вот и нет! Это тебе! – Герасюк протянул толстый конверт Дубовику. – Тут твоя фамилия стоит. Видимо, почтальон ошибся номером! – он иронично скривил губы. – Ну, знакомься с содержимым, а я пошел спать! – Петр Леонидович направился к двери, но был остановлен громким окриком приятеля:

– Стоять! Читать будем вместе, здесь у меня нет от тебя никаких секретов, даже если это будет роман-признание в стихах.

Андрей Ефимович перочинным ножом вскрыл пакет, из которого к немалому удивлению обоих выпала пуговица от форменного железнодорожного кителя.

Дубовик поднял её, оглядел, подал Герасюку, а сам развернул письмо, написанное круглым размашистым почерком.

– Вот это да! – воскликнул он.

– Что? Не роман? – Петр Леонидович попытался заглянуть в исписанные листы.

– Не роман, но признание! И не в стихах, а в жесткой прозе! Письмо, как я понимаю, нашего разыскиваемого преступника.

– А кто он, кто? Посмотри подпись!

– Вместо подписи непонятная закорючка, – Дубовик заглянул в конец письма. – Видимо, нам предлагается самим догадаться, кто есть кто… А даже интересно!

– Погоди, Андрей! Пока будем читать, он же может просто удрать!

Дубовик невесело рассмеялся:

– Зуб даю, что он уже удрал! До утра мы всё равно ничего не сможем с тобой предпринять, а потому будем предаваться чтению и, по возможности, получать от этого удовольствие! Усаживайся удобнее, наливай по рюмочке, и… начнём!

– Андрей! Не понимаю твоего оптимизма! Он нас «размазал», а мы будем спокойно коньячок потягивать? – Герасюк был в негодовании.

– А ты что предлагаешь? Сыграть «Рота, подъём!»? Выстроить всех и по списку проверять? Взять фонарь и по следам злодея бежать? Да, видимо, он нас обошел! Но надо уметь проигрывать! И не думаю, что он рванул на финскую границу. Петь, успокойся! Давай по соточке! – Дубовик сам налил в бокалы коньяк и подал один Герасюку, пригубив из своего. – Водки у меня нет, пей благородный напиток… – Он сел в кресло и стал читать:

– «Уважаемый (зачеркнуто) Товарищ Дубовик! Если вы читаете это письмо, а я рядом с вами не стою и не сижу, значит, у меня всё получилось. Путь к отступлению я подготовил заранее. Заявление подал давно, чтобы меня не кинулись искать на работе. Если моё письмо будет сумбурным, извините, я очень спешил. Я понял, что вы не журналист, что вы ОТТУДА, но не сразу, вернее, только сегодня, когда вы со своим товарищем заговорили про Перницкого. Да, в моём списке оставался только он.

Но, обо всём по порядку…

Мы с братом потеряли рано родителей, и Вадим сам воспитал меня. Такого человека больше (зачеркнуто) Если бы вы знали, какой это был человек! Он был мне и мамой, и папой! Не всякая женщина может дать столько любви ребенку, сколько дал мне мой брат! Потом в нашей семье появилась Светлана, жена брата. Мы были очень дружной семьёй…

Но однажды всё, всё рухнуло!.. Как это описать в словах (зачеркнуто) Если бы вы знали (зачеркнуто) Перницкий давно претендовал на её руку. Они дружили ещё с детства. Но она выбрала простого парня, железнодорожника. Перницкий затаил злобу на моего брата и его жену. Однажды этот зверь встретил её, посадил в свою машину и привез в НКВД. Там он со своими подчиненными Якушевым и Салпенником изнасиловали Светлану, а она была беременной! Они с братом так долго ждали этого ребенка!.. Нет, я не могу писать спокойно! Я (зачеркнуто) Мне (зачеркнуто)»…

– Здесь большие расплывчатые пятна, что это? Как думаешь? – Дубовик подал лист Герасюку.

Тот сглотнул ком в горле:

– Ну, если не ошибаюсь – это следы слёз…

– … «На следующее утро Светланы не стало – ночью она выпила пачку таблеток! Мир рухнул! Его больше не было! Только страшная боль в сердце до потери сознания…

Но молодость взяла своё. Брат достал мне путевку на море, там меня старенькая докторица поставила на ноги, только лучше не стало! Дома меня ждало новое потрясение: Вадима арестовали за контрреволюционную деятельность! Вы можете представить (зачеркнуто)

Соседка рассказала мне, что это наш сосед написал письмо в НКВД. Он не очень дружил с законом, тем его и шантажировал Перницкий. Соседка видела, когда тот приходил к этому соседу.

Я был молод, да и брат меня оберегал, и я не знал, что Вадим после смерти Светланы написал заявление в прокуратуру. И следователь ему попался настоящий, честный человек. Против Перницкого и его товарищей возбудили дело, вот тогда им и понадобилось письмо соседа.

Как я жил все те годы после ареста Вадима, не знает никто! В школе от меня все отвернулись, выгнали из комсомола. Есть мне было нечего, ночами я разгружал вагоны и мыл полы в подъездах. Спасибо моим милым соседям: иногда на своем обеденном столе я находил то пару яиц, то миску каши, по малюсенькую кастрюльку с супом и куском хлеба. Никто не признавался, что помогал мне, чтобы не накликать беды на своих родных, но умереть мне не дали. И учился я лучше всех в классе. Назло! И в институт поступил! Потому что брат со Светланой очень этого хотели.

Брат вернулся через два года – полным инвалидом! НЕ БЫЛО БОЛЬШЕ ТОГО, ПРЕЖНЕГО ВАДИМА! А вскоре он умер в муках… На моих руках! Сознавая, что умирает, и, прощаясь со мной!.. Его отпустили только потому, что он согласился отказаться от своего обвинения… И умирал он с мыслью, что предал Светлану! Видеть его страдания!.. Я много лет после его смерти почти не спал – стоило закрыть глаза, как передо мной возникало лицо Вадима! Он плакал и просил, просил отмщения! Не за себя – за жену и их, так и не родившегося, сына Ивана.

Уже тогда я знал, что ни одного из виновных я не оставлю в живых! Если даже сам при этом погибну!»

– Слушай, я не могу это спокойно читать! Тут опять следы слёз! Чёрт! – Дубовик швырнул письмо на стол и взял бокал двумя руками, как бы согревая его. – Твоя очередь – читай!

– Ну, что ж, попробую… – Герасюк протянул дрожащую руку за письмом.

– … «Первым я отправил на тот свет соседа. Нет, я не стрелял в него, не вешал, не резал, я просто принес таблетки и детский пистолет. Приставил эту игрушку ему к виску и заставил сожрать таблетки! Вы знаете, он описался! А я сидел рядом и ждал, когда он умрет! Расследовать его смерть, по понятным причинам, никто не стал! А я оставил в его комнате одну пуговицу от форменного кителя брата, хотя знал, что никто даже не обратит внимания на этот знак, но так мне хотелось, чтобы знали, если когда-нибудь раскроют эти убийства, что это был я, а не случайности!

Эта смерть закалила меня, сделала чёрствым! Как и говорил когда-то доктор, отправивший меня на море, на лечение.

После войны я окончил институт, только жить в городе не мог, всё мне напоминало о моих милых, родных людях! Я даже племянника своего ни разу не подержал на руках, не покачал на коленях. А как мечтал! Вот вы (зачеркнуто) Я сходил с ума (зачеркнуто)

Но оставались ещё трое. Я не знал, как можно их «достать», но однажды увидел статью в газете, к которой прилагался снимок этого санатория и отдыхающих в нем людей. Узнал на снимке Якушева и понял, где их можно встретить! Пусть уйдут на это годы, но я их дождусь! А если не приедут сами – найду способ, как выманить их из «берлоги»!

Как стану убивать, я тогда ещё не знал, но случай благоволил мне.

Я совершенно случайно нашел дверь в потайную комнату. Обследовав её, понял, что немцы, которые, кстати сказать, забавлялись в этом доме, отправляя на тот свет неугодных, оставили мне сюрприз. Это были два баллона сжиженного газа и устройство, с помощью которого этот газ незаметно проникал в спальню, в которую был проведен тонкий шланг через отверстие в стене. Отверстие открывалось только изнутри, поэтому никто не мог понять, каким образом подохли эти развратные мужланы! Хозяева жизни!

Теперь я должен объяснить, почему убил не только Якушева и Салпенника.

В свою «гильотину» я внес кое-какие изменения. Дело в том, что открытое отверстие можно было увидеть из спальни, а это было нежелательно. При включенном свете любой из них мог заметить это, и тогда всё бы сорвалось. Поэтому я сделал так, что газ включался только при выключенном свете. Но бывало такое, когда случались перебои в общей сети, поэтому после того, как умер Якушев, я отключил перемычку на баллоне. И стал ждать следующего…

Хотяев сам выпросил своей участи. Он был такой же насильник, как те, трое. К девочке в постель залез, припугнул её. Они все так действуют! В общем, понял я, что с девочкой не всё так просто, видел, как она пряталась от всех, когда её рвало. А после того, как вытянул Машу из проруби, сердце у меня разорвалось!.. Едва снова сознание не потерял»…

– Опять всё размазано… Да, видать он не просто плакал, а рыдал над этими строчками… – Герасюк тяжело и протяжно вздохнул. – А ведь жалко его, Андрюша!..

– Читай, – хмуро проронил Дубовик, всё ещё держа бокал в обеих руках, не в состоянии пригубить.

… «А потом решил, что и этот должен умереть. Он жил в другом номере, а я устроил у него потоп, когда седьмой номер освободился. Вот так он и лег под мою «гильотину»…

С третьим вышло не совсем по-моему (зачеркнуто) Этот Пригожий, третий, тоже не был ангелом. Сначала я сильно переживал, что он случайно попал «под раздачу», даже хотел пойти признаться, а потом узнал, что он Руфине девчонок, попавших в тяжелое материальное положение, поставляет для утех здешних мужланов, ну, и махнул рукой: значит не зря так случилось, понёс и он своё наказание.

И Салпенника я дождался! Тот, не таясь, с любовницей приехал, о жене думать забыл (зачеркнуто)

Тот везде с любовницей, ни одной ночи не пропустил, они и не таились, девица разбитная, может быть, и не следовало (зачеркнуто) Не знаю, как (зачеркнуто)

Спросите, жалко (зачеркнуто)

Спросите, жалею ли о том, что сделал? Врать не стану – я ведь не душегуб, лишить человека жизни и на войне было страшно, а тут!.. Только тем и спасал себя, что их грехами оправдывался. Правильно это или нет – не знаю…

Спасибо, что про Перницкого сказали, а то бы ждал напрасно.

Про вас я понял, когда мне Тина сказала про него, только я ведь один и знал, от кого у неё дочь. Дружны мы с ней были, но не афишировали этого. Руфина вечно лезла между всеми, боялась, что против неё объединимся.

Не знаю, кем и где работает Петр, но он хороший человек. Про вас Тина хорошо отзывалась, я ей верю. Если поможете им, спасибо!

Знаю, что искать меня станете. Найдете – значит, так тому и быть, безропотно пойду в тюрьму, а нет – не обессудьте, сам в петлю не полезу, велика будет честь для этих упырей.

Прощайте. (Неразборчивая подпись) И… простите…

P.S.

Дверь в темную комнату находится в подвале за полкой с инструментами. Нажмите один кирпич. План подвала я сжег. А пуговицу, предназначенную Перницкому, возьмите себе, на память».

Молчали долго.

– Как думаешь, кто это? – спросил, наконец, Герасюк.

– Сомов или Иван, дворник… Ладно, утром узнаем. – Дубовик взял письмо, разорвал его на мелкие куски и на глазах изумленного приятеля методично сжег каждый кусочек в большой пепельнице.

– Андрей! Мы же не сможем ничего ему предъявить!

– Кому? А никого и не было! Завтра утром мы с тобой спустимся в подвал, отыщем потайную дверцу и представим отчет начальству. Причины смертей установлены, кто ж мог знать, что немцы такое устроили! Ну, пострадали люди, такое после войны сплошь и рядом! Вот так, дорогой мой Петр Леонидович! – Дубовик взял бокал: – Ну, будем!

– А я выпью за тебя! Это – поступок, Андрей! Только… Не боишься?

– За свои поступки я привык отвечать, а не бояться… Утром пойдем знакомиться со всеми заново! И прощаться!

С собой Дубовик с Герасюком увозили и Лену Лисовскую.

– Всё, что можно было сделать, мы сделали! Большего ты не добьёшься, возвращайся домой и забудь сюда дорогу.

– А статья?

– Я человек твердого слова, – улыбнулся Андрей Ефимович.

– Но ведь вы не журналист, – возразила девушка.

– А разве только журналисты пишут статьи?

– Ой, как же вы напугали Руфину! Надо было видеть её лицо! – Лена весело засмеялась.

– Нехорошо смеяться над неприятностями других! – шутливо пожурил её Герасюк.

– Все неприятности у неё ещё впереди! – добавил Дубовик.

– Выкрутится! – вставил своё слово шофер, устраиваясь на сиденье и заводя машину. – Ну, поехали!

– Думаю, что в этот раз стул под ней зашатался основательно, – возразил Андрей Ефимович. – Но этим займутся другие! А мы – домой!

Машина быстро удалялась от вычурных стен и крыш огромного дома, чья тайна так долго хранилась в темной комнате, открытая однажды Жоркой Сомовым, исчезнувшим теперь навсегда из чужой жизни…

P.S. Забегая вперёд, скажу: через год на одной из могил старого московского кладбища появился большой гранитный памятник, на котором было выбито три имени: Сомовы Вадим, Светлана и Иван. А верхушку венчала большая звезда…