Вначале было слово – несомненно, одно из самых волшебных и звучных географических названий в истории. Даже если бы Византийская империя никогда не существовала, Византий непременно оставил бы след в наших умах и воспоминаниях одной только музыкальностью своего названия, которое вызывало бы те же образы, что и сегодня: золото, малахит и порфир, величественные и торжественные церемонии, усыпанная рубинами и изумрудами парча, роскошные мозаики, тускло мерцающие в окуренных ладаном залах.

Затем было место – и оно тоже было превосходным. Находясь у самого порога Азии и занимая самую восточную оконечность широкого треугольного мыса, южную часть которого омывало Мраморное море, а северо-восточную – узкий, глубокий и судоходный морской пролив примерно пяти миль (8 км) в длину, известный со времен глубокой Античности как Золотой Рог, Византий самой природой был превращен в великолепную гавань и неприступную цитадель, которая нуждалась в серьезных укреплениях лишь с обращенной к суше стороны. Даже нападение с моря было довольно трудно осуществить, поскольку само Мраморное море защищено двумя длинными и узкими проливами: Босфором с востока и Геллеспонтом (или Дарданеллами) с запада.

И наконец, человек – римский император Константин I. Ни один правитель в истории настолько полно не заслуживал прозвания «Великий», поскольку за короткий промежуток времени примерно 15 лет он принял два решения, каждое из которых изменило будущее цивилизованного мира. Первым было принятие христианства в качестве официальной религии Римской империи. Вторым стал перенос столицы из Рима в новый город, который он построил на месте города Византий и который на протяжении последующих шестнадцати веков назывался его именем – Константинополь. Оба этих решения и их последствия дали монарху серьезное право считаться самым влиятельным человеком в истории после Иисуса Христа, Будды и пророка Мухаммеда. С него и начинается наша история.

Константин родился около 274 года н. э. Его отец Констанций I, прозванный Хлором, что означает «бледный», был одним из самых блестящих и успешных военачальников империи; мать, Елена, была дочерью простого трактирщика из Вифинии. Некоторые историки считают, что в заведении отца она служила одним из дополнительных удовольствий, регулярно предоставляемых посетителям за небольшую дополнительную плату. Лишь позднее, когда ее сын добился верховной власти, она стала самой почитаемой женщиной империи; и лишь в возрасте за семьдесят эта истово верующая обращенная христианка совершила паломничество в Святую землю, где чудесным образом извлекла из земли Животворящий Крест и была провозглашена святой.

В 293 году император Диоклетиан решил разделить императорскую власть на четыре части, оставив себе восток, а остальные три области доверив старинному товарищу по оружию Максимиану, суровому и жестокому профессиональному солдату из Фракии по имени Галерий и Констанцию Хлору. Даже в то время недостатки подобного распределения власти должны были казаться очевидными. Как бы ни подчеркивал Диоклетиан, что империя по-прежнему остается единой и неделимой, рано или поздно произошел бы неизбежный раскол. В течение нескольких лет все шло довольно гладко; эти годы юный Константин провел при дворе Диоклетиана. Однако в 305 году произошло событие, равных которому не было в тогдашней Римской империи, – добровольное отречение императора от престола. Пробыв на троне двадцать лет, Диоклетиан удалился от мира, вынудив отречься от власти и Максимиана, который очень этому противился.

Галерия и Констанция Хлора, который к этому времени бросил Елену, чтобы жениться на приемной дочери Максимиана Феодоре, провозгласили августами (верховными императорами), однако назначение их преемников, двух новых цезарей, было поставлено под сомнение. Константин, которого обошли вниманием, опасаясь за свою жизнь, ночью покинул двор Галерия в Никомедии и бежал в Булонь к отцу, где тот готовился к новому походу в Британию. Отец и сын вместе пересекли Ла-Манш, однако вскоре, 25 июля 306 года, Констанций умер в Йорке; местные легионеры тут же набросили на плечи Константина пурпурную императорскую тогу, подняли его на щиты и провозгласили императором.

Нуждаясь в официальном признании, Константин послал Галерию в Никомедию уведомление о смерти своего отца, а вместе с ним свой портрет, на котором он был изображен со знаками отличия августа Запада. Однако Галерий наотрез отказался признавать августом юного мятежника – ведь именно таковым, несомненно, был Константин. Галерий был готов, хоть и с неохотой, признать его цезарем, но не более того. Для Константина этого пока было достаточно. Он оставался в Галлии и Британии в течение последующих шести лет и в целом правил этими двумя провинциями хорошо и мудро. Однако его высокая нравственность в сфере государственного управления не помешала ему в 307 году оставить первую жену ради заключения гораздо более высокого союза с Фаустой, дочерью бывшего императора Максимиана. Максимиан к тому времени объявил недействительным свое отречение двухлетней давности, снова оделся в пурпур и объединился со своим сыном Максенцием, вместе с которым склонил на свою сторону всю Италию. Таким образом, этот брак был дипломатически выгодным для обеих сторон: для Максимиана и Максенция он означал, что они, вероятно, смогут рассчитывать на союз с Константином, а тот, в свою очередь, теперь мог похвастаться родством не с одним, а с двумя императорами.

В первые недели после смерти императора молодой Констанций вел себя безупречно. Однако, как только его отец благополучно упокоился в своей огромной апостольской могиле, а Констанция и двух его братьев единодушно объявили августами, он сорвал с себя маску кротости. Был намеренно пущен слух, что после смерти Константина в его сжатом кулаке нашли обрывок пергамента, в котором он обвинял двух сводных братьев Констанция – Юлия Констанция и Далмация – в том, что они его отравили, и призывал троих сыновей к мести.

Эта история выглядит, мягко говоря, неправдоподобной, но эффект она произвела ужасающий. Юлия Констанция безжалостно убили вместе со старшим сыном; так же поступили и с Далмацием и двумя его сыновьями – цезарями Далмацием Младшим и Ганнибалианом, царем Понтийским. Вскоре похожая судьба постигла и двух зятьев Константина. Не считая трех маленьких мальчиков (двух сыновей Юлия Констанция и единственного отпрыска Непоциана и Евтропии), три правящих августа, собравшиеся в начале лета 338 года для раздела своего огромного наследства, оказались единственными живыми членами императорской семьи мужского пола. Констанцию досталась восточная часть империи, включавшая в себя Малую Азию и Египет. Его старший брат Константин II должен был остаться правителем Галлии, Британии и Испании, а младшему, пятнадцатилетнему брату Константу, отошла самая большая территория: Африка, Италия, Дунай, Македония и Фракия. Теоретически это давало Константу власть над столицей, однако это не имело значения, так как в 339 году он добровольно уступил город своему брату в обмен на поддержку против Константина II.

Возможно, начавшиеся вскоре ссоры между тремя августами были неизбежны. Похоже, их главным зачинщиком стал Константин. Будучи самым старшим из братьев, он не смог считать своих соправителей равными себе и вечно пытался доказать свой авторитет. Именно отказ Константа подчиниться его воле привел к тому, что Константин в 340 году вторгся в Италию из Галлии, однако Констант оказался для него слишком умен: он напал на брата и его армию из засады у города Аквилея. Константина убили и бросили его тело в реку Аусса. С этого времени остались лишь два августа, и семнадцатилетний Констант получил верховную власть на Западе.

К несчастью, характер у Константа был не лучше, чем у его второго брата. Секст Аврелий Виктор, римский консуляр провинции Паннония, описывал его как «правителя, отличавшегося чудовищной безнравственностью»; он совершенно не заботился об основных легионах вдоль Рейна и верховий Дуная, предпочитая предаваться удовольствиям с некоторыми из своих светловолосых германских пленников. К 350 году армия находилась на грани восстания, и ситуация дошла до критической точки во время пира, устроенного одним из главных сановников: офицер-язычник по имени Магненций внезапно надел пурпурное императорское одеяние, а прочие гости провозгласили его императором. Услышав об этом, Констант попытался сбежать, но его быстро поймали и предали смерти. Узурпатор пробыл у власти недолго: Константин немедленно выступил против него во главе большой армии. В сентябре 351 года Магненций потерпел полное поражение, а через два года покончил с собой.

Теперь Констанций был неоспоримым единоличным правителем Римской империи, однако ему причиняли все большее беспокойство германские союзы за Рейном. Несколько мелких заговоров удалось выявить и в его армии. К тому же Персидская война была еще далека от завершения, и он не мог бесконечно оставаться на Западе. К осени 355 года Констанций понял, что ему придется назначить еще одного цезаря. Исходя из того, что любого нового цезаря следовало выбирать из ближайших родственников императора, существовал лишь один возможный кандидат. Философ и ученый, он не имел ни военного, ни даже административного опыта, но был умен, серьезен и трудолюбив, а его преданность никогда не вызывала сомнений, поэтому посланников спешно отправили за ним в Афины. Это был двадцатитрехлетний двоюродный брат императора Флавий Клавдий Юлиан, больше известный потомкам как Юлиан Отступник.

Отец Юлиана, Юлий Констанций, был младшим из двух сыновей, которых родила императору Констанцию Хлору его вторая жена Феодора. Эта ветвь императорской семьи была вынуждена держаться в тени после того, как Константин возвысил предшественницу Феодоры Елену до титула августы, и Юлий Констанций провел большую часть жизни в изгнании, пока Константин не пригласил Юлия Констанция вместе с его второй женой и маленькими детьми вернуться в Константинополь. Там в 332 году родился его третий сын Юлиан. Мать младенца умерла несколько недель спустя, так что его самого и его сводных братьев и сестру, которые были намного старше, воспитывала череда нянек и учителей, находившихся под не слишком пристальным надзором отца. Затем, когда Юлиану было всего пять лет, его отца убили – он стал первой жертвой в кровавой бойне, которая последовала за восшествием на престол его племянника. Нет документальных доказательств того, что Юлиан был свидетелем этого убийства, но это событие оставило в его душе глубокий шрам, и, когда он начал постепенно понимать, кто ответственен за это злодеяние, его прежнее уважение к двоюродному брату сменилось неугасающей ненавистью.

Для Констанция молодой Юлиан был всего лишь мелкой помехой. Сначала император отправил его к Евсевию в Никомедию, а затем, когда Юлиану исполнилось одиннадцать, в далекую Каппадокию, где единственной компанией для мальчика стали книги. В 349 году, будучи уже очень начитанным в классической и христианской литературе, Юлиан получил разрешение заняться учебой всерьез. Следующие шесть лет были самыми счастливыми в его жизни: он провел их в путешествиях по греческому миру, перемещаясь от одной философской школы к другой, сидя у ног величайших мыслителей, ученых и риторов того времени. Из учителей его больше всех привлекал Либаний, который отверг христианство и оставался гордым и убежденным язычником; вскоре и Юлиан решил отказаться от христианства в пользу языческих богов Античности, хотя прошло еще десять лет, прежде чем он смог заявить о своей новой вере открыто. Его соученик из Афин Григорий Назианзин (Григорий Богослов) вспоминал о нем так:

Следует признать предвзятость Григория, одного из ведущих христианских богословов империи, однако нарисованный им портрет кажется достоверным и подкреплен, по крайней мере отчасти, другими дошедшими до нас описаниями. Юлиан не был красавцем. Он был коренастым и приземистым; впечатление, которое производили красивые темные глаза и прямые брови, портил огромный рот и отвислая нижняя губа. Он был совершенно лишен честолюбия и просил лишь позволить ему оставаться в Афинах со своими учителями и книгами; однако он не мог ослушаться приказа императора явиться в Милан. После нескольких дней мучительного ожидания Констанций принял его должным образом и сообщил, что отныне он цезарь. Его подстригли, сбрили бороду, нескладное тело втиснули в военную форму, и 6 ноября его официально приветствовало собравшееся войско.

Юлиан быстро учился. Именно он, а не его осторожные военачальники, провел летом 356 года стремительный марш-бросок от Вены до Кёльна и вернул империи этот город. В следующем году под Страсбургом 13 000 его легионеров разбили тридцатитысячную армию франков, оставив на поле 6000 мертвых врагов и потеряв при этом всего 247 человек. За этой победой последовали и другие, и к концу десятилетия правление императора было восстановлено вдоль всех границ. А на Востоке, куда после краткого визита в Рим уже давно вернулся Констанций, ситуация была гораздо менее благоприятной. В 359 году император получил от персидского царя послание:

Констанций осознавал, что столкнулся с самой трудной задачей своего правления, и в январе 360 года отправил трибуна в Париж, потребовав прислать огромные подкрепления. Юлиан оказался перед перспективой одним махом лишиться доброй половины своей армии; более того, ранее он обещал своим галльским отрядам, что их никогда не пошлют на Восток. Они, со своей стороны, знали, что если отправятся туда, то никогда больше не увидят свои семьи, которые останутся без средств к существованию и превратятся в легкую добычу для варваров, вновь во множестве вторгшихся на территорию империи.

Мы никогда не узнаем наверняка, что именно произошло в ставке Юлиана в Париже в те роковые дни. По его словам, он был решительно настроен подчиниться приказам императора, какими бы нежеланными они ни были лично для него; однако легионеры и слышать об этом не желали. Вскоре он понял, что столкнется с открытым мятежом. И даже тогда – он призывал в свидетели тому всех богов – он понятия не имел, что на уме у его солдат. Собираются ли они объявить его новым августом или разорвать на куски? Вскоре к нему пришел дрожащий управляющий и сообщил, что на дворец идет армия. Юлиан писал:

Не слишком ли долго противился Юлиан? Четыре с половиной года, проведенные в Галлии, придали ему мужества, уверенности и, возможно, честолюбия. К тому времени он, похоже, тоже уверовал в свое божественное предназначение: восстановить в империи прежнюю религию; и как только он получил «знак от Зевса», он, скорее всего, не так уж неохотно принял императорскую диадему. Единственной трудностью было то, что никакой диадемы не существовало. Аммиан Марцеллин, один из телохранителей императора и свидетель тех событий, пишет, что солдаты сначала предложили короновать Юлиана ожерельем его жены, потом налобником из конской упряжи, но он отказался и от первого, и от второго. Наконец один из солдат снял с шеи толстую золотую цепь и возложил ее на голову императора. Выбор был сделан, дороги назад не было.

Юлиан не спешил выступать на Восток. Сначала он должен был сообщить двоюродному брату о произошедшем и предложить как-то договориться между собой. Его гонцы застали Констанция в Цезарее в Каппадокии. Получив послание, Констанций впал в такую ярость, что гонцы испугались за свою жизнь. Будучи тогда связанным проблемами на Востоке, в открытую он мог лишь послать Юлиану строгое предупреждение; втайне же он стал подстрекать племена варваров к возобновлению наступления вдоль Рейна. Лишь четыре года спустя, воспользовавшись временным затишьем в персидской кампании, Констанций смог подготовить полномасштабную атаку на своего кузена. Юлиан пребывал в глубокой неуверенности по поводу того, как лучше отреагировать: встретить Констанция на полпути, обеспечив по возможности лояльность размещенных вдоль Дуная войск, или дождаться его в Галлии, на своей земле, где он мог быть уверен в своей армии. Рассказывают, что боги вновь послали ему знак. Сделав остановку для ритуального жертвоприношения быка богине войны Беллоне, он собрал армию под Веной и выступил на Восток. Он дошел только до Наиса (город Ниш в нынешней Сербии), когда прибыли гонцы из столицы с сообщением, что Констанций умер, а многочисленная армия на Востоке уже провозгласила Юлиана императором. Похоже, в Тарсусе у Констанция началась лихорадка, и 3 ноября 361 года он умер в возрасте 44 лет.

Юлиан, не выказав ни облегчения, ни ликования, поспешил в Константинополь. Когда тело его предшественника привезли в столицу, он оделся в глубокий траур, приказал сделать то же самое всему городу и стоял на пристани, наблюдая за тем, как гроб выгружают с корабля. Позже он возглавил похоронную процессию в церковь Святых Апостолов и без зазрения совести плакал, пока хоронили убийцу его отца. Только после окончания церемонии он принял атрибуты императорской власти. Больше он ни разу не входил в христианскую церковь.

После восшествия Юлиана на престол всем в Константинополе очень быстро стало ясно, что новый режим будет разительно отличаться от прежнего. Был назначен военный трибунал для расследования злоупотреблений некоторых министров и советников Констанция. Нескольких из них приговорили к смерти, двоих из этих приговоренных приказали похоронить заживо. В императорском дворце новые порядки были еще более заметны: тысячи людей были уволены без долгих рассуждений и компенсации; император оставил лишь самый необходимый персонал, который требовался ему для собственных нужд. Он был одиноким холостяком (его жена Елена к тому времени умерла) и вел аскетичный образ жизни; еда и вино интересовали его мало, а бытовые удобства вовсе были не важны. Такие же радикальные реформы прошли в правительстве и администрации и были главным образом направлены на возвращение прежних республиканских традиций.

Однако подобные меры мог бы принять любой сильный правитель. Уникальным Юлиана делает его убежденная преданность язычеству. В годы, проведенные в звании цезаря, он был вынужден на словах поддерживать христианскую веру, но, едва узнав о смерти Констанция, он больше не притворялся. Именно как открыто признающий себя язычником император, Юлиан взялся за составление законов, которые, по его убеждению, окончательно уничтожат христианство и вернут почитание античных богов во всей Римской империи. Он полагал, что преследовать христиан не придется, так как мученики, похоже, всегда оказывали тонизирующий эффект на христианскую церковь. Первое, что следовало сделать, – отменить законы, по которым были закрыты языческие храмы. После этого объявили амнистию для тех ортодоксальных священнослужителей, которых отправило в ссылку проарианское правительство Констанция. Ортодоксы и ариане вскоре вновь вцепились друг другу в горло, ибо, как заметил Аммиан Марцеллин, «по опыту известно, что ни один дикий зверь не бывает столь враждебен по отношению к человеку, как большинство христианских сект по отношению друг к другу». После этого вопросом времени было бы осознание христианами ошибочности своих взглядов.

Юлиан сочетал в себе уникальные качества: он был римским императором, греческим философом и мистиком. Как император он понимал, что его империя больна: боевой дух армии упал, и она едва могла поддерживать мир на границах; правительство было поражено коррупцией; прежние римские добродетели – разум и долг – исчезли. Непосредственные предшественники Юлиана на троне были сибаритами и сластолюбцами, еще способными повести войска на битву, но гораздо больше любившими полулежать во дворцах в окружении женщин и евнухов. Несомненно, все это было результатом морального разложения. Однако как философ Юлиан был полон решимости выяснить причину этого упадка, и он пришел к выводу, что ответом на этот важнейший вопрос служит лишь одно слово – христианство. Это оно жестоко прошлось по всем прежним добродетелям, сделав упор на таких слабых, присущих женщинам качествах, как мягкость, кротость и умение подставить другую щеку. Это оно выхолостило империю, лишив ее силы и мужественности и заменив их беспомощностью, влияние которой было всюду заметно.

Как бы сильно ни любил Юлиан философские и теологические дискуссии, его подход к религии всегда был скорее эмоциональным, нежели интеллектуальным. Ему ни на секунду не приходило в голову, что он может ошибаться и что в конце концов прежняя религия может и не одержать верх. Наоборот, она, похоже, не торопилась возвращаться. Летом 362 года Юлиан перенес свою столицу в Антиохию, готовясь к походу в Персию, который планировался на следующий год. Когда император проходил через сердце Малой Азии, то с беспокойством отмечал, что христианские общины вовсе не стремятся уничтожить друг друга, а язычники не стали заметно более сильными или сплоченными, чем во времена Константина. Напрасно Юлиан перемещался от храма к храму, лично совершая жертвоприношения, пока подданные не прозвали его Мясником. Преобладающая повсюду апатия была непоколебима.

Если язычников нельзя было пробудить к жизни, значит, оставалось только усилить давление на христиан, и 17 июня 362 года Юлиан издал эдикт, нанесший им сокрушительный удар. Эдикт провозглашал, что отныне ни один учитель не может следовать своему призванию, не получив предварительно одобрения местного городского совета, а через него одобрения самого императора. В циркуляре к эдикту Юлиан пояснял, что ни один христианин, утверждающий, что он преподает классических авторов – а они в те времена занимали почти весь учебный план, – не может обладать требуемыми моральными устоями, так как он преподает предметы, в которые сам не верит. Следовательно, он должен отказаться либо от средств к существованию, либо от веры. В знак протеста христиане устроили демонстрации, и 26 октября храм Аполлона Дафнийского был сожжен до основания. В ответ на это Юлиан закрыл Великую церковь в Антиохии и конфисковал всю ее золотую утварь. Напряженность быстро росла, ситуация накалялась, и многие пылкие молодые христиане приняли мученическую смерть. 5 марта 363 года стало по-настоящему благословенным днем для христиан, так как Юлиан во главе 90-тысячного войска выступил в поход на Восток, из которого не вернулся живым.

Оставшись после смерти Юлиана без правителя, ранним утром следующего дня римская армия собралась для выбора преемника. Относительно небольшая группа солдат стала выкрикивать имя Иовиана, командующего императорской охраной. Это был тридцатидвухлетний грубовато-добродушный солдат, которого любили его подчиненные; кроме того, он был христианином (правда, его убеждения ни в коей мере не уменьшали его любовь к женщинам и вину). Однако это был ничем не выдающийся человек, и уж конечно он не обладал необходимыми для императора качествами.

Именно под руководством этого нового и совершенно неинтересного человека продолжилось печальное и утомительное отступление армии вдоль Тигра, сопровождавшееся постоянными нападениями персов. В начале июля, после того как римской армии удалось с боем переправиться через реку, несмотря на все старания Шапура, персидский царь решил предложить условия для перемирия, и Иовиан их принял, хотя они были унизительными. Заключенный договор обеспечивал тридцать лет мира, возвращение Персии пяти приграничных провинций и восемнадцати важных крепостей. Одновременно римляне обязались не помогать Армении при нападении персов – обещание, которое фактически равнялось отказу от притязаний на эту страну. Начало правления Иовиана оказалось катастрофическим.

Из Нусайбина набальзамированное тело Юлиана отправили в Тарсус для погребения, а Иовиан тем временем повел армию в Антиохию, где немедленно издал эдикт о веротерпимости, восстановив все права и привилегии христиан на территории всей империи. Он отправился дальше в середине октября, совершая со своей армией небольшие переходы через Анатолию, и в целом его приветствовали с воодушевлением. Только у Анкары, где он вступил в должность консула вместе со своим маленьким сыном Варровианом, оглушительный плач последнего во время церемонии заставил более легковерных из числа присутствующих опасаться, что это дурное знамение.

Пожалуй, опасались они резонно. Через несколько дней, 16 февраля 364 года, Иовиана обнаружили мертвым в его спальне. Гиббон пишет: «Некоторые приписывали его смерть последствиям несварения… По мнению других, он задохнулся во сне от угольных испарений, которые привели к выделению из стен жилища нездоровой влаги от свежей штукатурки». Как ни удивительно, никто не заподозрил насильственной смерти.

Избрание Иовиана императором ознаменовало не только возвращение христианства, но и конец династии, которая правила империей больше полувека. Императорская диадема вновь стала предметом всеобщего вожделения, и на изменившееся положение дел явственно указывало почти полное единодушие, с которым армия теперь провозгласила императором Валентиниана. На первый взгляд новый император казался еще менее подходящим для этого высокого положения: неотесанный, почти неграмотный, обладавший довольно неуправляемым нравом, он был сыном канатчика из Паннонии, который вышел из низов и сам достиг высокого положения. Как и отец, Валентиниан не пытался скрывать свое крестьянское происхождение; в свои 42 года он все еще мог похвастаться великолепным телосложением и представительной внешностью. Он был набожным христианином и превосходным солдатом, способным при этом на невероятную жестокость. Когда после провозглашения его императором на него стали давить, убеждая назначить соправителя, он отказался делать это в спешке; только после того, как армия дошла до Константинополя, он, к всеобщему смятению, назвал соправителем своего младшего брата Валента. Это был странный выбор: Валент был арианином с почти гротескной внешностью – кривоногий, пузатый, с сильным косоглазием. Он был младше Валентиниана на семь лет и мог сравниться с ним только в жестокости; однако он был именно тем человеком, который требовался Валентиниану, – преданным помощником, которому можно доверять и который не станет создавать сложности и затевать ссоры. К всеобщему удивлению, император объявил, что Валент будет отвечать за Восток, а он, Валентиниан, станет править на Западе из своей столицы в Милане.

В течение следующих десяти лет оба императора оказались каждый в сложной ситуации. Валент вначале занимался готскими племенами вдоль дунайской границы, а в 371 году отправился в долго откладывавшееся путешествие на Восток, где Шапур превратил Армению в сателлит Персии. Валентиниану пришлось иметь дело с повторяющимися вторжениями варваров в Галлию. Лишь в 373 году он смог обеспечить ее безопасность, однако почти сразу возникли новые проблемы вдоль Дуная: обычно законопослушное племя квадов[13] вторглось на территорию империи и разорило некоторое количество приграничных земель. После этого они отправили к римлянам посольство с объяснениями, почему они так поступили: они утверждали, что настоящими агрессорами были сами римляне.

Для Валентиниана подобное обвинение было равносильно оскорблению Рима. Пока он слушал послов, в нем все сильнее вскипал гнев; сильно побагровев, он внезапно упал лицом вперед и чуть позже умер от апоплексического удара. Это случилось 17 ноября 375 года. Мало кто из императоров когда-либо так много трудился над целостностью границ империи, как Валентиниан. Будучи христианином, он терпимо относился к тем, кто не разделял его никейских верований, которых он стойко придерживался; как правитель, он вершил правосудие беспристрастно, и если его наказания бывали суровы, то, по крайней мере, они назначались лишь виновным. Однако его суровость и жесткость не добавили ему любви подданных, и его смерть мало кого опечалила.

Еще в 367 году Валентиниан убедил свои войска признать его семилетнего сына Грациана соправителем. Однако на смертном одре, зная, что Грациан находится далеко, в Трире, а Валент еще дальше, в Антиохии, он послал за своим сыном от второго брака, которого тоже звали Валентиниан и которому было всего четыре года; Валентиниан велел объявить его вторым императором наравне со сводным братом. Таким образом, в империи теоретически оставались три правителя: уродливый садист средних лет, лишенный мудрости и здравого суждения, очаровательный шестнадцатилетний мальчик и едва покинувшее колыбель дитя. От них троих зависело будущее империи, находившейся на одном из критических этапов своей истории, поскольку всего через год она оказалась лицом к лицу с самым ужасным вторжением, с которым ей когда-либо приходилось сталкиваться. Гунны, по всем меркам, были дикарями. Эта большая, недисциплинированная орда язычников монгольского происхождения примчалась из степей Центральной Азии и уничтожала все на своем пути. Остготы пытались сопротивляться, но напрасно; они все чаще просили у Валента разрешения селиться на территории империи, на фракийских равнинах.

Валент удовлетворил их просьбу и спешно распорядился, чтобы его местные представители предоставили беженцам кров и пищу. Увы, его приказ проигнорировали: Лупицин, консул во Фракии, отобрал у остготов все имущество и почти заморил их голодом. В отчаянии переселенцы перешли к активному сопротивлению, и к концу лета все фракийские готы взялись за оружие; к ним присоединились вестготы и даже гунны, и началась полномасштабная атака варваров на Римскую империю. Война бушевала всю следующую зиму, и весной 378 года Валент лично отправился на Балканы. Битва, произошедшая 9 августа 378 года, оказалась разгромной для римлян. Император был убит вражеской стрелой, с ним вместе погибли две трети римской армии.

Теперь все зависело от Грациана, которому было всего 19 лет. Он пока не мог покинуть Запад и обратился к некоему Феодосию, сыну одного из ведущих военачальников своего отца, который за несколько месяцев показал себя настолько выдающимся полководцем, что в январе 379 года Грациан возвысил его до себя, присвоив ему титул августа. Феодосий устроил свою ставку в Фессалониках и посвятил следующие два года восстановлению порядка во Фракии и завоеванию доверия со стороны готских мятежников, которых в больших количествах вербовали в римские легионеры. К лету 380 года благодаря его спокойной и терпеливой дипломатии готы счастливо зажили в новых домах, и во Фракии вновь установился мир. 24 ноября Феодосий официально въехал в Константинополь. «Теперь, когда раны раздоров затянулись, – объявил придворный оратор Фемистий, – самые храбрые из врагов Рима станут его самыми верными и преданными друзьями».

Возвышение Феодосия до положения верховного правителя было, возможно, самым долгосрочным благом, которое Грациан даровал империи. Однако, по иронии судьбы, именно в тот год, когда был заключен окончательный мирный договор с готами, случилось и падение Грациана. Этот молодой человек подавал большие надежды, однако в возрасте 24 лет он уже стал ленив. Что еще опаснее, он больше не пытался скрыть расположение, которое питал к варварам в своей армии (и в особенности к своему высокому светловолосому телохранителю из племени аланов) и открыто выражал им предпочтение перед римскими солдатами. Кризис назрел, когда солдаты внезапно объявили августом одного из военачальников империи, Магна Максима, служившего в Британии. Через несколько дней он высадился в Галлии, где его армия встретилась с армией Грациана у стен Парижа. Вероятно, император одержал бы победу, если бы его мавританская кавалерия внезапно не перешла на сторону противника. Грациан бежал, но его взяли в плен в Лионе, а 25 августа 383 года убили на пиру, где он присутствовал со своими тюремщиками, которые обещали ему безопасность. Феодосий в Константинополе с ужасом принял эту весть, однако тогда он ничего не мог сделать: новый персидский царь Шапур III оставался темной лошадкой, за которой следовало пристально наблюдать, а гунны по-прежнему доставляли беспокойство у северных границ, так что это было неподходящее время для долгой карательной экспедиции. Император неохотно признал узурпатора, как это сделали большинство западных провинций.

Не признала его лишь Италия, где соправитель Грациана император Валентиниан II, которому исполнилось 12 лет, сохранил несколько шаткую власть в Милане. Веселья его жизни явно не добавляли махинации матери Юстины – фанатичной арианки, которая опасалась растущего влияния на ее сына со стороны миланского епископа Амвросия и постоянно интриговала против него. Однако Амвросий платил ей той же монетой, и ему каждый раз удавалось ее перехитрить. К сожалению, пока была жива Юстина, ему так и не удалось убедить Валентиниана принять никейскую веру, и таким образом Магн Максим получил именно тот повод, который ему требовался. В 387 году он перешел через Альпы – якобы для того, чтобы освободить империю от ереси. Юстина и Валентиниан бежали в Фессалоники, где к ним смог присоединиться Феодосий (Юстина теперь была его тещей, поскольку он женился вторым браком на ее дочери Галле), и стали готовиться к войне. В 388 году Феодосий и Валентиниан смогли пройти через горные перевалы в Македонии и Боснии. Военная кампания по большей части оказалась погоней, и Максима наконец вынудили сдаться у Аквилеи. Его доставили к Феодосию, и на миг показалось, что император сохранит ему жизнь, однако солдаты уволокли Максима раньше. Они знали, что Феодосий имеет репутацию мягкого человека, и предпочли не рисковать[14].

Назначив полководца-франка Флавия Арбогаста наместником в Галлии, Феодосий и Валентиниан в 389 году отправились в Рим, прихватив с собой Гонория – четырехлетнего сына Феодосия. Энергичные усилия старшего из императоров по ослаблению влияния язычества вряд ли сделали его любимцем среди сторонников прежнего режима, однако его легкодоступность и обаяние завоевали ему личную популярность, которой больше сотни лет до него не пользовался ни один император. Затем оба августа вернулись в Милан и оставались там весь год, пока длилось противостояние между Феодосием и Амвросием, которым они больше всего (возможно, несправедливо) запомнились потомкам.

Начало этому противостоянию положило событие, в котором ни один из них не принимал личного участия – убийство в Фессалониках начальника императорского гарнизона. Среди жителей уже давно зрело возмущение из-за расквартированных в городе войск, и напряжение достигло пика, когда этот военачальник готского происхождения по имени Ботерик посадил в тюрьму самого популярного городского колесничего. Толпа напала на расположение гарнизона, ворвалась в здание, и Ботерика зарезали на месте. Когда об этом сообщили Феодосию в Милан, он страшно разгневался. Напрасно Амвросий молил его не мстить многим за преступление единиц – Феодосий приказал войскам восстановить свою власть так, как они сочтут нужным. Позже он отменил этот приказ, однако солдаты его уже получили и с большой охотой ему повиновались. Они намеренно дождались, пока люди соберутся в Ипподроме на игры, а потом по сигналу напали на них. К ночи были убиты 7000 человек.

Весть о резне в Фессалониках быстро распространилась по всей империи; к тому же вина за эти события пала на самого императора, а Амвросий Миланский был не из тех, кто упускает подобные факты из виду. В то время он был самым влиятельным священнослужителем христианского мира – гораздо влиятельнее, чем папа римский. Потомок одной из старейших христианских семей римской аристократии, он никогда не собирался становиться священником; лишь когда оказалось, что он один обладает достаточным престижем, чтобы предотвратить открытую борьбу между ортодоксальной и арианской фракциями в городе, он с неохотой позволил выдвинуть свою кандидатуру. Всего за одну неделю он стал сначала новообращенным, затем священником, а потом епископом. Взойдя на епископский престол, он раздал все свое состояние бедным, а в частной жизни стал крайним аскетом. Узнав об убийстве Ботерика, он приложил все усилия к тому, чтобы убедить Феодосия проявить сдержанность; поняв, что в этом он потерпел неудачу, он собственноручно написал императору письмо, в котором сообщал, что, несмотря на неизменное уважение, вынужден с сожалением отказать ему в причастии до тех пор, пока император не принесет публичное покаяние за свое преступление.

И Феодосий подчинился. Его поведение в этом деле было не только недостойным, но и нехарактерным для него; почти наверняка его военное окружение смогло убедить его поступить именно так. Похоже, его душа испытала огромное облегчение, когда он, с непокрытой головой и одетый во власяницу, смиренно явился в Миланский собор, чтобы молить о прощении. Однако это было нечто большее – поворотная точка в истории христианского мира. Впервые служитель церкви набрался смелости и заявил о верховенстве духовной власти над властью мирской, и впервые государь-христианин публично подчинился осуждению, порицанию и наказанию со стороны власти, которую он признал стоящей выше, чем власть его самого.

В начале 391 года оба императора покинули Милан: Феодосий должен был вернуться в Константинополь, а Валентиниан в Галлию, где ему предстояло принять обратно власть от Флавия Арбогаста, правившего в его отсутствие. Однако по прибытии в город Вьен он быстро понял, что Арбогаст не намерен передавать ему бразды правления. Валентиниан намеревался отстаивать свою власть и передал Арбогасту письменный приказ, требующий его немедленной отставки. Тот взглянул на приказ и медленно и презрительно разорвал его. Это стало объявлением войны; через несколько дней, 15 мая 392 года, молодого императора, которому был всего 21 год, нашли мертвым в его апартаментах.

Арбогаст, язычник франкского происхождения, не мог сам принять императорскую диадему, но он вполне удовольствовался ролью «создателя королей»; поэтому он назвал новым августом своего ставленника Евгения, христианина средних лет, который прежде служил главой императорской канцелярии. К Феодосию отправили послов, но тот считал, что право назначать своих соправителей принадлежит только ему и никому другому. Он ответил послам уклончиво и стал готовиться к войне, которая продолжалась весь 393 год. За это время Арбогасту удалось провозгласить своего протеже августом и в Италии, несмотря на серьезное сопротивление Амвросия. Арбогаст опирался на старую гвардию язычников, которые с радостью приветствовали нового императора, охотно позволявшего снова возводить древние алтари. К середине года в Риме шло полномасштабное возрождение язычества. К небу возносился дым от жертвоприношений, а пожилые авгуры[15] внимательно вглядывались во внутренности своих еще дымящихся жертв. Когда в начале лета 394 года Феодосий второй раз выступил против претендента-выскочки, он понимал, что будет сражаться не только за соблюдение законности, но и за свою веру. Он был хорошо подготовлен к этой борьбе, так как помимо римских легионеров его армия насчитывала около 20 000 готов, многие из которых служили под началом собственных вождей; в их числе был и блестящий молодой военачальник по имени Аларих. Вторым после себя человеком Феодосий сделал вандала Стилихона, недавно женившегося на его племяннице Серене. Однако на войну он отправлялся с тяжелым сердцем: его любимая вторая жена Галла умерла в родах накануне его отъезда.

Две армии встретились 5 сентября к северу от Триеста. На следующий день с востока налетела сильная буря с ураганным ветром. Ветер этот дул в спину Феодосию и его людям, а солдат Арбогаста он ослепил пылью, и они едва могли стоять на ногах под его порывами. Евгению, повалившемуся в ноги императору, отрубили голову; Арбогаст бежал, однако через несколько дней скитаний нашел принятое в Древнем Риме решение своих проблем и бросился на меч.

Теперь Феодосий обратил мысли к вопросу наследования престола. Валентиниан умер неженатым и бездетным, поэтому Феодосий счел очевидным выходом разделить империю между двумя своими сыновьями – старшему Аркадию отдать Восток, а младшему Гонорию Запад. Оба сына находились в Константинополе, и Гонория призвали в Милан, но слишком поздно: 17 января 395 года Феодосий умер на 50-м году жизни.

Заслужил ли он свой титул «Великий»? Возможно, не в той мере, в какой заслужил свой титул Константин. Однако если Феодосий и не был великим, то уж точно был очень близок к величию. Если бы его правление продлилось дольше, он мог бы даже спасти Западную Римскую империю. Прошло почти полтора столетия, прежде чем римляне вновь увидели подобного ему человека.

Феодосий Великий последним из императоров правил единой Римской империей перед окончательным падением Запада. После его смерти в Западной Римской империи начался восьмидесятилетний период упадка, который продолжался до тех пор, пока император, по иронии судьбы носивший имя Ромул Августул, окончательно не покорился королю варваров. Однако Восточная империя выжила и постепенно обрела собственную индивидуальность. Латынь уступила место греческому, мир разума – миру духа, однако классическая традиция не прерывалась.

Когда Феодосий умер, его старшему сыну Аркадию было 17 лет, младшему Гонорию – 10. Обоих сыновей он доверил заботам племянника жены, Флавия Стилихона, чья карьера быстро пошла в гору. Сын вождя вандалов каким-то образом привлек внимание Феодосия, так как он был женат на Серене – племяннице, приемной дочери и любимице императора.

Формально Стилихон отвечал за обоих молодых императоров, но его главной заботой стал Гонорий. Аркадий находился в Константинополе и попал под менее желательное влияние. Самым губительным оказалось воздействие на него преторианского префекта Флавия Руфина. Почти наверняка именно Руфин спровоцировал Феодосия отдать приказ, за которым последовала резня в Фессалониках. Его алчность и порочность были широко известны в Константинополе, но его честолюбие мог удовлетворить только трон. Аркадий говорил и действовал медленно, а характером был так же слаб, как и умом. Лишь одно помешало ему стать марионеткой в руках Руфина – влияние пожилого евнуха Евтропия. Совершенно лысый, с морщинистым желтым лицом, Евтропий был еще уродливее, чем его господин, но, как и Руфин, умен, беспринципен, честолюбив и полон решимости мешать своему врагу всеми возможными способами. Он знал о планах Руфина женить Аркадия на своей дочери. После этого брака Руфину остался бы один шаг до трона, а у Евтропия – мало шансов остаться в живых, поэтому он нашел девушку необыкновенной красоты по имени Элия Евдоксия и привел ее во дворец, пока Руфин отсутствовал. К возвращению Руфина Аркадий и Евдоксия уже обручились.

В 395 году жившие на территории империи готы вновь подняли мятеж, почти совпавший по времени со свадьбой. Они назначили своим предводителем двадцатипятилетнего Алариха и через несколько недель дошли почти до самого Константинополя. Однако, когда до города оставалось всего несколько миль, они повернули обратно (возможно, их подкупил Руфин) и снова двинулись на запад, к Македонии и Фессалии. Ситуация выглядела тревожной, и Аркадий послал срочное сообщение Стилихону в Милан, приказав ему как можно скорее привести назад восточную армию. Стилихон выступил, как только смог, но направился не в Константинополь, а в Фессалию, чтобы там противостоять Алариху. Однако там он получил новый приказ от императора: армия должна немедленно явиться в столицу, а ему самому следовало вернуться в Милан. Стилихон поступил согласно приказу – отправил восточную армию в Константинополь, а западную повел с собой обратно домой.

Аларих вновь получил возможность беспрепятственно продолжать наступление. Он двинулся через Фессалию на юг, в Аттику. Порт Пирей был полностью разрушен, Афины спасли только городские стены. Аларих и его армия пересекли Коринфский перешеек и перешли на Пелопоннес, разграбив Спарту и центральные равнины. Однако в начале 396 года произошло неожиданное: Стилихон вернулся с новой армией, которую он переправил морем из Италии. Внезапно готы обнаружили, что их окружили. Казалось, что они наконец находятся во власти Стилихона, но теперь, когда он почти одержал победу, он намеренно дал им уйти. Почему? Очевидно, он заключил какую-то сделку. Позже нам придется поразмыслить о ее природе, пока продолжим рассказ.

А что же случилось с великой армией Востока, которую так спешно призвал к себе Аркадий? Ее командующий Гайна, согласно приказу, повел ее в Константинополь, остановившись у самых Золотых ворот. Тут в должное время появился Аркадий в сопровождении Руфина, который смешался с толпой солдат и принялся тайно добиваться их поддержки. Поначалу он не заметил, что они медленно окружают его плотным кольцом, а когда понял это, было уже слишком поздно; через мгновение он был мертв.

Как только Евтропий смог единолично влиять на императора, коррупция распространилась сильнее, чем когда-либо. В 399 году Евтропию удалось добиться назначения консулом. Несмотря на то что этот титул уже давно был просто почетным званием, он оставался высшей честью, которую могла даровать империя. Однако когда эта должность досталась бывшему рабу и продажному кастрату, терпение жителей Константинополя иссякло. Ситуацию обострил Гайна, чьи солдаты зарубили Руфина четырьмя годами ранее. Весной 399 года его послали во Фригию разбираться с новым мятежом. Оттуда Гайна отправил Аркадию послание, в котором писал, что повстанцы выдвинули лишь несколько весьма разумных требований, которые можно легко удовлетворить. Первым из этих требований оказалась выдача Евтропия. Аркадий колебался, но тут прозвучал еще один голос – голос самой императрицы.

Евдоксия – первая в длинном списке византийских императриц, чьи имена стали синонимами роскоши и чувственности. Говорят, она выставляла напоказ свою порочность, нося длинную челку, которая служила отличительным признаком куртизанок. Она была целиком обязана Евтропию своим положением, однако он слишком часто напоминал ей об этом. Ее отношения с Аркадием ухудшились вплоть до взаимного отвращения, так что император отдал приказ, и Евтропий в ужасе бежал в поисках убежища в храм Святой Софии, где бросился к ногам епископа Иоанна Златоуста. Этот мрачный церковник испытывал к Евтропию не больше симпатии, чем Евдоксия, но он не мог отказать ему в праве на убежище. Когда в собор пришли солдаты, он неумолимо встал перед ними и не пускал их внутрь, пока дрожащий евнух съежившись сидел под главным алтарем.

В Святой Софии Евтропий был в безопасности, но храм оказался для него ловушкой. В конце концов его убедили сдаться, пообещав сохранить жизнь. Его выслали на Кипр, но вскоре вернули обратно и казнили.

9 апреля 491 года в Константинополе умер император Зенон, наконец освободив империю (по крайней мере ту ее часть, которая еще оставалась под контролем столицы) от готов. Ему так и не удалось решить лишь одну серьезную проблему – религиозную: продолжала распространяться монофизитская ересь. В 482 году Зенон и патриарх Акакий вместе попытались сгладить разногласия, утверждая, что Христос был одновременно богом и человеком, и полностью избегая употребления слова «природа»; однако это лишь усилило враждебность с обеих сторон. Больше других это разъярило папу Феликса III, особенно когда патриархом александрийским назначили Петра Гугнивого – священника, чьи речи, когда их вообще можно было разобрать, носили крайне монофизитский характер. На синоде в 484 году папа Феликс фактически отлучил от церкви патриарха Константинопольского – приговор, произнести который никто не отважился, и потому его написали на пергаменте и прикололи со спины к ризе Акакия во время службы в храме Святой Софии. Патриарх, обнаружив приговор позже, немедленно отлучил от церкви папу Феликса, подтвердив таким образом раскол между церквами, который длился следующие тридцать пять лет.

К концу десятилетия физическое и умственное здоровье императора заметно ухудшилось. Его единственный сын умер, истощенный сексуальными утехами и венерической болезнью. Ожидалось, что на троне императора сменит его испорченный брат Лонгин, который к 490 году фактически управлял государством. Однако Лонгина обошли вниманием, и выбор пал на некоего Флавия Анастасия – во многом благодаря Ариадне, которая вскоре вышла за него замуж. Ему было слегка за шестьдесят, и он имел репутацию прямого и честного человека. «Правь, Анастасий, – кричал народ, когда он впервые предстал перед людьми в пурпурной императорской мантии. – Правь так, как живешь!» Анастасий так и поступил, и если подданным жизнь при его правлении показалась более скучной, чем они ожидали, то винить в этом им оставалось лишь самих себя. Его главным недостатком была скупость – дефект, который, в сочетании с большой склонностью к аскетизму, превратил Константинополь в город, где жизнь была уныла как никогда. Состязания с участием диких зверей запретили; жителям больше не позволялось устраивать ночные празднества; объяснялось это тем, что такие праздники приводят к необузданному распутству, что и в самом деле частенько случалось. Кампания Анастасия против ненужных общественных расходов обогатила имперскую казну на 320 000 фунтов золота.

Религиозная политика Анастасия была менее успешной. Искренне верующий христианин, он регулярно проводил богословские семинары в храме Святой Софии во время правления своего предшественника; однако позже он стал постепенно склоняться на сторону монофизитства и дошел до того, что патриарх Евфимий был вынужден отказать ему в коронации, пока он не подпишет официальное заявление о своей приверженности православию. Анастасий, искренне веривший, что он – непоколебимый сторонник халкидонского лагеря, подписал этот документ без всяких колебаний; однако нашлись люди, которые с готовностью обвинили его в том, что он положил свои принципы на алтарь политической целесообразности. Во главе этих людей стоял Лонгин, который так и не простил Анастасия за то, что тот занял трон, который Лонгин считал своим. Вскоре он собрал вокруг себя отвратительную толпу смутьянов, главным образом исавров; последовавшие беспорядки и уличные драки привели к пожарам, в которых сгорели несколько прекраснейших зданий Константинополя. Император дал Лонгину отпор: в 492 году тот был арестован и сослан, однако раздоры вскоре перешли в гражданскую войну. Порядок удалось восстановить с большим трудом; после этого исавров, включая всю семью Зенона, изгнали из столицы. В Константинополе наконец настал покой, хотя война в Анатолии продолжалась еще три года.

Другой серьезной причиной беспорядков было разделение народа на две соперничающие группы – «синих» (венетов) и «зеленых» (прасинов). Их названия изначально происходили от цвета одежды, которую носили участники двух основных команд колесничих; однако теперь их лидеры назначались правительством, которое также наделило их важными обязанностями, такими как охрана и забота о сохранности защитных стен. Таким образом, группы венетов и прасинов существовали во всех крупных городах империи как две полуполитические партии, которые при необходимости объединялись для создания местного народного ополчения. В тот период венеты были партией крупных землевладельцев и старой греко-римской аристократии, в то время как прасины представляли торговлю, промышленность и государственную службу. Многие члены этой группы были родом из восточных провинций, где ересь распространилась шире; поэтому венетов постепенно стали ассоциировать с религиозной ортодоксальностью, а прасинов с монофизитством. Сам Анастасий поначалу пытался сохранить беспристрастность, однако вскоре его инстинктивная склонность к монофизитству привлекла его на сторону прасинов.

Враждебность двух демов (так назывались эти группировки) по отношению друг к другу постоянно росла на протяжении правления Анастасия. Самыми серьезными оказались беспорядки 511 года, которые едва не закончились свержением императора с трона. Ему было уже за восемьдесят, а его монофизитские симпатии известны всем. Патриарх Евфимий, обвиненный в поддержке исавров, был изгнан, а его преемнику Македонию, обладавшему мягчайшим характером, начинало казаться, что иметь дело с императором просто невозможно. Ситуация обострилась, когда Македония обвинили в подстрекательстве к мятежу в Святой Софии, что на самом деле было результатом намеренной провокации со стороны монофизитов. Жителей Константинополя эта явно несправедливая атака на их патриарха привела в такое негодование, что они угрожающей толпой двинулись на дворец. К счастью, Македоний поспешил к императору, и толпа разошлась по домам, однако ситуация сложилась крайне опасная. Она могла бы стать полезным уроком, но император был слишком стар, чтобы меняться. Македония, как и его предшественника, тихо сослали, и в ноябре 512 года начались еще более серьезные беспорядки, продолжавшиеся целых три дня. Затем Анастасий наконец перешел к действиям. Появившись на площади перед 20 000 своих разъяренных подданных, он медленно снял императорскую диадему и сказал, что готов сложить с себя бремя управления империей; все, о чем он просит, – назвать его преемника. Или же, если они пожелают, он останется у власти и больше никогда не даст повода для недовольства. Император по-прежнему был высок и красив, его седая голова и твердый убедительный голос произвели на людей впечатление. Постепенно шум затих, и положение дел вновь удалось спасти. За время долгого правления Анастасия возникало множество других угроз мирной жизни, однако ни одна из них не имела долгосрочных последствий. Мне показалось важным столь подробно описать религиозные мятежи, чтобы подчеркнуть ту сторону повседневной жизни Византии, которую в наши дни так трудно понять: вовлеченность всех классов общества в то, что сегодня кажется невыносимо трудным для понимания, – богословские тонкости.

Как гласит легенда, ближе к концу правления старого суеверного Анастасия стал сильно волновать вопрос, кто из трех его племянников сменит его на троне. Он пригласил всех троих на обед и велел приготовить три ложа, на которых они будут отдыхать после еды. Под подушку на одном из лож он положил кусочек пергамента с надписью REGNUM[20], решив, что тот из племянников, кто займет именно это ложе, взойдет после него на трон. Увы, двое молодых людей, чья взаимная привязанность, кажется, несколько выходила за рамки семейных чувств, предпочли разделить общее ложе, и помеченная кушетка осталась несмятой. После жарких молитв о знаке с небес императору открылось, что его преемником станет тот, кто первым войдет в его опочивальню на следующее утро. Этим человеком оказался начальник экскувиторов[21] Юстин. Анастасий склонил голову. Он знал, что такова воля Божья.

Юстину было около 65 лет; он был фракийским крестьянином, необразованным и неграмотным. Его жена Луппикина имела еще более скромное происхождение – она была рабыней и наложницей мужчины, у которого Юстин ее выкупил. Так что, несмотря на свои несомненные военные таланты, новый правитель вряд ли мог считаться человеком имперского масштаба. Однако он, похоже, обладал изрядной долей самоуверенности и честолюбия, а также крестьянской хитростью. Кроме того, в вопросах веры он был бескомпромиссным ортодоксом, который решительно выступал против партии Анастасия с ее монофизитским уклоном и открыто защищал венетов, а не ставших к тому времени крайне непопулярными прасинов. В армии Юстина любили и уважали, и он наверняка твердой рукой пресек бы новые попытки мятежа. Однако самым большим его преимуществом был племянник Юстиниан. Вполне вероятно, что именно он стоял за возвышением дяди; именно он осуществил примирение с папской властью после 35-летнего раскола; и именно он отпраздновал свое вступление в должность консула в 521 году, устроив самые роскошные игры и публичные зрелища в Ипподроме, которые когда-либо видел Константинополь. На украшение города, театральное оборудование и подарки народу был потрачен эквивалент 3700 фунтов золота, а гонки колесниц вызвали такое волнение, что финальное состязание пришлось отменить из опасения общественных беспорядков. Контраст с аскетичными и скаредными днями предыдущего царствования был разительным, а посыл четким: империя стоит на пороге новой великолепной эпохи, когда под властью гордого и ослепительного императора она вернет себе свои утраченные территории и восстановит прежнее величие.

Великий шах Персии Хосров I Ануширван сидел на троне с 531 года. Он был самым прославленным из всех Сасанидов, его до сих пор помнят лучше других правителей. Будучи во многом прогрессивным правителем, в некоторых вопросах он оставался человеком своего времени. К примеру, с Византийской империей он воевал не ради территорий, а ради добычи, и совершенно этого не стыдился. В марте 540 года он пересек границу империи и в начале июня оказался перед Антиохией, причем любезно отвел войска в сторону, чтобы позволить запаниковавшему гарнизону города числом 6000 человек опрометью сбежать. Однако жители города сражались решительно и мужественно. Численное превосходство позволило Хосрову в конце концов одержать победу, и жители Антиохии дорого заплатили за сопротивление. Самый большой собор и другие церкви разграбили; солдаты персидской армии удовлетворяли свою похоть так активно, что по крайней мере две знатные дамы, как говорят, бросились в реку Оронт, спасаясь от их внимания. Погрузив на повозки все богатства Антиохии, Хосров мог себе позволить проявить щедрость: он предложил мир в обмен на задаток 5000 фунтов золота и еще по 500 фунтов каждый последующий год. Императору ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Весной 542 года в империи разразилась вспышка бубонной чумы, одна из самых серьезных за всю историю Византии. Заразился и Юстиниан. В то кошмарное лето он несколько недель пролежал, находясь между жизнью и смертью и передав верховную власть жене. Феодора знала, что вся ее будущая жизнь поставлена на карту. Они с Юстинианом были бездетны; если ему суждено умереть, единственным шансом для нее сохранить власть будет выбор преемника – надежного придворного или какого-нибудь старого военачальника, с которым она могла бы сочетаться браком. Однако по традиции выбор императора возлагался на армию, а большинство старших офицеров находились сейчас на Востоке. На встрече в Месопотамии они договорились не признавать никакого правителя, если он будет избран без их согласия. Об этой встрече сообщили в столицу, но только после того, как жизнь Юстиниана оказалась вне опасности; Феодора, решив, что ей угрожают, пришла в ярость. Считалось, что два военачальника побудили остальных устроить эту встречу. Одного из них, Бузеса, бросили в печально известную дворцовую темницу, где он томился в полной темноте в течение 28 месяцев и откуда вышел, как говорили, больше похожим на призрак, чем на человека.

Вторым оказался Велизарий. Он был слишком популярен и обладал слишком большой властью, чтобы поступить с ним подобным образом, поэтому его обвинили в незаконном обогащении путем присвоения военной добычи, по сути принадлежавшей императору. По возвращении в столицу после кампании 542 года Велизарий обнаружил, что его отстранили от командования, прислуга его великолепного дома распущена, а все его состояние конфисковано по приказу Феодоры: она просто отправила туда одного из своих личных слуг, велев доставить все ценные вещи прямиком во дворец.

Юстиниан поправился только в 543 году. Вскоре после этого Велизарию частично вернули императорскую благосклонность, и это примирение закрепили обручением Иоаннины, единственной дочери Велизария и Антонины, и внука императрицы Анастасия. В одном из писем Феодора заявляла, что она простила Велизария, потому что дружила с его женой, но была и другая причина: быстро ухудшалась ситуация в отдаленных провинциях. В Африке с ужасающей скоростью ширилось мавританское восстание, а в Италии готы под командованием блестящего молодого короля Тотилы уже захватили Неаполь. В Армении в конце лета произошла катастрофа: огромная византийская армия из 30 000 человек была уничтожена гораздо более скромными силами персов. Словом, это было неподходящее время, чтобы держать единственного гениального военачальника империи в опале в Константинополе, и Велизарий стал командующим императорской армией на Западе – ничего другого он и не просил. Однако и здесь его ждало разочарование. Старые счеты были сведены не до конца, и в мае 544 года он вернулся в Италию не в ранге военного магистра, а всего лишь в чине comes stabuli – начальника императорских конюшен.

Нет более убедительных доказательств дарования Велизария, чем крушение византийской власти в Италии после его отъезда в 540 году. После его триумфального входа в Равенну все полагали, что империя вернула себе весь полуостров. Да, оставалось несколько небольших очагов сопротивления, где готы провозгласили своим новым королем молодого вождя по имени Ильдебад; однако его армия насчитывала не более тысячи человек, и казалось невообразимым, что он продержится больше нескольких недель. Этого бы и не случилось, оставь Юстиниан Велизария в Италии. Вместо этого он оставил там пятерых военачальников, которые должны были совместно укрепить положение византийцев, при этом ни у одного из них не было полномочий главнокомандующего. За исключением Иоанна (чьи способности тоже довольно сомнительны), все они были весьма второразрядными воинами и занимались главным образом добычей трофеев. В течение нескольких недель войска совершенно разложились, а к концу года Ильдебад собрал значительные силы, в которые вошли и многочисленные византийцы-дезертиры, и взял под контроль всю Италию к северу от По.

Юстиниану наверняка сообщили о полученном Велизарием предложении занять трон, и он боялся, что любой преемник может поддаться подобному искушению. Этот страх был настолько силен, что император лишь два года спустя заставил себя назначить префекта претория, выбрав на эту должность ничтожного человека, который не был способен на мятеж, но, к несчастью, не имел и никаких других способностей. Прошло еще два года, прежде чем он неохотно восстановил Велизария в звании командующего, которого тот вообще не должен был лишаться. Тем временем Ильдебада убили, та же участь постигла нескольких его преемников; это расчистило путь для восхождения к власти одного из величайших и самых привлекательных готских правителей.

Тотиле, племяннику Ильдебада, было около 25 лет. Придя к власти, он мобилизовал готов так, как это не удавалось сделать никому из его предшественников. Он никогда не забывал, что его подданные были преимущественно итальянцами. Во времена Теодориха взаимоотношения между этими двумя народами были сердечными; однако после побед Велизария итальянская аристократия стала поддерживать империю, и Тотила теперь обратился к более скромным слоям итальянского общества. Они больше не питали прирожденной верности империи, которая, хоть и называлась Римской, к тому времени почти целиком стала греческой; кроме того, они уже пострадали от домогательств Юстиниановых сборщиков налогов – высокопоставленных чиновников, называемых логофетами, которым платили по результатам работы и которые совершенно обескровили страну. Тотила в своих призывах обещал покончить с угнетением. Рабов освободят, огромные поместья разделят на части, землю перераспределят. Неудивительно, что люди к нему прислушивались, а потом шли за ним.

Так поступали и многие императорские солдаты. В течение нескольких месяцев после восшествия на престол Тотила собрал достаточные силы, чтобы заставить отступить от ворот Вероны императорское войско численностью 12 000 человек и уничтожить еще одно в ожесточенной схватке под Фаэнцей. Весной 542 года примерно в 15 милях (24,1 км) к северу от Флоренции он полностью разбил армию Иоанна. К концу лета Тотила подчинил всю Италию, за исключением Равенны, Рима, Флоренции и нескольких прибрежных городов, главным из которых был Неаполь. Именно Неаполь он теперь и осадил. Готы полностью блокировали подступы к городу, и в мае неаполитанцы были вынуждены сдаться, чтобы не умереть от голода. Предложенные Тотилой условия были типично щедрыми: византийскому гарнизону позволили мирно уйти со всеми пожитками и даже пообещали им сопровождение по дороге в Рим.

Падение Неаполя во второй раз за последние семь лет нанесло серьезный удар по боевому духу византийцев. В январе 544 года греческие военачальники писали Юстиниану из своих редутов, что они больше не могут защищать дело империи в Италии; почти наверняка именно эти письма заставили императора вернуть в Италию Велизария. Тем временем Тотила обратился из Неаполя напрямую к жителям Рима, надеясь, что сможет занять город без кровопролития. Однако внезапного восстания, на которое он надеялся, не произошло, и в начале лета 544 года он отправился на север полуострова. Возможно, у него немного поубавилось бы уверенности, знай он, что в это самое время Велизарий уже едет в Италию.

Велизарий с самого начала знал, что во второй своей итальянской кампании ему придется сражаться одной рукой: Юстиниан дал ему мало полномочий, выделил лишь небольшое неопытное войско и совсем не дал денег. Велизарий сделал все что мог. В течение года с прибытия в Италию летом 544 года он освободил Отранто и перестроил защитные сооружения в Пезаро, который вскоре выдержал решительную атаку готов. Однако Велизарий ясно понимал, как сильно изменилась ситуация за время его отсутствия: ныне враждебность к византийцам проявляли не только готы, но и практически все население. С теми силами, которые имелись в его распоряжении, он мог разве что сохранить византийское присутствие в Италии, но завоевать ее второй раз было совершенно невозможно. В мае 545 года он доверил Иоанну доставить Юстиниану письмо, в котором сообщал, что отчаянно нуждается в людях, лошадях, оружии и деньгах. На этот раз император отреагировал. В конце осени Иоанн вернулся с довольно большим войском, состоявшим из римлян и варваров, которым совместно командовали он сам и военачальник-армянин по имени Исаак. Почти одновременно с их прибытием армия Тотилы подошла к Риму и осадила город.

Перспективы были мрачные. Тотила контролировал все территории между Римом и морем, а его флот подошел к устью Тибра. Командующий императорским гарнизоном Бесса не сделал заранее никаких запасов продовольствия на крайний случай. Велизарий видел лишь одну возможность: быстро доплыть до устья Тибра, прорваться через готский флот, высадиться на берег и напасть на армию осаждающих с тыла. Пока Бесса будет отвлекать готов вылазками за стены города, Велизарий устроит десантную атаку на их тыл, проведя часть армии вдоль южного берега реки, а остальные в это время погрузятся на 200 кораблей, разобьют вражеский флот, а затем приплывут на выручку. На протяжении всей операции Исаак должен был отвечать за устье реки, приглядывать за резервными частями, за оставшимися судами и, что немаловажно, за Антониной, которая недавно приехала к мужу.

На деле Бесса не приложил никаких усилий, чтобы помочь Велизарию, но тот все равно отправился к Риму. Осыпая врага тучами стрел со своих палуб, его корабли медленно и с трудом продвигались вверх по реке. Они прорвались через огромную железную цепь, которую Тотила перекинул через русло в качестве дополнительной защиты, и уже подходили к Риму, когда пришла весть о том, что Исаака взяли в плен. Велизарий решил, что это может означать лишь одно: готы устроили внезапное нападение и отрезали его от моря. Более того, если в плен попал Исаак, значит, та же участь постигла и Антонину. Отменив приказ об атаке, Велизарий помчался обратно к побережью, где обнаружил, что Исаак, проявив вопиющее неподчинение приказам, атаковал готский гарнизон в Остии и сам пострадал от рук своих предполагаемых жертв. Кроме него и нескольких сопровождавших его солдат, все были целы, в том числе и Антонина.

Последний шанс был упущен, и судьба Рима была решена. Однако город так и не сдался. Ночью 17 декабря 546 года группа из четырех недовольных солдат гарнизона открыла Ослиные ворота, и войско готов хлынуло в город. Бесса немедленно сбежал, а с ним несколько римских патрициев. Оставшиеся искали убежища в церквах, пока Тотила не призвал своих людей к порядку, а затем медленно стали выходить оттуда, чтобы возобновить поиски пропитания, пока снабжение города не вернулось в нормальное русло. Прокопий рассказывает, что из всего населения в городе осталось лишь 500 человек. Хотя падение Рима не имело большого стратегического значения, в символическом смысле оно было крайне важным, так что Тотила немедленно предложил заключить мир и вернуться к тому положению дел, которое существовало в более благополучные времена. Предложение не приняли; однако, когда после нескольких месяцев сражений стало ясно, что война зашла в тупик, Велизарий решил отправить еще одно письмо императору. На этот раз его посланницей стала Антонина. У нее был прямой доступ к императрице, а через нее – к самому Юстиниану, так что мелким придворным сошкам не удастся от нее отделаться. Примерно в середине лета 548 года она отправилась в Константинополь, но по прибытии застала город в глубочайшем трауре – Феодора умерла. Император был вне себя от горя и не желал никого видеть. Все, чего удалось добиться Антонине, – это отданный ее мужу приказ возвращаться. Если поражение в Италии было неизбежным, то она не желала, чтобы в нем винили Велизария.

В начале 549 года Велизарий вернулся в столицу. Вторая итальянская кампания не принесла ему ничего, кроме пяти лет напряжения и разочарований; однако он спас Италию для империи, пусть и временно. Если бы не он, византийцев изгнали бы оттуда еще в 544 году. Благодаря ему были заложены основы для повторного завоевания, которые дали его давнему сопернику Нарсесу (получившему все средства, о которых тщетно просил Велизарий) возможность одержать победы и обрести признание, полагавшееся самому Велизарию.

Византию осаждали враги, однако непоколебимый в своей самоуверенности император Юстин II считал, что этих врагов можно рассеять при помощи мудрости и храбрости. Он доказал свою точку зрения уже через неделю после восшествия на престол, когда принимал посольство аваров – народа, предположительно имевшего татарское происхождение[25] и появившегося на Западе всего несколько лет назад. Его дядя согласился платить им ежегодную дань в обмен на охрану границ; Юстин же отказал им в этой плате. В течение следующего года он поступил точно так же с другими получателями щедрот Юстиниана, среди которых был и сам шах Хосров. Такая твердость заметно увеличила его популярность, однако вскоре выяснилось, что его дядя тратил эти деньги с пользой.

Однако народ, ответственный за самое серьезное бедствие, случившееся за время правления Юстина, никогда не получал от Византии денег за ее защиту. Лангобарды были германским племенем, медленно перемещавшимся на юг, на территорию, которая сегодня называется Австрией. Проникнув в Италию в 568 году, они обошли стороной Равенну и встретили на своем пути мало сопротивления, если не считать Павии. Их король Альбоин не продвинулся дальше Тосканы, но некоторые знатные лангобарды пошли дальше и основали независимые герцогства Сполето и Беневент. Таким образом, лангобарды вторглись в Италию не как захватчики, а как переселенцы. Они заключали смешанные браки с италийцами, перенимали их язык, впитывали их культуру и, несомненно, намеревались присвоить себе весь полуостров. Вероятно, они избегали Равенны и городов на побережье Венецианской лагуны по причине своей немногочисленности; Неаполь, Калабрия и Сицилия тоже оставались под властью империи. Лангобарды ни в коей мере не были разрушителями достижений Юстиниана – они стали в Италии новой мощной силой.

Юстин не мог предпринять каких-либо действий против наплыва лангобардов, так как был целиком поглощен проблемой с аварами. В 568 году они ворвались в Далмацию, горя жаждой разрушения, и через три года византийцы были вынуждены просить о перемирии. Заключенный договор стоил Юстину 80 000 серебряных монет – гораздо больше, чем изначально платил аварцам Юстиниан. В том же 571 году сложилась опасная ситуация на востоке, где армяне взбунтовались против Хосрова и обратились за поддержкой к Юстину как к брату во Христе; эту просьбу он никак не мог оставить без внимания. В начале 572 года война с Персией возобновилась. Через год персы захватили важную христианскую епархию – город Дара на реке Тигр – и одновременно опустошили Сирию, откуда, как говорят, они привели не меньше 292 000 пленников. Из их числа Хосров лично отобрал 2000 прекраснейших девственниц-христианок; однако девушки, дойдя до реки, попросили позволения искупаться, отошли подальше от солдат, объяснив это скромностью, а затем утопились, предпочтя смерть потере религии и девственности.

К этому времени император Юстин II начал открыто преследовать монофизитов. Казней и пыток не практиковалось, однако монахов и монахинь выселяли из обителей, а священников-монофизитов больше не признавали. Возможно, причиной этому было быстро прогрессировавшее безумие Юстина. Он часто впадал в неистовство, нападая на любого, кто к нему приближался, или пытался выброситься из окна; для его безопасности на окнах дворца установили решетки. Жена императора Элия София, к которой теперь перешла верховная власть, купила годовое перемирие с Хосровом. В 574 году, когда у ее мужа случилось временное просветление, она убедила его повысить военачальника Тиберия Константина до ранга цезаря, и после этого она и Тиберий правили вместе как два регента. Когда в 578 году Юстин умер, Тиберий был его явным преемником. Его регентство было непростым. Тюрки, впервые появившиеся на страницах западной истории, захватили византийскую крепость в Крыму. В 577 году огромные полчища (около 100 000) славян хлынули во Фракию и Иллирию. Еще более насущной проблемой стала сама Элия София: она все более неохотно делила власть с Тиберием и настаивала на том, чтобы ключи от казны хранились только у нее, выдавая цезарю скудное содержание для него самого и его семьи. Тиберий осмелился постоять за себя только после смерти Юстина: Элию Софию поместили под тщательное наблюдение, которое продолжалось до конца ее дней.

Новый император Тиберий II Константин оказался необычайно популярным. Преследование монофизитов прекратилось, увеличилась власть сената и обеих фракций – венетов и прасинов; армию усилили новым элитным войском из 15 000 варваров, которое через несколько веков превратилось в Варяжскую стражу. Если Тиберию Константину и не хватало величия, то виной этому была его неконтролируемая щедрость. Не удовлетворившись освобождением населения от одной четверти всех взимаемых в империи налогов, он только в первый год своего правления раздал не меньше 7200 фунтов золота. В следующие три года раздали такую же сумму, так что для казны его смерть стала удачей: он умер 13 августа 582 года – как говорят, от яда, добавленного в блюдо с шелковицей.

За неделю до смерти он назначил преемником молодого каппадокийца Маврикия. «Сделай свое правление моей лучшей эпитафией» – это были последние слова умирающего императора; и в следующие 20 лет Маврикий правил твердой и умелой рукой. Он всерьез задумался об оставшихся после Юстиниана завоеваниях в Италии и Африке. Результатом этих размышлений стали два его великих экзархата[26] – Равенна и Карфаген. Они были организованы по строгому военному образцу, с абсолютной властью экзарха как над военными, так и над гражданскими делами, и потому служили главными западными аванпостами императорской власти. Хорошие новости приходили и из Персии. Старый Хосров Аноширван умер в 579 году; его преемником стал сын Ормизд. Однако его убили во время переворота в 590 году, и его сын Хосров II Парвиз бежал в Византию и обратился к Маврикию за помощью. Император воспользовался этой возможностью и охотно предоставил ему необходимую помощь в обмен на мирный договор, по условиям которого персидская часть Армении и Восточная Месопотамия переходили к Византии. В 591 году молодой Хосров II при поддержке Маврикия сверг оппозицию и полностью сдержал данные обещания.

Главной проблемой для Маврикия стала нехватка денег. Расточительность его предшественника практически разорила империю, а военные действия и выплата дани так и не дали ему как следует пополнить имперскую казну. Результатом стала бережливость, постепенно приобретшая навязчивый характер. Уже в 588 году уменьшение на четверть продовольственного обеспечения армии привело к мятежу на востоке. В 599 году Маврикий отказался выкупать 12 000 пленников, захваченных аварами, которые в результате всех предали смерти. В 602 году император принял самое губительное решение, приказав армии не возвращаться на зиму домой, а оставаться на негостеприимных варварских землях за Дунаем. После восьми месяцев военных походов армия была измотана. По традиции солдаты всегда возвращались на зиму к семьям. Теперь им предстояло столкнуться с холодом и другими неудобствами зимы, проведенной в палатках за счет местного населения и под постоянной угрозой со стороны варваров. Наотрез отказавшись двигаться дальше, солдаты подняли на щиты одного из своих центурионов, некоего Фоку, и провозгласили его своим вождем, подчеркивая при этом, что они не назначают его своим императором. Они не желали больше терпеть Маврикия, но охотно признали бы его преемником его семнадцатилетнего сына Феодосия либо тестя Германа.

Маврикий немедленно обвинил их обоих в измене. Феодосия высекли, а Герман укрылся в соборе Святой Софии, где успешно сопротивлялся нескольким попыткам вытащить его оттуда. К этому времени мятежи начались по всей столице, и у дворца собралась разгневанная толпа. В ту ночь Маврикий, его жена и восемь детей ускользнули из дворца и через Мраморное море добрались до Никомедии. Здесь император остался со своей семьей, а Феодосий направился на восток, в Персию. Хосров был обязан Маврикию своим троном, и у него появилась возможность отплатить ему за это.

Тем временем в Константинополе Герман вышел из храма Святой Софии и явился претендовать на трон. Однако Фока, несмотря на заявления своих боевых товарищей, тоже имел имперские амбиции. Он отправил послание, которое зачитали с амвона в храме Святой Софии: патриарх, сенат и народ должны были немедленно явиться в церковь Иоанна Крестителя, и там Фоку через несколько часов короновали как римского императора. На следующее утро он триумфально въехал в столицу, а через день с еще большим размахом наделил свою жену Леонтию титулом августы. Тем временем отряд солдат быстро выследил беглецов. Говорят, что император бесстрастно смотрел, как у него на глазах убивают четырех его младших детей; затем он сам предстал перед палачом, который убил его одним ударом. Тела бросили в море, и командир отряда вернулся в Константинополь, привезя с собой пять голов.

Во многих смыслах Маврикий оказался мудрым и дальновидным государственным деятелем. Он заново начертил административную карту империи, включив ее разбросанные владения на востоке и западе в усовершенствованную систему провинций. С этого времени главная ответственность лежала на военных, а не на гражданских властях. Если бы такая строгая организация существовала во времена Юстиниана, завоевать Италию было бы гораздо легче. Таким образом, благодаря сочетанию решительности, прозорливости и усердного труда Маврикий оставил империю гораздо более сильной, чем она была до него. Если бы он давал своим солдатам побольше хлеба, а народу – развлечений, он мог бы легко избежать своей участи. Однако и при сложившихся обстоятельствах прошло всего несколько недель, и подданные уже начали оплакивать его смерть.

Внешность императора Фоки совершенно не располагала к нему людей. У него была копна спутанных рыжих волос и густые нависшие брови, сросшиеся на переносице; лицо обезображивал огромный воспаленный шрам, который становился темно-красным, когда Фока раздражался, что делало его внешность еще более отвратительной. Однако его характер был страшнее внешности. Дебошир и пьяница, он был патологически жесток и больше всего наслаждался видом крови. До его прихода к власти пытки в империи применялись редко; именно Фока ввел в практику дыбу, ослепление и расчленение, которые широко применялись в следующие столетия. Восьмилетнее правление Фоки привело империю к низшей точке упадка. Гибель Маврикия и его сыновей оказалась лишь началом: казни и узаконенные убийства следовали одно за другим, в том числе и убийство Феодосия, старшего сына бывшего императора. Единственными выжившими членами его семьи стали Герман, которого пощадили при условии, что он станет священником, и императрица Константина, которую вместе с тремя дочерями отправили в монастырь. Всех остальных, заподозренных в верности Маврикию, зарубили, задушили или, что бывало чаще, медленно замучили.

В 603 году шах Хосров II Парвиз послал на Византию огромную армию. В империи к тому времени остался лишь один первоклассный военачальник – некий Нарсес (не имевший никакого отношения к его более известному тезке), при упоминании которого, как говорят, любой персидский ребенок плакал от ужаса. Ради Маврикия Нарсес взялся бы за оружие; ради Фоки он отказался сдвинуться с места. Он поднял мятеж, захватил Эдессу и обратился к Хосрову за помощью. Они втайне встретились и составили план. Фока бросил всю мощь армии против наступающих персов, но это не дало результата. Нарсеса заманили в Константинополь, гарантировав ему безопасность, якобы для обсуждения условий мира. Если бы император действовал честно, он смог бы даже завоевать преданность своего военачальника. Вместо этого Нарсеса схватили и сожгли заживо, и Фока одним махом лишил себя лучшего полководца. В течение следующих четырех лет персы захватили большую часть Западной Месопотамии и Сирии, Армению и Каппадокию, Пафлагонию и Галатию; они двигались безжалостной волной до тех пор, пока авангард их войска не разбил лагерь в Халкидоне, совсем близко от столицы. Тем временем на Балканский полуостров хлынули славяне и авары.

В период кризиса у людей могло бы возникнуть чувство солидарности, которое Фоке следовало бы поощрять. Вместо этого он затеял решительную кампанию по насильственному обращению евреев в христианство. Большинство его предполагаемых жертв проживало в восточных провинциях, то есть на линии фронта, перед лицом готовящихся к нападению персов. Заставить их отвернуться от империи в такое время было невероятным недомыслием. Евреи Антиохии подняли восстание и, в свою очередь, устроили массовую резню среди местных христиан, с особой непристойностью убив патриарха Анастасия II[27]. Тысячи перепуганных жителей – и христиан, и евреев – спасались от резни и искали убежища на территории, которую контролировали персы. Империя погрузилась в анархию, последовала череда быстро сменявших друг друга заговоров. Среди бесчисленных казенных оказалась бывшая императрица Константина и три ее дочери. В столице прасины подняли мятеж и подожгли несколько общественных зданий; в восточных провинциях царил хаос. Повсюду христиане и евреи готовы были вцепиться друг другу в горло; евреи открыто заключали союзы с персами, которые принимали их с распростертыми объятиями.

В конце концов спасение пришло из Африки. Экзархом Карфагена был отставной военачальник Ираклий. Он и его брат и заместитель Григорий уже достигли пожилого возраста и были слишком стары, чтобы предпринимать какие-то решительные действия помимо отказа в поставках зерна, от которых зависела столица; однако в 608 году они собрали довольно большую армию и подготовили военный флот. Командование над армией получил сын Георгия Никита, а над флотом – сын Ираклия Ираклий Младший. К концу года Никита отправился по суше в Египет, где захватил Александрию, а затем двинулся дальше; в 609 году молодой Ираклий отправился морем в Фессалоники, где собрал еще людей и корабли, и летом 610 года отправился в Константинополь.

В среду 3 октября эти грозные силы подошли через Мраморное море к Золотому Рогу. Ираклия тайно уверили, что в городе его встретят как освободителя, и это оказалось правдой. Через два дня взятого в плен императора доставили на лодке на корабль Ираклия.

– Вот как ты правишь империей? – спросил Ираклий.

– А ты будешь править ею лучше? – с неожиданной смелостью спросил Фока.

Это был хороший вопрос, но вряд ли рассчитанный на милосердие Ираклия. Фоку, его приспешников и друзей сразу казнили. В тот же день в императорском дворце прошли две отдельные, хотя и проведенные почти одновременно церемонии. Сначала Ираклий женился: его жена, которую прежде звали Фабия, стала Евдокией. Сразу после этого его короновали.

Смерть Ираклия, хоть и ожидаемая, повергла Византию в хаос; источником всех проблем стала Мартина, вынудившая его составить завещание, по которому империей должны были совместно править Константин, Ираклий Младший и она сама. При общем скоплении народа в Ипподроме она дала понять, что собирается применять свою власть на практике, но византийцы, которые давно ей не доверяли, не желали об этом слышать. Они могли неохотно выказывать ей уважение как матери императора, но подчиняться только ее сыновьям – родному и приемному. 25 мая 641 года умер давно болевший Константин. Не убили ли его по приказу Мартины? Он, безусловно, чувствовал, что ему грозит опасность, иначе зачем бы ему переезжать в Халкидон и со смертного одра просить армию защитить его детей? Он напрасно тревожился: жители Константинополя устали от честолюбия и высокомерия Мартины, а также от горячей поддержки, которую она выказывала монофелитству. Летом 641 года, в ответ на все более настойчивые народные протесты, Ираклия, 11-летнего сына Константина, короновали и изменили ему имя, назвав Константом; а в сентябре Мартину и Ираклия Младшего (Ираклона) арестовали. Мартине отрезали язык, а Ираклию – нос[29]; их обоих сослали на Родос. Если императрица и ее сын действительно были цареубийцами, то им повезло отделаться так легко.

27-летнее правление Константа II, в начале которого регентство взял на себя сенат, омрачала постоянная борьба с сарацинами. В 642 году Александрия досталась мусульманскому военачальнику Амру, который до основания разрушил ее стены и основал новую столицу в Фустате (нынешний Каир). Похоже, местное население, как и их сирийские и палестинские соседи, считало завоевателей приятным разнообразием по сравнению с византийцами. Лишив таким образом империю ее богатейшей провинции, завоеватели двинулись дальше на запад вдоль североафриканского побережья и в 647 году нанесли сокрушительное поражение экзархату Карфаген.

С воцарением в 644 году нового халифа Османа началось строительство флота, которым руководил Муавия ибн Абу Суфьян, управлявший Сирией. Первой целью стал Кипр – одна из главных морских баз империи; его столицу Констанцию разграбили, все сооружения в гавани разрушили, а прилегающие территории опустошили. В 654 году Муавия затеял еще более грозный поход и захватил остров Родос. Это окончательно убедило Константа II в том, что он должен проявить инициативу. В следующем году императорский флот поплыл вдоль побережья на юг и встретился с сарацинским флотом у современного Финике в Ликии. Впереди было целое тысячелетие морских сражений между мусульманами и христианами, но этот первый бой оказался катастрофой: византийский флот был уничтожен, а Константу II удалось бежать, лишь поменявшись одеждой с одним из своих подданных.

Теперь ситуация и в самом деле выглядела серьезно; однако 17 июня 656 года халифа Османа убили в его доме в Медине. Али, зятя пророка, сразу избрали его преемником. Муавия, которого в это же время провозгласили правителем в Сирии, обвинил Али в соучастии в убийстве и поклялся ему отомстить. Последовавшая за этим борьба за власть продолжалась до 661 года, когда Али тоже убили, и верховная власть досталась Муавии. В течение следующих нескольких лет мусульманский мир сотрясали волнения, и Византия смогла перевести дух.

Почему же Констант II ждал четырнадцать лет, прежде чем выступить против врага? Главным образом потому, что неприязнь, вызванная монофелитскими противоречиями и интригами Мартины, привела к опасному расколу среди жителей Константинополя. Прежде чем пускаться в зарубежные авантюры, требовалось каким-то образом восстановить религиозное и политическое единство. У самого Константа никогда не было времени на богословские размышления, однако в 647 году, когда споры привели к тому, что папа Теодор I отлучил от церкви константинопольского патриарха Павла, его реакция оказалась столь характерной, что явно исходила от него самого. В начале 648 года, в возрасте 18 лет, он издал эдикт, что весь спор следовало предать забвению и что предшествовавшее ему положение дел должно продолжаться, «как если бы этот вопрос никогда не возникал». Если какой-либо епископ осмелится даже поднять эту тему, его лишат сана, а частное лицо за этот же проступок подвергнут порке и изгонят. Трудно не посочувствовать императору, однако проблема не исчезла. В 649 году сменивший Теодора папа Мартин I созвал собор в Латеранском дворце, и на этом соборе монофелитство вновь осудили; затем он послал императору полный отчет о принятых на соборе решениях под видом письма, в котором он предлагал Константу выразить свое отвращение к монофелитству в похожих выражениях. Папе было неведомо, что еще до того, как он составил свое письмо, экзарх Равенны уже ехал в Италию, чтобы его арестовать; основание для ареста было довольно шаткое: избрание папы не было представлено для рассмотрения и одобрения в Константинополе.

В Константинополе царил опасно низкий нравственный дух. Филиппик-Вардан оказался безнадежным гедонистом, который в минуты серьезности интересовался лишь возрождением прежних богословских споров и пытался вновь навязать монофелитский компромисс. Папа Константин, которого привела в ужас судьба его друга Юстиниана II, отказался признавать Филиппика.

Булгарскому хану Тервелю убийство Юстиниана дало именно ту возможность, которая ему требовалась. Он вторгся в империю второй раз и снова подошел к стенам Константинополя. Если император хотел прогнать завоевателей, у него не было иного выбора, кроме как призвать дополнительные войска из Опсикиона[35]. Это решение оказалось для него гибельным: жители фемы не питали верности к выскочке, который узурпировал трон и относился к управлению страной как к игре. 3 июня 713 года, вскоре после того, как Филиппик-Вардан после утреннего пира с друзьями удалился поспать, в его опочивальню ворвалась группа солдат. Они погнали его на Ипподром, где ему выкололи глаза. Он пробыл на престоле всего 19 месяцев.

На этот раз выбор сената и народа пал на некоего Артемия, старшего секретаря бывшего императора. На следующий день, на Троицу, его короновали как императора Анастасия II. Анастасий оказался гораздо более способным правителем, чем его предшественник. Первой задачей была оборона. Булгары отступили на свои земли, и теперь нужно было что-то делать с арабами, которые, по грозным сообщениям императорских шпионов, готовились к новой полномасштабной атаке. Анастасий сразу начал основательный ремонт и укрепление городских стен; государственные зернохранилища доверху наполнили зерном, всем жителям приказали запасти еды для своих семей на три года, а тем временем работа на верфях кипела как никогда прежде. Империю больше не застанут врасплох, и появилась мысль: нельзя ли вообще предотвратить нападение арабов? В начале 715 года Анастасий решил нанести упреждающий удар сарацинам, используя в качестве базы остров Родос. Увы, войска Опсикиона пристрастились к мятежам. Едва прибыв на Родос, они набросились на Иоанна, логофета геникона[36], который командовал экспедицией, и забили его до смерти. После этого они двинулись на Константинополь, подобрав по дороге безобидного сборщика налогов по имени Феодосий, которого они по непонятной причине решили провозгласить императором – честь, которая оказалась для него и неожиданной, и нежеланной. Анастасия низложили, и он удалился в монастырь в Фессалониках.

С восшествием на престол Феодосия III в Византии за последние 20 лет сменилось не меньше шести императоров, причем правление пяти из них завершилось насильственно. Никогда еще с основания Константинополя не было столь долгого периода постоянной анархии. Впрочем, спасение было близко; его орудием стал Лев, которого часто называют исавром, хотя он вовсе им не был. Однако он был первоклассным военачальником, которого Анастасий назначил стратегом в фему Анатолик, одну из крупнейших и важнейших фем империи, находившуюся в центральной части Малой Азии.

Несколькими годами ранее Лев предусмотрительно заручился поддержкой Артавазда, стратега Армениакона[37], пообещав ему в обмен на это руку своей дочери и чин куропалата – один из высших в Византии. Ныне они двинулись на Константинополь. В Никомедии союзники легко победили небольшое войско под командованием сына Феодосия, взяв в плен и его, и всех его домочадцев. Из Никомедии Лев начал переговоры с сенатом и патриархом. Их не понадобилось долго убеждать: сарацины могли возобновить нападения в любое время, и если Константинополю грозила новая осада, то у них почти не было сомнений в том, кого они предпочтут видеть своим правителем. В начале 717 года Феодосий, заручившись гарантией неприкосновенности для себя и своего сына, удалился в монастырь в Эфесе, а 25 марта в город триумфально вошел через Золотые ворота величайший император со времен Ираклия. Лев успел вовремя: в середине лета 717 года брат халифа Маслама ибн Абдул-Малик двинулся через Малую Азию во главе восьмидесятитысячного войска и уже 15 августа стоял у стен Константинополя. Всего две недели спустя, 1 сентября, по приказу Масламы Сулейман ибн Муад[38] вошел в Мраморное море с флотом, который, по оценкам летописцев, состоял из 1800 кораблей. Началась осада.

Лев III был к ней готов. В течение пяти месяцев, прошедших с его коронации, он активно продолжал возведение оборонительных сооружений и обеспечение подданных всем необходимым для защиты. Во время прошлой осады бои происходили лишь в летние месяцы, но на сей раз они шли и на протяжении самой лютой зимы на людской памяти. Конечно, сильнее всего страдали осаждающие, которым негде было укрыться, кроме тонких шатров и палаток. Вскоре им пришлось есть своих лошадей, ослов и верблюдов, а в конце концов и плоть умерших людей. За голодом, как всегда, пришли болезни, а поскольку в мерзлой земле хоронить умерших было невозможно, их бросали в Мраморное море. Ранее, 1 октября 717 года, умер халиф Сулейман. В море греческий огонь собирал ежедневную дань в виде сожженных сарацинских кораблей. Однако окончательный удар по врагу нанесло войско булгар. Булгары не питали любви к византийцам, но они решили, что в случае падения Константинополя он должен достаться им, а не арабам. На исходе весны они пришли с севера, набросились на больных и павших духом сарацин и, как сообщается, убили около 20 000 человек. Маслама наконец дал сигнал к отступлению. Остатки наземной армии потащились в Сирию; из всего флота, в основном ставшего непригодным для плавания, домой вернулись лишь пять кораблей.

Одержав столь решительную победу, император целиком оправдал свои притязания на власть. Всего за двенадцать лет (ему к тому времени вряд ли было сильно за тридцать) Лев возвысился от простого крестьянина до императора Византии и спас империю от гибели. И все же, как ни странно, его главное притязание на славу не основано ни на одном из этих достижений. Его величайший и самый судьбоносный шаг был еще впереди. Он касался вопросов вековой давности: стоит считать искусство союзником религии или же ее коварным врагом? Возможно ли изобразить божественную сущность? А если возможно, то дозволено ли это?

Новым византийским императором стал предводитель восстания, в результате которого была низложена Ирина, бывший логофет казначейства, назвавшийся Никифором I. Он был полон решимости навести порядок в империи, и его весьма беспокоил вопрос, как именно это сделать. К несчастью, он вызвал ненависть монаха-летописца Феофана, который остается для нас единственным надежным источником сведений об этом периоде, так что в течение многих веков Никифор пользовался дурной репутацией. На самом же деле мало кто сумел бы поставить Византию на ноги лучше, чем он. Освобождение от налогов, объявленное Ириной, отменили; прочие сборы серьезно увеличились. Частные ссуды купцам запретили, владельцам кораблей разрешили получать ссуды только от государства, которое взимало за них 17 %. Император приказал своим чиновникам в провинциях обращаться с епископами и священниками «как с рабами»; еще больше презрения он проявлял к монастырям (отсюда и гнев Феофана): он расквартировал в них войска, конфисковал монастырскую собственность без компенсаций и обложил подушным налогом их обитателей и наемных работников. Вскоре экономическое положение государства стало более устойчивым по сравнению с прежними годами.

Никифор написал халифу, что больше не будет платить дань. В ответ Гарун аль-Рашид немедленно начал наступление, которое нанесло империи еще больший ущерб, когда византийский полководец Вардан Турк внезапно взбунтовался и объявил себя императором. Восстание почти сразу подавили, но сарацины успели захватить значительные территории. Гарун умер в 809 году, но к тому времени Никифор был занят на двух других фронтах. Первый из них находился в регионе, который занимает нынешняя Греция. В VI веке туда пришли славяне, и императорские указы там практически не действовали. К счастью, переселенцы не доставляли особых хлопот, но усилившиеся болгары представляли собой новую опасность. Огромное славянское объединение, занимавшее территории от Дуная до мыса Матапан, создавало не очень приятную перспективу, и поэтому в 805 году Никифор решил устроить масштабное переселение на Пелопоннес, куда свозили греков со всей империи. С ними туда пришла и христианская религия, в которую славяне еще не обратились. Как и большинство подобных программ, это переселение состоялось исключительно по принуждению; однако без него история Балкан была бы совершенно иной.

Переселение случилось как раз вовремя: в этом десятилетии произошло усиление Крума, одного из самых грозных предводителей болгар. Сначала он уничтожил аваров, затем, в 807 году, объединил дунайских болгар с теми, что жили в Трансильвании, сделав из них одну нацию. В конце осени 808 года он разбил византийскую армию у реки Стримон, а еще через полгода добрался до Софии и перебил весь ее гарнизон. Такая жестокость не могла остаться безнаказанной. Никифор немедленно покинул столицу во главе армии и при помощи нескольких форсированных переходов к Пасхе дошел до болгарской столицы Плиски, которая оказалась практически незащищенной. Деревянный дворец хана был сожжен дотла. Дойдя до Софии, Никифор остался там, чтобы заново отстроить крепость, а затем триумфально вернулся в Константинополь.

Весь 810 год император провел в подготовке к решающей кампании против Крума. С тех пор как умер Гарун, на восточной границе было спокойно, и армии азиатских фем могли присоединиться к своим европейским товарищам по оружию. В мае 811 года огромное войско вышло через Золотые ворота. Во главе его ехали император и его сын Ставракий. Плиску снова разрушили; Никифор не пощадил ни женщин, ни детей (говорят, что младенцев бросали в молотилки). 24 июля, все еще преследуя своего врага, он повел войско через скалистое ущелье, и болгары воспользовались благоприятным случаем, чтобы за ночь перегородить оба выхода из ущелья высоким деревянным частоколом. На рассвете Никифор понял, что попал в ловушку. Большинство его солдат изрубили мечами, а из тех, кто остался, многие сгорели, когда болгары подожгли частокол, а прочие погибли под искусственно вызванными обвалами. Бежать удалось немногим, в основном это была кавалерия, но из-за преследовавших их болгарских всадников они в панике прыгали в реку, и многие утонули. Ставракия, который испытывал невыносимые муки из-за поврежденного позвоночника, понесли обратно в Константинополь. Тело Никифора нашли на месте боя и отнесли в лагерь болгар, где отрубили ему голову и насадили ее на кол. Позже Крум приказал оправить череп Никифора в серебро и до конца жизни использовал его в качестве чаши для питья.

На Босфоре весть о смерти императора вызвала ужас. Люди никогда не любили Никифора, но были глубоко оскорблены этим поражением. Теперь они нуждались в новом сильном правителе, способном восстановить армию и вести переговоры с Карлом Великим, который все более настойчиво требовал признания своих имперских притязаний. Ждать чего-то подобного от Ставракия не приходилось – парализованный и страдающий от постоянных болей, он вызывал лишь жалость. Поскольку Ставракий был бездетен, он явно должен был отречься от престола в пользу единственного родственника мужского пола – мужа его сестры Михаила Рангаве, чье почти чудесное спасение из роковой битвы словно говорило о некоем Божьем расположении. Таким образом, 2 октября 811 года Михаил был коронован василевсом. Ставракия постригли в монахи; он умер в монастыре три месяца спустя.

В 847 году старого и мудрого патриарха Мефодия сменил Игнатий – один из трех кастрированных сыновей низложенного императора Михаила I. Помимо императорской крови, у Игнатия были и другие достоинства: он всегда без колебаний выступал в поддержку икон, а его монастырь на острове Теревинтос в Мраморном море был известен как прибежище для всех сторонников его взглядов. Однако в тех вопросах, где Мефодий проявлял умеренность и готовность к примирению, Игнатий был ограниченным фанатиком, который, не дождавшись окончания церемонии собственного рукоположения, приказал архиепископу Сиракуз Григорию Асбестасу покинуть церковь – тот был человеком умеренных взглядов, а следовательно, заклятым врагом Игнатия. Через шесть лет Игнатий лишил Григория сана и отлучил от церкви.

Григорий последовательно обращался к двум римским папам с просьбой восстановить его в духовном сане, однако Игнатий всегда поддерживал папское верховенство, и у Ватикана не было никакого желания вступать с ним в конфликт. К этому времени те, кто раньше придерживался умеренных взглядов, были полны решимости каким-то образом избавиться от патриарха и нашли куда более способного предводителя, чем Григорий. Его звали Фотий. Он тоже был аристократом, условно связанным с императором родственными узами через брак. Он также был самым образованным ученым своего времени, способным заткнуть за пояс Игнатия, чей разум был слишком ограничен, чтобы вместить что-либо, кроме наиболее простых доктрин. Однако Фотий не был церковнослужителем. Он избрал карьеру в императорской канцелярии, и, когда Варда пришел к власти, Фотий неизбежно стал его ближайшим другом и советником. Мало какое иное событие могло стать для патриарха Игнатия более неприятным. К тому же Варда имел несчастье влюбиться в свою невестку, ради которой бросил жену, и вызванный этим скандал обсуждал весь Константинополь. Игнатий отлучил его от церкви, а на праздник Богоявления в 858 году отказал в причастии. С того времени Варда ждал возможности отомстить. Она появилась, когда император наконец решил отослать свою мать и незамужних сестер в монастырь. Однако, когда он призвал Игнатия, чтобы обрить им головы, тот наотрез отказался это делать. Варда с легкостью убедил императора, что это может означать лишь одно: патриарх и императрица объединились против него. Игнатия арестовали и без суда сослали в его монастырь на острове Теревинтос.

Очевидным кандидатом на его место был Фотий, однако требовалось преодолеть два препятствия. Прежде всего, он был мирянином, но эту проблему решили легко: 20 декабря его постригли в монахи, 21 сделали псаломщиком, 22 он стал иподиаконом, 23 диаконом, 24 священником, а на Рождество Фотия рукоположил в сан епископа его друг Григорий Асбестас. Затем сразу последовало его возведение на папский престол. Второе препятствие было более серьезным: никакое давление не могло заставить Игнатия добровольно покинуть престол. Фотий мог занимать папский престол лишь de facto, без всякой надежды сделать это de jure – пока (или если) Игнатий не передумает.

Пока же он написал папе римскому Николаю I о своем повышении. Письмо было образцом такта и дипломатии, однако оно сопровождалось вторым письмом, якобы от самого императора, в котором говорилось, что Игнатий пренебрегал своей паствой и был смещен в установленном порядке; папа справедливо заподозрил, что оба этих утверждения не соответствуют действительности. Папа Николай I, разумеется, не собирался признавать Фотия патриархом без дальнейшего расследования. В ответном письме он предложил созвать в следующем году совет и провести расследование в Константинополе, куда он отправит двух уполномоченных, которые затем предоставят ему лично отчет о следствии. Он также вскользь напомнил о сицилийской и калабрийской епархиях, о наместничестве в Фессалониках и о других балканских епархиях, которые Лев III вывел из-под юрисдикции Рима и отдал в управление Константинополю – не пора ли вернуть их под папский контроль? Разумеется, не было открыто высказано никакого предложения в духе quid pro quo[46], но намек был вполне прозрачным.

В середине лета 860 года жители Константинополя пережили самое ужасное событие на их памяти: 18 июня флот примерно из 200 кораблей внезапно приплыл из Черного моря к устью Босфора и стал продвигаться к городу, по пути грабя прибрежные монастыри, сжигая села и мародерствуя. Некоторые суда вошли в Мраморное море, чтобы опустошить Принцевы острова, но большая часть кораблей бросила якорь у входа в Золотой Рог. Это было первое настоящее столкновение византийцев с русами. Предводителями последних были, вероятно, вовсе не славяне, а норманны – представители массовой миграции из Скандинавии, которая началась к концу VIII века. Примерно в 830 году они основали каганат в верховьях Волги, а четверть века спустя уже использовали эту могучую реку, а также Днепр и Дон, чтобы доплывать на своих ладьях до крупных торговых городов на Черном море. С ними приплыли их славянские подданные, которые вскоре их поглотили.

Ситуация была еще серьезней из-за отсутствия в Азии императора, главнокомандующего и большей части армии. Префект Оорифа, под командованием которого осталась столица, отправил посланцев к императору, и тот немедленно вернулся, однако грабители уже уплыли по Босфору обратно в Черное море. Почему они отбыли так рано? Фотий, который прочел две проповеди об этом набеге, приписывает это чудотворной плащанице Богородицы, которую пронесли вдоль стен города, что и вызвало немедленное отступление нападавших. Однако скорее всего, захватчики обнаружили, что город неприступен, и, исчерпав возможности грабежа вне его стен, просто завершили набег.

Как бы то ни было, после этого события престиж Фотия возрос. Игнатию же повезло меньше. Вначале его перевезли в Гиерию, где поселили в сарае для коз, а затем отправили в Константинополь и бросили в тюрьму, где в результате побоев он лишился двух зубов. После этого его перевезли на Лесбос, откуда через полгода позволили вернуться в свой монастырь. Теперь настала очередь русов. Те, кто поплыл в Мраморное море, напали на остров Теревинтос, разграбили монастырь и убили не меньше 22 монахов. Самому Игнатию едва удалось спастись. Эту катастрофу многие расценили как еще один знак божественного недовольства, но упрямый старый евнух не сдавался. Он выжидал и надеялся на папу Николая I, чьи посланники должны были прибыть весной.

Посланники папы – Захарий из Ананьи и Родоальд из Порту – добрались до Константинополя в апреле 861 года и немедленно оказались под серьезным давлением со стороны Фотия: они попали в нескончаемую череду церковных служб, пиров и всяческих развлечений, а сам патриарх тем временем то поражал их своей эрудицией, то пленял обаянием. Однако аудиенции у императора были менее приятными – он неоднократно намекал, что возвращение посланников домой целиком зависит от его благосклонности. Вот так, используя разумное сочетание умасливания и завуалированных угроз, папским посланникам дали понять, на чью сторону они должны встать. Им даже мельком не дали взглянуть на Игнатия до того, как его привели в храм отвечать на обвинения. Затем он, словно обычный монах, должен был слушать, как 72 свидетеля дают показания в том, что его назначение на патриарший престол произошло благодаря императрице Феодоре, а не по итогам канонического избрания. Его смещение подтвердили официальным документом, под которым среди прочих стояли подписи Захария и Родоальда.

Папа Николай I пришел в ярость и ясно дал понять несчастным прелатам, насколько он ими недоволен. Они предали интересы самой церкви, не получив взамен ни единой уступки. Жалкие посланцы хотя бы упомянули в разговоре с Фотием иллирийские епархии? Нет, они этого не сделали. И тут в Рим прибыл некий Феогност, который открыто выступил в защиту смещенного патриарха и подробно рассказал о несправедливости следствия, о вероломстве свидетелей, о беззаконном поведении Фотия, о верности Игнатия Риму и о несчастьях, которые ему пришлось претерпеть. В попытке заставить его отречься от патриаршества его снова арестовали, подвергли новым избиениям, две недели морили голодом и заточили в тюрьму в храме Святых Апостолов, где растянули на оскверненном саркофаге главного иконоборца Константина V, привязав к лодыжкам тяжелые камни. Наконец, когда он был уже почти в бессознательном состоянии, ему в руку сунули перо и, водя его рукой, поставили подпись на пергаменте, после чего Фотий своей рукой написал на нем акт об отречении. Несмотря на очевидные неправдоподобные преувеличения, папа больше не колебался: в апреле 863 года в Латеранском дворце собрался синод, который лишил Фотия всех богословских чинов и восстановил на прежних постах и Игнатия, и всех, кто лишился должности в связи с его делом.

Без сомнения, император и его патриарх были крайне раздражены непреклонностью папы, но Михаил был настроен особенно агрессивно. Как мы убедились, 863 год оказался чем-то вроде annus mirabilis[47] для византийского оружия, однако в сфере религии происходили события, по сравнению с которыми весь спор касательно Фотия должен был казаться совершенно незначительным. В разгар ссоры между папой Николаем и Фотием в Константинополь прибыли послы от князя Моравии Ростислава. Их повелитель желал, чтобы все его подданные приняли христианство, однако все те христианские учителя, которых они выслушали, излагали противоречащие друг другу учения. Не пошлет ли император в Моравию заслуживающих доверия миссионеров, у которых можно научиться истине?

По крайней мере, так гласит легенда. Миссия в Моравию действительно состоялась, но массовое обращение в какую-либо религию почти всегда имеет политическую подоплеку, и этот случай не был исключением. В начале 862 года король Восточнофранкского королевства Людовик II Немецкий заключил союзный договор с болгарским правителем Борисом, и Ростислав отчаянно нуждался в союзнике, так что главной целью его миссии было предупредить византийского императора об опасности и убедить его взяться за оружие против соседей-болгар. Предложение о принятии православного христианства было лишь дополнительным стимулом, особенно учитывая, что Борис мог в любое время объявить о массовом обращении в христианство собственного народа и почти наверняка повел бы его под крыло Рима.

Для Фотия это стало возможностью не только расширить влияние православия далеко на северо-запад; еще больше его радовала возможность нанести серьезный удар папской власти. Для этого у него имелся идеальный кандидат – монах из Фессалоник Константин Философ, который позже принял славянское имя Кирилл. Блестящий ученый с великолепными способностями к языкам, он учился под руководством самого Фотия, который назначил его библиотекарем. Впоследствии он отправился с миссией к хазарам, проповедовал им на их языке и многих обратил в христианство.

Что касается военного вмешательства, то император Михаил изначально отнесся к этой идее без энтузиазма, не желая прерывать весьма успешное продвижение на восточном фронте ради западной кампании, которая была чревата большими проблемами. Однако предоставить Людовику свободу действий на Балканах означало накликать беду. Несколько полков призвали обратно в Константинополь, и армия во главе с императором перешла через границу, пока флот готовили к войне. Летом 863 года корабли вышли через Босфор в Черное море и бросили якорь у берегов Болгарского царства. Время было самое подходящее: основные силы болгар находились на севере, а юг был охвачен самым лютым за весь век голодом. Борис I немедленно отправил к Михаилу послов, чтобы обсудить условия, которые оказались достаточно простыми: болгарский правитель должен отказаться от союза с франками и принять христианство по православному обряду. Борис согласился с почти непристойной поспешностью. В сентябре 865 года он приехал в Константинополь, где его крестил патриарх; он принял имя Михаил, а его крестным отцом стал сам император.

Кирилл же весной 864 года отправился с миссией в Моравию в сопровождении своего брата Мефодия. Они пробыли в Моравии более трех лет. Согласно древнему преданию, Кирилл изобрел новый алфавит для письменной передачи славянской речи, которая прежде не имела письменности, а затем записал этим алфавитом Библию и некоторые части литургии. Однако для этого он избрал македонский славянский язык, который жители Моравии совершенно не понимали, так что нет ничего удивительного в том, что результаты его миссии оказались весьма неутешительными. Тем не менее, обеспечив славянские народы алфавитом, адаптированным под фонетические особенности их языков, Кирилл и Мефодий заложили основу для развития грамотности, и именно за это их больше всего почитают сегодня.

Пока два ученых святых возделывали свой моравский виноградник, Бориса снедало все большее беспокойство. Его царство внезапно наводнили греческие и армянские священники, спорившие друг с другом по поводу невразумительных вопросов вероучения, непонятного для его подданных, большинство из которых с ужасом обнаружили, что они не только должны подчиняться этим противоречащим друг другу чужеземцам, но еще и предоставлять им кров и пропитание. Было и еще кое-что: величественная церемония собственного крещения в храме Святой Софии произвела на Бориса глубокое впечатление; он хотел, чтобы подобные церемонии проводились для его народа и чтобы проводили их представители этого народа. По этой причине он написал Фотию, прося того назначить в Болгарии патриарха.

Пожалуй, именно тогда Фотий совершил самую серьезную в своей жизни ошибку. Он не только отказал Борису в его просьбе, но и сделал это безо всяких размышлений. Борис также перечислил некоторые мелкие детали православных традиций, которые шли вразрез с местными обычаями, предлагая позволить населению сохранить их, что позволило бы в значительной степени преодолеть сопротивление народа новой вере. Некоторые из его предложений Фотий отверг, остальные просто проигнорировал. Борис пришел в ярость. Он был рад стать крестником императора, но не был его вассалом. Прекрасно сознавая возможность натравить друг на друга патриарха и папу римского, летом 866 года он отправил к папе Николаю I делегацию со списком тех вопросов, которые отказался рассмотреть Фотий, добавив к ним несколько новых, и попросил папу высказаться по каждому из них.

Николай увидел в этом благоприятную для себя возможность. Он немедленно отправил к болгарскому двору еще двух епископов, снабдив их подробнейшими ответами на все 106 вопросов, заданные Борисом; он пошел на все возможные уступки, которые позволяло каноническое право, а в тех вопросах, где уступки оказались невозможными, объяснил причины своего отказа. Он согласился с тем, что и мужчины, и женщины могут носить штаны, а также тюрбаны – только не в церкви. Когда византийцы утверждали, что нельзя мыться по средам и пятницам, они говорили вздор; не было также причин воздерживаться от молока и сыра во время Великого поста. В то же время все языческие практики были запрещены, включая греческую традицию гадать, открыв Библию на случайно выбранной странице. Запрещалось и двоеженство.

Болгары были разочарованы запретом двоеженства, но в целом ответы папы их более чем устроили. Борис радостно поклялся в вечной преданности св. Петру и с большим облегчением выслал из своего царства всех православных миссионеров. Их коллеги-католики не замедлили явиться на их место.

Избавившись наконец от бремени в виде соправителя, Василий, не теряя времени, принялся направлять жизнь империи в совершенно иное русло. Тело Михаила III едва успело остыть, как Фотия лишили сана патриарха. Он и пальцем не пошевелил, чтобы осудить убийство кесаря Варды или непристойные развлечения жалкого императора, которого, по слухам, он однажды вызвал на алкогольный поединок и победил, выпив 60 бокалов против 50 императорских; кроме того, многие были потрясены его желанием признать Людовика II императором в обмен на эфемерные выгоды. Унижение патриарха еще больше усугубилось тем, что через два месяца его место снова занял презираемый им старый враг Игнатий.

Почему Василий поступил именно так? Просто потому, что для него существовали дела поважнее, чем выбор патриарха, и самым значимым среди этих дел было возвращение империи ее западных провинций. Впервые со времен Юстиниана появился император, который долго и упорно раздумывал о завоевании Запада и намеревался этого добиться. Однако для этого требовалась поддержка папы, и восстановление Игнатия на патриаршем престоле было не такой уж большой платой за эту поддержку.

Неизвестно, готов ли был принять эти перемены папа Николай – он умер 13 ноября 867 года. Его преемник Адриан II разделял его взгляды, но обладал менее горячим нравом, поэтому охотно принял приглашение Василия прислать делегатов на очередной собор, который наконец устранит инициированный Фотием раскол. Однако, когда в начале октября 869 года состоялось первое заседание собора, папские делегаты обнаружили, что Василий не раскаивается и не проявляет покорности. Они предполагали, что будут председательствовать на соборе, но им твердо дали понять, что этого не случится – данная роль отведена самому василевсу или его представителю. Позже, когда на соборе стали обсуждать участь Фотия, Василий настоял, чтобы бывшему патриарху позволили самому выступить в свою защиту. Фотий мудро хранил молчание, даже когда ему объявили об анафеме; но это не имело никакого значения. Для Василия были принципиально важны два обстоятельства: во-первых, должно было детально соблюдаться византийское, а не римское судопроизводство, что не оставляло обвиняемому оснований для апелляции, и во-вторых, необходимо, чтобы вердикт вынес он, а не папские легаты.

Незадолго до закрытия собора в феврале 870 года в Константинополь с разницей в несколько дней прибыли два разных посольства. Первое пришло из Болгарии, от царя Бориса. Обращение болгар в христианство оказалось гораздо более проблематичным делом, чем он представлял. За четыре года, прошедшие с его крещения, ему пришлось подавить восстание, едва не стоившее ему трона, он рассорился с Византией и постепенно стал приходить к пониманию, что его хорошие отношения с Римом тоже закончились – римские миссионеры были столь же непопулярны, как и их православные предшественники. Кроме того, Борису до сих пор не позволили иметь своего патриарха. У его послов был лишь один вопрос к собору, однако этот вопрос мог гарантированно посеять раздор между делегатами: если ему не дозволяется иметь собственную патриархию, то к какому престолу принадлежит Болгария – к римскому или к константинопольскому? Василий мудро передал этот вопрос теоретически нейтральным представителям трех других патриархатов – Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского. Никто не сомневался, каким будет ответ. Папские легаты, оказавшиеся в меньшинстве двумя голосами, горячо протестовали, но никто не обратил на них внимания. В ярости они сели на корабль, чтобы вернуться в Рим; их настроение вряд ли улучшилось оттого, что по дороге их обобрали до нитки пираты из Далмации, продержавшие их в плену девять месяцев.

Итак, Болгария вернулась в лоно православной церкви, в котором и остается по сей день, а Борис наконец без труда добился желаемого: 4 марта Игнатий рукоположил болгарского архиепископа и нескольких епископов. Формально подчиняясь Константинополю, фактически они были независимы. Василий полностью это одобрил, однако осознавал при этом цену, которую ему пришлось заплатить: он лишился недавно восстановленных хороших отношений с Римом. Фотием пожертвовали напрасно.

Второе прибывшее на Босфор посольство привезло письмо от Людовика II Итальянского. Император Западной Римской империи был оскорблен. Двумя годами ранее, когда он осаждал находившийся в руках мусульман Бари, Василий предложил ему помощь византийского флота. Людовик принял предложение, но флот прибыл, лишь когда франки удалились на зимние квартиры, а византийский флотоводец Никита, к своему ужасу, обнаружил, что новые союзники не только гораздо малочисленнее, чем ему говорили, но и вдобавок пьяны до беспамятства. Он немедленно разыскал императора, к которому обратился как к королю франков. Последовал ожесточенный спор, после которого Никита вернулся в Константинополь, а следом за ним приехали франкские послы. Они ясно дали Василию понять, как сильно разгневан их повелитель.

Таким образом, в течение всего нескольких недель Василий испортил отношения с обоими потенциальными союзниками. В том, что касалось папы, обретение Болгарии было стоящим обменом; но ссора с Людовиком не принесла никаких выгод в качестве компенсации. Поскольку франки также были соперниками Византии за обладание Южной Италией, отношения между двумя сторонами могли еще больше ухудшиться; однако вскоре сил у Людовика II Итальянского стало недостаточно, и он отступил на север, где в 875 году умер близ Брешиа, не оставив наследника мужского пола.

Пока византийский флот был занят – а точнее, ничем не занимался – в Адриатическом море, основные части армии находились на востоке. Здесь империя сражалась не только с сарацинами, но и с павликианами, которые расселились на западе Малой Азии. Проведя две стремительные кампании, Василий и его зять Христофор оттеснили их в глубину Анатолии, а затем занялись сарацинами, непрерывно оказывая на них давление на протяжении следующего десятилетия, что позволило заполучить несколько важных форпостов в долине Евфрата. Успехи Византии в Западной Европе были почти столь же заметными. Правда, Василий потерпел поражение в попытках выдавить сарацин с Крита и Сицилии, чей последний оплот христианства – Сиракузы – пал в 878 году; но ему удалось изгнать их с побережья Далмации, а в 873 году он установил сюзеренитет над герцогством Беневенто. В том же году был отвоеван Отранто, а в 876 году – Бари. Это дало возможность провести масштабное наступление, в результате которого почти вся Южная Италия вернулась под власть Византии еще до конца века.

Миссионерская работа тоже шла успешно. Славянские племена на Балканах одно за другим принимали христианство, и, хотя влияние Рима преобладало в Хорватии, на севере побережья Далмации и в Моравии (где Кирилл и Мефодий были вынуждены признать свое поражение), но в Сербии, Македонии и Греции православный канон и верховную власть Константинополя принимали с воодушевлением. Парадоксальным образом именно благодаря этим триумфам Фотий вернулся из изгнания. Во время его семилетней ссылки внезапная экспансия православной веры привела к серьезным проблемам, которые неумелый старый Игнатий совершенно не мог разрешить. Постепенно все больше убежденных сторонников Фотия получали ключевые посты, а в 874 или 875 году и самого Фотия призвали в столицу, поручив ему руководство университетом в Магнавре и доверив обучение сыновей императора. Когда в 877 году Игнатий наконец умер в возрасте 80 лет, Фотий второй раз занял патриарший престол и через три года был официально признан папой Иоанном VIII.

Можно не сомневаться, что в последнее десятилетие своего правления Василий стал считать себя вторым Юстинианом. Он вновь завоевал Италию, пересмотрел законы и начал масштабное строительство. При иконоборцах IX века было мало значимых новых построек; новые храмы не возводили, а многие из старых находились в преступно запущенном состоянии. Кое-какие из них требовали срочного ремонта, в том числе и храм Святой Софии, пострадавший при землетрясении 9 января 969 года и грозивший рухнуть в любую минуту. Василий успел спасти его в последний момент. Старый храм Святых Апостолов находился в еще более плачевном состоянии, и Василий отремонтировал его от пола до потолка. Восстановили и множество других, более скромных храмов, у некоторых заменили крыши и купола – вместо деревянных, всегда находившихся под угрозой пожара, сделали каменные. Однако главным архитектурным триумфом императора стал новый храм, который всегда называли именно так – Новая церковь. Ее воздвигли рядом с Большим дворцом, не пожалев денег ни на строительство, ни на отделку. Если Василий был Юстинианом своего времени, то это был его храм Святой Софии. Позолоченные купола Новой церкви были видны из любой части города и с моря. Мало кто из императоров сделал больше, чтобы обеспечить Константинополь званием самого процветающего и роскошного города в мире. По грустной иронии судьбы во всем этом городе от трудов Василия ныне не осталось ни единого камня.

К середине лета 879 года у императора за плечами были двенадцать весьма успешных лет. Его армия была сильнее, чем когда-либо; сарацины отступили, павликиане разгромлены; болгары и сербы обратились в христианство и стали православной паствой; Фотиева схизма закончилась, доказав папе римскому, что с Византией не стоит шутить; полным ходом шел пересмотр законодательства. Главные постройки в столице отреставрировали и украсили, а собственный храм императора – великолепная Новая церковь – триумфально возвышался как постоянное напоминание миру о величии и блеске своего основателя. Всего за десятилетие с небольшим безграмотный армянский крестьянин, добившийся трона посредством двух самых подлых (даже на памяти византийцев) убийств, оказался величайшим императором со времен Юстиниана.

Однако у Юстиниана не было сына-преемника, а Василий мог относительно безошибочно утверждать, что у него их четверо. Трое младших его мало заботили – второго, Льва, он терпеть не мог, – а вот старший сын, Константин, единственный ребенок его первой жены Марии, был, возможно, единственным человеком, которого Василий любил. Невероятно красивый Константин был почти мальчиком, когда впервые отправился вместе с отцом на битву. В 869 году его короновали как соправителя, и, женись он на дочери Людовика II Итальянского, под его властью объединились бы Восточная и Западная Римская империя. Судя по всему, в нужное время он показал бы себя таким же великим правителем, как и его отец.

И вдруг в начале сентября 879 года он умер. Обстоятельства его смерти нам неизвестны, но Василий так и не оправился от этого удара. Он стал все больше замыкаться в себе, впадая в приступы глубокой депрессии, а иногда и в припадки безумия. В такие минуты только одному человеку удавалось сдерживать его – Фотию, который утешал обезумевшего императора тем, что устраивал все более усердные заупокойные службы по Константину, которого даже канонизировал. Все это он делал по одной причине: чтобы не дать Льву, второму сыну Василия и наиболее вероятному преемнику, занять престол. Неизвестно, почему он так этого не хотел; мальчик был вспыльчив и, возможно, слишком увлекался женщинами, однако из него получился бы прекрасный василевс. Как бы то ни было, Фотий делал все возможное, чтобы усилить всем известную неприязнь Василия к собственному сыну, и ему это хорошо удавалось.

Когда Льву исполнилось 16 лет, его против воли женили на непривлекательной и занудно благочестивой девушке по имени Феофано; однако он наотрез отказался расстаться со своей первой любовью Зоей Заутцей. Феофано пожаловалась на это Василию, который впал в ярость, высек сына, а Зою изгнал из столицы и насильно выдал замуж. Патриарх тем временем продолжал нашептывать императору; с учетом душевного состояния Василия оказалось очень легко убедить его в чем угодно. Всего год спустя Льва арестовали и заключили в тюрьму без суда, продержав там три месяца.

В последние, мучительные годы своей жизни Василий нашел небольшое утешение в охоте, и именно во время ее летом 886 года он встретил свою смерть. Большинство летописей говорят, что он погиб в результате несчастного случая, две из них приводят подробный рассказ об этом, однако история, которую они излагают, выглядит по меньшей мере маловероятной. Согласно этим летописям, Василий ехал верхом в одиночестве и спугнул большого оленя, пившего из ручья. Олень обернулся и бросился на императора, каким-то образом умудрился зацепить рогами его пояс и выдернул из седла. После этого олень помчался в лес, таща за собой беспомощного императора. Остальные охотники ничего не подозревали, пока не увидели приближающегося к ним императорского коня без всадника; тогда его охрана помчалась вслед за оленем, догнала его, и одному из них удалось разрезать ремень мечом. Василий без чувств упал на землю, а придя в себя, потребовал измерить расстояние от места, где произошел инцидент, – оказалось, что оно составляет 16 миль (25,7 км). Только после этого он позволил отвезти себя во дворец. Промучившись девять дней, он умер 29 августа в возрасте 74 лет.

Что же мы можем вынести из этой запутанной истории? Почему душевно нездоровый семидесятичетырехлетний император остался в полном одиночестве? Как он допустил, чтобы все это случилось? Почему сам не разрезал на себе пояс? Почему олень не освободился от бремени, прежде чем убежать? А если ему это и в самом деле не удалось, то как он мог 16 миль тащить человека, известного своим крупным телосложением, через густой лес? Все это кажется еще более подозрительным, когда мы узнаем, что предводителем спасателей был Стилиан Заутца – отец юной любовницы Льва.

И наконец, последний и самый важный вопрос: был ли Василий Македонянин убит Стилианом, предположительно с ведома и согласия Льва? Мотивов явно было более чем достаточно: старый император становился все более неуравновешенным; однажды он уже бросил Льва в тюрьму и вполне мог приказать казнить его. Стилиан, как один из ближайших соратников молодого наследника и отец его любовницы, находился в той же опасности. Однако у нас нет доказательств, и мы можем лишь строить предположения.

Лев VI взошел на престол в возрасте двадцати лет. Ему было тринадцать, когда после смерти брата отношение к нему отца из обычной неприязни превратилось в непримиримую ненависть; всего через три года последовала насильственная женитьба, изгнание любимой женщины и заключение его самого в тюрьму, которое раздражало его еще сильнее из-за присутствия жены Феофано, которая настояла на том, чтобы находиться в заключении вместе с ним и их новорожденной дочерью. Такое количество бед, выпавших на его долю в период становления личности, вполне могло бы оказать катастрофическое воздействие на его характер. К чести Льва надо сказать, что ничего подобного не произошло. Правда, существует подозрение – но не более – в отцеубийстве; в остальном он обладал большим обаянием, был блестяще образован и очень умен, чем не мог похвастаться ни один из его предшественников на византийском троне. Многочисленные проповеди, которые он лично произносил с амвона Святой Софии, периодически выдают в нем недостаток самосознания: пылкие речи против тех, кто «вместо того, чтобы купаться в чистых водах супружества, предпочитает валяться в грязи прелюбодеяния», странно звучали в устах человека, имевшего постоянную любовницу с пятнадцатилетнего возраста. Однако его общий тон ясно говорит о широте познаний, которые заслужили ему прозвище sophōtatos, «мудрейший»; он и по сей день известен как Лев VI Мудрый.

Было естественно ожидать, что, когда Лев унаследовал трон (теоретически он делил его с братом Александром, но тот был ничтожным любителем удовольствий), он провел радикальные изменения в управлении страной, и главным бенефициаром этих перемен стал Стилиан Заутца, назначенный теперь магистром оффиций и дромологофетом[48], то есть, по сути, руководителем императорской политики как дома, так и за границей. Столь же предсказуемо главной жертвой стал Фотий. Патриарху пришлось во второй раз подписать акт об отречении, после чего ему позволили уехать в отдаленный монастырь, где он без помех мог продолжать богословские и литературные труды и где и умер в забвении несколько лет спустя. Выбор его преемника ясно показывает, как именно мыслил Лев VI: в Рождество 886 года он посадил на патриарший престол собственного младшего брата Стефана. Пятнадцатилетний Стефан стал самым юным патриархом в истории, однако его назначение почти не вызвало возражений. На этот пост не было других очевидных кандидатов, и болезненный Стефан, который вряд ли проживет долго, вполне мог показаться безобидным временным заместителем. Он проявил на этом посту ровно ту готовность к сотрудничеству, которая от него ожидалась.

Имея политическим советником Стилиана Заутцу и Стефана, охотно исполнявшего его волю в церковных делах, Лев VI был отлично подготовлен к управлению империей. До конца столетия не происходило никаких внутренних потрясений, и этот век закончился на особенно радостной ноте, когда в 899 году был созван важный синод, многое сделавший для восстановления взаимоотношений между восточной и западной церквами. Благодаря этому император смог полностью сосредоточиться на огромной работе, начатой его отцом, – пересмотре и новой кодификации римского права. Лев VI принялся за эту задачу энергично и с воодушевлением. В результате на протяжении нескольких лет появились серии книг, в которых законы были, во-первых, систематизированы (определенная тема исчерпывающе трактовалась в определенной книге), а во-вторых, написаны на греческом, а не на латыни, которая к тому времени считалась в Константинополе мертвым языком, понятным лишь для ученых. Таким образом, со времени правления Льва VI труды Юстиниана были фактически полностью заменены.

К сожалению, этот благословенный период внутреннего спокойствия не был столь же безмятежным во внешних делах. Ситуация с арабами оставалась трудной, однако ближайшая непосредственная угроза исходила от Болгарии. После обращения царя Бориса в христианство византийцы надеялись, что два христианских народа теперь смогут жить в мире; однако в 889 году Борис отрекся от престола, оставив трон сыну Владимиру. Тот сразу примкнул к боярской аристократии, которую Борис изо всех сил старался уничтожить. Бояре были закоренелыми реакционерами, ненавидели христианство и стремились вернуться в прежние дни язычества и привилегированной жизни; с их помощью Владимир быстро разрушал все построенное отцом. Однако он просчитался: старый Борис в припадке гнева, который почти слышен нам сквозь века, сбежал из монастыря, захватил власть, сверг и ослепил Владимира, созвал на большой совет представителей со всех уголков царства и повелел собравшимся провозгласить своим правителем его младшего сына Симеона. Все без колебаний повиновались, после чего Борис вернулся в монастырь и больше его не покидал.

Тридцатиоднолетний Симеон тоже был монахом, однако быстро откликнулся на призыв занять трон. В Византии новость о том, что он унаследовал престол, восприняли с облегчением, и все могло бы быть хорошо, если бы в 894 году Стилиан Заутца не даровал монополию на торговлю с Болгарией двум своим протеже. Они резко подняли таможенные пошлины на все ввозимые в империю товары и одновременно перенесли склады для транзитных грузов из Константинополя в Фессалоники. Таким образом была разом уничтожена торговля с теми, кто приплывал в Золотой Рог из Черного моря по Босфору – ведь путь в Фессалоники был не только гораздо длиннее, но часто и вовсе непроходимым. Симеон протестовал, однако Лев поддержал своего логофета.

Он недооценил молодого царя: через несколько недель болгарская армия вторглась во Фракию. Самого выдающегося военачальника Никифора Фоку срочно вызвали из Южной Италии, и он смог сдерживать ситуацию, а император тем временем обратился за помощью к венграм. Этот дикий воинственный народ был северным соседом болгар, которых венгры очень не любили. Их не пришлось особенно поощрять, и они ринулись через Дунай на болгарские территории. Однако, если Лев мог призвать на помощь племя варваров, то же самое мог сделать и Симеон. За землями венгров, на южнорусских равнинах, обитало еще одно кочевое племя – печенеги. Подкупленные болгарским золотом, они напали на венгров с тыла. Те поспешили спасать жен и детей, однако обнаружили, что путь назад перекрыт войском печенегов. Они не могли оставаться в Болгарии, где на них наступала армия Симеона, и были вынуждены продолжить свою прежнюю миграцию на запад, на обширную Среднедунайскую равнину – эти земли мы сейчас называем Венгрией, и они по-прежнему их дом.

Избавившись от венгров, Симеон мог снова обратить все внимание на византийцев. Стилиан неосмотрительно отозвал Никифора Фоку в Константинополь, а занявший его место Катакалон не обладал его талантами, и Льву VI пришлось просить мира. После пяти лет переговоров он наконец добился его, обязавшись платить большую ежегодную дань. Оптовый рынок в Фессалониках закрыли, и Константинополь снова стал центром торговли с Болгарией. Симеон показал, что с ним нужно считаться. Он также опасно ослабил мощь империи как раз тогда, когда Византии требовались все ее ресурсы для борьбы с арабами. 1 августа 902 года пала Таормина – последний оплот империи на Сицилии; на востоке осталась без защиты Армения, и войска мусульман начали новое наступление на Киликию. Ситуация в Эгейском море была не лучше. Однако худшее случилось в 904 году, когда грек-мятежник Лев из Триполи провел сарацинский флот по Дарданеллам в Мраморное море. Его в конце концов заставили отступить, и он направился прямиком в Фессалоники. Город сопротивлялся три дня, но 29 июля крепостной вал рухнул, и сарацины хлынули через пролом. Резня и кровопролитие в городе продолжались целую неделю; после этого захватчики погрузили на корабли награбленное добро и более чем 30 000 пленников, оставив от второго по величине города и порта империи дымящиеся руины.

Это была не просто катастрофа; это был позор. Спешно составили план, согласно которому флотоводец Гимерий должен плыть вдоль побережья в Анталью, взять на борт армию под командованием местного военачальника Андроника Дуки, а затем отправиться в Тарсус – порт, почти сравнимый по важности с Фессалониками и который должна была постичь та же участь. Гимерий прибыл в Анталью, как условились, но обнаружил, что Дука поднял мятеж. Флотоводец все же отправился в Тарсус, несмотря на малые силы, уничтожил по дороге посланный перехватить его сарацинский флот и через несколько дней оставил от Тарсуса пепелище. Дука бежал в Багдад, где вскоре умер. Честь Византии была спасена.

Проблемы Льва VI на внутреннем фронте начались с его жены Феофано. Он и в лучшие-то времена ее не любил, но теперь (возможно, чтобы компенсировать полное отсутствие любви с его стороны) она обратилась к религии с таким пылом, что даже по византийским меркам выглядела нелепо. Рассказывают, что по ночам она покидала супружеское ложе и укладывалась на грубый коврик в углу, поднимаясь с него каждый час, чтобы помолиться. Трудно себе представить более неподходящую супругу для здорового молодого императора; кроме того, Лев отчаянно мечтал о сыне. Для него стало большим облегчением, когда жена удалилась в монастырь во Влахернах, где и умерла 10 ноября 897 года. Он устроил ей пышные похороны и немедленно вызвал в Константинополь любимую Зою. Оставалась одна проблема – ее муж; однако, по счастью, он тоже именно тогда взял да умер (некоторые считают, что это выглядело слишком уж большой удачей). Его вдову неподобающе быстро поселили во дворце, и в начале 898 года двое влюбленных наконец поженились. К огромной радости Льва, Зоя вскоре забеременела, и он с нетерпением ждал рождения сына, предсказанного астрологами. Увы, ребенок оказался девочкой, которую назвали Анной. Однако худшее было впереди: в конце 899 года Зоя умерла от какой-то неизвестной болезни. Долгожданная идиллия продлилась менее двух лет.

Лев горевал глубоко и искренне, но по-прежнему очень хотел наследника. Его брат и соправитель Александр быстро спивался, а споры по поводу наследника престола были главным злом, с которого начинались все прочие несчастья – заговоры и интриги, дворцовые перевороты и революции, бессмысленные и путаные перемены в политике. Напрашивался вывод: императору нужно снова жениться и обзавестись сыном. Дозволялось ли подобное? Разумеется, да – ранними отцами западной церкви. Преждевременные смерти от болезней или в родах случались часто, и они считали, что для мужчины простительно взять вторую жену после потери первой и даже третью после второй. На Востоке, впрочем, кодекс был более суровым. Святой Василий[49] неохотно позволял повторные браки, однако третий брак, по его словам, был в лучшем случае «умеренным блудом» и наказывался четырьмя годами отказа от причастия. Что касается тех, кто пытался вступить в брак в четвертый раз, их преступление называли прелюбодеянием и наказывали лишением причастия не менее чем на восемь лет.

Однако император – особый случай, особенно когда речь идет о государственных интересах. Стефана сменил на патриаршем престоле столь же сговорчивый Антоний Кавлея, вполне готовый дать императору особое разрешение на брак. Новой супругой Лев выбрал восхитительную Евдокию Ваяну, и в Пасхальное воскресенье 12 апреля 901 года она подарила ему сына. Увы, в родах она умерла, а новорожденный сын пережил ее всего на несколько дней. Император, впрочем, не желал сдаваться. В конце концов, ему было всего 35 лет. Однако он понимал, что добиться разрешения на четвертый брак будет сложнее, чем на третий, и даже если ему это удастся, то несомненно, это окажется последний шанс. Ему нужна была твердая почва под ногами. Сначала он сделал своей любовницей поразительной красоты племянницу флотоводца Гимерия Зою Карбонопсину («Угольноокую»). Он не делал тайны из этого союза, которому церковь хоть и не попустительствовала открыто, но все же предпочитала его четвертому браку. Первой Зоя родила девочку, но в сентябре 905 года у нее появился сын. Император был вне себя от радости, но в затруднительном положении оказался патриарх. Он не мог дать императору разрешение на четвертый брак; столь же ясно, что Лев и его любовница не могли вечно жить во грехе. В конце концов было достигнуто соглашение: Зоя покинет дворец, после чего патриарх согласится крестить императорского сына в храме Святой Софии. Так и поступили. На Благовещение, 6 января 906 года, состоялись крестины, и ребенку дали имя Константин.

Всего через три дня Зоя вернулась во дворец, где Лев уже обдумывал следующий шаг. Его сын по-прежнему был незаконнорожденным и не мог в этом статусе претендовать на трон. Его рождение следовало каким-то образом узаконить, и Лев поступил единственно разумным образом: тихо, почти тайно, в личной дворцовой часовне их с Зоей поженил простой приходской священник. Только после окончания службы император сообщил о своем шаге и провозгласил жену императрицей. Буря собиралась в течение восьми лет и наконец разразилась. Церковь пришла в ярость, не желая и слышать о признании церемонии – ведь Лев был среди тех, кто подписал гражданский кодекс, гласивший: «Если кто осмелится вступить в четвертый брак, который не есть брак, то все рожденные в нем дети считаются незаконнорожденными, а кроме того, предписывается наказание для тех, кто замарал себя грязью прелюбодеяния, при этом оба предавшихся этому греху должны быть разлучены».

В том, что касалось гражданского кодекса, Лев мог претендовать на иммунитет или даже изменить сам кодекс; однако против канонического права он был бессилен. Как же ему получить специальное разрешение? Антоний Кавлея умер; сменивший его Николай, служивший прежде личным секретарем императора, мог бы согласиться дать ему разрешение, если бы все зависело только от него, но он столкнулся с противодействием епископа Арефы Кесарийского, который с этих пор стал его самым непримиримым врагом.

Несмотря на то что главные действующие лица недавнего раскола уже лежали в могилах, фракции сторонников Фотия и Игнатия все еще жили. В течение первых пятидесяти лет своей жизни Арефа был преданным сторонником Фотия, и его труды смертельно оскорбляли последователей Игнатия, которые на Пасху 900 года предъявили ему обвинение в атеизме. Он был оправдан, однако оскорбления не забыл и, когда его друга Николая назначили патриархом, стал давить на него, требуя предпринять нужные шаги против его врагов. Николай отказался, поскольку пообещал императору сделать все возможное, чтобы устранить раскол между двумя сторонами, и Арефа в ярости поклялся отомстить; четвертый брак императора дал ему для этого прекрасную возможность. Обе стороны неизбежно стали обсуждать этот вопрос: умудренные жизнью сторонники Фотия были склонны дать Льву исключительное разрешение, в то время как крайне нетерпимые сторонники Игнатия жестко этому противились. В другое время Арефа без колебаний примкнул бы к фотианцам; лишь его мстительность толкнула его в лагерь сторонников Игнатия, которые встретили его с распростертыми объятиями. У них не было никакой надежды отстоять свою точку зрения в интеллектуальном споре с искушенными фотианцами, а теперь у них неожиданно появился свой глашатай.

Споры продолжались на протяжении всего года, и император начал терять терпение. И тут ему пришла в голову мысль. К этому времени сторонники Игнатия имели перевес. Да, они твердо воспротивились каким-либо исключениям, но нельзя ли их уговорить? Император навел справки о Евфимии, настоятеле монастыря в Псамафии, – это был весьма уважаемый член фракции Игнатия до присоединения к ней Арефы, высоконравственный человек, который теоретически должен был сразу отказаться от сделанного ему предложения. Однако Лев знал, что делает. Немного поколебавшись ради приличия, Евфимий принял предложенный ему патриарший престол и объявил, что готов даровать императору исключительное разрешение на брак при условии, что для этого найдется какой-либо благовидный предлог. К этому император тоже был готов. Он сообщил, что недавно обратился с этим вопросом к папе Сергию III, от которого с уверенностью ожидал положительного ответа. Если верховный понтифик даст на это свое позволение, то чей же еще авторитет требуется Евфимию? В том, что понтифик ему не откажет, Лев был уверен. Ни один достойный своего престола папа не упустил бы такой возможности продемонстрировать, что его власть распространяется и на Константинополь. Кроме того, Сергий отчаянно нуждался в военной помощи на юге Италии, где все прочнее закреплялись сарацины, и в обмен на эту поддержку наверняка счел бы исключительное разрешение на четвертый брак вполне приемлемым.

Лев VI приготовился ждать. Пока вопрос его женитьбы оставался неразрешенным, он настоял на том, чтобы Зое оказывали все почести, полагающиеся императрице; но, когда на Рождество и Благовещение патриарх Николай не допустил его в храм Святой Софии, он не стал протестовать и вернулся во дворец. Месяц спустя он нанес удар. Николая обвинили в тайных сношениях с бунтовщиком Андроником Дукой, посадили под строгий надзор и вынудили подписать акт об отречении от патриаршества. Это отречение не было законным без одобрения остальных патриархов и – по крайней мере, теоретически – папы римского. Однако Лев и к этому подготовился заранее. Он тайком привез в столицу аккредитованных представителей трех восточных патриархатов – Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского. Папу Сергия III тоже уведомили о намерениях Льва VI. Ему доставил удовольствие тот факт, что его просят высказаться по поводу четвертого брака, а еще одна просьба императора, направленная против его патриарха, была еще более ценным доказательством уважения, которым папство пользовалось на Востоке, и отказать в ней, конечно же, было нельзя.

Ответ Сергия III оправдал самые большие надежды императора. Не прошло и месяца, как ставший патриархом Евфимий должным образом выдал долгожданное разрешение на брак. Он настоял на том, что Лев и Зоя будут допускаться в храм только в качестве кающихся грешников, им нельзя входить в алтарь, и во время службы они должны стоять. Для императора все это было малой платой за счастливую семейную жизнь. Каким бы грешным ни был его четвертый брак, его наконец признали. Лев VI и Зоя отныне были мужем и женой, а полуторагодовалый Константин считался Багрянородным. Наследование престола было обеспечено – настолько, насколько это возможно в те неспокойные времена.

Для Льва было бы лучше сразу после этого умереть. Вместо этого осенью 911 года он поручил Гимерию в последний раз попытаться завоевать Крит. Флотоводец держал осаду полгода, но защитники города держались стойко. В апреле 912 года из столицы пришло срочное сообщение: здоровье императора внезапно ухудшилось, и вряд ли он проживет долго. Гимерий неохотно снял осаду и направился к Босфору. Когда его корабли огибали остров Хиос, они оказались в окружении сарацинского флота под командованием Льва из Триполи – того, кто практически уничтожил Фессалоники несколько лет назад. Почти все византийские корабли потопили, а самому Гимерию едва удалось спастись; он добрался до Митилены, откуда в печали направился в Константинополь.

Жизнь быстро покидала Льва. Он дожил до вестей о гибели флота, а выслушав их, повернулся лицом к стене. В ночь на 11 мая он умер. Он оказался пусть и не великим, но по крайней мере необычайно хорошим императором. Правда, он сильнее, чем когда-либо, усугубил церковный раскол, но это стало неизбежным результатом его четвертого брака, в котором он обеспечил себе и признанного преемника, и продолжение Македонской династии, которая просуществовала еще сто пятьдесят лет, став величайшей в истории Византии. В остальном Лев VI был хорошим и мудрым правителем и оставил после себя империю в гораздо лучшем состоянии (по крайней мере, в отношении внутренних дел), чем то, в каком он ее унаследовал. Он ничего не делал напоказ; в его честь не строились большие храмы или роскошные дворцы, а его мозаичный портрет над Императорскими вратами Святой Софии, на котором он изображен простертым ниц перед Христом, почти наверняка создан через несколько лет после его смерти. Самые долговечные его достижения (кодификация законов, реорганизация управления в провинциях, реструктуризация вооруженных сил) не были яркими и эффектными, но не стали от этого менее ценными. При жизни Льва искренне любили подданные, и после его смерти у них имелись все основания быть ему благодарными.

Единственной положительной чертой правления Александра можно назвать то, что оно было коротким. К 41 году он был совершенно истощен разгульным образом жизни и занимал трон чуть больше года. Его обычное поведение можно сравнить лишь с тем, как в худшие эпизоды вел себя Михаил Пьяница: та же бессмысленная жестокость, тот же пьяный разгул, то же распутство и акты святотатства. Однажды он решил, что бронзовый вепрь в Ипподроме – его второе «я», и приказал сделать ему новые клыки и гениталии в попытке исправить тот огромный ущерб, который он причинил своему телу.

Александр всегда ненавидел брата, а в 903 году участвовал в заговоре с целью его убийства в церкви. Оказавшись у власти, он полностью изменил всю политику Льва и отменил все его указы. Императрицу Зою бесцеремонно выселили из дворца, а ее дядю Гимерия, сослужившего такую прекрасную службу империи, лишили звания и бросили в тюрьму, где он вскоре умер. Тем временем в Константинополь прибыло отправленное Симеоном болгарское посольство, чтобы предложить возобновить мирный договор 901 года. Александр воспринимал этот договор как дело своего брата, и лишь по этой причине он хотел его аннулировать. Он накричал на послов и объявил им, что больше не желает заключать никаких договоров и что Византия больше не станет платить дань, после чего отправил их восвояси. Симеон, уверенный в силе своей армии, понимал, что ему нечего бояться этого жалкого правителя, и начал готовиться к войне.

Кроме того, к этому времени Александр призвал изгнанного патриарха Николая и восстановил его на престоле; для этого не было никаких видимых причин, кроме того, чтобы пойти против брата. Пятилетнюю ссылку патриарх провел, размышляя о пережитой несправедливости, и в особенности о предательстве сторонников Игнатия, и думал лишь о мести. Рассказывают, что Евфимию предъявили обвинение перед трибуналом во дворце Магнавра, где с него публично сорвали патриаршие одежды, которые потом втоптали в грязь все присутствовавшие. После этого Евфимия швырнули на землю, пинали его ногами и осыпали плевками, выбили несколько зубов и довели почти до бессознательного состояния. По словам летописца, если бы не аристократ по имени Петронас, Евфимий бы вскоре принял мученическую смерть.

Сослав Евфимия в Агафонов монастырь, патриарх Николай затеял масштабную чистку в рядах священнослужителей с целью удалить из них всех епископов и священников, питавших симпатию к фракции Игнатия. Неизвестно, как, по его мнению, должна была функционировать после такого радикального вмешательства церковь, в которой только епископство на две трети состояло из сторонников Игнатия; однако те, кого он хотел изгнать, наотрез отказались покидать свои посты. Арефа Кесарийский заявил, что оставит свою епархию, только если к нему применят силу; многие последовали его примеру. Тем временем несколько епископов-фотианцев, пытавшихся избавиться от своих священников-игнатианцев, обнаружили, что их дворцы осаждает мятежная паства. Когда патриарх в панике отозвал свои приказы, всего четыре епископа приняли свою отставку.

К этому времени император Александр умер. Говорят, что он потерял сознание во время языческих жертвоприношений в Ипподроме (в числе которых, надо полагать, было и жертвоприношение вепрю в надежде излечиться от импотенции). Он умер через два дня, 6 июня 913 года. Его мозаичный портрет в северной галерее Святой Софии несомненно был сделан при жизни, так как после его смерти подданные желали лишь одного – забыть о нем. Тем временем его невестка Зоя прорвалась во дворец, отчаянно тревожась за судьбу своего сына Константина. Ей было известно, что Александр планировал его кастрировать, а с возвращением патриарха ее тревога лишь усилилась. Николай так и не принял исключительное разрешение на брак императора, выданное его врагом Евфимием, и Зоя знала, что он сделает все возможное, чтобы не дать Константину взойти на трон. Она намеревалась решительно помешать Николаю, и ее подозрения выглядели вполне обоснованными: у патриарха и в самом деле был альтернативный кандидат на престол. Константин Дука, доместик схол[50], сын предателя Андроника, не питал никакой лояльности к Македонской династии. Он мог полагаться на поддержку большой части армии и имел связи с большинством главных аристократических семейств, и если бы он предпринял попытку переворота, то его шансы на успех были бы высоки. Он уже некоторое время вел с Николаем тайную переписку, и они лишь ждали подходящего времени.

Зоя все еще добивалась восстановления своего прежнего положения, когда умирающий император пришел в себя в достаточной степени, чтобы назначить преемника, которым он назвал Константина. К несчастью, он также назначил регентский совет во главе с Николаем, а Зою в него вообще не включили. Она выразила горячий протест: никогда еще в истории Византии матери императора и коронованной августе не отказывали в участии в подобном совете. Николай, впрочем, знал, что не может рисковать. Первое, что он сделал в качестве регента, – приказал арестовать Зою, обрить и отправить в отдаленный монастырь. Ее лишили даже имени – она стала известна лишь как сестра Анна. В то время ее семилетний сын был единственным императором, однако как долго он останется в живых при регенте, отказывавшем ему в законном праве на престол? Первая угроза появилась всего через несколько дней после восшествия мальчика на престол: Константин Дука попытался совершить переворот. Выступив из своего фракийского лагеря, он подошел к городу ночью, ожидая, что ему откроют ворота; однако заранее предупрежденный магистр Иоанн Эладас ждал его с вооруженным отрядом. В стычке несколько людей Дуки были убиты, а когда сам он решил бежать, его лошадь поскользнулась на мокрой мостовой. Он рухнул на землю, и один из защитников города убил его. Патриарх, немедленно объявивший о том, что никак не связан с заговором, устроил настоящий террор против тех, кто хотя бы подозревался в соучастии. Целые группы людей массово убивали, других подвергали порке или ослеплению. Лишь когда сам регентский совет стал протестовать против бесконечного кровопролития, патриарх неохотно потребовал его остановить.

Всего через два месяца после фиаско Дуки у стен Константинополя появился Симеон во главе такой огромной армии, что, встав лагерем, она растянулась на все четыре мили (6,4 км) вдоль городских стен от Мраморного моря до Золотого Рога. Однако здесь Симеон обнаружил то, что до него уже выяснил его прапрадед Крум: городские укрепления неприступны. Отступать он не стал. Угроза блокады в сочетании с систематическим опустошением прилегающих к городу земель все же могла дать Симеону возможность договориться о выгодных условиях, не потеряв при этом людей. Из дворца в Евдоме он отправил к регентскому совету посланников, объявивших, что он готов начать переговоры. Николай с радостью согласился – война почти наверняка привела бы к отделению болгарской церкви, все еще остававшейся частью его патриархата, и могла толкнуть ее обратно к Риму. Он нанес Симеону тайный визит в Евдоме; в беседе болгарский царь настаивал лишь на получении неуплаченной дани и на том, чтобы юный Константин взял в жены одну из его дочерей. После этого, нагруженный дарами, Симеон вернулся домой.

Почему же он не вытребовал более суровых для Византии условий? По той простой причине, что его политика изменилась. Его амбиции в отношении Византии теперь сосредоточились на ее короне, которая окажется ему доступна, как только он станет императорским тестем. Осмотр стен убедил его, что завоевать Константинополь можно только дипломатией, а беседуя с Николаем, он обнаружил в нем союзника, о котором прежде не подозревал. Патриарх не только не демонстрировал преданности Македонской династии, но и явно страшился одной мысли об утрате контроля над болгарской церковью, и все это дало Симеону огромные преимущества в переговорах. Агрессивный подход на этом этапе оказался бы катастрофой. Словом, Симеон отлично разыграл свои карты, а патриарх Николай переусердствовал. Его высокомерие разозлило членов регентского совета так же сильно, как их отталкивала его жестокость. Кроме того, их ужаснуло то, как он поступил с Зоей, и очень растрогал бледный маленький император, бродивший по дворцу и плакавший по матери. Весть о том, что патриарх вел тайные переговоры с болгарским царем, стала последней каплей. В феврале 914 года сестра Анна покинула монастырь, снова стала императрицей, и регентство перешло к ней.

Симеон презрительно охарактеризовал новое правительство как «совет евнухов». Однако евнухи в Византийской империи не были ни жеманными сопрано более поздней Западной Европы, ни толстыми смотрителями гарема в восточной традиции. По меньшей мере на протяжении четырех веков они пользовались большим уважением в обществе и занимали многие важные церковные и государственные посты. К концу X века для многообещающего юноши, готовящегося поступить на императорскую службу, стать евнухом означало по сути получить гарантию карьерного роста; многие честолюбивые родители имели обыкновение кастрировать младших сыновей, считая это чем-то само собой разумеющимся, поскольку не обремененные семьей евнухи часто оказывались более работящими и преданными делу, чем их «полноценные» коллеги. Поскольку у евнухов не могло быть сыновей, они получали должности исключительно на основании своих заслуг. Наконец, они были безопасны. Евнух мог поучаствовать в несерьезной интриге на стороне какого-нибудь племянника, но никогда не мог претендовать на трон. Так что неудивительно, что императрица и ее евнухи вскоре показали себя гораздо более успешными правителями империи. Проблема для них заключалась в старом патриархе. Поначалу Зоя хотела восстановить на престоле Евфимия, но тот слишком многое претерпел, и поэтому она, хоть и неохотно, позволила Николаю и дальше занимать этот пост, однако он получил зловещее предупреждение о том, чего ему ожидать, если он снова станет вмешиваться в дела, которые его не касаются. Похоже, судьба снова благоволила к Зое: в течение следующих полутора лет она смогла отбить у халифа Армению и посадила там на престол князя Ашота, твердого союзника Византии; разбила еще одно войско мусульман, совершившее грандиозный набег на территорию империи из своей ставки в Тарсусе; и полностью уничтожила третье войско у города Капуя, восстановив таким образом престиж Византии в Италии. К концу 915 года большинство ее подданных считало, что императрица Зоя не может поступить неправильно.

Даже царь Болгарии Симеон потерпел неудачу, пусть и временную. Утрата власти патриархом Николаем и возвращение Зои стали для него серьезным ударом: он знал, что императрица никогда не даст согласия на брак, на который он так настроился. С ней все-таки придется воевать. В сентябре Симеон с армией появился у Адрианополя, который сдался без всякого сопротивления. Похоже, Симеон искренне удивился, когда императрица послала большое войско, чтобы отбить город, и, в свою очередь, был вынужден отступить. В 917 году он снова вернулся во Фракию, и императрица решила нанести превентивный удар. Ее стратег в крымском Херсоне, некий Иоанн Богас, подкупил известных своей продажностью печенегов, чтобы те вторглись в Болгарию с севера. Византийский флот должен был переправить их через Дунай, пока армия подходила из Константинополя к южной границе. Попав в эти огромные клещи, Симеон будет вынужден пойти на переговоры.

Симеон, по-видимому, тоже проявил выдающийся талант к взяточничеству. Иоанн Богас прибыл с печенегами к берегам Дуная, чтобы встретить там флот под командованием армянина по имени Роман Лакапин; однако при встрече оба военачальника вступили в ожесточенный спор, в котором каждый отрицал полномочия другого. В итоге Роман категорически отказался переправлять печенегов через реку, и те, устав ждать, отправились по домам. Тем временем армия под командованием доместика Льва Фоки шла из столицы вдоль побережья Черного моря. На рассвете 20 августа войско стояло лагерем у небольшого портового города Анхиалос. Именно тогда Симеон, наблюдавший за продвижением армии, воспользовался шансом и напал на войско с западных холмов, не пощадив никого. Уничтожена была практически вся армия. Льву Фоке удалось спастись, но мало кому еще так же повезло. Легко представить себе, в каком гневе была императрица. Романа Лакапина приговорили к ослеплению, но, на его счастье, влиятельные друзья смогли, еле успев, выхлопотать ему помилование. Как ни странно, доверие Зои к Льву Фоке не было подорвано: той же зимой она доверила ему еще одно войско, которое было разгромлено почти так же, как и первое.

К началу 945 года, когда Константин Багрянородный стал единоличным властителем Византийского государства, он уже давно перерос свои юношеские болезни. Высокий, широкоплечий, с румяным лицом, наполовину скрытым густой черной бородой, и с блестящими ярко-голубыми глазами, в свои 39 лет он выглядел так, как будто ни разу в жизни не болел. От отца, Льва Мудрого, он унаследовал страсть к книгам и учению, на удовлетворение которой у него было вполне достаточно времени; он оставил после себя впечатляющее, по любым меркам, собрание произведений. Ни один император не дал нам такого количества информации о своей эпохе.

Помимо биографии своего деда, Константин известен прежде всего двумя большими трудами. Первый, De Ceremoniis Aulae Byzantinae, представляет собой энциклопедию византийских ритуалов и придворного протокола; второй, написанный для сына Романа – практическое руководство по искусству управления государством, известное под названием De Administrando Imperio[52]. Книга охватывает широкий спектр тем; в числе прочего Роману рекомендуется отвечать отказом на все предлагаемые брачные союзы, так как сам Константин Великий издал указ, согласно которому членам императорской семьи не следует вступать в брак за пределами империи; иногда исключение можно сделать для франков. Здесь внезапно выплескивается долго сдерживаемая обида Константина VII на тестя:

Большая часть этих трудов была написана рукой императора; с помощью многочисленных писцов и переписчиков он также составил каталоги всех доступных учебников и трактатов по военной стратегии, истории, дипломатии, юриспруденции, агиографии, медицине, сельскому хозяйству, естествознанию и даже по ветеринарной хирургии. Результатом этого труда стали справочные издания, еще много лет спустя представлявшие собой огромную ценность для чиновничьего аппарата империи. Рассказывают, что Константин был страстным коллекционером – он собирал не только книги и манускрипты, но и различные произведения искусства; что еще более примечательно для человека его происхождения, он сам был отличным художником. Константин весьма щедро покровительствовал писателям и ученым, художникам и ремесленникам. Наконец, он был прекрасным императором – компетентным, добросовестным и трудолюбивым правителем, который великолепно умел подбирать нужных людей, благодаря чему его назначения на военные, флотские, церковные, гражданские и ученые посты и должности были нетривиальными и при этом успешными. Он многое сделал для развития высшего образования и особенно интересовался осуществлением правосудия. Все авторитетные источники сходятся на том, что ел и пил он больше положенного, но при этом они единодушно утверждают, что он всегда пребывал в добром расположении духа, был со всеми любезен и никогда не терял самообладания.

Легко понять, что Константин испытывал инстинктивное расположение к семье Фоки: они были главными врагами Лакапинов со времени изначального переворота, устроенного Романом, и не скрывали сочувствия к положению Константина. В качестве преемника Иоанна Куркуаса на посту главнокомандующего Восточной армией Константин назначил брата Льва, Варду Фоку, а его сыновей Никифора и Льва сделал военными управляющими Анатоликоном и Каппадокийской фемой. Из семейства Лакапин только один человек (не считая императрицы Елены) пользовался его полным доверием – правда, лишь после кастрации. Это был родной сын Романа Василий, которого Константин назначил управляющим своим двором.

Внутренняя и внешняя политика империи осталась без изменений. Варда Фока после серьезного ранения в 953 году передал командование сыну Никифору, который четыре года спустя одержал одну из двух величайших побед этого царствования, захватив город Адата в Памфилии. Второй триумф случился в 958 году, когда город Самосата на Евфрате сдался еще одному блестящему военачальнику Иоанну Цимисхию. На западе король Германии Оттон I укреплял государство, которое он унаследовал в 936 году, расширил восточные границы, оттеснив славянские племена, и одновременно усилил влияние на соседние государства. Константин инстинктивно признавал способности этого энергичного молодого монарха, с которым он установил отношения сразу после прихода к власти; он ведь не мог знать, что меньше чем через три года после его, Константина, смерти Оттона коронуют в Риме как императора Западной Римской империи Оттона I.

Разумеется, к тому времени Оттон стал хозяином Италии, но в начале правления Константина власть на полуострове пребывала в состоянии полухаоса, так же как после краха империи Карла Великого в 888 году[53]. Итальянская корона была трофеем, доступным любому, кто обладал достаточной силой, честолюбием и беспринципностью, а поскольку эта корона стала самой надежной ступенькой к получению короны Западной Римской империи, в борьбу за нее частенько вступали князья и герцоги окрестных земель. В Риме аристократия превратила институт папства в свою игрушку; на ближайшие полтора века папа Николай I стал фактически последним понтификом, обладавшим хоть какими-то способностями и честностью. Второго его преемника, Иоанна VIII, забили насмерть завистливые родственники; в 896 году тело папы Формоза эксгумировали, представили на суд перед епископским синодом, сорвали с него одежды, расчленили и бросили в Тибр. В 928 году пользовавшаяся дурной славой Марозия – римская сенаторша, любовница, мать и бабка римских пап – приказала задушить в тюрьме любовника своей матери папу Иоанна Х, чтобы посадить на папский престол собственного сына от бывшего любовника папы Сергия III[54]. В 932 году она вышла замуж в третий раз – за Гуго Арльского, который ради женитьбы на Марозии убил свою жену и ослепил родного брата, и эти двое непременно стали бы императором и императрицей Западной империи, если бы сын Марозии от первого брака не организовал против них народное восстание.

На таком зловещем фоне возник один из самых ярких и ценных источников наших знаний об истории X века. Лиутпранд Кремонский родился в 920 году в состоятельной ломбардской семье. Несколько лет он был поющим пажом при дворе короля Гуго в Павии, после чего поступил на церковную службу и вскоре начал работать в канцелярии будущего преемника Гуго, Беренгара Иврейского. Именно по поручению Беренгара он отправился с дипломатической миссией на Босфор в августе 949 года. Он прибыл в Константинополь 17 сентября и вскоре получил аудиенцию у императора. Поначалу вышло неловко: Лиутпранд обнаружил, что остальные послы привезли императору великолепные подарки, в то время как его повелитель не послал ничего, кроме письма, да и то «полного лжи». К счастью, у него при себе были дары, которые он намеревался предложить Константину от себя лично; с большой неохотой он сделал вид, что эти подарки прислал Беренгар. К удивлению императора, среди подарков были «четыре молодых полных евнуха – у них были удалены не только мошонки, но и пенисы; такие операции проводили купцы в Вердене, экспортировавшие их затем в Испанию с большой выгодой».

Что касается внутренней политики, Константин и здесь продолжил то, что начал Роман. Большая часть законопроектов его предшественника касалась защиты мелких крестьян от богатой феодальной аристократии, всем известной как «власть имущие». Константин, сам принадлежавший к аристократическому роду, неизбежно чувствовал к феодалам больше симпатии, чем его армянский тесть-выскочка; как я уже писал выше, Багрянородный не делал секрета из своей особой дружбы с семейством Фока. Тем не менее с самого начала он твердо придерживался аграрной политики Романа, а в 947 году приказал немедленно и без какой-либо компенсации вернуть все крестьянские земли, полученные «власть имущими» со времени его фактического прихода к власти. Таким образом, к концу его правления положение крестьянства, которое было основой всей экономической и военной мощи империи, стало существенно лучше, чем было в течение целого века.

В сентябре 959 года император отправился в Азию, чтобы повидать старого друга, епископа Кизикского. Из Кизика он направился в Бурсу, надеясь, что тамошние знаменитые горячие источники излечат его от постоянной лихорадки; когда это не помогло, он пошел в монастырь, находившийся высоко в горах примерно в 20 милях (32,1 км) от города. Однако к этому времени стало совершенно ясно, что он смертельно болен, и монахи посоветовали ему приготовиться к смерти. Он поспешил вернуться в столицу, где 9 ноября 959 года умер в возрасте 54 лет, окруженный горюющей семьей: рядом находились его жена Елена, пять дочерей и двадцатиоднолетний сын Роман, ставший императором Византии.

Роман умер 15 марта 963 года, и уже на следующее утро распространились слухи о том, что Феофано его отравила. За три с небольшим года, прошедшие с восшествия Романа на престол, прекрасная молодая императрица обзавелась зловещей репутацией. Мало кто сомневался, что она способна на такое преступление, однако трудно понять, как ее положение могло улучшиться в результате того, что она овдовела – по собственной воле или нет. Есть все основания полагать, что она любила мужа, которому успела подарить четверых детей; самая младшая дочь родилась всего за два дня до его смерти. При его жизни власть Феофано была абсолютной, с надежно обеспеченным будущим для нее и ее детей. Когда Роман умер, все они оказались в серьезной опасности. Сама она еще не встала на ноги после родов; двум сыновьям, соправителям Василию и Константину, было шесть и три года соответственно. Пример ее свекра продемонстрировал ей опасность долгого нахождения в меньшинстве, особенно когда на горизонте маячат честолюбивые военачальники – а их сейчас было трое: братья Фока и Иоанн Цимисхий наверняка сочтут сложившуюся ситуацию возможным путем к трону. Словом, Феофано требовался защитник, и притом сильный. Она тайно отправила Никифору настоятельную просьбу немедленно вернуться. Никифор не стал терять времени и в начале апреля прибыл в столицу. Узнав о действиях императрицы, Вринга стал яростно протестовать, утверждая, что полководец представляет опасность для общества и его нужно немедленно арестовать. Однако никто его не поддержал, а собравшаяся перед дворцом толпа громко требовала, чтобы Никифора вознаградили триумфальной встречей, которой его так несправедливо лишили в прошлый раз.

Итак, триумфальное шествие состоялось; дополнительную святость ему придавала потрепанная туника Иоанна Крестителя, которую недавно захватили в Алеппо, где она долгое время хранилась, и теперь несли перед Никифором – «Белой Смертью сарацин», – пока он ехал верхом к Ипподрому. Вринга был бессилен перед его популярностью; кроме того, он боялся. Военачальник ежедневно совещался с императрицей, и если он решит претендовать на престол, то как сложится судьба Вринги? Правда, Никифор при каждой возможности заявлял о своем равнодушии к светской власти и готовности уйти в монастырь, который Афанасий уже строил на Афоне. Врингу, впрочем, эти слова не обманывали; он потихоньку строил свои планы, а когда все было готово, призвал своего врага во дворец.

Никифор тоже не терял бдительности. Вместо того чтобы повиноваться приказу, он пошел прямиком в храм Святой Софии, где публично обвинил Врингу в заговоре с целью его убийства. Собралась негодующая толпа, к которой вскоре присоединился сам патриарх Полиевкт. Он был узколобым фанатиком, но суровый верующий военачальник был ему по душе, и патриарх не колеблясь присоединился к голосу толпы. Вринге оставалось лишь кипеть от злости, наблюдая, как сенат утверждает Никифора на его посту и гарантирует, что ни одно серьезное политическое решение не будет принято без его согласия. Военачальник поблагодарил сенаторов за доверие и сразу после Пасхи вернулся в Анатолию. Однако пробыл он там недолго. Тайные беседы с императрицей закончились тем, что они пришли к взаимовыгодному соглашению: Никифор защищает права двух малолетних императоров, а взамен его объявят соправителем, и он разделит с ними трон.

Вринга в отчаянии пустил в ход свой последний козырь. Он написал двум находившимся под командованием Никифора военачальникам – Роману Куркуасу и Иоанну Цимисхию, предлагая им посты главнокомандующих Восточной и Западной армиями соответственно, если они предадут своего генерала. «Вначале возьми на себя командование в Анатолии, – писал он Цимисхию, – а затем прояви немного терпения, и скоро ты станешь василевсом римлян». Он доверился не тому человеку: Цимисхий сразу пошел к Никифору и показал ему письмо. Этого оказалось достаточно: на рассвете 3 июля 963 года вся армия собралась на большой равнине за стенами Кесарии, военачальники на старинный манер подняли Никифора Фоку на большой щит и провозгласили императором римлян. Затем, после короткой службы в соборе, он отправился в столицу.

Даже тогда Вринга отказывался признать поражение. Он призвал из Македонии состоявшие из европейских солдат войска, которые традиционно не доверяли анатолийцам; некоторых из них отправили на азиатский берег Босфора, чтобы там они конфисковали все суда, какие найдут, и плыли на них в Европу. В итоге, когда Никифор и его армия прибыли 9 августа в Хрисополь, они не смогли пересечь пролив. Новый император не слишком встревожился: он знал, что по крайней мере некоторое число его сторонников присоединится к нему под покровом темноты; так и вышло. Его брат Лев, прибывший одним из первых, привез, однако, тревожные вести: Вринга взял в заложники их отца, старого Варду Фоку, которому уже было далеко за 80.

В действительности события развивались гораздо быстрее, чем думал Лев. Старый Варда сумел сбежать и укрыться в Святой Софии, а Вринга отправил за ним отряд ополченцев. Однако он забыл, что в воскресенье в главном храме полно людей. Варда был популярен в народе, и солдаты оказались в окружении враждебной толпы, которая вытеснила их из храма. Однако Вринга при всех своих недостатках не был трусом. Он поехал в храм верхом, протолкался через толпу, взошел на амвон и попытался обратиться к людям. И снова он недооценил своих противников. Несколько примиряющих слов еще могли бы спасти ситуацию; однако он разбушевался, грозя перекрыть поставку продовольствия в город – пустая угроза, и слушатели это знали. Кипя злостью, Вринга дождался, пока в полдень люди начали расходиться из храма. Затем, послав за двумя маленькими императорами, он крепко взял их за руки и повел к старому генералу, тихо сидящему в алтаре. Записи последовавшего за этим разговора не сохранилось, но присутствие детей говорит о том, что их тоже могли взять в заложники. Нам лишь известно, что Варда дал себя увести.

И в третий раз евнух просчитался. Когда к вечерней молитве в храме снова стали собираться люди, первой их мыслью был Варда; не найдя его, они впали в весьма опасное настроение, и теперь их гнев был направлен главным образом против патриарха, не сумевшего защитить беглеца. Полиевкт в страхе поспешил во дворец, нашел старого военачальника, схватил его за руку и вернул в церковь, где при его появлении все сразу умолкли; когда через несколько минут появился Вринга с отрядом македонян, люди решили, что с них хватит. Несколько человек взяли на себя заботу об озадаченном старом полководце: они отвели его домой и приставили к нему охрану, а остальные похватали кирпичи, камни, палки и все, что попалось под руку и могло использоваться в качестве оружия, и набросились на солдат.

Мятеж распространился по городу словно пожар, и, когда он стал набирать силу, обнаружился и его руководитель – Василий, внебрачный сын Романа Лакапина. Роман приказал кастрировать Василия еще в младенчестве – предположительно для того, чтобы защитить интересы своих старших законных сыновей; однако Василий вырос способным и умным и уже давно играл важную роль в государственных делах. При первых же признаках восстания он собрал всех своих слуг и повел их на Форум, где быстро взял ситуацию под контроль. Сначала он послал людей во все концы города, чтобы те провозгласили скорое появление нового императора, а потом повел толпу ко дворцу Вринги, который разграбили до нитки и сожгли дотла. После этого пожар и грабежи охватили весь город. Лишь три дня спустя Василий смог провести своих людей к Золотому Рогу, захватить все стоящие там корабли и поплыть с этой флотилией через Босфор до Гиерии, где все еще терпеливо ждал Никифор.

В воскресенье 16 августа 963 года Никифор Фока наконец был готов войти в свою столицу. Вместе с Василием он взошел на борт дромона и пересек пролив, направившись на запад, к дворцу в Евдоме, который находился рядом с южной оконечностью Феодосиевых стен. Здесь он переоделся в парадные одежды, пристегнул золотой нагрудник и сел на огромного белого боевого коня, покрытого попоной золотого и багряного цвета, который провез его через весь город к храму Святой Софии. Там Полиевкт в присутствии двух малолетних императоров возложил на его голову диадему.

Со смертью бездетного Иоанна Цимисхия освободилась дорога к власти для двух юных сыновей Романа II – восемнадцатилетнего Василия и шестнадцатилетнего Константина. Братья были совершенно разными. Константин не выказывал ни малейшего интереса к общественным делам, Василий впечатлял всех сообразительностью и неистощимой энергией. Он ни в коем случае не был интеллектуалом вроде Льва Мудрого или Константина Багрянородного и не имел склонности к учености или литературе. Лев и Константин подчеркивали свою власть ослепительной роскошью; Василий же урезал придворный церемониал до минимума и носил совершенно неподобающую императору повседневную одежду, к тому же не особенно чистую. Внешне он тоже не особо походил на отца или деда: низкорослый, крепко сбитый, с густой бородой и бледно-голубыми глазами. Рассказывают, что если он не сидел в седле, то внешность его была самой заурядной; и лишь верхом на коне он, будучи прекрасным наездником, производил нужное впечатление. Василий отличался от отца и образом жизни: Роман был сибаритом и сластолюбцем, Василий вел весьма аскетичную жизнь, был очень умерен в еде и питье и совершенно избегал женщин, став практически единственным византийским императором, который так и не женился.

Став старшим императором, он намеревался не только царствовать, но и править, а поскольку его брат с благодарностью снял с себя эту ответственность, управление страной не должно было представлять для него проблем. Однако на пути у него стояли два препятствия. Первым был его двоюродный дед и тезка, главный министр Василий. Прошло уже около тридцати лет с тех пор, как этот внебрачный сын Лакапина стал вторым человеком в государстве после императора, и он не собирался расставаться со своим положением без борьбы. Вторым препятствием был сам характер трона. Первые римские императоры получали власть, когда их провозглашала правителями армия; и, хотя принцип наследования уже давно стал общепринятым, он так и не превратился в закон. После того как меньше чем за шестьдесят лет власть трижды захватывали военачальники, этот принцип выглядел неубедительным, особенно в глазах анатолийской военной аристократии: императорской короной должны владеть зрелые мужчины, доказавшие свою силу в бою, а не зеленые юнцы, в пользу которых выступала лишь их родословная.

Таким образом, первые девять лет теоретически самодержавного правления Василия прошли в тени его грозного первого министра, а первые тринадцать он занимался защитой престола от притязаний двух военачальников, которые намеревались его отобрать. Одним из них был Варда Склир, доместик восточных войск, а вторым – Варда Фока, племянник императора Никифора, который потерпел поражение во время первого мятежа, но намеревался при первой же возможности затеять еще один бунт. Склир первым перешел к действиям. Через два месяца после смерти Иоанна его войска провозгласили его василевсом; к осени 977 года он выиграл две решающие битвы и получил поддержку южного флота; а еще через несколько месяцев, захватив Никею, приступил к осаде столицы с суши и с моря.

На море все решилось быстро: верный императору флот метрополии быстро разделался с кораблями мятежников. Однако ситуация на суше выглядела серьезной и могла бы такой и оставаться, если бы главный министр, к всеобщему удивлению, не поручил командование армией Варде Фоке. Едва ли можно было полагаться на верность Фоки больше, чем на верность самого Склира, – он ведь еще находился в ссылке на Хиосе. Однако какие бы мечты о власти он ни лелеял, ему все равно пришлось бы сначала иметь дело со Склиром.

Итак, Варда Фока сбросил монашеское одеяние, дал клятву верности и направился в свою ставку в каппадокийской Кесарии, где ему легко удалось собрать армию. Последовавшая гражданская война длилась почти три года. Во время последней битвы весной 979 года Варда Фока, увидев, что перевес не на его стороне, вызвал мятежника на поединок один на один. Склир отважно принял этот вызов – ведь Фока был настоящим великаном; последовал поединок, словно сошедший со страниц Илиады. Внезапно Склир наклонился вперед и без сознания упал на землю; из его головы лилась кровь. Несколько человек понесли его к ручью неподалеку, чтобы промыть рану; остальные бежали с поля битвы. Война закончилась.

По крайней мере, она прекратилась тогда, но власть Василия оставалась шаткой, поскольку оба его соперника были еще живы. Склир быстро оправился от удара в голову и бежал к сарацинам в Багдад, а Фока, ставший сильнее, чем когда-либо, вполне мог снова предъявить претензии на трон. Однако случилась столь необходимая императору передышка, давшая возможность подготовиться к выполнению предстоящих задач: ознакомиться с тонкостями работы армии, флота, церкви, монастырей и всех прочих государственных служб. В 985 году он был готов, и на его пути стоял лишь его тезка – двоюродный дед. Поначалу он был искренне привязан к молодому императору, но совершил ошибку, обращаясь с Василием как с ребенком, которым тот более не был. Василий, которому на каждом шагу мешали, знал, что от деда нужно избавиться. К счастью, для этого было множество оснований. Продажность главного министра была широко известна и принесла ему огромное богатство. Еще более серьезным оказался тот факт, что он состоял в тайной переписке с Вардой Фокой. Однажды утром жители столицы узнали, что самый опасный человек в империи был арестован и сослан, а его имущество конфисковано.

Наконец-то Василий стал хозяином в собственном доме. Однако не прошло и года, как империя столкнулась с новой угрозой: Самуил, самопровозглашенный царь Болгарии, вторгся в Фессалию. Нам мало известно о его происхождении. Его отец, комит[58] Николай, похоже, был правителем Западной Болгарии примерно во время вторжения Святослава, и после его смерти четверым его сыновьям досталось если не его положение, то по крайней мере его влияние. Эти молодые люди стали прирожденными лидерами восстания, которое разразилось вскоре после смерти Иоанна Цимисхия и превратилось в полномасштабную войну за независимость. Когда весть об этом дошла до Константинополя, пленный царь Борис сбежал вместе со своим братом Романом, чтобы присоединиться к повстанцам; однако на границе Бориса случайно убили собственные подданные, а Роман был евнухом и не мог претендовать на трон. По этой причине лидерство осталось за сыновьями комита, которые стали известны как Комитопулы; самым способным из них был младший из четверых, Самуил.

Во время мятежа Склира Самуил мог свободно расширять свои владения, не встречая сопротивления. Он назвался царем и возродил Болгарскую патриархию, а при содействии князя Романа новое государство рассматривалось его гражданами как продолжение предыдущего. С 980 года болгары стали каждое лето вторгаться в Фессалию, и в 986 году Самуил захватил ее главный город – Лариссу. Узнав об этом, Василий взял на себя функции главнокомандующего и направился в Сардику; однако, немного не дойдя до цели, остановился, чтобы подождать арьергард, – губительная ошибка, давшая Самуилу возможность занять окрестные горы. Во вторник 17 августа, когда византийские войска двигались через перевал, известный как Траяновы Ворота, они пришли прямиком в засаду, тщательно подготовленную Самуилом. Большинство зарубили на месте; Василий, приучавший себя быть самым толковым правителем Византии, был глубоко пристыжен, но также зол. Вернувшись в Константинополь, он торжественно поклялся отомстить всему болгарскому народу; как мы увидим, слово он сдержал.

Новости об этом сражении убедили находившегося в Багдаде Варду Склира в том, что империя наконец достанется ему, стоит только протянуть руку. Он вернулся в Малую Азию с предоставленными халифом людьми, деньгами и провизией и второй раз объявил себя василевсом. Анатолийские землевладельцы уже находились на грани мятежа. Они твердо верили, что армия – их особое владение, и поскольку командующий был не из их числа, то Траяновы Ворота были неизбежны, и это неопровержимо доказывало, что им никогда нельзя выпускать корону из рук. Чьей же она должна стать? Склир вскоре обнаружил, что многие из них склоняются не в его пользу, а в пользу Варды Фоки, и его сторонников оказалось так много, что 15 августа 987 года Фока официально заявил свои претензии на империю. Теперь он был существенно сильнее второго претендента, но не смел оставить Склира у себя в тылу и поэтому предложил разделить империю: он удовлетворится европейской частью – разумеется, включая Константинополь, а Склиру достанется вся Анатолия от Мраморного моря до восточной границы. Склир согласился – и шагнул прямо в ловушку. Вскоре он был арестован и провел следующие два года в той же крепости, из которой он голодом выкурил Фоку шестнадцать лет назад. Его соперник тем временем предпринял финальную попытку добыть трон. Дойдя до Мраморного моря, он разделил армию: одну половину отправил на запад, в Абидос на берегу Дарданелл, а вторая окопалась у Хрисополя; затем он стал готовиться к атаке на столицу по двум направлениям.

Василий не терял присутствия духа. Он отчаянно нуждался в иностранной помощи, и она могла прийти лишь с одной стороны – от киевского князя Владимира Святославича. Посланцев к нему отправили еще до прибытия Фоки. По возвращении они сообщили, что Владимир считает себя связанным отцовским соглашением с Иоанном Цимисхием. Он как можно скорее отправит в Византию 6000 полностью экипированных варягов; взамен князь просил руки императорской сестры, багрянородной Анны.

На византийский двор это требование произвело невообразимый эффект. Ни одну багрянородную принцессу еще не отдавали в жены иностранцу; а Владимир был не только иностранцем, но и язычником, который убил родного брата и у которого уже было по меньшей мере четыре жены и 800 наложниц – факт, который никоим образом не мешал ему сеять панику среди замужних женщин и девиц в любом городе, где он появлялся. Все это отчасти компенсировала лишь одна черта Владимира – говорили, что он подыскивает для себя и своего народа достойную религию. Он уже провел тщательное расследование в среде мусульман, иудеев и римских католиков, однако никто из них не произвел на него большого впечатления. Наконец, он отправил эмиссаров в Константинополь, где в их честь в храме Святой Софии провели такую красивую службу, что, как они рассказывали позже, они не понимали, где находятся – на земле или на небесах. Казалось вероятным, что вскоре Владимир отречется от языческих богов, а может быть, и от некоторых своих более предосудительных привычек, и Василий дал согласие на брак, поставив условие, что киевский князь примет православие. После этого он приготовился ждать.

Прождал он почти год, в течение которого только постоянное патрулирование императорского флота мешало Варде Фоке и его людям добраться до Европы. Наконец в конце декабря 988 года дозорные на Черном море заметили на северном горизонте первый корабль большого флота викингов. В начале 989 года весь этот флот благополучно бросил якоря в Золотом Роге, и на берег сошли 6000 рослых и крепких воинов. Через несколько недель викинги под личным командованием Василия пересекли пролив под покровом темноты и заняли позиции в нескольких сотнях метров от лагеря повстанцев. С первым лучом солнца они перешли в атаку, пока эскадра византийских кораблей осыпала берег греческим огнем. Разбуженные нападением люди Фоки были бессильны: нападавшие беспощадно размахивали мечами и секирами, пока не оказались по щиколотку в крови. Мало кому из жертв удалось уйти живыми. Трех подчинявшихся Фоке командующих доставили к императору, а затем казнили: одного повесили, второго посадили на кол, третьего распяли.

Варда Фока, державшийся с резервом на некотором расстоянии, поспешил присоединиться к остаткам своей армии у Абидоса на Геллеспонте и немедленно осадил город; однако жители решительно сопротивлялись, а византийский флот в проливе сделал блокаду невозможной. Император тем временем начал готовить освободительный поход, командовать которым, как ни удивительно, должен был его соправитель и брат Константин; это был единственный раз за всю его долгую жизнь, когда этот мало к чему способный монарх повел войско на поле битвы. Сам Василий несколько дней спустя сел на корабль, сошел с него неподалеку от Лампсака и немедленно направился к осажденному городу в сопровождении гигантов-варягов.

На следующее утро обе армии выстроились лицом друг к другу на открытой равнине за Абидосом. На рассвете 13 апреля император отдал приказ к атаке. Войска повстанцев бросились кто куда; кого-то зарубили мечами, прочие просто повернулись и обратились в бегство. Фоке с огромным трудом удалось восстановить порядок и перегруппировать уцелевших. Рассказывают, что после этого он посмотрел вдаль и заметил Василия, разъезжавшего на коне вдоль рядов викингов, рядом с ним был Константин; и тут он вспомнил, как во время последней встречи с Вардой Склиром он обратил поражение в победу. Он пришпорил коня и галопом помчался в сторону византийского войска; обе армии в молчании наблюдали, как он несется, направив меч на императора. Василий не двинулся с места; в правой руке он сжимал меч, в левой – икону Богородицы, известную своими чудотворными свойствами. Противник неуклонно приближался и вдруг словно споткнулся. Раскачиваясь, словно от приступа головокружения, он натянул поводья, придержал лошадь, медленно сполз с седла и остался неподвижно лежать на земле. Когда Василий, Константин и их люди подъехали к нему, они обнаружили, что он умер от внезапного удара. Оставшиеся войска Фоки запаниковали и обратились в бегство, но не смогли уйти от викингов, которые последовали за ними и порубили на куски.

Единственным претендентом на византийский трон остался Варда Склир. В течение двух лет плена тюремщиком ему был не кто иной, как жена Фоки, но после смерти мужа она немедленно освободила Склира, чтобы он собрал новую армию. Однако было слишком поздно: Склир постарел, его зрение быстро ухудшалось. Василий уже предложил ему невероятно щедрые условия; Склир их принял, и впервые за тринадцать лет молодой император и старый военачальник встретились лицом к лицу в одном из поместий Василия в Вифинии. Император начал разговор с того, что попросил у Склира совета, как ему лучше уберечься от бунтов «сильных мира сего» в будущем. Склир посоветовал крепко держать их в узде, в полной мере взимать с них налоги, подвергать финансовым притеснениям и даже намеренно и несправедливо преследовать – тогда они будут слишком заняты, чтобы строить собственные честолюбивые планы. Василий запомнил этот совет на всю жизнь.

В свете всех важных событий последних двух лет можно понять, что Василий мало времени уделял обещанному браку своей сестры с киевским князем. Именно в качестве напоминания об этом обещании Владимир летом 989 года внезапно захватил византийскую колонию в Корсуни (Херсонесе) – последний оплот империи на северном побережье Черного моря; одновременно он сообщил Василию, что, если его забывчивость продлится дольше, та же участь постигнет и Константинополь. Василий не мог рисковать потерей поддержки русов, пока Варда Склир находился на свободе, а Самуил продолжал строить свое царство. 6000 варягов все еще находились в Константинополе, и одно слово их повелителя могло превратить их благожелательность в открытую враждебность. Делать было нечего: придется выполнить соглашение. Двадцатипятилетняя Анна со слезами приняла неизбежное и неохотно взошла на борт корабля, который должен был отвезти ее в Корсунь, где ее ждал будущий супруг. Там они с Владимиром сочетались браком; колонию немедленно вернули ее брату в качестве традиционного подарка от жениха; а непосредственно перед церемонией бракосочетания местный епископ крестил киевского князя – этот обряд стал одним из решающих в русской истории.

Обращение Владимира в православие ознаменовало принятие христианства на Руси. После свадьбы херсонские священники поехали вместе с Владимиром и Анной в Киев, где немедленно принялись проповедовать и обращать в христианство целые города и деревни. Таким образом, Русская церковь с самого начала подчинялась Константинопольской патриархии, и есть некоторые основания надеяться, что для Анны новая жизнь оказалась не настолько невыносимой, как она опасалась. Ее муж после крещения стал другим человеком: он отказался от всех прежних жен и наложниц и теперь проводил время, наблюдая за обращением народа в новую веру, исполняя роль крестного отца и занимаясь строительством храмов и монастырей везде, куда бы ни отправился. Святые никогда не бывают покладистыми мужьями, и святой Владимир Киевский вряд ли был исключением; однако для девушки, ожидавшей, что ей придется делить ложе с чудовищем, эти перемены все же должны были стать некоторым облегчением.

Константин VIII, шестидесятипятилетний вдовец, который оказался единственным императором Византии, был совершенно другим человеком, нежели его брат. Внешне великолепный, прекрасный наездник и атлет в прежние годы, он сохранил впечатляющую физическую форму. Он не получил серьезного формального образования, однако живой интеллект и любознательность помогли ему овладеть необходимым культурным минимумом, который помогал ему сохранять достоинство при встречах с иностранными послами. Тех, кто встречался с ним на официальных аудиенциях, неизменно впечатляло его красноречие и прекрасный голос. С такими качествами Константин мог бы стать вполне достойным императором, однако он был совершенно лишен моральной устойчивости: на любой вызов он реагировал бессмысленной жестокостью, приказывая казнить и увечить людей сотнями. Его склонность впадать после этого в экстаз раскаяния, когда он в слезах обнимал своих невидимых жертв и молил их о прощении, тоже не способствовала росту его популярности. Слабость нового режима приветствовал лишь один класс византийцев – анатолийская аристократия. Император был совершенно не в состоянии противиться их требованиям, и в течение нескольких месяцев ненавидимые ими законы Василия были преданы забвению. «Власть имущие» снова захватили свои прежние владения, пытаясь урвать любой клочок земли, в то время как мелким землевладельцам пришлось выживать из последних сил. Малая Азия вновь превратилась в территорию огромных поместий, чьи владельцы чаще всего отсутствовали, проживая в других местах, а всеми работами в поместьях занимались сервы.

Константин VIII тем временем вел себя как всегда: бражничал с дружками, забавлялся с наложницами, смотрел непристойные спектакли в своем частном театре и при любой возможности избегал государственных дел. Однако в ноябре 1028 года он смертельно заболел. Кто же станет его преемником? Сыновей у него не было; старшая из трех дочерей давно стала монахиней; средняя, Зоя, с тех пор как расстроился ее брак, уже двадцать шесть лет жила в женской части дворца в компании своей более умной, но менее привлекательной младшей сестры Феодоры, которую Зоя ненавидела. Феодора к этому времени превратилась в настоящую старую деву, но Зоя, которой было уже под пятьдесят, все еще страстно мечтала выйти замуж и обрести свободу. Она знала, что рано или поздно это должно случиться – ведь она наследница своего отца, и именно через нее корона может перейти к ее мужу. Кто же им станет? После продолжительных обсуждений у смертного одра отца чиновники предложили кандидатуру шестидесятилетнего сенатора и аристократа по имени Роман Аргир. Вообще-то он уже был счастливо женат, но Константин принял решение: либо Роман разводится со своей женой и женится на Зое, либо его ослепят. Для Романа это был мучительный выбор, но его жена без колебаний остригла волосы и отправилась в монастырь. 10 ноября Роман женился на Зое в часовне дворцовой церкви, 11-го числа стоял у одра своего новоиспеченного тестя, когда тот испустил последний вздох, а 12 ноября стал императором Романом III, восседающим на троне рядом с сияющей женой. Следующим его долгом было основать династию, несмотря на немолодой возраст супруги. Чтобы увеличить шансы на появление потомства, он превратился в легкую добычу для всех шарлатанов Константинополя, глотал предложенные ими афродизиаки, наносил мази и выполнял необычные упражнения, которые, как ему обещали, вернут энергию молодости. Зоя тем временем занималась тем же самым, исполненная решимости каким-то образом забеременеть, хотя никто не удивился, когда ей это не удалось.

Подданные обнаружили, что их император не воин, когда в 1030 году он, вопреки советам всех полководцев, решил провести кампанию в Сирии и поспешно обратился в бегство при первой же стычке с врагом. С этого времени он мудро отказался от решения военных вопросов и посвятил себя заботам управления; однако со временем выяснилось, что как администратор он столь же слаб. Пожалуй, то, что он в итоге переключился на строительство храмов, было неизбежно: как и Юстиниан, он очень хотел оставить по себе какую-нибудь долговечную память. Результатом этого стала большая церковь, посвященная Богородице Всевидящей, и относящийся к ней огромный монастырь. Говорят, что два этих памятника императорской мегаломании привели жителей Константинополя на грань восстания.

А что же Зоя? Разочарованная и недовольная, она очень сердилась на мужа: во-первых, за то, что он в конце концов отказался от надежды на потомство, а во-вторых, потому, что он не давал ей доступа к казне. Зоя была очень гордой, и к тому же ее в течение многих лет баловал отец, который ни в чем ей не отказывал. Вначале она выместила свой гнев на сестре, которую в 1031 году сослала в монастырь; однако вскоре ее действия стали более целенаправленными, и именно тогда на сцене появилась странная и зловещая фигура Иоанна Орфанотрофа – евнуха из Пафлагонии, который происходил из скромного и малоизвестного рода, но поднялся до должности смотрителя главного сиротского дома Константинополя, откуда и возникло его прозвище[61]. Из четырех его младших братьев двое старших тоже были евнухами; самого младшего, красавца Михаила (к сожалению, страдавшего эпилепсией), он однажды привел во дворец и представил Роману и Зое на официальной аудиенции. Как и предполагал Иоанн, Зоя с первого взгляда безумно влюбилась в юношу.

С этого времени Зоя думала только о юноше из Пафлагонии. Михаил был польщен, однако никакого энтузиазма не проявлял; но его брат дал ему точные указания, а остальное довершило юношеское честолюбие. Император, которого предупредила о происходящем его сестра Пульхерия, был весьма доволен, когда Михаил уверил его, что слухи не имеют под собой никаких оснований. Однако тут Роман серьезно заболел. Отравила ли его жена? Зоя имела для этого и мотив, и возможности и, конечно, была вполне способна на это преступление. Смерть пришла за Романом в четверг перед Страстной пятницей 1034 года, когда он находился в дворцовых банях, но была ли она вызвана внезапным приступом болезни или тем, что его голову крепко удерживали под водой, так и не установлено.

На рассвете 12 апреля, в Страстную пятницу, патриарха Алексия срочно вызвали во дворец, где он, к своему ужасу, увидел почти обнаженное тело Романа. Не успел он оправиться от потрясения, как распахнулись огромные двери, за которыми в зале для коронаций сидела на троне императрица в парадном облачении. На голове у нее была императорская диадема, в руке она держала скипетр, на ее плечах покоилась расшитая драгоценными камнями императорская мантия из золотой парчи. Рядом с ней, к изумлению патриарха, сидел юный Михаил в таком же облачении и в короне. Зоя говорила твердо и непреклонно, и Алексий не смог ей отказать: он немедленно сочетал браком овдовевшую всего несколько часов назад пятидесятишестилетнюю императрицу и ее любовника (и вероятного сообщника), юного эпилептика из Пафлагонии, младше ее почти на сорок лет, которого он благословил как равного апостолам василевса.

Если императрица надеялась, что ее второй муж будет не более чем коронованным рабом, то ее ждало скорое разочарование. Задолго до конца года Михаил стал проявлять нетерпение: ему быстро стало ясно, что он может править империей гораздо лучше, чем его жена, и Зоя довольно скоро снова оказалась запертой в женской половине дворца, только ее свобода и траты стали еще более ограниченными, чем во времена Романа. У Михаила были и другие причины, чтобы держать жену на расстоянии: его эпилептические припадки становились все более частыми, а поскольку в таких случаях присутствие Зои он не выносил, то предпочел совсем ее избегать. Кроме того, он быстро спивался, и это вскоре привело его к импотенции. Наконец, его мучила совесть: он всем был обязан императрице, а потому не мог смотреть ей в глаза. Михаил, однако, знал, что его предательство несравнимо с тем, как он обошелся с Романом, и остаток его жизни стал одной отчаянной попыткой спасти свою душу. Каждый день Михаил по нескольку часов проводил в церкви, закладывал десятки храмов и монастырей, устроил большой приют для исправившихся проституток и разыскивал святых людей во всех уголках империи.

Когда император не был занят духовными вопросами, он посвящал себя управлению страной, оказавшись весьма сведущим в этом деле. Михаил не устраивал резких перемен. Вопросы финансов и налогообложения он оставил на усмотрение своего брата Орфанотрофа, а все остальное крепко взял в свои руки, обращая особое внимание на местное управление, иностранные дела и армию, чей упавший боевой дух ему удалось в большой степени восстановить. Малообразованный, он быстро учился. Через несколько месяцев после воцарения он уже правил империей уверенной и твердой рукой. Его советники поражались его усердию, быстроте восприятия, политическому чутью и, несмотря на эпилепсию, эмоциональной уравновешенности; те же, кто хорошо его знал, восхищались мужеством, с которым он боролся с двумя самыми трудными препятствиями – здоровьем и семьей.

Трое из четырех его старших братьев были нахлебниками; самый старший же, Орфанотроф, был грозной фигурой. Он не обладал новоприобретенным бескорыстием Михаила и его высокими моральными принципами; однако в том, что касалось ума и усердия, он был сделан из того же теста. Он думал лишь о продвижении своей семьи и шел на все, чтобы держать императора в неведении относительно злодеяний его братьев, что объясняет, почему Михаил так и не принял против них твердых мер. Еще серьезнее было то, что семейные чувства Орфанотрофа распространялись и на мужа его сестры Стефана, бывшего корабельного конопатчика в Константинопольской гавани: он устроил ему должность командующего транспортным флотом в самом честолюбивом военном предприятии за время правления Михаила – долго откладываемом морском походе на Сицилию.

Этот поход, изначально запланированный Василием II и отложенный из-за его смерти, казался необходимым как никогда. Постоянные нападения базировавшихся на Сицилии сарацин на принадлежавший Византии юг Италии быстро становились угрозой безопасности империи. Средиземноморье кишело пиратами, цены на импорт росли, а объем иностранной торговли снижался. Для любого византийца Сицилия оставалась частью наследства, принадлежавшего империи по праву рождения; к тому же там по-прежнему проживало довольно много греков. То, что после двух столетий ею все еще владели язычники, было не только угрозой безопасности, но и оскорблением национальной гордости. Кроме того, на острове разразилась гражданская война между арабскими эмирами. По всей Сицилии вспыхивали мятежи, и сарацины, которые становились все более разобщенными, вряд ли могли оказать серьезное сопротивление согласованной атаке византийцев.

Войско отплыло на Сицилию в начале лета 1038 года. Командующим назначили Георгия Маниака, который после долгой и безупречной службы на Востоке стал самым выдающимся военачальником империи. Самой сильной частью армии был впечатляющий контингент варягов, среди которых был и знаменитый скандинавский герой Харальд Хардероде[62], вернувшийся из паломничества в Иерусалим; самой слабой – отряд лангобардов из Апулии, которые не скрывали недовольства тем, что их силой заставили нести службу. Высадившись в конце лета, армия поначалу сметала все на своем пути, и сарацины мало что могли сделать, чтобы ее сдержать. Мессина пала почти сразу, и войско медленно, но верно продвигалось к Сиракузам, которые сдались Маниаку в 1040 году. Однако поражение византийской армии после победы при Сиракузах было внезапным и полным. Виноваты в нем были отчасти Маниак, отчасти Стефан; командующий никогда не скрывал своего презрения к Стефану и после очередного проявления его никчемности яростно на него набросился. После этого Стефан обвинил его в измене. Маниака вызвали обратно в Константинополь и заключили в тюрьму; на его место сначала назначили Стефана (с предсказуемым результатом), а после его смерти – евнуха по имени Василий, который оказался немногим лучше. Тем временем росло недовольство в Апулии, где лангобардам-сепаратистам без труда удалось настроить местное население против византийцев, и в 1040 году был подан сигнал к восстанию. Византийского управляющего убили, а местное ополчение восстало вдоль всего побережья. Армию спешно отозвали с Сицилии, и через несколько месяцев весь остров, за исключением Мессины, снова оказался в руках сарацин.

К тому времени стало ясно, что император умирает. Он больше не мог заниматься государственными делами и думал лишь о том, как смягчить Божий гнев, превративший двадцатилетнего юношу в опухшую пародию на того красавца, который несколько лет назад покорил сердце императрицы. Управление страной оказалось в руках его брата, который был одержим идеей основать свою династию. Михаил скоро умрет, не оставив потомства; как же обеспечить преемственность? Оставшиеся в живых два брата тоже были евнухами, а зять Стефан уже мертв. Сын Стефана Михаил, прозванный Калафатом, «конопатчиком», из-за первой профессии его отца, был неисправимый лжец и закоренелый интриган, но Иоанн принял решение в его пользу. Он без труда убедил императора, и вскоре его племянника назначили преемником в храме Святой Марии во Влахернах. Старая императрица объявила, что официально усыновляет Михаила Калафата.

Летом 1040 года вспыхнул мятеж в Болгарии, во главе которого стоял некий Петр Делян, незаконнорожденный сын царя Самуила, и его двоюродный брат Алусиан. Они вытеснили византийцев, вторглись в Северную Грецию и к концу года взяли штурмом Диррахий, что обеспечило им выход к Адриатике, где они добрались на юге до самого залива Лепанто. И тут произошло нечто поразительное: император Михаил, находившийся в своем дворце в Фессалониках, внезапно объявил, что намерен сам повести армию против врага. Он уже был наполовину парализован, ноги у него чудовищно отекли, и на них началась гангрена; малейшее движение было для него пыткой. Однако он не был лишь смертельно больным человеком, ищущим славной смерти на поле боя: прежде чем умирающий василевс повел свою армию на войну через границу, предстоящая кампания была тщательно спланирована.

Увы, причиной поражения мятежников стало не мужество императора, а недостаток дисциплины в их рядах. Произошла серьезная ссора между Деляном и его кузеном, которого первый обвинил в предательстве. Алусиан ответил на это обвинение тем, что ножом для разделки мяса выколол Деляну глаза и отрезал ему язык; вскоре после этого он сдался. Итак, в начале 1041 года Михаил триумфально вернулся в столицу в сопровождении армии и множества пленников, среди которых был безглазый и безносый Делян. Это было последнее появление императора на людях. 10 декабря он приказал перевезти себя в собственный монастырь Святых Космы и Дамиана, где облачился в монашеское одеяние и умер тем же вечером. Мало кто из императоров имел столь скромное происхождение и пришел к власти столь спорными методами; ни у одного из них не было столь мучительного конца. И все же если бы Михаил выжил, он мог бы обратить вспять упадок империи. Он обладал мудростью, дальновидностью и мужеством. Это трагическая фигура; за время правления следующих императоров многие сожалели о его смерти.

Константин IX умер вдовцом: его жена Зоя скончалась в 1050 году. Возможно, удивление вызовет тот факт, что он тяжело перенес ее смерть. Правда, он был многим ей обязан – не только короной, но и почти супружеской жизнью с любовницей, которая была бы невозможна, если бы старая императрица не отнеслась к ней благожелательно. Тем не менее многим людям его горе казалось преувеличенным. Поскольку законных наследников у Константина не было, корона снова перекочевала к Феодоре. Прежде ее статус императрицы был несколько призрачным, но ныне, в очередной раз отказавшись от замужества, она решила править от собственного имени. Делала она это спокойно и эффективно: публиковала законы, принимала послов и упрямо сопротивлялась постоянным попыткам патриарха захватить власть. Однако ей было уже 77 лет; кто станет ее преемником?

Ответа на этот вопрос еще не было, когда в конце августа 1056 года обнаружилось, что часы Феодоры сочтены. Встревоженные советники императрицы собрались, чтобы обсудить, чье имя представить ей на утверждение. В конце концов их выбор пал на пожилого патрикия по имени Михаил Вринга, прежде занимавшего пост стратиотика[66] – гражданскую должность, которая имела отношение к военной администрации. «Этот муж умел скорее подчиняться и повиноваться, нежели повелевать», – презрительно писал Пселл, однако те, кто окружал трон, рассматривали это как явное достоинство. Старая императрица быстро угасала; она больше не могла говорить, но те, кто находился к ней ближе всего, настаивали, что видели, как она кивнула головой в знак согласия. Через несколько часов она умерла, и Михаил VI Стратиотик стал императором.

По боковой линии Михаил был потомком Иосифа Вринги, главного министра Романа II, однако проявлял прискорбно мало политических талантов предка. Мудрое правление в Византии середины XI века состояло прежде всего в умении сохранять равновесие между администрацией и военной аристократией; Михаил же потакал первым и подвергал преследованиям вторых. Весной 1057 года, во время ежегодной церемонии на Страстной неделе, когда император по традиции раздавал дары, весь сенат, а также все старшие судьи и чиновники, к своему изумлению, получили огромные награды и автоматическое повышение по службе – некоторых повысили на два, а то и на три ранга. Потом настала очередь армии, но вместо того, чтобы выразить главным военачальникам благодарность за верную службу его предшественникам, Михаил обрушил на главнокомандующего Исаака Комнина лавину оскорблений, обвинив, что он едва не потерял Антиохию, развратил армию, не выказывал никаких лидерских качеств и растратил государственные деньги.

Похоже, эти беспочвенные нападки были просто результатом уязвленного самолюбия: в течение сорока лет военная аристократия относилась к Михаилу свысока, и теперь он наконец мог высказать им все, что о них думает. С этого времени его падение было обеспечено. Негодующие генералы устали от правления бюрократов, которые обустраивали себе теплые гнездышки, пока армия слабела, а враги империи наступали; они считали, что пришло время избавиться от длинной череды ни на что не годных императоров, престарелых императриц и бесполых евнухов, которые ими манипулируют, и вернуть древнюю римскую традицию настоящих императоров-военачальников, лично ведущих армию к победе. Исаак Комнин казался им очевидным выбором, но он ответил отказом и уехал в свое поместье в Пафлагонии. Однако его коллеги остались в столице, чтобы выяснить народные настроения, и вскоре обнаружили неожиданного союзника – патриарха Михаила Керулария, который тайком открыл заговорщикам двери Святой Софии.

В ту ночь во мраке главной церкви военные лидеры Византии собрались, чтобы обсудить свержение Михаила Стратиотика, и вскоре сошлись на том, что Исаак Комнин – единственно возможный преемник. 8 июня 1057 года находившийся в своем поместье Исаак позволил провозгласить себя императором. Движение, которое он возглавил, не было обычным мятежом. Это была полномасштабная гражданская война, в которой участвовала практически вся азиатская армия и которую поддерживали многие византийцы из всех социальных классов и слоев общества. Исаак, которого его солдаты провозгласили императором и по старой традиции подняли на щит, имел гораздо больше законных прав на трон, чем Михаил: он явился не как претендент, а как тот, кто в глазах своих сторонников уже был законным василевсом. Что касается Михаила, то он ни о чем не подозревал, пока не получил весть о провозглашении Исаака императором. После этого он призвал в столицу европейскую армию и те азиатские полки, которые остались ему верны. Командование этой армией было поручено доместику схол Феодору и, что гораздо любопытнее, магистру Аарону, члену болгарской княжеской семьи, который приходился Исааку Комнину шурином.

Прибыв в Константинополь в начале августа, Феодор и Аарон отправились в Азию и устроили штаб-квартиру в Никомедии, что оказалось катастрофической ошибкой. Если бы они дошли до Никеи, чьи огромные стены защищали единственную дорогу в обход Мраморного моря, Исааку, не имевшему кораблей, было бы трудно наступать дальше; вместо этого Никея сдалась ему почти без борьбы. В течение нескольких недель две армии стояли лагерем между этими двумя городами на расстоянии около пяти миль (8 км) друг от друга. 20 августа они вступили в бой. Обе стороны понесли тяжелые потери, но окончательный исход был неизбежен, и разбитая армия Михаила беспорядочно бежала в Константинополь. Единственной надеждой старого императора осталась дипломатия. Через пару дней в лагерь Исаака отправилась делегация во главе с Михаилом Пселлом. Предложение было достаточно простым: Исаак придет с миром в Константинополь, где его сделают кесарем, что подразумевает автоматическое наследование трона после смерти Михаила. Пселл описал, как его приняли 25 августа:

Несмотря на тревожную обстановку, беседа прошла успешно. Исаак подтвердил, что ему вполне достаточно титула кесаря – при некоторых необременительных условиях. Однако тем же вечером из столицы пришли новые вести: в результате переворота, поддержанного патриархом, Михаила свергли, и ему пришлось укрываться в Святой Софии. 1 сентября 1057 года Исаак I Комнин триумфально вошел в столицу в сопровождении нескольких тысяч жителей Константинополя, которые переплыли через Мраморное море, чтобы его приветствовать. Михаил VI Стратиотик пробыл у власти один год. Надо отдать должное его преемнику: Михаила не ослепили и не сослали – отречения сочли достаточным. Вскоре Михаил Старик, как его называет Пселл, умер как частное лицо.

В Пасхальное воскресенье 4 апреля 1081 года в храме Святой Софии в Константинополе двадцатичетырехлетний Алексей Комнин взошел на трон печальной и разрушенной империи. Впервые он видел бой против сельджуков в возрасте четырнадцати лет; с тех пор он не проиграл ни одного сражения. Алексей был превосходным полководцем и пользовался любовью и доверием солдат. Он происходил из императорской семьи, так как его дядя Исаак Комнин занимал трон двадцатью годами ранее; кроме того, его женитьба на пятнадцатилетней Ирине Дукине обеспечила ему поддержку самой влиятельной семьи в империи, а также священства и большей части аристократии.

Однако именно по этим причинам при дворе у Алексея были враги, но здесь он нашел бесценного сторонника в лице самой императрицы. Мария Аланская[73], прекрасная вдова Михаила VII, на которой после восшествия на престол женился Никифор Вотаниат, не любила второго мужа, который годился ей в деды. В первую очередь она была предана семье Дука. Возможно, она даже влюбилась в Алексея; нам известно лишь, что в 1080 году она его усыновила. Вотаниат, к тому времени явно одряхлевший, не возражал. В конце года он даже одобрил назначение Алексея командующим новой кампанией против турок, дав ему шанс проявить себя. Алексей знал, что старого слабого императора нужно устранить; проблема заключалась лишь в том, чтобы собрать необходимые силы. Теперь ее решили. Встречу командующего с новой армией организовали быстро, и ранним воскресным утром 14 февраля 1081 года он и его брат Исаак отправились в императорские конюшни. Там они выбрали лошадей, остальным подрезали поджилки и галопом поскакали в монастырь Святых Космы и Дамиана, где заручились помощью матери Ирины, Марии Траяны Дукини, и ее влиятельного зятя Георгия Палеолога. После этого они поспешили в назначенное место и послали просьбу о поддержке деду Ирины, кесарю Иоанну Дуке, который удалился на покой и жил в своем поместье, находившемся в нескольких милях от города. Он спал, когда к нему прибыл посланец; его разбудил маленький внук. Вначале он отказался поверить полученным вестям и надрал мальчику уши, но потом сел на коня и поскакал в лагерь.

Еще через два-три дня Алексей отдал приказ выступать. Похоже, до этого времени никто не предлагал ему занять трон; лишь когда войско остановилось на ночлег, с солдатами посоветовались, да и то в виде выбора: кого они предпочтут видеть василевсом – Алексея или Исаака? Исаак сам был рад уступить брату, и влияние семейства Дука пересилило. Алексея провозгласили императором и официально обули в пурпурные сапоги, на которых были вышиты двуглавые орлы Византии; можно предположить, что эти сапоги он прихватил с собой из дворца.

Он все еще не был уверен, что предпринять дальше. О том, чтобы взять столицу силой, не могло быть и речи, однако осторожная разведка показала, что, несмотря на готовность некоторых полков вроде Варяжской стражи до последнего сражаться за действующего императора, другие подразделения, включая охранявших Адрианопольские ворота германцев, можно подкупить. Георгий Палеолог тайно связался с их командующим, и дело быстро уладили. Вечером, с наступлением темноты, Георгий и несколько его сообщников приставили лестницы к стене охранявшейся германцами башни и проникли в бастион, после чего Алексей собрал всех своих людей у подножия башни. На рассвете Палеолог подал сигнал, ворота открыли изнутри, и войско Алексея хлынуло в Константинополь.

Горожане почти не питали уважения к старому императору, и большинство из них были бы рады увидеть, как его сменит популярный молодой военачальник. Чего они никак не ожидали, так это обращения с ними как с побежденным врагом; однако число варваров в армии Алексея было велико, и их поведение быстро подействовало на остальных воинов. Оказавшись по ту сторону городских стен, солдаты рассыпались по городу, грабили, мародерствовали и насиловали, и среди жителей быстро распространилась настолько сильная паника, что вся операция оказалась под угрозой. Впрочем, Вотаниат и сам знал, что он побежден. Переходя через площадь от дворца к храму Святой Софии, он объявил о своем официальном отречении. Его отправили в монастырь Периблептос, огромное уродливое здание которого находилось на Седьмом холме и было построено на деньги Романа III Аргира полувеком ранее.

Молодой император Византии был небольшого роста, коренастый, широкогрудый и широкоплечий, с густой длинной бородой. Согласно «Алексиаде», написанной дочерью Алексея Анной Комниной, он напоминал молнию и в нем «сочетались красота, изящество, достоинство и непревзойденное величие»[74]. К словам Анны об отце следует относиться с осторожностью, но можно не сомневаться, что впервые за полстолетия империя попала в умелые руки. Оказавшись в Большом дворце, Алексей немедленно принялся за работу. Через двадцать четыре часа он собрал всех своих солдат и перевел их на казарменное положение, чтобы они утихомирились. Своими тревогами император поделился с патриархом, и тот начал официальное расследование, которое пришло к выводу, что имеются доказательства вины. Императора, его семью и всех участников переворота приговорили к посту и прочим актам покаяния. В течение сорока дней Алексей носил под императорским одеянием власяницу и спал на земле, подложив под голову камень.

Тем временем возник раскол между его последователями и семейством Дука, которое возражало против его отношений с Марией Аланской. Ожидалось, что с его появлением она покинет дворец, но этого не произошло. Правда, она была приемной матерью нового императора, однако это едва ли могло объяснить решение Алексея остаться с ней, а жену и ее родственников поселить в другом дворце, поменьше и расположенном в низине. Слухи распространились быстро: некоторые шептались, что Алексей планирует развестись с Ириной, чтобы стать третьим мужем Марии; другие говорили, что настоящей силой, стоящей за этими событиями, была его мать, грозная Анна Далассина, ненавидевшая семейство Дука и желавшая лишить их власти и влияния. Первые вполне могли быть правы; вторые были правы наверняка. Масла в огонь подлил сам Алексей, через несколько дней, в Пасхальное воскресенье, не допустив жену на коронацию.

Семья Дука сочла это непозволительным оскорблением. Императрица не была одной из них: она имела законный статус, который давал ей значительную власть. У нее был собственный двор, она сама распоряжалась своими доходами и играла важную роль в придворном церемониале. Алексей явно испытывал неловкость из-за своего решения. Он пребывал в огромном долгу перед родом Дука, и глупо было настраивать против себя самую влиятельную семью империи. На время он позволил матери себя убедить, однако скоро понял, что перешел границы дозволенного.

В конце концов инициативу проявил патриарх. Он серьезно поговорил с императором, и через несколько дней юную императрицу короновали в храме Святой Софии. Семья Дука знала, что они одержали победу, а Алексей получил первый урок. Все эмоциональные связи между ним и его приемной матерью отныне были разорваны, и Мария согласилась покинуть дворец Буколеон при условии, что Константин, ее сын от Михаила VII, станет соправителем Алексея. Эту просьбу удовлетворили, после чего она и Константин удалились в просторный особняк, построенный Константином X для Склирены около тридцати пяти лет назад. Их сопровождал Исаак Комнин, которому Алексей присвоил новоизобретенный титул севастократора[75] – второго человека в империи после двух императоров. Алексей сам привез Ирину обратно в Буколеон, где их семейная жизнь оказалась неожиданно счастливой; в браке у них родилось девять детей.

Однако на политическом горизонте быстро сгущались тучи. Через месяц после коронации Алексея герцог Апулии Роберт Гвискар начал масштабное наступление на Римскую империю.

Причиной ненависти Анны к своему брату Иоанну, которую она испытывала всю жизнь, была обычная зависть. В младенчестве Анну обручили с сыном Михаила VII Константином, и, таким образом, в течение пяти лет она была предполагаемой наследницей византийского престола. Затем императрица Ирина родила сына Иоанна, и мечты Анны разбились – однако ненадолго: после преждевременной смерти Константина она в 1097 году вышла замуж за Никифора Вриенния, сына того самого Никифора, который неудачно претендовал на трон двадцать лет назад. Примерно в 1111 году Алексей присвоил Никифору титул кесаря, и все честолюбивые мечты Анны воскресли. Она не сдалась даже после смерти Алексея: почти наверняка именно она организовала заговор с целью убить Иоанна на похоронах отца, однако Вриеннию не хватило на это мужества, и он так и не явился в условленное место, а прочих заговорщиков схватили во дворце и немедленно арестовали. Новый император повел себя на удивление милосердно. Вриенний избежал наказания и верно служил Иоанну еще двадцать лет, до самой своей смерти, в часы досуга занимаясь сочинением крайне скучной исторической книги. Его жене повезло меньше: ее собственность конфисковали, а ей самой навечно запретили появляться при императорском дворе. Покинутая и униженная, она удалилась в монастырь, где жила следующие тридцать пять лет и писала историю жизни своего отца.

Воцарение Иоанна Комнина произошло за месяц до его тридцатилетия. Даже те, кто им восхищался, признавали, что внешне он был очень некрасив; за темные волосы и кожу его прозвали Мавром. Однако было у него и другое прозвище – Калоианнис, «Прекрасный». В этом не было иронии, так как прозвище относилось не к телу, а к душе императора. Легкомыслие он ненавидел, роскошь осуждал. Сегодня большинство из нас сочли бы его невыносимым собеседником, но в Византии XII века его любили. Во-первых, он не был лицемером; его благочестие было искренним, а честность – абсолютной. Во-вторых, его отличали мягкость и милосердие – весьма редкие качества в те времена. Он был добр: ни один император не жертвовал на благотворительность столь щедрой рукой. В отличие от отца он намеренно держал семью на расстоянии. Из всех своих близких советников больше всего он доверял некоему Иоанну Аксуху – турку, которого младенцем забрали в плен крестоносцы; его подарили Алексею Комнину и воспитали в семье императора, где он быстро стал закадычным другом Иоанна. Взойдя на трон, Иоанн немедленно взял его к себе на службу и довольно скоро назначил великим доместиком – главнокомандующим всеми войсками.

Иоанн Комнин, как и его отец, был воином. Он тоже считал управление империей своим священным долгом; однако, в отличие от Алексея, который в основном довольствовался ее защитой, Иоанн хотел освободить все захваченные иноверцами территории и восстановить былую славу Византии. Его подданным казалось, что вся его жизнь – одна долгая кампания: он проводил гораздо больше времени на поле боя, чем в Константинополе, как и четверо его сыновей, когда они достаточно повзрослели, чтобы сопровождать отца. Иоанну повезло больше, чем Алексею, поскольку в течение нескольких лет после его воцарения Европа доставляла мало проблем. Одной молниеносной кампанией удалось покорить печенегов; половцы вели себя тихо; сербы были слишком разобщенными, чтобы причинять неприятности; венгры целиком сосредоточились на побережье Далмации, которое, теоретически будучи византийским, давно отошло венецианцам. Папа и император Священной Римской империи все еще боролись за верховную власть. Герцогство Рожера Борсы, жалкого сына Роберта Гвискара, и столь же беспомощного сына Рожера Вильгельма погружалось в хаос. Правда, их кузен, граф Сицилии Рожер, быстро приобретал известность, но тогда он не представлял угрозы. Таким образом, Иоанн смог сосредоточить внимание на Малой Азии, где империя контролировала северное, западное и южное побережье и все территории к северо-западу от неровной линии, протянувшейся от устья Меандра до юго-восточной оконечности Черного моря. К юго-востоку от этой линии находились турки, большинство из которых были подданными сельджукского султана; однако в последние годы стала приобретать влияние династия Данышмендидов. Эмир Гази II теперь правил территорией от реки Галис до Евфрата. Существовало также большое количество кочевых племен туркоманов, которые фактически делали что хотели и уже отрезали от суши византийский порт Анталья – доступ к нему остался только с моря. Именно они, как и сами сельджуки, стали целью первой кампании Иоанна; к осени важнейшие наземные подходы к Анталье были восстановлены, и Иоанн с Аксухом вернулись вполне довольными.

В 1122 году начались сложности с Венецией, и ответственность за это лежала на Иоанне. При Алексее Венецианская республика была ближайшим союзником Византии, и, чтобы сохранить расположение венецианцев, в 1082 году император без колебаний уменьшил для них таможенные пошлины и даровал торговые привилегии, которыми не пользовались другие иноземцы. Благодаря этому венецианская колония в Золотом Роге разрослась до таких размеров, что стала вызывать недовольство византийцев, и, когда недавно избранный дож Доменико Микьель запросил подтверждения всех прежних привилегий, Иоанн наотрез отказался. Венецианцы пришли в ярость, и 8 августа 1122 года флагманский корабль дожа вышел из лагуны в сопровождении 71 военного корабля. Их целью был Корфу, который успешно выдержал полугодовую осаду; однако на протяжении следующих трех лет венецианцы проявляли активность в восточной части Средиземного моря: они захватили Родос, Хиос, Самос, Лесбос и Андрос, и когда в 1126 году они отправили войска, чтобы занять Кефалонию, Иоанн сдался. Эти агрессивные действия обошлись ему гораздо дороже, чем торговые привилегии, в которых он отказал венецианцам. В августе он подавил свое самолюбие и восстановил их в прежних правах.

К 1130 году, когда император вновь обратил внимание на Восток, ситуация изменилась к худшему. Эмир Гази теперь стал самой грозной силой в Малой Азии, и с 1130 по 1135 год Иоанн провел против него пять кампаний. Успех был настолько грандиозным, что по возвращении в столицу в 1133 году он устроил традиционный триумфальный въезд в город. Как приличествовало в тревожные времена, его церемониальная колесница, запряженная четырьмя белоснежными конями, была отделана серебром, а не золотом, но улицы, как всегда в таких случаях, украсили узорными тканями и парчой, а из окон свисали дорогие ковры. Весь путь от Феодосиевых стен до храма Святой Софии окаймляли трибуны, на которых стояли толпы людей; они громкими криками приветствовали процессию и императора, который шел пешком и нес крест. Иоанн поступил так же, как сделал до него Цимисхий: он отказался сесть в колесницу, отдав это почетное место иконе Богородицы, которая сопровождала его во всех походах.

Следующий год Иоанн снова провел в сражениях. К концу лета пришла весть о смерти эмира Гази, и в начале 1135 года император вернулся в столицу. За пять лет он вернул империи территории, которые она потеряла больше полувека назад. Турки не были побеждены, но прошло еще какое-то время, прежде чем они смогли перейти в наступление. Иоанн почти развязал себе руки, чтобы выступить против двух христианских государств, занимавших в то время территории, которые, по его мнению, принадлежали империи: армянского княжества Киликия и его близкого союзника, норманнского княжества Антиохия.

Иоанну несколько мешал еще один потенциальный враг, с которым следовало разобраться в первую очередь. В 1130 году граф Сицилии короновался как король Рожер II; с этого времени его влияние и мощь постоянно росли, и он тоже мечтал об иноземных завоеваниях. В частности, было известно, что его внимание привлекали государства крестоносцев. Будучи кузеном Боэмунда, он имел довольно серьезные притязания на Антиохию, а брак его матери Аделаиды с Балдуином I, заключенный в 1113 году, однозначно подразумевал, что в случае бездетности пары (а с учетом возраста брачующихся это было почти несомненно) корона Иерусалима перейдет к Рожеру. Впоследствии Балдуин растратил все огромное приданое Аделаиды, приказал аннулировать брак и отправил ее обратно на Сицилию; этого оскорбления Рожер ему так и не простил. Надо признать, что у него не было подобных притязаний на Константинополь, но такие соображения не остановили ни Роберта Гвискара, ни Боэмунда; так что в начале 1135 года Иоанн отправил послов к императору Западной Римской империи Лотарю, и с наступлением осени они пришли к соглашению: в обмен на финансовую поддержку от Византии Лотарь обязался весной 1137 года организовать масштабную военную кампанию, чтобы сокрушить короля Сицилии. В достаточной степени защитив тыл, Иоанн мог наконец отправиться на Восток.

Мануила Комнина провозгласил василевсом его отец, но это никоим образом не гарантировало, что он унаследует престол. Императоров делали в Константинополе, а Мануил находился в киликийской глуши. С одной стороны, ему следовало как можно скорее возвращаться в столицу; с другой – он должен был исполнить сыновний долг: организовать поминальную службу и основать монастырь на месте смерти Иоанна, после чего перевезти тело в Константинополь для захоронения. Он немедленно отправил в столицу Аксуха, присвоив ему титул регента и дав указание арестовать своего самого опасного соперника – брата Исаака, которого отец обошел вниманием, но который жил в Большом дворце и имел прямой доступ к казне и императорским регалиям.

Аксух добрался до столицы даже раньше известия о смерти императора. Он схватил Исаака и заодно велел арестовать еще одного Исаака – брата Иоанна, уже изгнанного за прежние заговоры. Единственным возможным источником затруднений оставалась патриархия; патриарший престол в те дни пустовал. Аксух призвал церковных иерархов во дворец и вручил им официальный документ, по которому храму Святой Софии ежегодно жертвовалось 200 серебряных монет. Они с благодарностью приняли этот дар, уверив Аксуха, что сложностей с коронацией не возникнет. Иерархи и не подозревали, что под плащом у Аксуха был другой, заготовленный на крайний случай документ, в котором предлагалось 200 золотых монет. Когда в середине августа в столицу прибыл Мануил, первым делом он назначил Михаила Куркуаса новым патриархом, который в первую очередь и должен был провести коронацию императора. Через несколько дней Мануил приказал отпустить обоих Исааков – их больше незачем было бояться. Его положение наконец стало прочным.

Первое, что люди замечали в Мануиле Комнине, – его рост; помимо этого, он отличался от отца по крайней мере в двух вещах: во-первых, он был замечательно хорош собой, а во-вторых, обладал обаянием, любовью к удовольствиям и умением наслаждаться жизнью, что представляло собой приятный контраст с высокой принципиальностью и аскетизмом Иоанна. При всем этом Мануил совершенно не был поверхностным. Прекрасный воин и великолепный наездник, он, возможно, был слишком упрям, чтобы стать таким военачальником, каким был его отец, но в его энергичности и мужестве невозможно усомниться. Будучи искусным дипломатом и прирожденным государственным деятелем, он оставался при этом типичным византийским интеллектуалом, образованным как в области искусства, так и в науках, любившим погрузиться в богословские вопросы и поспорить – не столько ради установления истины, сколько ради самой любви к дебатам. Неудивительно, что его популярность среди церковников неуклонно падала – они с недоверием относились к его постоянным попыткам наладить отношения с Римом, сетовали на то, что он часто заключал тактические альянсы с сарацинами, и были потрясены, когда он не только пригласил сельджукского султана в Константинополь, но и позволил ему участвовать в торжественной процессии, шедшей в храм Святой Софии.

Пожалуй, больше всего церковь возмущала личная жизнь Мануила. Он обладал непомерным аппетитом к женскому полу, и при этом обходился с женщинами так, что устоять перед ним было невозможно. Несомненно, дополнительным стимулом для его природных наклонностей стала внешность и характер его первой жены Берты фон Зульцбах, свояченицы короля Германии Конрада III. Берта, взявшая до брака имя Ирина, была, как говорят, «озабочена украшением своего тела меньше, чем украшением духа; отвергнув пудру и краску, она стремилась лишь к той красоте, которая происходит от сияния добродетели». Неудивительно, что она так и не внушила любви ни Мануилу, ни его подданным, которым она казалась чопорной и неизящной. Она оказалась ценной лишь в дипломатической сфере и сыграла важную роль в союзе, который Мануил и Конрад заключили во время визита германского короля в Константинополь в 1148 году. В остальное время она вела тихую жизнь во дворце, занимаясь благочестивыми делами и образованием двух дочерей.

Мануил Комнин взошел на византийский престол с гневом в сердце: он не мог простить Раймунду Антиохийскому расторопность, с которой тот бросился захватывать отвоеванные византийцами замки, как только Мануил отправился в Константинополь после смерти отца. В начале 1144 года Раймунд осуществил честолюбивую военную вылазку на юго-восток: потерянные замки были отвоеваны, земли вокруг Антиохии разорены. Тем временем флот прошел вдоль всего побережья княжества, уничтожив все вытащенные на берег корабли и забрав множество местных жителей в плен.

Однако год еще не закончился, а ситуация в Утремере полностью изменилась. В канун Рождества Занги захватил Эдесское княжество крестоносцев, и Антиохия, похоже, была следующей в его списке. Раймунду оставалось только усмирить свою гордыню и обратиться за помощью к Мануилу. Вначале император его проигнорировал, и лишь после того, как Раймунд встал на колени у могилы Иоанна, ему неохотно пообещали регулярные денежные дотации, но отказали в прямой военной помощи.

В следующем году Занги убил пьяный евнух, и государства крестоносцев избавились от своего самого грозного врага; однако падение Эдессы ужаснуло весь христианский мир. Как это могло случиться? Возможно, франки из Утремера действительно выродились, как про них говорили, и Всевышний счел их недостойными охранять святые места? Сами франки отлично понимали истинную причину: первая большая волна воодушевления крестоносцев спала, и массовая иммиграция превратилась в тонкий ручеек; многие пилигримы по-прежнему прибывали без оружия, и даже тем, кто был готов орудовать мечом, одной летней военной кампании обычно оказывалось более чем достаточно. По этим причинам к папе римскому направили послов с просьбой как можно скорее организовать новый крестовый поход.

Папа Евгений III и сам находился в не слишком устойчивом положении. В обычной для средневекового Рима сумятице он был вынужден бежать из города через три дня после своего избрания и спасаться в Витербо. Он был бы рад благословить Второй крестовый поход, но кто его возглавит? Король Конрад все еще занимался собственными проблемами в Германии, английский король Стефан столкнулся с гражданской войной, о Рожере Сицилийском не могло быть и речи. Оставался король Франции Людовик VII. Ему было всего 24 года, однако его окружал ореол мрачного благочестия, безумно раздражавший его прекрасную и жизнерадостную супругу Элеонору Аквитанскую. Он – прирожденный паломник, крестовый поход – его христианский долг; и потом, разве Элеонора не племянница князя Антиохии? На Рождество 1144 года Людовик VII объявил о своем намерении принять крест и послал за Бернардом, аббатом Клерво.

Ребенком Алексей II Комнин не производил особого впечатления. Рассказывают, что он «всю свою жизнь проводил за играми или охотой и приобрел некоторые ярко выраженные порочные привычки». Империей вместо него правила его мать Мария Антиохийская. Она была первой латинянкой, когда-либо правившей в Константинополе, и поначалу находилась в крайне невыгодном положении. Византийцы не без оснований страшились дальнейшего расширения торговых прав и привилегий западных купцов и встревожились еще сильнее, когда Мария взяла в главные советники человека чрезвычайно прозападных симпатий – племянника Мануила, протосеваста[81] Алексея. «Он привык проводить большую часть дня в постели… Когда светило солнце, он искал темноты, словно дикое животное; он получал большое удовольствие, когда тер свои гнилые зубы, и вставлял новые на место тех, что выпали от старости».

Недовольство росло; было раскрыто несколько заговоров, самым серьезным из которых стал организованный Андроником Комнином, двоюродным братом императора. В 1182 году Андронику было уже 64 года, но выглядел он лет на сорок. Рослый, элегантный и щеголеватый, он не утратил привлекательности, ума и обаяния, которые вкупе со славой о его почти легендарных подвигах в постели и на поле боя завоевали ему непревзойденную репутацию. Список его побед на обоих фронтах казался бесконечным. Три из этих побед в свое время привели Мануила в ярость. Первой была родная племянница императора, принцесса Евдокия; второй – его свояченица Филиппа Антиохийская; третьей – королева Феодора, двадцатиоднолетняя вдова короля Балдуина III. Она стала для Андроника любовью всей жизни.

Андроник всегда мечтал об императорской короне; когда после смерти Мануила он узнал о растущем недовольстве регентшей, его не пришлось убеждать в том, что ему наконец-то представилась возможность получить желанный венец. В отличие от Марии Антиохийской он был настоящим Комнином – энергичным, способным и решительным, а его романтическое прошлое принесло ему популярность, равной которой в империи не было. В августе 1182 года он двинулся на Константинополь. Его прежнее обаяние не утратило силы, и армия и флот поспешили к нему присоединиться. Он еще не пересек пролив, когда в Константинополе началось восстание, а вместе с ним вспыхнула и долго подавляемая ксенофобия. Следствием этого стали массовые убийства латинян; убили практически всех – женщин и детей, стариков и немощных и даже больных, находившихся в больницах. Протосеваста бросили в каземат, а позже ослепили; юного императора и его мать отвезли на императорскую виллу Филопатион, где они должны были ожидать, как соизволит поступить с ними Андроник.

Судьба их оказалась хуже любых их опасений. Триумф Андроника выявил в нем жестокость, о которой никто не подозревал: он принялся уничтожать всех, кто стоял между ним и троном. Первыми жертвами стали дочь Мануила Мария и ее муж – никто не сомневался, что их отравили. Императрицу задушили в тюрьме. В сентябре Андроника короновали как соправителя, а через два месяца маленького Алексея задушили тетивой от лука. В течение последних трех с половиной лет своей короткой жизни он был женат на Агнес Французской, которая при крещении получила более подобающее византийке имя Анна. Не успела она овдоветь, как новый шестидесятичетырехлетний император женился на двенадцатилетней императрице и, похоже, вступил с ней в супружеские отношения.

В каком-то смысле Андроник принес империи больше пользы, чем Мануил: он боролся с административными злоупотреблениями, где бы и в какой форме они ни обнаруживались. Трагедия заключалась в том, что по мере искоренения коррупции в правительстве сам он становился все более порочным. Казалось, его единственным оружием было насилие и грубая сила, и вскоре вся его популярность сошла на нет. В воздухе снова запахло бунтом; предатели были повсюду. Тех из них, кто попался в руки императору, пытали до смерти, часто в его присутствии, а порой он и сам принимал в пытках участие; однако многим удалось бежать на Запад, где их с готовностью приняли. Уже в 1181 году король Венгрии Бела III вновь захватил Далмацию и большую часть Хорватии. В 1183 году он вторгся в Византию и разграбил Белград, Браничево, Ниш и Сардику. В Азии тоже было неспокойно из-за аристократов-землевладельцев, к которым Андроник испытывал особую ненависть. Один из его дальних кузенов, внучатый племянник Мануила Исаак Комнин, даже официально обосновался на Кипре, объявив о его политической независимости. Однако главная угроза исходила от самого давнего и непреклонного врага Византии – нормандской Сицилии.

Всю зиму 1184/85 года Вильгельм II Добрый – сын Вильгельма Злого, по сравнению с которым он был ничуть не лучше, – провел в Мессине. Он всеми силами стремился заполучить византийскую корону и решил, что войско, которое он отправит ее добывать, будет сильнее на море и на суше, чем любая армия, когда-либо отплывавшая от сицилийских берегов. Ко времени готовности этого войска его флот насчитывал от 200 до 300 кораблей и вез около 80 000 человек. Войско отплыло из Мессины 11 июня 1185 года и направилось прямиком в Дураццо. По-видимому, Андроника застигли врасплох, и гарнизон, совершенно не подготовленный для осады, сдался без борьбы. Пока армия продвигалась по Балканскому полуострову, не было ни одной попытки помешать ее наступлению. 6 августа все наземные войска встали лагерем у стен Фессалоник, а 15-го числа флот занял позиции на рейде и началась осада.

Фессалоники были процветающим и богатым городом, христианские традиции которого были заложены еще при святом Павле. В качестве морской базы Фессалоники контролировали Эгейское море, а в качестве центра торговли соперничали с самим Константинополем. Однако даже при хорошей подготовке и обороне город не мог долго выдержать яростную атаку сицилийцев. Гарнизон мужественно сопротивлялся, но вскоре восточные бастионы начали рушиться, а с западной стороны была подкуплена группа немецких наемников, которые открыли ворота. 24 августа сицилийские войска ворвались во второй по величине город Византии и предались разгулу грабежа и насилия, равного которому Фессалоники не видели со времен Феодосия Великого, который за восемьсот лет до этих событий убил 7000 жителей. Женщин и детей хватали и насиловали, дома грабили и жгли, храмы оскверняли и разрушали. «Эти варвары, – писал летописец тех времен, – несли свою жестокость к самому подножию алтарей. Мы не понимали, зачем они хотят уничтожить наши иконы, используя их для костров, на которых они готовили пищу. Еще более преступным было то, что они плясали на алтарях, перед которыми трепетали ангелы, и пели нечестивые песни, после чего мочились по всей церкви, заливая весь пол».

Через пару недель жители города поняли, что могут заработать на этих иноземцах, которые так мало понимали истинную ценность вещей, а архиепископ жаловался на то, с какой легкостью знатные дамы отдавались сицилийским солдатам. Однако атмосфера оставалась взрывоопасной, и, должно быть, и греки, и сицилийцы испытали облегчение, когда армия двинулась дальше на восток, оставив в Фессалониках лишь небольшой гарнизон. Авангард войска дошел до Мосинополя, находившегося почти на полпути до Константинополя, когда произошло событие, полностью изменившее положение дел и обернувшееся для захватчиков катастрофой: подданные восстали против Андроника Комнина и убили его.

В Константинополе, как и в других местах, известия из Фессалоник вызвали у жителей панику. Реакция Андроника была типичной для его противоречивой натуры: с одной стороны, он решительно взялся за ремонт и укрепление городских оборонительных сооружений, а также спешно мобилизовал и снабдил провизией флот из 100 кораблей; но с другой – он словно бы оставался совершенно равнодушен к этой критической ситуации и еще больше погружался в мир личных удовольствий. За три года царствования у него развилась мания преследования, которая привела его к крайним проявлениям жестокости. Искра революции вспыхнула, когда кузен императора Исаак Ангел, навлекший на себя его гнев после того, как прорицатель назвал его наследником престола, бросился на императорского оруженосца, посланного его арестовать, и пронзил его мечом. После этого Исаак галопом помчался в храм Святой Софии, где с гордостью рассказал всем присутствовавшим о том, что он сделал. Люди откликнулись: всех глав семей призвали к оружию, открыли тюрьмы, и узники присоединились к своим освободителям, а в Святой Софии Исаака Ангела тем временем объявили василевсом.

Когда до Андроника дошли вести о восстании, поначалу он был уверен, что сможет восстановить контроль; однако, добравшись до Большого дворца, он обнаружил, что его стража не желает ему повиноваться, и все понял. Сбросив багряную мантию и сапоги, он торопливо погрузил на галеру свою юную жену и любимую наложницу и бежал с ними через Босфор. Всех троих вскоре настигли. Дам пощадили, а Андроника привели связанным к Исааку для наказания. Ему отрубили правую кисть и бросили его в тюрьму; там он провел несколько дней без еды и воды, после чего его ослепили на один глаз и на тощем верблюде провезли перед разъяренными бывшими подданными. Никита Хониат сообщает:

Когда Исаак Ангел принял корону, ему в наследство досталось отчаянное положение. Сицилийцы были меньше чем в 200 милях от Константинополя, их флот уже вошел в Мраморное море. Он назначил самого способного своего военачальника Алексея Врану главнокомандующим и отправил с ним самые серьезные силы, которые могла обеспечить империя. Эффект был мгновенный: греки вновь преисполнились воодушевлением. К тому же они увидели, что их враг стал слишком самоуверенным: сицилийские солдаты больше не ждали сопротивления, и дисциплина в войсках ослабла. Врана налетел на них и преследовал до самого Амфиполя, где они наконец согласились обсудить мирный договор. Их поражение не затронуло основную часть армии, и Фессалоники по-прежнему оставались в их власти. Однако приближалась зима, а осенние дожди во Фракии бывают очень сильными и холодными. Для армии, которая рассчитывала встретить Рождество в Константинополе, битва при Мосинополе оказалась более деморализующей, чем того заслуживала ее истинная стратегическая важность.

Однако греки заподозрили дурной замысел и решили ударить первыми. Они напали 7 ноября; сицилийцы обратились в бегство. Некоторых зарубили на бегу, многие утонули во вздувшейся реке Стримон, прочих взяли в плен. Те, кому удалось спастись, вернулись в Фессалоники, где немногим из них удалось сесть на корабли и вернуться на Сицилию; но, поскольку основная часть сицилийского флота все еще стояла у берегов Константинополя, большинству спасшихся не повезло. Жители Фессалоник восстали против них и сполна отомстили им.

Византия была спасена; однако ее жителям стоило бы воспринять сицилийское вторжение как предупреждение. Глаза других европейцев алчно глядели на их империю; всего через двадцать лет Константинополь вновь столкнулся с нападением, и тогда оно оказалось успешным.

В отличие от дожа Дандоло, который гордо именовал себя «господином одной четвертой и одной восьмой Римской империи», император Балдуин был жалкой фигурой. Ему оставили лишь четверть той территории, которой правили его непосредственные предшественники, и даже ее приходилось отстаивать. Бонифаций Монферратский, в ярости оттого, что его обошли, отказался от предложенных ему земель в Анатолии и захватил Фессалоники, где основал королевство, простиравшееся на большей части Македонии и Фессалии.

Новых правителей презирали, и в этом нет ничего удивительного. Франки, верные поборники Римской церкви, без колебаний внедряли повсюду латинские обряды. Многие греки покинули земли предков и перебрались в государства – преемники Византии, где еще сохранилась православная вера. Самым большим и важным из этих государств была так называемая Никейская империя, где в 1208 году стал императором Феодор Ласкарис, зять Алексея III. Империя занимала широкую полосу суши в Западной Анатолии от Эгейского до Черного моря. Официальной столицей государства оставалась Никея, где находилась резиденция патриарха и проходили коронации, однако преемник Феодора Иоанн III поселился в лидийском городе Нимфей, и там же в течение 57-летнего периода изгнания из Константинополя находилось правительство. Два других государства-преемника были слишком далеко, чтобы оказывать значительное влияние: одно на побережье Адриатики, второе – на юго-восточной оконечности Черного моря. Эпирское царство было основано вскоре после захвата Константинополя неким Михаилом Комнином Дукой, правнуком Алексея I Комнина. Из столицы в Арте он контролировал северо-восточное побережье Греции и часть Фессалии; эти владения в 1224 году существенно расширил его сводный брат Феодор, отнявший у латинян Фессалоники и коронованный императором, что сделало его соперником Иоанна III в Никее. В отличие от Никеи и Эпира образование Трапезундской империи не было результатом падения Константинополя. Ее основали в апреле 1204 года Алексей и Давид Комнины, внуки императора Андроника от его сына Мануила, женившегося на грузинской царевне. После свержения Андроника в 1185 году братьев воспитывали при грузинском царском дворе. Полные решимости продолжить династию Комнинов, они захватили Трапезунд в апреле 1204 года. Большую часть своей 257-летней истории Трапезундская империя была ограничена прибрежной полосой между Понтийскими горами и морем.

В качестве правителя Византии в изгнании Феодор I Ласкарис столкнулся со множеством проблем. Даже внутри границ его государства возникали мелкие греческие княжества, а осенью 1204 года против него выступила франкская армия под командованием самого Балдуина. Феодор был безнадежно не готов к этому нападению, и роковое поражение Никеи в битве при Пиманионе позволило франкам контролировать все побережье Вифинии до самой Прусы. Однако заносчивость Балдуина вскоре ему аукнулась: греческие землевладельцы Фракии предложили императорскую корону болгарскому царю Калояну в обмен на изгнание латинян из Константинополя. Еще раньше, в 1204 году, Калояна короновал посланник Иннокентия III (правда, он сделал его королем, а не императором), и тот принял юрисдикцию Рима, но он так же сильно хотел избавиться от крестоносцев, как и сами византийцы. 14 апреля 1205 года Калоян разбил армию франков у Адрианополя и взял в плен самого Балдуина, который вскоре умер. Всего через год после захвата Константинополя власть латинян была сломлена, и в Малой Азии в руках франков остался только город Паги на Мраморном море.

Теперь Феодор мог заняться своим новым государством, ни на минуту не усомнившись, что его подданные рано или поздно вернутся в свою законную столицу. Он во всех мелочах следовал старой византийской традиции, и после его коронации в 1208 году существовало два императора Восточной империи и два патриарха – латинянин в Константинополе и грек в Никее, каждый изначально настроенный на то, чтобы уничтожить другого. На следующий год брат и преемник Балдуина Генрих I Фландрский переступил через моральные принципы крестоносца и заключил военный союз с сельджуками, которые тоже считали угрозой греческое государство в Малой Азии; в результате этого в 1211 году он нанес Феодору серьезное поражение и дошел до Пергама и Нимфея, однако с тыла его слишком сильно теснили болгары, и он не смог продолжить наступление. В конце 1214 года два императора согласились заключить мирный договор: Генрих сохранил северо-западное побережье Малой Азии до самого Адрамитиона, а все остальные территории вплоть до границы с сельджуками отошли Феодору.

Молодая империя получила от крестоносцев официальное признание своего права на существование. Почти одновременно вновь начала приходить в упадок Латинская империя. В июне 1216 года в Фессалониках умер Генрих. Всего за десять лет, уважая права и религию своих греческих подданных и достигнув баланса власти с Никеей, он спас дело, казавшееся проигранным. Генрих умер бездетным, и в качестве его преемника франкские бароны избрали Пьера де Куртене, мужа сестры Генриха Иоланды. Пьер, находившийся в то время во Франции, выехал на Восток в первые недели 1217 года. К несчастью, он остановился в Дураццо, чтобы освободить город от эпирского деспота, но эта попытка окончилась провалом: его взяли в плен, бросили в тюрьму, и больше о нем никто не слышал.

Императрица Иоланда, мудро решившая ехать вместе с детьми морем, благополучно прибыла в Константинополь, где родила сына Балдуина. После этого она правила как регентша до своей смерти в 1219 году. Она упрочила примирительную политику брата, отдав свою дочь Марию в жены Феодору Ласкарису, однако эту новость с ужасом восприняли в Эпире, где быстро восходила звезда деспота Феодора. Он так и не принял договор 1214 года, а теперь, как он заявил, произошло новое предательство. Истина же заключалась в том, что Феодору было мало Эпира: будучи законным правнуком Алексея I, он мог похвастаться гораздо более серьезным правом на императорский трон, чем Ласкарис. Его ближайшей целью теперь стали Фессалоники, но в глазах Феодора Ангела Дуки Комнина они были лишь первой ступенькой к Константинополю.

Василевс вернулся в свою столицу, городские колокола издавали ликующий звон, и во всех храмах проходили благодарственные богослужения; однако Михаил VIII Палеолог не принимал участия в празднике. Когда он впервые увидел, во что превратился город, это произвело на него глубочайшее впечатление. Повсюду царило запустение: церкви лежали в руинах, дворцы разграблены, целые районы превратились в груды почерневшего дерева; большинство развалин находились там же, где и сто лет назад. После коронации Михаил тихо удалился в старый дворец (он счел дворец во Влахернах оскверненным латинянами), чтобы обдумать вызовы, с которыми он столкнулся.

Самым насущным была оборона. Большая часть Греции все еще находилась под владычеством франков, а Эпир и Фессалия, хоть и были греческими государствами, оставались враждебными по отношению к Константинополю, так же как Сербия и Болгария. Венеция и Генуя контролировали византийские воды и большую часть Восточного Средиземноморья. Папа Урбан IV, бывший латинский патриарх Иерусалима, отказывался принять крах империи крестоносцев, а вернувшийся на Сицилию Манфред обрадовался бы любому поводу снова начать наступление. Если все эти силы или даже некоторые из них объединятся, это убьет возрожденную империю еще в зародыше. Следовательно, первоочередной задачей императора было тщательное восстановление городских стен на суше и в море; кроме того, требовалось вернуть большую цепь, перекрывавшую вход в Золотой Рог. У Михаила не было иного выбора, кроме как довериться генуэзцам, единственным его западным союзникам, и он принялся за работу по восстановлению города. Больше всего народ нуждался в жилых домах, но Михаил не забыл и о разграбленных храмах и монастырях, понимая их огромное значение для народного духа; пробуждение религиозной жизни подданных одновременно оживило их патриотизм и чувство национальной гордости, обеспечив императору поддержку священства. Перед храмом Святых Апостолов он велел воздвигнуть колонну со статуей своего покровителя архангела Михаила; у подножия колонны располагалась еще одна статуя, изображавшая императора, который держал в руках макет Константинополя и в традиционной манере предлагал его архангелу.

Что до папы Урбана IV, Михаил VIII оказался прав в своих оценках: из двух посланников, отправленных к Святому престолу, с одного живьем содрали кожу, а второй едва сумел спастись. Поощряемый Балдуином Урбан настаивал на новом крестовом походе, чтобы вернуть Западу Константинополь. Венецианцы вполне предсказуемо всецело его поддерживали, однако, к его разочарованию, никто другой не проявил особого воодушевления. Французский король Людовик IX Святой разумно полагал, что цель крестовых походов заключается в борьбе с мусульманами, а не с братьями-христианами; Германия пребывала в смятении со времени смерти Фридриха II в 1250 году. Сын Фридриха Манфред мечтал о союзе с Римом, который мог обеспечить ему давно желанное папское признание, однако для Урбана IV подобный союз был немыслим. Он знал, что у короля Сицилии есть свои честолюбивые планы, и, даже если Балдуина восстановят на троне, перспектива быть обязанным за это Манфреду была слишком отвратительной, чтобы ее рассматривать.

От генуэзцев нечего было ждать, так как папа недавно отлучил их от церкви за поддержку Восточной империи; однако их дружеские отношения с Константинополем долго не продлились: летом 1263 года у острова Спеце совместный флот из 48 византийских и генуэзских кораблей встретился с 32 византийскими судами. Стычка закончилась унизительно для генуэзцев, чей флот потерпел позорное поражение. Прошли долгие годы, прежде чем они снова стали силой в Восточном Средиземноморье, но что более важно, они лишились уважения Михаила VIII Палеолога, платившего им за патрулирование и требовавшего лучшей службы за свои деньги. Несколько недель спустя Михаил внезапно распустил остатки их флота примерно из 60 кораблей и приказал им возвращаться домой.

У императора были и другие причины для недовольства. Генуэзцы прибывали в Константинополь в таких количествах и торговали там настолько агрессивно, что стали угрожать национальному торговому сообществу и становились опасно непопулярны среди местного населения. На следующий год был раскрыт заговор, затеянный генуэзским подеста[89] в Константинополе Гульельмо Гуэрчио, собиравшимся предать Константинополь Манфреду Сицилийскому. Когда император предъявил Гульельмо неопровержимые доказательства, тот немедленно во всем сознался, после чего всех генуэзцев изгнали из города, и всего через три года после Нимфейского договора 1261 года союз с генуэзцами окончился катастрофой.

После разрыва с Генуей Михаил VIII Палеолог больше, чем когда-либо, нуждался в друзьях. Манфред его игнорировал, король Людовик был полностью поглощен своими делами. Оставался лишь сам папа римский, чья враждебность происходила не из личной неприязни, а лишь из естественного желания вновь видеть Константинополь подчиненным Риму. В то же время Михаилу было хорошо известно, что для папы гораздо предпочтительнее иметь на Босфоре греческого императора-еретика, чем короля Сицилии. Весной 1263 года грек по имени Николай, латинский епископ города Кротоне в Калабрии, отправился из Константинополя в Рим с письмом для папы, в котором содержались намеки на возможность церковного единства.

Урбан IV клюнул на приманку. В императорском письме звучали мысли о верности и послушании; при таких обстоятельствах Манфреду придется отказаться от своей мечты о Константинополе. Ответ папы, адресованный «Палеологу, прославленному императору греков», был написан в почти елейных выражениях. Отвезти ответ также доверили Николаю, однако по его возвращении в Константинополь папе ясно дали понять, что спорные вопросы можно решить лишь на Вселенском соборе. Ему пришлось согласиться; однако прежде, чем собор был созван, Урбан IV внезапно умер в Перудже 2 октября 1264 года.

Главной заботой папы Урбана IV в последний год жизни был Манфред Сицилийский. Их ссора была не просто личной: к тому времени вековое соперничество между папским престолом и Западной Римской империей (которую Манфред фактически представлял во время продолжавшегося междуцарствия) привело к серьезному расколу на итальянской политической сцене и возникновению двух противоположных лагерей – гвельфов (были сторонниками пап) и гибеллинов (выступали на стороне императоров династии Гогенштауфенов и пользовались их поддержкой). Урбана IV особенно разозлил захват Манфредом в 1258 года королевства Сицилия, в которое входила большая часть Южной Италии со столицей в Неаполе и которое Манфред отнял у своего шестилетнего племянника Конрадина, расширив таким образом свои владения до южной границы Папской области. По традиции это королевство находилось под сюзеренитетом папы, и после устроенного Манфредом переворота папский престол искал другого, более дружественного князя ему на смену. Выбор в конце концов пал на Карла, графа Анжу и Прованса, младшего брата короля Франции Людовика IX.

Карл был типичным образчиком младшего сына, который не мог простить судьбу за случайность своего появления на свет. Холодный и жестокий, честолюбивый и корыстный, он ничего не желал так сильно, как именем папы овладеть королевством Манфреда. Новый папа Климент IV, тоже француз, завершил приготовления, и на Троицу 1265 года Карл прибыл в Рим. У Манфреда было мало шансов выстоять против его 30-тысячной армии, и 26 февраля 1266 года он пал в бою. Его жену и троих малолетних детей взяли в плен; троих из них больше никто никогда не видел, а один из сыновей все еще находился в тюрьме сорок три года спустя. Карл был не таким человеком, который стал бы рисковать, и окончательно доказал это, когда Конрадин предпринял последнюю попытку спасти наследие своего рода: 23 августа Карл разбил его армию при Тальякоццо, сам Конрадин был взят в плен и 29 октября 1268 года обезглавлен на рыночной площади Неаполя. Ему было всего 16 лет, и он был последним из династии Гогенштауфенов.

Битва при Тальякоццо ознаменовала вытеснение немцев французами из Южной Италии. Для Михаила VIII Палеолога, наблюдавшего за этими событиями из Константинополя, эти перемены были совершенно нежелательными. Манфред причинил ему достаточно беспокойства, а Карл, как он подозревал, окажется гораздо хуже, и ближайшие события это подтвердили.

Император Андроник II вернулся в Константинополь, полный решимости вновь объявить о независимости православия. Будучи соправителем отца, он вынужденно поддерживал его политику, но всегда ее ненавидел. Он так и не смог забыть, что Михаил умер отлученным от церкви, и не хотел повторить его судьбу; едва вернувшись в столицу, он официально отрекся от своих прежних клятв в верности Риму. Главного сторонника унии патриарха Иоанна Векка лишили сана; окончательно одряхлевшего прежнего патриарха Иосифа принесли на носилках и официально восстановили на патриаршем престоле. Он прожил недолго, и после несколько затянувшегося периода без патриарха Андронику удалось обеспечить избрание на этот пост бывшего отшельника с горы Афон по имени Афанасий. Набожному императору казалось, что аскетизм патриарха – именно то, что нужно для отвлечения церкви от политических дел; священники же считали Афанасия немытым фанатиком во власянице, который желал лишь наказывать их за суетность и богатство. Летом 1293 года делегация главных церковных сановников потребовала его удаления, и в октябре Афанасий подал в отставку – правда, сначала он официально предал своих врагов анафеме.

В следующем году овдовевший император взял в жены одиннадцатилетнюю Иоланду, дочь Вильгельма VII Монферратского. Вильгельм именовал себя королем Фессалоник – этот титул появился во времена Четвертого крестового похода, но теперь он уступил его Андронику, преследуя цель избежать двусмысленности в отношении второго города империи. Андроник знал, что в случае нападения на Фессалоники не сможет прийти на выручку, так как он принял решение максимально сократить свои вооруженные силы.

Трудно поверить, что он так поступил, учитывая, что его азиатские владения почти ежедневно уменьшались. Византия давно полагалась на иностранных наемников, и ошибкой Андроника стало уменьшение их численности до самоубийственно низкого уровня, причем он распустил закаленные полки, заменив их беженцами и скитальцами, чья дешевизна никак не могла компенсировать отсутствие опыта и дисциплины. Флот Андроник вообще упразднил, к восторгу генуэзцев, которые отныне могли потребовать гораздо более высокую плату за свою поддержку. Тем временем турки добрались до Средиземноморья, принялись строить собственный флот и были рады получить квалифицированные советы от тысяч обнищавших моряков, которые обращались к ним в поисках работы.

Турки больше не были разрозненными боевыми соединениями времен расцвета сельджуков. Поражение, нанесенное монголами султану в 1243 году, фактически положило конец его власти в Анатолии; тем временем многие турецкие племена, обратившиеся в бегство при наступлении монголов, в конце концов обосновались на нейтральной полосе вдоль византийской границы, откуда совершали регулярные набеги на территорию империи. Вскоре они стали оправдывать эти набеги джихадом – священной войной против неверных, а оттуда было рукой подать до того, чтобы считать себя гази – воинами веры. К началу XIV века выстояли лишь несколько византийских крепостей – Никея и Никомедия, Сардис и Пруса, Филадельфия и Магнесия – и несколько изолированных портов, таких как Ания и Гераклея на Черном море; всю остальную Анатолию поглотил наплыв турок.

Положение на Западе тоже быстро ухудшалось. Константинополь ликовал, когда в 1285 году умер Карл Анжуйский, оставив трон своему сыну Карлу II, однако вскоре выяснилось, что молодой король нисколько не дружелюбнее отца. В 1291-м – год падения Акры (последнего государства крестоносцев) – он предложил Никифору Эпирскому союзный договор, скрепленный браком между дочерью Никифора Тамарой и сыном Карла II Филиппом. Жених становился сюзереном всех греческих владений Карла и получал титул князя Таранто. В этом безошибочно узнавалась вторая анжуйская угроза Константинополю, которая пока была «величиной лишь в ладонь человеческую»[90].

Тем временем в Сербии появился новый правитель – Стефан Милутин, взошедший на трон под именем Стефан Урош II; он объявил, что поддерживает анжуйцев, заключил союз с Эпиром, объявил войну Византии и сделал столицей Скопье, стратегический опорный пункт, распоряжавшийся дорогой на юг, к Фессалоникам и Северной Греции. Стефан заключил некую форму брака с дочерью Иоанна Дуки Комнина. Союз Сербии и Фессалии угрожал не только Фессалоникам, но и всему пути к Адриатике через Балканский полуостров. В 1297 году Андроник избрал дипломатическое решение проблемы. Узнав, что недавно умерла единственная законная жена Милутина (у него были также две постоянные наложницы, не говоря уже о фессалийской княжне), он предложил ей свою дочь от Иоланды Симониду. Правда, девочке было всего пять лет, а ее будущему мужу около сорока, но эту жертву пришлось принести. На Пасху 1299 года Андроник лично отвез Симониду в Фессалоники, где ее ждал жених.

Рубеж веков стал для Византии временем непрекращающихся бед, а Андроник явно был не в состоянии остановить ускоряющийся упадок. К тому же Константинополь стал одним из главных полей сражения, на котором разрешали свои разногласия Генуя и Венеция. В июле 1296 года венецианский флот подошел к входу в Босфор и совершил жестокое нападение на генуэзскую колонию в Галате; когда же вмешался византийский гарнизон, венецианцы стали стрелять по самому городу и сожгли все греческие дома в пределах досягаемости. В декабре генуэзцы устроили контратаку, разрушив главные здания и убив всех выдающихся венецианцев в городе. Следующим летом приплыл новый венецианский флот и привез личное послание дожа, в котором тот обвинял императора в поощрении поведения генуэзцев, возлагал на него ответственность за причиненный ущерб и требовал компенсации. Флот прорвался в Золотой Рог и поджег одну из императорских галер, а потом вернулся в Венецию, захватив в плен множество генуэзцев.

В 1299 году Венеция и Генуя заключили сепаратный мир, однако венецианцы по-прежнему настаивали на компенсации и летом 1302 года напали на Константинополь третий раз за семь лет. Они снова вошли в Золотой Рог, подожгли все византийские здания в пределах досягаемости, а потом заняли остров Принкипо в Мраморном море; в то время он использовался в качестве лагеря для беженцев из Анатолии, и венецианцы грозились их всех перебить, если император не выплатит им долг. Андроник уступил, а кроме того, согласился подписать десятилетний договор, подтверждавший все привилегии венецианцев в Константинополе.

1302 год стал ужасным для Византии. Ранней весной сын и соправитель императора Михаил IX потерпел поражение в битве с турками при Магнесии и едва избежал смерти. Далее последовало нападение венецианцев, а всего через несколько недель после него, 27 июля, византийская армия столкнулась неподалеку от Никомедии с турецким войском, численность которого была выше в два с лишним раза, под командованием эмира по имени Осман. Битва была не особенно кровопролитной, однако прояснила намерения Османа. Он и его люди двигались на юго-запад вдоль побережья Мраморного моря, пока не дошли до Эгейского моря. Таким было первое появление человека, который начал карьеру как правитель одного из самых маленьких эмиратов в Анатолии, а затем основал династию, давшую имя Османской империи. И в том же 1302 году Андроник Палеолог получил сообщение от Рожера де Флора, предводителя Каталонской дружины.

Каталонская дружина была по сути группой профессиональных испанских наемников, большинство из которых происходили из Каталонии; в 1281 году их нанял Педро III, чтобы использовать в североафриканских и сицилийских кампаниях. Говорят, что Рожер де Флор был сыном Рихарда фон Блюма, немецкого сокольничего Фридриха II. В возрасте восьми лет он пошел служить на галере у тамплиеров, а затем стал чрезвычайно удачливым пиратом; позже он предложил свои услуги сыну Педро Федериго, который немедленно назначил его адмиралом. Рожер быстро проявил себя как храбрый боец на море и на суше и обзавелся верными последователями. Так и появилась Каталонская дружина.

К концу 1302 года Рожер отправил к Андронику двух послов, предлагая ему услуги дружины сроком на девять месяцев. В обмен он просил двойную против обычной плату своим людям, а для себя титул великого дуки (тогда это был пятый по значению титул во всей византийской иерархии) и руку шестнадцатилетней племянницы императора Марии. Как ни удивительно, Андроник принял его предложение, и в сентябре 1302 года каталонский флот вошел в Золотой Рог, везя на борту не только 2500 бойцов, больше половины из которых были конными, но и (к некоторому ужасу императора) их жен, любовниц и детей – в общей сложности около 7000 человек. Вскоре после прибытия Рожер женился на Марии, а еще через несколько дней вся дружина поплыла через Мраморное море в Кизик, который в то время осаждали турки.

Тут каталонцы показали, на что они способны: к весне 1303 года турки отступали повсюду. Однако Андроник дал волю силам, которые он не мог контролировать. Каталонцы сами принимали решения, а всю добычу, если она случалась, оставляли себе. Их заносчивость и высокомерие вызывали у их союзников постоянное недовольство, и к тому времени, как они добрались до ставки Михаила IX в Паги, они вызывали по отношению к себе такую враждебность, что он закрыл перед ними городские ворота. Однако Паги мало их интересовал. Они устремились на Филадельфию, которую осаждали турки-караманлиды. Несмотря на марш-бросок длиной 120 миль (193,1 км), каталонцы перешли в наступление наутро после прибытия. К полудню на поле битвы лежали мертвыми около 18 000 турок, а прочие, включая самого эмира, обратились в бегство.

Меньше чем за два года бывший пират стал членом императорской семьи, одержал решительные победы над османскими и караманскими турками и овладел большей частью Юго-Западной Малой Азии. Он и не думал бескорыстно сражаться за Византию: опыт нескольких прошлых месяцев пробудил в нем надежду на основание собственного независимого королевства, и в начале 1304 года он отправился в честолюбивый поход на Восток. К середине августа он и его люди осаждали Магнесию, когда ему привезли срочное послание от императора: Феодор Святослав – узурпатор, объединивший под своей властью большую часть Болгарии, – вторгся во Фракию и угрожал Константинополю. Андроник мог надеяться на спасение своей столицы только с помощью каталонцев. Этот призыв нельзя было оставить без внимания; Магнесию придется оставить на потом. Рожер де Флор без промедления повел своих людей к Дарданеллам, пересек пролив и разбил лагерь в Галлиполи, и тут пришло сообщение от Михаила, что помощь каталонцев все же не понадобится. Император никак не объяснил, каким образом болгарский кризис был улажен так внезапно и с такой легкостью. Не была ли вся эта затея лишь уловкой, чтобы вернуть каталонцев туда, где византийцы могли за ними как следует присматривать?

В любом случае Рожеру повезло, что он находился неподалеку от Константинополя, когда в начале 1305 года в Золотом Роге появились девять испанских кораблей под командованием некоего Беренгера д’Этенса, одного из его давних товарищей по оружию. Цель этого визита остается тайной, однако приняли его тепло, и вскоре он тоже получил титул великого дуки, а Рожера повысили до ранга кесаря. Надо признать, что эта честь была заслуженной, однако одновременно служила паллиативным средством: несомненно, Андроник понимал, что ненужное возвращение союзников во время угрозы со стороны Болгарии настроило их против него, и это опасно. Кроме того, Каталонской дружине уже год не платили жалованье (императорские сундуки, как всегда, были пусты), и два ее командующих беседовали с ним все более угрожающим тоном. Особенно не скрывал своего негодования Беренгер; он вернул золотую и серебряную посуду, на которой ему подавали еду, взошел на флагманский корабль и отправился в каталонский лагерь в Галлиполи, напоказ швырнув за борт свои регалии дуки на виду у тех, кто находился во дворце.

В конце концов удалось достичь соглашения (правда, лишь после того, как Андроник удовлетворил требование Рожера и отдал ему всю византийскую часть Анатолии в феодальное владение), и каталонцы начали готовиться к возвращению в Азию. Однако, прежде чем отправиться в свои новые владения, Рожер решил нанести официальный визит Михаилу IX в Адрианополе. Его беременная жена Мария и ее мать умоляли его не делать этого, но он не обратил внимания на их слова и 23 марта 1305 года уехал в ставку Михаила в сопровождении 300 конников и 1000 солдат пехоты. Он пробыл в Адрианополе неделю; накануне отъезда в Галлиполи он и его офицеры посетили прощальный пир, устроенный Михаилом в его честь. Когда пир подходил к концу, двери распахнулись, и в зал ворвалась группа вооруженных наемников-аланов. У невооруженных каталонцев, которых было гораздо меньше и которые почти наверняка напились, не было никаких шансов. Рожера убили вместе со всеми остальными. Как только весть об этом дошла до Галлиполи, продвижение в Азию прекратилось, а тех, кто уже успел туда дойти, призвали обратно, и полуостров провозгласили испанской территорией. После этого Каталонская дружина прошла по Фракии, верша страшную месть. Михаил IX изо всех сил пытался ее остановить, но его войско было разбито под Райдестом, и сам он едва спасся.

Летом 1308 года каталонцы повернули на запад, к Фессалоникам, разрушили бесчисленное количество городов и деревень и разграбили монастыри на горе Афон, прежде чем спуститься в Фессалию и Беотию, где поступили на службу к Готье VI де Бриенну, французскому герцогу Афин. Однако Готье, как и византийцы, быстро обнаружил, что каталонцев проще нанять, чем уволить. 15 марта 1311 года они уничтожили его и его войско, а потом пошли на Афины, где основали собственное герцогство, которое просуществовало семьдесят семь лет. Менее чем за десятилетие они причинили Византии почти столько же вреда, сколько турки за сто лет, и император еще и заплатил им за это. Если бы они соблюдали условия соглашения, то смогли бы обратить вспять исламскую волну и изменить всю будущую историю Леванта. Вместо этого почти ровно через сто лет после Четвертого крестового похода они нанесли империи, которую пришли спасать, еще один парализующий удар.

Андроник III Палеолог совершил одну ужасную ошибку: он не оставил указаний касательно преемника. Предполагаемым престолонаследником был его старший сын, девятилетний Иоанн, однако монархия не обязательно была наследственной, а Иоанна так и не провозгласили и не короновали соправителем. У Иоанна Кантакузина не было имперских амбиций; его верность маленькому принцу и его матери Анне не вызывала сомнений. В то же время он фактически управлял империей на протяжении тринадцати лет; он почти машинально переехал в императорский дворец, чтобы обеспечить соблюдение закона и порядка и мирную передачу власти. Однако вскоре Иоанн обнаружил, что его близость к Андронику у многих вызывала жгучую зависть, и больше других ему завидовала сама императрица, так как муж всегда предпочитал компанию Иоанна ее обществу. Следом шел патриарх Иоанн Калека, который был целиком обязан своим повышением Кантакузину, однако честолюбие перевесило в нем благодарность. Разве Андроник дважды не назначал его регентом, прежде чем отправляться в поход? – вопрошал он.

Кантакузин мог легко возразить на это, что, поскольку он всегда лично сопровождал императора в походах, нынешняя ситуация совершенно иная; однако тогда его гораздо больше тревожил другой его прежний протеже, Алексей Апокавк. Выскочка и авантюрист туманного происхождения, Апокавк был одним из главных сторонников Андроника III в борьбе с дедом и с тех пор повсюду следовал за Иоанном, благодаря которому стал великим дукой – командующим византийским флотом. После смерти Андроника он убеждал своего патрона принять корону, однако Иоанн был непреклонен: он должен служить Палеологам. Апокавк принялся плести заговор с целью свержения Иоанна, а императрица, патриарх и великий доместик заключили ненадежное временное соглашение касательно ведения государственных дел.

Однако смерть василевса всегда влечет за собой тревоги и злоключения, и вскоре три главных врага Византии вновь перешли в наступление: сербы двинулись на Фессалоники, болгары собрались у северной границы, а османские турки грабили побережье Фракии. Иоанну пришлось нанимать солдат на свои деньги, однако он добился в этом поразительного успеха: порядок был восстановлен, и Византия подписала договоры со Стефаном Душаном, Иваном Александром и эмиром Орханом, а из Мореи прибыли послы с предложением сдать византийцам Ахейское княжество. Во время вынужденного отсутствия Иоанна в столице его враги нанесли ему удар: по наущению Апокавка, императрицы Анны и патриарха толпа ворвалась в его дворец, разграбила его и спалила дотла. Были уничтожены и его загородные поместья. Патриарх объявил себя регентом, а Апокавк – городским префектом. Семью Иоанна посадили под домашний арест, а его лишили поста главнокомандующего.

Заговорщики зашли слишком далеко, забыв, что в армии все как один на стороне Иоанна, и 26 октября 1341 года солдаты провозгласили его василевсом. Сам он продолжал настаивать, что законным императором, пусть пока и не коронованным, остается юный Иоанн V, и у нас нет причин сомневаться в его искренности. И все же факт остается фактом: армия традиционным способом объявила его государем, а поскольку о признании его таковым со стороны константинопольского режима не могло быть и речи, гражданская война была неизбежна. Через несколько дней после провозглашения Иоанна василевсом пришло известие, что патриарх отлучил его от церкви, а 19 ноября в храме Святой Софии должным образом короновали Иоанна V.

Положение Кантакузина было невыигрышным. Долгие годы разрыв между простым народом и аристократией становился все шире; враги Византии наступали, в страну хлынул поток беженцев, и условия жизни бедноты стали еще более безнадежными. Алексей Апокавк, в кои-то веки благодарный судьбе за свое скромное происхождение, мог выдавать себя за защитника обездоленных от привилегированного класса. Эта идея быстро распространилась по стране. В Адрианополе народная коммуна захватила власть от имени регента, Апокавк ее признал и отправил туда сына Мануила в качестве своего представителя. Через несколько недель за оружие взялась вся Фракия, и представителям класса землевладельцев пришлось скрываться или поспешно бежать. В Фессалониках власть захватила партия экстремистов, известных как зелоты, которые установили основанное на терроре правление на ближайшие семь лет. Должно быть, объявленный вне закона, отлученный от церкви и признанный врагом государства Иоанн Кантакузин был близок к отчаянию. Само его имя использовалось как символ эксплуатации бедных богатыми, хотя он всю свою жизнь боролся именно с такими злоупотреблениями.

Больше всего Кантакузин нуждался в союзниках. Он отправил срочное послание своему давнему другу Умур-бею, однако тот был в дальней отлучке, и после долгих колебаний Иоанн обратился к Стефану Душану. Они встретились в июле 1342 года неподалеку от Скопье. Стефан был рад воспользоваться внутренними проблемами Византии и охотно согласился поддержать Иоанна; благодаря его помощи Кантакузину удалось продержаться до конца 1342 года, а вскоре после Рождества он узнал, что Умур тоже идет на подмогу. Ситуация начала меняться. Зимой 1342/43 года Фессалия поддержала Иоанна, а с приходом весны то же самое сделала и Македония. Не на шутку встревоженный Апокавк прибыл с отрядом военных в Фессалоники, но быстро убрался оттуда, как только на горизонте показался Умур с флотом из 200 кораблей.

Моральный дух находившихся в Константинополе быстро падал, в европейских провинциях хозяйничали турки, войска Умура сеяли хаос и разрушение, и императрица приходила в ужас от одной только мысли об этих язычниках-варварах, которые почти добрались до столицы. Летом 1343 года она обратилась за помощью к Венеции и Генуе; однако, зная, что ни одна из двух республик не станет делать что-либо просто так, она пошла на роковой шаг и за 30 000 венецианских дукатов заложила драгоценности византийской короны. Выкупить их обратно так и не удалось.

Эти действия не принесли ей никакой пользы – помощь не пришла. Иоанн неуклонно укреплял свое положение, и несколько ближайших сторонников императрицы покинули ее. Что касается Апокавка, то его поведение свидетельствовало об отчаянии: он арестовал всех, кого подозревал в лояльности к Иоанну, – то есть практически всех богатых людей. Часть разрушенного Большого дворца превратили в тюрьму, в которой разместили арестованных, и именно здесь Апокавк встретил свою смерть. 11 июня 1345 года, во время одного из регулярных обходов, на него набросились несколько заключенных, кто-то из них выхватил у рабочего топор и отрубил Апокавку голову.

Тем не менее Иоанну Кантакузину еще много предстояло сделать, чтобы триумфально войти в Константинополь. Он знал, что от Стефана Душана ждать больше нечего, однако по-прежнему нуждался в серьезной поддержке и в начале 1345 года вступил в переговоры с самим Орханом. Несмотря на то что Иоанн осуждал турок так же сильно, как и все его соотечественники, в личном общении он всегда отлично с ними ладил. Он быстро подружился с Орханом, и их дружба стала еще более тесной, когда эмир без ума влюбился в среднюю из трех дочерей Иоанна, Феодору, и в 1346 году женился на ней. Невесте позволили сохранить христианскую веру, и позже она неустанно трудилась в интересах христиан, проживавших в эмирате ее супруга.

В том же году произошли и другие, более зловещие события. В Пасхальное воскресенье в кафедральном соборе Скопье сербский архиепископ, которого Стефан Душан возвысил до сана патриарха, короновал его как императора сербов и греков. Вероятно, именно в ответ на это 21 мая в Адрианополе патриарх Иерусалима возложил на головы Иоанна и его жены императорские короны, в спешке изготовленные местным ювелиром. Иоанн, однако, отверг предложение короновать своего старшего сына Матфея как соправителя – этот титул предусматривался для четырнадцатилетнего Иоанна Палеолога, который для Кантакузина по-прежнему оставался главным законным монархом.

Наконец Иоанн был готов. Поздно вечером 2 февраля он пробрался через узкий проход в заложенных кирпичом Золотых воротах и впервые за пять с половиной лет вошел в Константинополь в сопровождении тысячи солдат. Шесть дней спустя было достигнуто соглашение: два императора будут править совместно, причем в первые десять лет Иоанн Кантакузин будет занимать более высокое положение, после чего их статус станет равным. Отлучение Иоанна от церкви отменили, и 21 мая 1347 года его повторно короновали во Влахернской церкви Богородицы. Через неделю в этой же церкви его младшая дочь Елена обвенчалась с его соправителем Иоанном V. Обе эти церемонии омрачены грустью: по традиции они должны были пройти в храме Святой Софии, однако ее восточная часть рухнула годом ранее, и ею больше нельзя было пользоваться; кроме того, в церемониях следовало использовать драгоценности византийской короны, но их заложили, и присутствовавшие печально отметили, что их заменили стеклом.

С уходом Иоанна Кантакузина весь христианский мир признал, что Византия находится на грани краха. Перед какой же силой ей суждено пасть? За четыре месяца до отречения Иоанна венецианский байло[93] в Константинополе сообщал, что византийцы готовы сдаться любому, кто этого потребует; через четыре месяца после отречения дож предложил немедленную аннексию империи, пускай лишь ради того, чтобы спасти ее от наплыва турок.

По крайней мере один враг покинул сцену: в 1355 году умер Стефан, и его королевство распалось. Однако по Фракии распространились турки, так как присвоение Сулейманом Галлиполи предоставило им необходимый плацдарм, и они почти сразу перешли в наступление. Вскоре под их знамена начали стекаться другие группы турецких пиратов, и Фракия, уже истощенная гражданской войной, стала для них легкой добычей. В 1361 году пала Дидимотика, а в 1362-м – Адрианополь. Большую часть населения захваченных городов и деревень переселяли в Анатолию, а их место занимали турецкие колонисты. В том же 1362 году умер Орхан, передав титул эмира сыну Мураду, который вскоре проявил себя еще более энергичным и целеустремленным правителем.

Иоанну Палеологу снова пришлось искать союзников. Генуя и Венеция вели себя дружелюбно, но переговоры с ними не принесли результата. Папа Урбан V и король Петр I Кипрский в 1365 году совершили неудачную вылазку против Египта и преуспели лишь в том, что выставили себя на посмешище. Оставался лишь король Венгрии Лайош Великий. Как и многие его единоверцы, он ненавидел раскольников гораздо больше, чем мусульман, а потому решил сам вести священную войну против еретиков-болгар. В 1365 году венгерская армия заняла приграничную Видинскую область, приведя с собой огромное количество францисканских миссионеров, которые немедленно принялись более или менее насильственно обращать местное население в католичество.

Иоанн V решил отправиться в Венгрию сам. Это был беспрецедентный шаг; императоры могли пересекать границы своих государств во главе собственной армии, но никогда еще василевс не покидал свою столицу как проситель, обращающийся к христианскому Западу. Оставив империю в руках старшего сына Андроника, в начале 1366 года Иоанн V в сопровождении младших сыновей Мануила и Михаила отправился на корабле вдоль Черноморского побережья, а оттуда поднялся по Дунаю до Буды. Король Лайош избрал старую и хорошо знакомую византийцам линию поведения: речь о военной поддержке может идти лишь после того, как империя подчинится Риму. Опечаленный Иоанн V отправился домой и по пути фактически оказался в плену у болгар, которые отказались пропустить его через свою границу.

Прежде был лишь один случай пленения императора иностранной державой – Роман Диоген, которого захватили сельджуки, обращавшиеся с ним уважительно и любезно и освободившие его через неделю. Иоанн V же оказался в плену у собственных соседей-христиан; царь Иван Александр, тесть старшего сына своего узника, совершенно его игнорировал, и Иоанн V почти полгода провел в маленьком приграничном городке – весьма яркая иллюстрация, до чего докатилась Византийская империя. Когда Иоанна V наконец освободили, он был обязан этим не болгарскому царю, а, как ни странно, своему кузену Амадею Савойскому.

В мае 1366 года Амадей приплыл из Венеции в Константинополь с 15 кораблями и войском численностью 1700 человек, намереваясь помочь кузену в борьбе против турок. Приплыв в Дарданеллы, он отвоевал Галлиполи; легко представить, как это подействовало на боевой дух византийцев. Однако о пленении Иоанна V он, вероятно, узнал лишь по прибытии в Константинополь. Проплыв вдоль Черноморского побережья, Амадей осадил Варну, откуда отправил ультиматум царю, находившемуся в Трново. Иван Александр немедленно повелел пропустить императора через свои владения, и перед самым Рождеством Иоанн V добрался до лагеря Амадея в Месембрии. Весной 1367 года они вместе вернулись в Константинополь, где им предстояло обсудить серьезные вопросы. Амадей поклялся снова поднять вопрос о церковной унии и даже привез с собой папского посла Павла, бывшего епископа Смирны, которого недавно повысили до титула номинального латинского патриарха Константинополя.

Иоанн V быстро принял решение. Он не мог навязать унию своим подданным или византийской церкви, но мог лично подчиниться Риму и одновременно организовать обсуждение между Павлом и православными священниками. Как и следовало ожидать, патриарх Филофей отказался иметь дело с претендентом на его титул, однако он не возражал, когда Иоанн V назначил своего тестя монаха Иоасафа (бывшего императора Иоанна VI), игравшего все более важную роль в государственных делах, представлять православную церковь вместо Филофея. Иоанн вновь объяснил позицию Византии: унию нельзя навязать сверху, и у императора нет власти над душами своих подданных. Разногласия можно уладить только через Вселенский собор, что, к несчастью, никогда не считалось приемлемым для Рима. Павел в конце концов согласился на собор, который должен был пройти в Константинополе через два года; сам он тем временем вернется на Запад вместе с Амадеем и представителями пастырского и монашеского православного священства, при условии, что сам император вскоре нанесет визит папе римскому.

Еще раньше в том же году папа Урбан V попытался перенести папский престол обратно в Рим. Попытка оказалась неудачной, и вскоре он вернулся в Авиньон; однако византийская делегация отправилась тем летом именно в Италию, где Урбан V встретил их в Витербо. Оттуда они вместе с ним отправились в Рим, но вскоре стало ясно, что он не намерен созывать собор: из 23 писем, которые он подписал 6 ноября и в которых подчеркивалась важность подчинения Византии и обещанного визита императора в Рим, ни в одном не упоминалась возможность такого собрания.

Но Иоанн V сдержал обещание. Вновь оставив старшего сына и коронованного соправителя в качестве регента, в начале лета 1369 года он отправился в путь в сопровождении свиты, в которую входили несколько церковных иерархов, относившихся к этой затее с большим неодобрением. 18 октября в Риме он официально подписал свое подчинение Римской церкви и ее главе – папе римскому и поставил на нем свою императорскую печать, а в следующее воскресенье поклонился верховному понтифику на ступенях собора Св. Петра. Этот поступок остался личным, не вовлекающим других людей актом, и публичное самоуничижение Иоанна V привело лишь к опасному ослаблению его положения в Константинополе.

За некоторое время до этих событий император получил письмо от венецианского дожа Андреа Контарини, в котором тот напоминал ему о драгоценностях византийской короны, заложенных императрицей Анной в 1343 году за 30 000 дукатов; проценты за этот залог быстро росли, так что, возможно, он захочет посетить Венецию по пути домой? Иоанн V прибыл туда в начале мая. При обычных обстоятельствах первый визит византийского императора в Венецию отпраздновали бы с таким размахом, на который не было способно ни одно другое государство; однако венецианцы относились к бедности без уважения. Атмосфера немного разрядилась, лишь когда император предложил венецианцам остров Тенедос у входа в Дарданеллы в обмен на обещание вернуть драгоценности, экипировать 6 военных кораблей и выплатить 25 000 дукатов, 4000 из которых император желал получить сразу, смущенно признавшись, что у него недостаточно денег, чтобы вернуться домой.

Дож охотно согласился, но регент Андроник, на которого оказывали серьезное давление генуэзцы в Галате, отказался отдавать остров Венеции. Венеция в ответ отказалась давать деньги, и Иоанн фактически оказался пленником венецианцев, так как Андроник и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. В конце концов помощь пришла от его сына Мануила, наместника в Фессалониках. Покинув город в середине зимы, Мануил поспешил по засыпанной снегом Эгнатиевой дороге, захватив золото, которого было достаточно для освобождения отца. Лишь благодаря ему Иоанн V смог покинуть Венецию в марте 1371 года, получив от венецианцев 30 000 дукатов.

Дома его тоже ждали скверные новости. 26 сентября 1371 года турки полностью разбили сербскую армию на берегу реки Марица (иначе битва при Черномене), и больше ничто не могло помешать им овладеть Сербией, Македонией и Грецией. С того времени сербская знать считалась лишь вассалами, обязанными платить дань османскому султану, как отныне именовал себя Мурад, и по первому требованию оказывать ему военную поддержку. В 1373 году Иоанн V тоже был вынужден стать вассалом, как и болгарский царь – вероятно, просто от отчаяния. Когда под контролем турок находились и Сербия, и Болгария, крестовые походы стали практически невозможными; отрезанная от Запада Византия не могла создавать даже видимость сопротивления. Лишь объединившись с султаном, Иоанн V мог надеяться спасти хоть какие-то обломки империи: по крайней мере, Мурад мог остановить банды турецких мародеров в Македонии и Фракии, а также помочь Иоанну укрепить свои позиции против собственного сына Андроника, который вызывал у него все большую тревогу.

Именно по этим причинам в мае 1373 года Иоанн оказался в Анатолии, где сражался на стороне султана. Это само по себе было достаточно унизительно, однако еще хуже было то, что Андроник открыто взбунтовался против императора и султана. Разъяренный Мурад потребовал, чтобы Иоанн V приказал ослепить сына, и император знал, что не сможет ему отказать, но все же добился некоторого милосердия к жертве: Андроник утратил зрение не до конца и был заключен в тюрьму в Константинополе, официально лишившись права наследовать трон. Теперь престолонаследником стал Мануил, которого вызвали из Фессалоник и 25 сентября короновали как соправителя Иоанна.

Вскоре у Иоанна V возник повод пожалеть о своей снисходительности. В марте 1376 года прибыли послы из Венеции: после устранения Андроника дож желал привести в исполнение соглашение, заключенное шесть лет назад. В обмен на Тенедос он предложил еще 30 000 дукатов и возвращение драгоценностей короны и пообещал, что знамя империи будет развеваться над островом вместе со знаменем Венецианской республики. Однако генуэзцы снова помешали осуществлению этого плана, и вновь их мысли обратились к Андронику. В июле им каким-то образом удалось организовать его побег из тюрьмы, после которого Андроник отправился прямиком к Мураду и пообещал ему немедленное возвращение Галлиполи. Мурад предоставил ему смешанное войско, состоявшее из кавалерии и пехоты, с которым он смог войти в столицу. Иоанна V и его семью вскоре вынудили сдаться, и Андроник с удовольствием заключил их в тюрьму Анемас, которую сам недавно покинул; после этого он официально даровал Тенедос Генуе. Год спустя, 18 октября 1377 года, его короновали как Андроника IV, а его малолетнего сына – как его соправителя Иоанна VII. Однако генуэзцы так и не получили свой дар: византийский наместник на Тенедосе отказался отдать им остров, хотя вскоре с радостью уступил его венецианцам. Султану Мураду повезло больше: к концу 1377 года Галлиполи вновь был в его власти.

Не совсем ясно, как Иоанну V и Мануилу удалось выйти на свободу, но через три года они смогли сбежать через Босфор в единственное доступное им убежище – лагерь Мурада неподалеку от Хрисополя. Добравшись туда, в обмен на восстановление на троне себя и своего отца Мануил пообещал султану повышенную дань, дополнительную военную помощь и – самое унизительное – город Филадельфию, последний византийский аванпост в Малой Азии. Стороны быстро пришли к соглашению. Турки предоставили войско, а венецианцы, сильно желавшие избавиться от Андроника, прислали небольшой флот, и 1 июля 1379 года два императора вновь вошли в Константинополь, вынудив Андроника IV бежать к его друзьям-генуэзцам в Галату. Мир восстановился лишь в апреле 1381 года. По условиям договора Андроника IV вновь сделали наследником престола, а преемником должен был стать его сын Иоанн VII; пока ему выделили небольшой надел на северном побережье Мраморного моря. Неизвестно, как отреагировал на это соглашение Мануил, который больше, чем кто-либо, имел заслуги перед своим отцом, но он больше не мог простить Иоанну V его пораженчество и наотрез отказался принять претензии турок на Балканский полуостров. Осенью 1382 года он вернулся в Фессалоники. На его счастье, невыносимый Андроник IV умер в июне 1385 года, что вновь сделало Мануила законным сонаследником того, что осталось от Византии.

Мануил II показал свой характер в первые же дни после восшествия на престол. Когда до него дошла весть о смерти отца, он находился в заложниках у султана и вернулся с ним в его столицу в Прусе. Он отлично понимал, что существует большая опасность, что Баязид, будучи сюзереном Византии, может назначить василевсом Иоанна VII. Ночью 7 марта 1391 года Мануил выбрался из лагеря и тайно вернулся в Константинополь, где его встретили с большим воодушевлением. Внешне сорокалетний Мануил был истинным императором, и даже Баязид как-то раз заметил, что его императорское происхождение можно распознать по одной только осанке. Он обладал отменным здоровьем и энергичностью, и этим больше походил не на отца, а на деда, с которым разделял любовь к литературе и традиционную для византийцев страсть к богословию. При этом он оставался человеком действия; дважды, в 1371 и 1390 годах, он приходил на помощь своему отцу, который все больше утрачивал способность к действию, и оба раза добивался полного успеха. В более счастливые времена из него мог бы получиться великий правитель.

В нынешней же ситуации было мало места величию. Мануил оставался всего лишь вассалом султана, а тот пришел в негодование, когда Мануил взошел на трон неправомочно, и еще дважды подверг нового императора унижению: во-первых, велел выделить целый район Константинополя для турецких купцов, которые больше не подчинялись византийским законам (их дела регулировались мусульманским кади[95]); во-вторых, в мае 1390 года, всего через два месяца после воцарения Мануила, он призвал его обратно в Анатолию, чтобы тот принял участие в очередном военном походе, на этот раз на Черное море.

Император вернулся в Константинополь в середине января 1392 года, а 10 февраля взял себе жену. Ею стала Елена, дочь Константина Драгаша – сербского феодала и вассала султана. На следующий после бракосочетания день состоялась двойная коронация. Мануила уже короновали девятнадцать лет назад, однако он счел, что новая церемония, проведенная как можно более пышно и публично, станет лучшим средством для поднятия духа его подданных; кроме того, она напомнит им, что, несмотря на все унижения, которые ему, возможно, суждено перенести, он остается главным среди властителей христианского мира, равным апостолам, Божьим помазанником и наместником Господа на земле. Когда короны медленно опустили на головы императорской четы, было уже не так важно, что настоящие императорские знаки отличия находятся в залоге у венецианцев; что император, чью полубожественность так возвышенно восхваляли, всего месяц назад вернулся из военного похода, организованного мусульманским султаном; и что даже сейчас этот султан находится у ворот столицы.

Два года после коронации прошли для Мануила относительно мирно, однако зимой 1393/94 года Баязид призвал своих христианских вассалов в лагерь в Сере. Помимо императора, туда отправился его брат Феодор, деспот Мореи, его тесть Константин Драгаш, племянник Иоанн VII и сербский князь Стефан Лазаревич. Ни один из них не знал, что всех прочих тоже призвали к султану, и, лишь собравшись вместе, они осознали, до какой степени они оказались в его власти. Мануил, как и все остальные, подумал, что их всех собирались перебить и что Баязид отменил приказ в самый последний момент. Какие еще требовались доказательства, что к тому времени султан был эмоционально неуравновешен, а следовательно, более опасен, чем когда-либо? В конце концов, предупредив вассалов о грозных последствиях неподчинения его воле, султан их отпустил. Потрясенный Мануил спешно вернулся в Константинополь и до конца своих дней считал, что ему чудом удалось избежать смерти.

Вскоре Баязид призвал его снова, но на сей раз Мануил отказался. События в Сере убедили его в том, что время политики умиротворения закончилось и единственная надежда заключалась в сопротивлении. Он не питал на этот счет никаких иллюзий: его неповиновение расценят как отказ от вассальной зависимости, то есть фактически как объявление войны. Он пошел на этот риск лишь потому, что все еще был уверен в неприступности стен Константинополя. Когда город дважды сдавался перед вооруженными силами во время Четвертого крестового похода, в обоих случаях нападение производилось с моря, где вдоль побережья Золотого Рога располагались более низкие укрепления. Подобная атака была невозможна для Баязида, не имевшего действующего флота. Кроме того, Мануила поощрял король Венгрии Сигизмунд: его все больше беспокоило неуклонное наступление турок, и в 1395 году он обратился с призывом ко всем правителям христианского мира.

На этот раз они откликнулись, как и два соперничавших между собой папы – Бонифаций IX в Риме и Бенедикт XIII в Авиньоне. 10 000 французских и 6000 немецких рыцарей присоединились к армии Сигизмунда численностью 60 000 человек и к 10 000 тех, кого собрал воевода Валахии. Еще 15 000 человек прибыли из Италии, Испании, Англии, Польши и Богемии. Генуэзцы на Лесбосе и Хиосе, а рыцари на Родосе взяли на себя ответственность за устье Дуная и Черноморское побережье. Даже Венеция прислала корабли для патрулирования Дарданелл. Это огромное войско, почти наверняка насчитывавшее более 100 000 человек, в августе 1396 года двинулось по долине Дуная. Постоянные попытки Сигизмунда внушить воинам дисциплину и его призывы к осмотрительности были напрасными: пылкие молодые рыцари считали себя героями прежних времен, которые погонят врагов до самых врат храма Гроба Господня. Примерно через месяц после начала похода они дошли до Никополя, и именно там их нагнал султан. То, что произошло утром 25 сентября, можно назвать лишь массовой резней. Около 10 000 человек были обезглавлены в присутствии султана, множество людей попали в плен. Битва при Никополе стала своего рода рубежом: это была первая проба сил в войне между Западом и османским султаном, и вряд ли она могла служить хорошим предзнаменованием.

В начале 1397 года жители Константинополя с ужасом наблюдали, как на азиатском берегу Босфора возводят огромный замок, известный сегодня как Анатолийская крепость. Мануил в то время удвоил усилия в попытке получить помощь из-за границы. В 1397 и 1398 годах из Византии вновь выехали послы к папе римскому, к королям Англии, Франции и Арагона и к великому князю Московскому, а патриарх Антоний отправил делегации к королю Польши и митрополиту Киева. В Риме папа Бонифаций IX издал две буллы, призывавшие западные государства принять участие в новом крестовом походе или хотя бы прислать финансовую помощь на защиту Константинополя. Король Франции Карл VI послал 12 000 золотых франков и военную помощь, которая дошла до Византии в 1399 году, – 1200 воинов под командованием величайшего французского полководца того времени, Жана ле Менгра, маршала Бусико; он участвовал в сражении при Никополе и жаждал мщения. Бусико добрался до Константинополя в сентябре, однако сразу понял, что эффективная армия должна иметь гораздо более серьезную численность. Он настаивал, что император должен сам поехать в Париж и лично изложить дело французскому королю.

Неохотно доверив управление империей племяннику Иоанну VIII, Мануил покинул Константинополь и отправился на запад. В апреле 1400 года он высадился в Венеции, откуда медленно двинулся через Северную Италию, где его радостно приветствовали во всех городах, через которые он проезжал. Италия наконец осознала опасность, и в глазах итальянцев этот высокий величественный человек был главным защитником христианского мира и потенциальным спасителем Европы. Наконец, 3 июня 1400 года, перед самым своим пятидесятилетием, император прибыл в Париж, где в старом Лувре отремонтировали целое крыло, чтобы его принять. Однако за теплым приемом последовало разочарование: король Карл VI отказался рассмотреть возможность полномасштабного крестового похода.

После Парижа Мануил отправился в Лондон, где король Генрих IV отнесся к нему с величайшим почтением и уважением. Положение Генриха в собственном королевстве было шатким: многие подданные считали его узурпатором престола, да к тому же вероятным убийцей, и он не без оснований полагал, что прием императора Византии серьезно повысит его престиж. На Рождество он пригласил гостя на пир в своем дворце в Элтеме. Он оказался не в силах предоставить военную помощь, которую столь бодро обещал, однако проявил искреннее сочувствие к положению Византии и подарил Мануилу 4000 фунтов – эти деньги прихожане опускали в ящики для сбора пожертвований, установленные специально для этой цели в английских церквах.

Проведя в Англии около семи недель, в начале 1401 года Мануил вернулся в Париж. Он остался там больше чем на год, в течение которого вел переговоры с королями Арагона и Португалии, папой римским и антипапой в Авиньоне. С приближением осени Мануил стал падать духом: со всех сторон звучали лишь отказы и отговорки. Сильнее всего Мануила разочаровали французы, чей король Карл VI был уже безнадежно безумен. Император написал в Венецию, предлагая дожу Микеле Стено взять на себя руководство походом вместо Карла, но дож отказался.

В сентябре 1402 года в Париж прибыл Жан де Шатоморан, которого Бусико оставил в Константинополе с символическим французским войском из 300 человек. Он привез весть, которая немедленно изменила ситуацию: монголы под предводительством Тамерлана уничтожили османскую армию, а Баязида взяли в плен. Мануилу Палеологу больше незачем было оставаться на Западе, и он стал готовиться к возвращению домой.

Иоанн VIII Палеолог умер бездетным. Из пяти его братьев первый, Феодор, скончался за четыре месяца до Иоанна, а второй, Андроник, умер еще молодым в Фессалониках. Из трех оставшихся – Константина, деспота Мореи Димитрия и Фомы – своим преемником Иоанн назвал Константина. Жаждавший власти Димитрий немедленно оспорил это решение, однако мать, императрица Елена, в конце концов поддержала Константина, одновременно объявив себя регентшей до его приезда. Фома также выступил против Димитрия, и тот был вынужден подчиниться.

В Морею отправили двух гонцов, наделенных полномочиями объявить Константина императором. Разумеется, они не могли провести коронацию, и к тому же в Мистре не было патриарха, так что проведенная там 6 января 1449 года церемония была гражданской. Константин XI Палеолог Драгас (он всегда предпочитал использовать греческую форму фамилии своей матери-сербки) так и не был официально коронован. После Флорентийского собора православная церковь раскололась: патриарха Григория III, горячего сторонника унии, проклинала за предательство большая часть его паствы. Сам Константин никогда не осуждал унию, и, если ее поддержка могла увеличить шансы на получение помощи от Запада, его долгом было так и поступить. Однако цена оказалась высока: противники унии отказывались молиться за императора, а без коронации он не мог претендовать на их верность; коронация же могла спровоцировать гражданскую войну тогда, когда Византия столкнулась со своим самым безжалостным врагом.

О загадочном молодом князе, недавно унаследовавшем османский трон в Адрианополе, мало что знали. Детство Мехмеда, третьего сына Мурада, родившегося в 1433 году, было несчастливым. Его мать (возможно, христианка) была рабыней в гареме. Его старший брат Ахмед умер в 1439 году, а младшего Али в 1444-м задушили во сне. Мехмеда, ставшего наследником престола, срочно призвали в Адрианополь, где передали самым ученым людям того времени; вместе с ними он заложил основы образования и культуры, благодаря которым вскоре прославился. Говорят, что, заняв трон, он бегло говорил на шести языках – турецком, арабском, греческом, персидском, латыни и иврите.

Когда султан Мурад умер от апоплексического удара 13 февраля 1451 года, Мехмед II находился в Анатолии. Он добрался до Адрианополя всего за пять дней; там он утвердил министров отца на их должностях или назначил их на другие посты. Вдова Мурада пришла поздравить его с восшествием на престол; Мехмед II тепло ее принял, однако, вернувшись в гарем, она обнаружила, что ее новорожденного сына убили в ванне – молодой султан не желал рисковать.

Однако Мехмеду II было всего 19 лет, и на Западе его считали слишком незрелым, чтобы он мог представлять собой серьезную угрозу – такую, какой был его отец. Мехмед II всеми силами поддерживал это заблуждение: послам из Константинополя он охотно клялся жить в мире с Византией и сохранять традиционные дружеские отношения. Тем не менее Константин не терял бдительности, и его подозрения подтвердились, когда в апреле 1451 года Мехмед II принялся строить на Босфоре крепость в нескольких милях от Константинополя – в самой узкой части пролива, напротив Анатолийской крепости Баязида. Это не только предоставляло ему полный контроль над Босфором, но и обеспечивало идеальную базу, с которой можно было атаковать Константинополь с северо-востока, где Золотой Рог был фактически единственной линией обороны города. Легко представить, как отреагировали на это в столице. Константин отправил к Мехмеду II одно за другим два посольства, нагруженные дарами; они напомнили султану, что он нарушает данную клятву, и просили его пощадить хотя бы ближайшие византийские поселения. Мехмед II не принял ни первых, ни вторых послов. Через две недели Константинополь предпринял последнюю попытку; на этот раз послов казнили на месте.

Румельская крепость стоит и по сей день, практически не изменившись с окончания строительства (оно закончилось в четверг, 31 августа 1451 года, всего через 20 недель). Когда крепость была готова, султан объявил, что любой проплывающий мимо корабль, откуда бы он ни плыл, должен встать на якорь для осмотра. В конце ноября шедший из Черного моря венецианский корабль проигнорировал это указание. Корабль взорвали, экипаж перебили, а капитана Антонио Риццо посадили на кол. Мнение Запада в отношении Мехмеда II быстро изменилось: он явно имел серьезные намерения.

Во вторник 12 декабря 1452 года Константин XI и его двор присутствовали на службе в храме Святой Софии, где, как и во Флоренции, официально огласили Laetentur Coeli. Уния состоялась – по крайней мере, теоретически. Людей на службе присутствовало мало, император казался вялым и апатичным. Не было никакого ликования; церкви, чьи священники поддержали унию, включая и храм Святой Софии, с того времени почти пустовали – народ принял неизбежное, но люди молились лишь там, где старинная литургия осталась без изменений.

Всего через месяц, в январе 1453 года, Мехмед II призвал своих министров в Адрианополь, где сообщил, что его империя никогда не будет в безопасности, пока Константинополь остается в руках христиан. Город должен быть взят, и для этого самое время. Прежние попытки терпели неудачу из-за невозможности блокады Константинополя. Ныне турки впервые обладали превосходством во флоте. Если Константинополь нельзя взять штурмом, нужно заморить его голодом. Два месяца спустя даже ближайшие советники султана были поражены размерами армады, которая собралась в Галлиполи, однако их удивление не шло ни в какое сравнение с тем, какое испытали византийцы, когда эта армада бросила якоря у стен Константинополя.

Во Фракии тем временем собиралась сухопутная армия. Мехмед II лично занимался ею всю прошлую зиму: он мобилизовал все полки, запретил увольнения и завербовал огромное количество наемников, собрав в общей сложности около 80 000 человек в регулярных войсках и до 20 000 башибузуков (солдат нерегулярной армии). Однако он еще больше гордился другим: годом ранее немецкий инженер по имени Урбан предложил отлить для него бронзовую пушку, которая сможет сокрушить стены самого Вавилона. Мехмед II хорошо ему заплатил и три месяца спустя получил грозное орудие, потопившее корабль Риццо. Он потребовал отлить вторую пушку, размером вдвое больше первой; ее сделали к январю 1453 года. Говорят, что она была почти восемь метров в длину, 20 сантиметров в толщину, с дулом диаметром полметра и могла стрелять ядрами весом 600 килограммов на расстояние больше мили. Для доставки этого грозного орудия к стенам Константинополя были мобилизованы 200 человек, которые выравнивали дороги и укрепляли мосты; тащили пушку 30 пар быков, и еще 200 человек удерживали ее в равновесии.

5 апреля Мехмет разбил шатер у стен Константинополя и отправил к императору гонца с посланием, требуемым по законам ислама: султан пощадит всех его подданных при условии немедленной добровольной капитуляции, в случае отказа пощады не будет никому. Ответа он не получил. Рано утром 6 апреля открыли огонь из пушки. Жителей города это не застало врасплох: всю прошлую зиму мужчины, женщины и дети трудились под предводительством императора над укреплением городских стен. Несмотря на то что основная угроза находилась на западе, стены вдоль Мраморного моря и Золотого Рога тоже укрепили – никто не забыл Четвертый крестовый поход. С приходом весны приготовления были завершены. Пасха выпала на 1 апреля, но даже в тот день большинство византийцев не пошли в храм Святой Софии с его католическим обрядом; однако они знали, что сделали все возможное для подготовки к грядущей атаке.

Через три месяца после гибели Антонио Риццо, в феврале 1453 года, сенат Венеции наконец проголосовал за то, чтобы отправить в Константинополь два корабля, по 400 человек на каждом, а следом еще 15 галер, как только они будут готовы; но даже первые корабли вышли из лагуны лишь 20 апреля. К этому времени до Константинополя уже добрались три генуэзских судна, зафрахтованные папой Николаем V и нагруженные провизией и военными припасами, купленными на его личные средства. К чести Венеции надо сказать, что ее колония в Константинополе повела себя благородно. Байло Джироламо Минотто обещал императору всяческую поддержку, уверив, что ни одно венецианское судно не покинет гавань без его разрешения. Колония смогла предоставить в общей сложности десять торговых судов. Многие генуэзцы, как и ожидалось, прибыли из колонии в Галате, но среди них была и группа решительных молодых людей из самой Генуи. Их предводитель Джованни Джустиниани Лонго, происходивший из знатной семьи, был известным экспертом по осадной войне; он прибыл в Константинополь 29 января с личным войском 700 человек. Все это несколько приободрило Константина, однако его ждал тяжелый удар: в ночь на 26 февраля семь венецианских кораблей ускользнули из Золотого Рога, везя на борту около 700 итальянцев, хотя всего несколько дней назад их капитаны торжественно поклялись остаться в городе.

Император наконец смог оценить имеющиеся у него ресурсы. В Золотом Роге стояли на якоре еще восемь венецианских кораблей, пять генуэзских и по одному из Анконы, Каталонии и Прованса, а также десять византийских (все, что осталось от флота империи) – всего 26 судов, жалкое количество в сравнении с османской армадой. Однако более серьезной проблемой была нехватка людей: число годных к военному делу мужчин, включая монахов и священников, которые могли встать на защиту стен, составляло всего 4983 грека и менее 2000 иностранцев. Против стотысячной армии Мехмеда II Константин мог выставить меньше 700 человек на защиту стен протяженностью 14 миль (22,5 км).

К утру 6 апреля большинство защитников города были на своих местах. Император и Джустиниани командовали самым уязвимым участком, расположенным в том месте, где стена пересекала долину небольшой реки Ликос, примерно в миле от ее северного конца. На стенах вдоль моря было меньше людей, но их гарнизоны были дозорными, сообщавшими о перемещениях турецких кораблей. Султан подверг Феодосиевы стены обстрелу, равного которому в истории осадных войн прежде не было, и к вечеру первого дня сокрушил участок стены у ворот Харисия. Его солдаты то и дело пытались пробиться через разрушенную стену в город, но снова и снова были вынуждены отступать, пока наступление ночи не вынудило их вернуться в лагерь. Утром турки увидели, что стену отстроили заново, и Мехмед II принял решение вести обстрел, пока не подтянет подкрепления. 11 апреля обстрел возобновился и продолжался без перерыва в течение 48 дней. Стрелять из большой пушки можно было лишь раз в два-три часа, однако ее ядра причиняли огромный ущерб, и через неделю внешняя стена через Ликос рухнула в нескольких местах; защитники постоянно работали, ремонтируя разрушенные участки, но было ясно, что они не смогут делать это бесконечно.

Вскоре прибыли три отправленные папой генуэзские галеры, а вместе с ними – тяжелое транспортное судно от Альфонсо Арагонского, нагруженное сицилийским зерном. Поскольку Мехмед II решил собрать самые серьезные морские силы у стен Константинополя, он неразумно оставил пролив без присмотра, и корабли смогли беспрепятственно войти в Мраморное море. При их появлении утром 20 апреля султан объехал Золотой Рог, чтобы лично отдать приказ своему флотоводцу Сулейману Балтоглу – корабли ни при каких обстоятельствах не должны добраться до города.

Балтоглу подготовился к атаке, но его парусные корабли были бессильны против свежего южного ветра, а гребные галеры были неуправляемыми при высокой волне. Капитаны, практически незащищенные от града стрел, дротиков и других снарядов, который обрушивался на них при попытках приблизиться к судам, были вынуждены наблюдать, как четыре корабля спокойно приближаются к Золотому Рогу. Внезапно ветер стих, и Балтоглу отдал приказ наступать и идти на абордаж. Его флагманский корабль напал на императорское судно, врезавшись ему в корму. Однако турецкие суда обладали низкой осадкой, поэтому забросить крюки и взобраться на более высокое судно было почти невозможно; генуэзские моряки были вооружены огромными топорами, которыми отрубали головы и руки всем, кто пытался подняться на борт. Генуэзские капитаны подвели свои корабли к транспортному судну и связали все четыре корабля вместе, превратив их в подобие окруженного водой замка, спокойно стоявшего посреди всеобщего хаоса. На закате вновь поднялся ветер, паруса христианских кораблей надулись, и плавучая крепость стала продвигаться к входу в залив, вдребезги разбивая встречавшиеся на ее пути турецкие корабли. Через четыре часа, глубокой ночью, цепь через пролив была поднята, и четыре корабля спокойно вошли в Золотой Рог.

Султан пристально наблюдал за морским боем с берега, иногда в волнении въезжая на коне в прибрежные воды. Он впал в такую ярость, что приближенные опасались, не сошел ли он с ума. На следующий день он приказал немедленно казнить Балтоглу; флотоводца спасло лишь то, что его подчиненные подтвердили, что он вел себя мужественно, однако его все же подвергли наказанию палками и лишили должности и всех владений; больше о нем никто никогда не слышал.

Следующей целью султана стал Золотой Рог. Он уже послал своих инженеров на дорогу, идущую позади Галаты, от берега моря через холм рядом с нынешней площадью Таксим, и спускающуюся к Золотому Рогу. Были отлиты железные колеса и металлические колеи, а плотники смастерили деревянные помосты, на которых могли разместиться кили турецких кораблей. Это была очень сложная задача, однако при имевшихся у Мехмеда ресурсах она оказалась выполнимой. Утром 22 апреля генуэзская колония в Галате с изумлением наблюдала, как бесчисленное количество быков тянут через 60-метровый холм 70 турецких кораблей, которые потом спускают на воду в проливе.

Византийцы, не подозревавшие о планах султана, с трудом верили своим глазам. Мало того что их главная гавань перестала быть безопасной; теперь они были вынуждены защищать еще 3,5 мили (5,6 км) стен у моря, включая ту часть, которую разбили крестоносцы в 1204 году. К началу мая Константин знал, что долго не продержится. Еды не хватало, защитники стен все чаще отлучались, чтобы найти пропитание для своих семей. Оставалась лишь одна надежда, да и то слабая, что помощь из Венеции все-таки придет. Если корабли уже в пути, то сколько их и что они везут? Когда они приплывут и как их принять, если враг завладел Золотым Рогом? От ответов на эти вопросы полностью зависела судьба Константинополя. Незадолго до полуночи 3 мая венецианская бригантина под турецким флагом и с двенадцатью добровольцами на борту, переодетыми в турецкое платье, выскользнула из залива.

Ночью 23 мая она вернулась. Капитан немедленно отправился на встречу с императором и Минотто. Он сообщил, что в течение трех недель прочесывал Эгейское море, но нигде не увидел следов обещанной экспедиции. В конце концов он призвал к себе экипаж, и один из моряков предложил вернуться в Венецию, но его заставили замолчать. Остальным был ясен их долг: они должны сообщить об этом императору, как обещали; они вернулись, прекрасно понимая, что вряд ли покинут город живыми. Константин со слезами в голосе лично поблагодарил каждого из них.

Настало время знамений. 22 мая наступило лунное затмение; через несколько дней, когда самую священную из икон Богородицы несли по улицам, в последний раз прося Деву Марию о заступничестве, икона соскользнула с помоста и упала. Пройдя еще несколько сотен метров, процессия вынуждена была разойтись из-за налетевшей сильной грозы. На следующее утро город окутал туман – неслыханное дело для конца мая; а той же ночью купол Святой Софии залило неземное красное свечение, которое медленно поднялось от основания купола к его вершине и затем погасло. Это зрелище наблюдали и турки в Галате; Мехмеда II оно очень встревожило, и он успокоился, лишь когда его астрологи интерпретировали свечение как знак, что вскоре здание храма осветит истинная вера. Византийцам же было ясно, что дух Господа покинул их город.

И снова, как часто случалось в прошлом, министры Константина уговаривали его покинуть столицу, пока еще есть время, и возглавить византийское правительство в изгнании в Морее, пока он не сможет отвоевать город, как это сделал Михаил Палеолог почти два столетия назад. Измотанный император потерял сознание, пока они говорили; но придя в себя, он был решителен, как и прежде: это его город и его народ, и он не может их покинуть.

26 мая султан провел военный совет. Он объявил, что осада продолжалась достаточно долго и пришло время для последней атаки. Весь следующий день шли приготовления, а второй день посвятили молитвам и отдыху. Атака должна была начаться рано утром во вторник 29 мая. Турки не пытались скрыть свои планы от защитников. В течение следующих 36 часов подготовительные работы шли без остановки; ночью турки разжигали огромные костры, чтобы солдатам было легче трудиться, а барабаны и трубы призывали их прикладывать еще больше усилий. На рассвете 28 мая внезапно настала тишина. Пока люди Мехмеда II готовились к завтрашнему дню, сам он отправился инспектировать позиции и вернулся лишь поздним вечером, чтобы тоже отдохнуть.

В этот последний в истории империи понедельник все в городе забыли о ссорах и разногласиях. Работа на стенах продолжалась как обычно, но все остальные жители Константинополя собрались на последнюю всеобщую молитву о заступничестве. Под звон колоколов самые почитаемые иконы и самые ценные реликвии вынесли из храмов и понесли в длинной, спонтанно собравшейся процессии, которая шла по улицам вдоль всех городских стен, останавливаясь для особых молитв в тех местах, где артиллерия султана могла сосредоточить огонь. Когда процессия завершилась, император в последний раз собрал своих командующих. Вначале он обратился к греческим подданным, сказав, что есть четыре великие ценности, за которые человек должен быть готов умереть: вера, страна, семья и государь. Сейчас они должны приготовиться отдать жизнь за все четыре. Итальянцев он поблагодарил за все, что они сделали, и уверил их в своей любви и доверии. Они и греки стали единым народом; с Божьей помощью они победят.

Наступили сумерки. Люди со всего города шли к храму Святой Софии. В течение последних пяти месяцев греки избегали входить в этот собор, считая его оскверненным латинскими богослужениями, которые не может принять ни один достойный византиец. В ту ночь литургические разногласия были забыты; Святая София как ни одна другая церковь служила духовным центром Византии, и в решающий момент люди могли пойти только туда.

Самая последняя вечерняя служба в главной церкви города стала и самой вдохновляющей. Те, кто нес службу на стенах, остались на своих постах; практически все остальные жители Константинополя – мужчины, женщины и дети – собрались в храме, чтобы получить причастие и помолиться о спасении. Служба еще шла, когда прибыл император. Вначале он попросил отпущения грехов у всех присутствовавших епископов, католических и православных, а затем причастился. Гораздо позже, когда в храме погасили все свечи, кроме нескольких постоянных светильников, он некоторое время молился в одиночестве, после чего вернулся во Влахерны, чтобы проститься с домочадцами. Ближе к полуночи он в сопровождении Георгия Сфрандзи в последний раз проехал вдоль Феодосиевых стен, чтобы удостовериться, что все готово.

Мехмед II подал сигнал к атаке в половине второго ночи. Внезапно тишину разорвал грохот барабанов и вой труб, смешавшийся с военным кличем турок, от которого кровь стыла в жилах; этот шум и мертвого бы поднял из могилы. В городе в тот же миг зазвонили колокола, оповещая всех жителей о начале последней битвы.

Султан знал: чтобы взять город, он должен не давать его защитникам ни минуты отдыха. Первыми он послал на штурм своих наемников – башибузуков. Они были плохо вооружены, почти не обучены и не обладали выносливостью, но их стремительная атака действительно внушала ужас. В течение двух часов они бросались на стены; затем, около четырех часов утра, пошла вторая волна – несколько полков анатолийских турок, великолепно обученных и дисциплинированных воинов. Они были близки к тому, чтобы пробиться в город, но защитники под командованием самого императора сомкнулись вокруг них, убили кого смогли, а остальных оттеснили за ров. Султан, как обычно, впал в ярость, но все же не слишком обеспокоился: победу должны были одержать не анатолийцы, а его элитный полк янычар – именно его он и бросил в бой.

У христиан не было времени прийти в себя перед третьей атакой. С мерным, безжалостным топотом, вселявшим ужас в сердца тех, кто его слышал, отборное войско Османской империи стремительно двинулось вперед, не нарушая строй, несмотря на град сыпавшихся со стен стрел, а оглушительная военная музыка, заставлявшая их идти в ногу, словно сама превратилась в оружие. Волна за волной они подходили и бросались на укрепления, рубили опоры, забрасывали на стены штурмовые лестницы, а потом по команде неспешно уступали место следующей волне и отдыхали в ожидании, пока снова настанет их очередь. У защитников возможности для отдыха не было. Битва продолжалась уже больше пяти часов, и вряд ли они смогли бы продержаться долго.

А потом произошла катастрофа. Вскоре после рассвета Джованни Лонго ранила арбалетная стрела, пробившая его нагрудник и вонзившаяся ему в грудь. Мучимого болью, его понесли на стоявший в гавани генуэзский корабль, и, прежде чем ворота снова заперли, генуэзцы хлынули наружу. Увидев это, султан немедленно снова бросил в атаку янычар, и вскоре греки стали отступать к внутренней стене. Оказавшись между двумя рядами укреплений, они стали легкой добычей для наступавших турок, и многие были убиты на месте.

В этот миг над башней, расположенной чуть севернее, взвился турецкий флаг. Примерно часом ранее делавшая обход группа турецких наемников обнаружила у подножия башни наполовину скрытую маленькую дверь. Это были ворота для вылазок из города, известные как Керкопорта, выходя через которые генуэзцы устроили несколько успешных набегов на турецкий лагерь. Башибузуки сумели открыть ворота и взобрались на башню. В суматохе они смогли водрузить там флаг, оставив ворота открытыми для остальных. Почти наверняка именно они, а не янычары первыми вошли в город; однако к тому времени все полки хлынули внутрь через появляющиеся бреши. Константин, сорвав императорские знаки отличия, бросился в самую гущу схватки, и больше его никто не видел.

Настало утро, в небе висела ущербная луна. Всюду на стенах лежали погибшие и умирающие; живых защитников почти не осталось. Уцелевшие греки поспешили к своим семьям в надежде спасти их от насилия и грабежей, которые уже начались; венецианцы пробирались в гавань, генуэзцы – в относительно безопасную Галату. В Золотом Роге почти никого не было, так как большинство турецких моряков уже сошли на берег, чтобы не отстать от армии в поисках женщин и добычи. Венецианский командующий не встретил никакого противодействия, когда его моряки попытались прорваться через цепь; маленький венецианский флот, семь генуэзских кораблей и полдюжины византийских галер, переполненных беженцами, прорвались в Мраморное море и через Дарданеллы вышли в открытое море.

К полудню улицы города были залиты кровью. Турки грабили дома, насиловали и сажали на кол женщин и детей, разрушали церкви, вырывали иконы из окладов и книги из переплетов. От императорского дворца во Влахернах остались лишь стены; самую священную икону Византии, Одигитрию, разрубили на четыре части и уничтожили. Самые чудовищные события разыгрались в храме Святой Софии. Там уже шла утренняя служба, когда прихожане услышали, как приближаются обезумевшие завоеватели. Огромные бронзовые двери немедленно захлопнули, однако вскоре турки разбили их и вошли в храм. Выглядевших более бедно и менее привлекательно прихожан убили на месте, остальных увели в турецкий лагерь, где они остались ждать решения своей судьбы. Священники продолжали богослужение, пока их не убили у алтаря; однако среди православных есть те, кто до сих пор верит, что один-два человека, взяв дискосы и потиры, чудесным образом исчезли в южной стене святилища. Там они останутся до тех пор, пока Константинополь вновь не станет христианским городом – тогда они возобновят богослужение с того места, на котором оно было прервано.

Султан Мехмед II обещал дать своим воинам три дня на разграбление города, однако никто не возражал, когда он велел прекратить бесчинства в тот же вечер. К тому времени грабить было почти нечего, и его солдаты целиком ушли в дележ добычи и пленников. Ближе к вечеру султан медленно подъехал к храму Святой Софии в сопровождении министров, имамов и охранников-янычар. Спешившись у главного входа, он взял горсть земли и в знак покорности посыпал ею свой тюрбан, после чего вошел в храм. Идя к алтарю, он остановил одного из солдат, рубившего мраморный пол: грабить не значит уничтожать публичные здания, сказал он. По его приказу главный имам поднялся на кафедру для проповедей и вознес хвалу Аллаху Всемилостивейшему и Милосердному, единому и единственному Богу, и Мухаммеду – пророку Его. Султан коснулся земли головой в тюрбане, вознеся благодарственную молитву. Святая София превратилась в мечеть.

Выйдя из храма, он пошел через площадь к старому разрушенному императорскому дворцу, который 1100 лет назад заложил Константин Великий; бродя по его древним залам, шагая по пыли, покрывавшей мозаичный пол (некоторые из этих мозаик дожили до сегодняшнего дня), он, как рассказывают, шептал строки из стихотворения персидского поэта:

Мехмед II добился своей цели: Константинополь принадлежал ему. Султану был всего 21 год.