— Холодно, — сказала Пеппа и затихла.

Потом снова заговорила:

— Холодно, Сол. Я замерзла.

Тихо сказала, почти шепотом. Совсем не как обычно. Я заволновалась, нет ли у нее гипотермии. Мне доводилось смотреть ролик, как это бывает. От холода люди делаются тихими и медлительными. Я пощупала Пеппу — спина теплая, живот теплый.

— Чего ты меня лапаешь, лесбиянка, отстань! — пробурчала она. Тогда я поняла, что никакой гипотермии у нее нет.

Но было действительно холодно. Самая холодная ночь с тех пор, как мы здесь поселились. У меня имелся компас, и я знала, что ветер теперь дует с севера, а наш навес был обращен на юго-восток, потому что обычно ветер здесь дул с запада. Но сейчас ветер свистел прямо над нами. Мы лежали на еловых лапах, а у Пеппы даже шапки не было. Я собиралась сшить ей шапку, когда мы поймаем кроликов. Но я еще даже силки не успела расставить. Я стащила шапку с себя и натянула ей на голову.

— Так лучше? — прошептала я в маленькое ухо. Но Пеппа уже уснула. А вот я проснулась окончательно и начала волноваться. Я привыкла засекать, сколько времени волнуюсь, по часам в телефоне. По утрам я обычно волновалась около десяти минут, но в последнее время дольше, потому что перед побегом нужно было много чего сделать и спланировать. Я постаралась угадать время. Насколько я могла судить, близился рассвет, хотя было еще темно. Я почти всегда могу сказать, который час. Не знаю, как работает мое чувство времени, но дома оно мне очень помогало. Например, Мо и Роберт обычно приходили сразу после одиннадцати, и когда я поставила замок на дверь Пеппы, то стала его запирать и проверять, спит ли она, прямо перед их возвращением.

Они и не знали, что вставлен замок. Я стащила маленькую дрель и две стамески в строительном магазине, а противокражные датчики срезала кусачками для ногтей. Купила врезной замок в супермаркете и просмотрела пять роликов на «Ютубе» о том, как его поставить. Они даже не заметили маленьких дырочек, которые я просверлила, — все равно краска на дверях в нашей квартире давно ободралась. Ключ я отдала Пеппе, и теперь она могла запереться изнутри. Роберт не попал бы к ней, даже если захотел. Но он и не пытался. А вот запри я свою дверь, Роберт вышиб бы ее и разбудил этим Пеппу. Мо он бы не разбудил — она, когда бухая, вырубается нафиг.

Он не пробовал заходить в комнату Пеппы, но я знала, что это скоро случится, во-первых, потому, что он сам так сказал, и, во-вторых, потому, что Пеппе исполнилось десять, — со мной он начал именно в этом возрасте.

Так что я беспокоилась, наверное, минут десять. Я знала, что скоро начнет светать. В книге «SAS. Руководство по выживанию» я прочитала, что нужно разжечь костер во всю длину навеса, а за ним построить экран из веток, чтобы он отражал тепло. Я не сделала этого сразу, потому что не знала, останемся мы тут или нет. Но здесь место вроде подходящее. Небольшая ровная площадка над ручьем и высокие березы вокруг. Чтобы сделать навес, мы привязали брезент к двум березам. Брезент был камуфляжный — коричневые, бежевые и бело-желтые пятна. Больше подходил для пустыни, конечно, но и здесь работал неплохо. Я поднялась на горку, посмотрела сверху — ничего не было видно.

Ну, если только не знать, что там кто-то есть, а Пеппа как раз заорала:

— Сол! Иди сюда, посмотри! — Она поймала жабу и гладила ее, так что я сказала:

— У нее из спины выделяется яд, чтобы ее не съели хищники.

На это Пеппа ответила:

— А я и не собираюсь ее есть. А ты? Я не хочу ее есть, я ей лучше домик построю.

И она сложила маленький домик из плоских камней и гальки и посадила туда жабу. Да еще назвала ее Коннором, в честь мальчика, который ей нравился в школе.

Я снова стала беспокоиться — теперь из-за огня, который могли увидеть люди. Особенно ночью. Если дрова сухие, дыма от маленького костра-пирамиды немного, дым идет, только если дрова сырые или свеженарубленные. К тому же ветер сдувает любой дым. Мы торчали в «Последней великой пустоши»[1] Великобритании, ровно в восьми милях от ближайшего жилья, примерно в четырех милях от тропинки и в пяти милях от дороги. Я очень тщательно выбирала это место по карте Картографического управления Великобритании. Я ее стащила из библиотеки, там есть все карты Британских островов. Мы ровно на полмили углубились в лес за горным хребтом, который возвышается почти на три тысячи футов. Еще немного, и это была бы гора Мунро,[2] где бродят всякие альпинисты и дрочилы в ветровках.

На вершине горы ничего не росло, но, судя по карте, там находился круг из камней, вроде Стоунхенджа. Вообще эта вершина называлась как-то по-гэльски, и миссис Керр сказала, что это название произносится как «Магна Бра». Магна Бра. Я рассказала Пеппе, и ей захотелось забраться на эту вершину, особенно когда я объяснила, что «Магна» — это «большой» на латыни. Пеппа пришла в восторг и принялась повторять на все лады: «Большое бра… огромный лифак!»[3] Эта мелкая дрянь обожает всякие пошлости.

А вот по ночам горящий огонь виден издалека, даже из-за навеса. Поэтому я решила построить экран из веток, про который вычитала в справочнике, так чтобы он заслонил наш костер с востока. Дорога проходила как раз к востоку отсюда, и те, кто нас искал, могли заметить огонь, если бы поехали по дороге. Правда, я не представляла, каким образом они вообще узнали бы, что искать нас надо здесь.

Набеспокоившись, я решила, что именно сегодня сооружу защитный экран и расставлю силки. Еды у нас оставалось дня на два, наверное. Или на три, если я не буду есть и все отдам Пеппе. Так что пора было начинать охотиться. Я прихватила пневматическую винтовку Роберта, короткую такую, которую надо накачивать воздухом. Она стреляла пульками двадцать второго калибра, которых у меня было две полные банки. Я решила не давать винтовку Пеппе, чтобы она случайно не пристрелила меня или себя, но сама я хорошо стреляла. Я тренировалась в коридоре и научилась так адаптировать зрение, чтобы целиться на большие расстояния. Еще я посмотрела видео на «Ютубе» за три дня до того, как мы сбежали. Если подкачать воздух в винтовке семь раз, можно прострелить девятимиллиметровую фанерку. Я держала винтовку в чехле для клюшек, найденном в школьной раздевалке.

Светало. В октябре в этих краях солнце всходит около семи двадцати утра. Пеппа дрыхла в спальном мешке, и я осторожно, чтобы ее не потревожить, выбралась наружу. Ночью листья с деревьев осыпались и теперь сияли яркой желтизной, когда солнце дотягивалось до них сквозь кроны. Стволы берез тоже светились. Кора у берез белая, значит, их ветки отлично подойдут для постройки экрана, потому что белый цвет отражает свет и тепло. Я раздула угли и сунула в них несколько тонких веточек с обгоревшими концами — вечером я оставила их просушиться на плоском камне. Когда они занялись, я сделала над ними пирамиду из прутьев потолще. Мой костер шипел и дымился. Я водрузила над ним стальную раму, а на нее поставила маленький чайник. У нас был чай в пакетиках, пастеризованное молоко и сахар из «Макдоналдса». Куча сахара.

Солнце уже встало и ярко светило, пар белыми клочками поднимался от земли. На краях листьев и ветках белела изморозь, а ветер почти утих, так что дым шел прямо вверх. Было совсем тихо, только трещали ветки в костре. Потом я услышала щебетание птиц и воронье карканье. И все. Ни гула машин, ни гудков, ни сирен. Никаких разговоров. Никаких криков.

У меня было четыре силка из витой проволоки с маленькими золочеными колечками, соединяющими проволоку в петлю, и с зелеными шнурами, прикрепленными к деревянной палочке с выемкой. Такие ловушки ставят на ночь на кроличьих тропах. Я видела, как это делается, на «Ютубе» и на сайте с инструкциями по выживанию. Выглядело очень просто. Главное, кролик уже умирает к тому моменту, как охотник приходит проверять силки. Хотя, думаю, что смогла бы убить кролика. Правда, до сих пор я никогда не убивала кроликов. И вообще никого не убивала, кроме Роберта.

Силки надо закапывать на несколько часов, чтобы отбить человеческий запах, так что я разгребла листья, вытащила силки из Пеппиного рюкзака, положила на землю и прикрыла ворохом листьев. Я купила их в магазине для рыболовов на деньги, которые сняла с одной из карточек Роберта. Когда Роберт приходил… откуда он там приходил, у него всегда было несколько карточек. Я их воровала, пока он спал пьяный.

Самое интересное, что Мо и Роберт никогда ничего не замечали. Если в квартире что-то менялось, они не обращали на это внимания. Вот я всегда знала, где лежит каждая вещица в моей комнате и во всей квартире. Я была в курсе, сколько у нас чашек и ложек. Сколько молока и средства для мытья посуды. Я всегда такое запоминаю. С самого детства. Я всегда примечала, где находятся вещи, куда их перемещают, и, если они пропадали, я тоже знала об этом. А Мо и Роберт ничего не видели.

Мо хуже всех. Взять хотя бы ее банки с пивом — она никогда не знала, сколько еще осталось. В отличие от меня. Я прятала их, а она даже не замечала, что в холодильнике всего две банки вместо трех. Иногда двух ей хватало. Я это много лет назад заметила, так что оставляла ей две, припрятав лишнее. Когда она приходила за очередной порцией бухла, я говорила, что осталось всего два пива. Она тогда такая: «Я думала, было четыре!» — а я такая: «Да ты сама выпила, забыла, что ли?» Ну и хрен с ним, говорила она. И когда Пеппа стала воровать у нее сигареты, она тоже не замечала.

И Роберт ничего не замечал. Он постоянно был то пьяный, то обкуренный, то пьяный и обкуренный сразу, и, даже если долго пялился на вещи, не видел, что что-то пропало, было передвинуто или появилось новое.

Глаза у Роберта всегда красные от травы и выпивки и вечно полузакрытые, как будто он щурится. Крошечные участки белков, которые можно было разглядеть у него между век, давно пожелтели.

Брезент, охотничий нож, раму-подставку для костра и даже кроссовки для Пеппы доставили почтой. Я купила их на «Амазоне» и оплатила с карточек, которые Роберт приносил домой и складывал в тумбочку. Я всегда очень осторожно таскала карточки или доставала его бумажник. Однажды он пьяный лежал на диване, и я попыталась вынуть бумажник из его заднего кармана, а он наполовину проснулся, схватил меня и заорал: «Я отрежу тебе руки нахрен!» — а потом снова отрубился, и тогда я достала деньги.

Единственным, за чем он пристально следил, оставалась я.

— Все норм, детка? — любил спрашивать он. Однажды он сказал мужику в магазине, что я его дочь. Я хотела возразить, что нет, нахрен, не дочь, но Роберт был огромный, обнимал меня за плечи и говорил: «Моя малышка Сол». Если бы я сказала что-нибудь, потом стало бы только хуже, так что я заткнулась и просто мрачно посмотрела на того мужика.

Пеппа проснулась.

— Сол, а Коннор все еще здесь?

Я пошла и сняла камень с жабьего дома. Коннор по-прежнему сидел там. А чего бы ему не сидеть в мокрой грязи и листьях.

— Круто, — сказала Пеппа, вылезла из спального мешка и надела кроссовки. Они стоили восемьдесят четыре фунта на «Амазоне», наверное, из-за подошвы «вибрам», которая лучше всего подходит для длинных переходов и лазанья по горам.

Мне кажется, что Пеппа бегает быстрее всех в мире. У нее очень длинные ноги, и она носится, как ветер. Она быстрее любого мальчика в школе, даже тех парней, которые старше. Вообще она все делает быстро. Либо сидит неподвижно, либо очень быстро шевелится. Она быстро ест и быстро разговаривает.

А еще она ест все подряд и всегда голодная.

Когда мы были маленькие, мы часто голодали, потому что Мо где-то шлялась или напивалась, или у нас не было денег, и Пеппа приучилась ходить по соседям и просить еду. Она привыкла есть все, а не как другие дети, которые терпеть не могут салат и требуют только жареной картошки.

Пеппа выпрашивала чипсы в магазине и просила еду у детей в школе. И даже у учителей. В конце концов я велела ей прекратить, и тогда мне пришлось самой добывать ей пищу, потому что если бы кто-нибудь об этом рассказал, нас забрала бы опека. Опека постоянно отнимает детей и обязательно разделяет братьев и сестер. Так что я никому ничего не сказала. Мо предупредила, что нас могут забрать и разделить. Я часто крала для Пеппы еду, приносила ей салат, морковку, а один раз даже вареную свеклу в пакете, которая ей очень понравилась. Пеппа перестала выпрашивать еду, и опека про нас не узнала.

А когда Роберт занялся мной, он тоже предупредил меня, что, если я кому-нибудь расскажу, даже Мо, нас заберут и разделят. Он сказал, что Пеппу отдадут на воспитание, и ее усыновят африканцы, потому что она наполовину африканка, а меня отдадут каким-нибудь старикам, и мы больше никогда не увидимся. Но теперь нам это не грозит.

Способность есть что угодно для выживания полезна, а вот постоянный голод — нет. Пеппа пожаловалась:

— Сол, я умираю от голода.

Я дала ей немного кекса с сухофруктами и четыре печеньки «Белвита».

— Мы будем ловить кроликов, — сообщила я.

— Чтобы съесть?

— Ага.

— Круто.

Она полюбовалась на Коннора в домике, вытащила его оттуда, посадила на ладонь и немного поговорила с ним. Рассказала, как зовут ее и меня, откуда мы взялись и почему живем в лесу. Потом сунула его обратно в домик и надела свою непромокаемую куртку «Хелли Хансен».

Кролики не впадают в спячку. В Галлоуэйских лесах их очень много, живут они у подножия холмов и на склонах, потому что там растут низкие кустарники и трава. Эти зверьки питаются травой, а вовсе не морковкой и листьями салата, как кролик Питер из фильма. На большинстве сайтов написано, что осенью кролики очень активны и что нужно искать кроличьи тропы в траве и ставить силки там. Я никогда не ставила силки, не потрошила кроликов и не свежевала их, но я тыщу раз видела на «Ютубе», как это делается.

Я выкопала силки из листьев и сунула в карман куртки. На поясе у меня висел нож в ножнах.

Мы выбрались из своего убежища и пошли вдоль ручья. Залезли вверх по камням на склон холма, где деревья росли гуще, а еще было полно травы и папоротников. Пеппа побежала вперед.

Папоротники уже пожелтели, но все еще оставались очень высокими, так что Пеппа совсем скрылась из виду, и я только временами видела в просветах ее рыжие волосы. Я смотрела на землю и пыталась найти кроличьи тропы. Там было довольно много звериных троп, я увидела отпечатки оленьих копыт в грязи и разные другие следы, которые нужно было проверить по «Руководству для выживания». Верхушка у холма была плоская, а длинный склон спускался к озерцу прямо у подножия. Пеппа рванула вниз. Она наверняка распугала всю дичь, но, когда она так несется, ее ничем не остановишь. Я и раньше видела, как Пеппа бегает, перепрыгивая через бревна и кусты папоротников, как мчится вперед, быстро и плавно, словно у нее колеса вместо ног. И вдруг она резко остановилась примерно на полпути до низа и крикнула:

— Сол!

Я спустилась к ней. Деревьев там росло меньше, в основном старые березы и дубы. Ветки спускались до самой земли — некоторые потолще меня. Пеппа стояла у большого серого камня, торчащего из травы, и показывала куда-то вниз.

— Смотри!

Там оказались кроличьи норы, три штуки, и помет вокруг них. Оглядевшись, я увидела и другие, поближе к дубу, повыше по склону, прикрытые травяной бахромой. Всего их оказалось девять, некоторые явно заброшенные, потому что вокруг них ничего не было. Зато рядом с другими лежали пирамидки свежей темной земли, которую кролики выбрасывают наружу. Я видела следы, расходящиеся от нор, — узкие тропинки, чуть светлее травы вокруг. В основном они спускались вниз по склону, к озеру. Книзу трава становилась зеленее и гуще, а деревья и папоротники постепенно исчезали.

— Тут живут кролики, — сказала я.

— Ну тогда ставь силки, — предложила Пеппа.

— Нельзя ставить их прямо тут, тогда кролики их просто обойдут. Беар Гриллс[4] говорит, что нужно отойти подальше, вдоль кроличьих следов, и поставить силки там.

— Я видела эту серию, и он там никого не поймал! Он купил кролика в магазине. Дебил.

Вообще она была права, но Беар Гриллс все равно знал, о чем говорит, он же служил в десанте и может выжить везде, и прыгает в болота и ледяные озера, даже если этого не нужно делать. Он, конечно, и правда дебил, но это, наверное, потому, что он мажор и англичанин. Почти все герои программ о выживании — англичане и мажоры, например Рэй Мирс и Эд Стаффорд. А большинство англичан-мажоров — дебилы. Но я все равно купила на «Амазоне» нож от Беара Гриллса, очень крутой, такой же, как у него.

— Пеппа, не смей звать его дебилом!

Она тут же нарочно завопила: «Дебил!» — и побежала вниз.

Я засекла след и пошла по нему сквозь бурые папоротники, оглядываясь на камень. Примерно через пятьдесят метров я нашла пятачок, где росла только трава, бархатистая трава с толстыми стеблями, светло-зеленая. Кроличья тропа проходила прямо через нее. И тут Пеппа заорала: «Кролик!» — и бросилась обратно ко мне, вспугнув зверька. Он продрался через папоротники и оказался почти рядом со мной, но, увидев меня, резко свернул в сторону. Пеппа скорчила ту же гримасу, которую всегда корчила во время бега — нижняя губа прикушена, язык упирается в губу изнутри. Когда кролик бросился в сторону, она тоже попыталась изменить направление, но споткнулась и упала в папоротники, которые громко затрещали.

— Сволочь! — выругалась она.

— Беги к тому дереву и принеси пару веток, — велела я, и она помчалась к дубу. Ветки нужны, чтобы удерживать силки в открытом положении. Их надо поставить на высоте кроличьей головы, на расстоянии ладони друг от друга.

Я вытащила силки и натерла их землей, чтобы замаскировать запах человека. У кроликов не такое острое обоняние, как у крыс или кротов, зато они хорошо слышат и могут предупредить друг друга, топая по земле. А еще у них хорошее зрение, так что для маскировки я обмотала блестящие металлические детали травой.

Пеппа вернулась с веточками, которые я воткнула в землю, и растянула петлю по ширине кроличьей тропы. Колышек я вбила рукояткой ножа.

— Мы кого-нибудь поймаем? — спросила Пеппа.

— Обязательно. Придется оставить его на ночь, но зато у нас будет кролик.

Я в это верила. Если ты веришь, что что-то случится, так и будет, так что нужно быть поосторожнее со своими мыслями. Я почти год верила, что остановлю Роберта и спасу Мо. Так и вышло.

Мы поставили еще три силка, один на той же тропе, пониже, и еще два на другой тропе, параллельной. Потом мы ушли оттуда, где, наверное, жили кролики, чтобы не спугнуть их.

— Айда к озеру! — предложила Пеппа и тут же побежала к воде между папоротниками и деревьями. Я попыталась прикинуть, на каком расстоянии от озера нахожусь. Получалось метров семьдесят. Ширина моего шага — девяносто сантиметров, я мерила. Так что я посчитала, что, если сделать семьдесят семь шагов по прямой, я пройду примерно семьдесят метров (если поделить семь тысяч сантиметров на девяносто, получится примерно семьдесят семь и семь десятых). Я специально училась оценивать расстояние, и я хорошо считаю, знаю таблицу умножения и умею делить в уме. Если мне понадобится, я смогу понять, как далеко что-то находится и сколько времени у меня уйдет, чтобы туда добраться, а это очень полезно для выживания. Я сделала семьдесят семь шагов по прямой и оказалась на берегу озера, на маленьком пляже из плоских камней. До воды оставалось примерно пятьдесят сантиметров. Не так уж плохо.

Озеро было длинное и загибалось, так что с пляжа я не видела тот его край, который был виден со склона. Со всех сторон к воде вплотную подступали деревья, если не считать того пляжика, на котором мы стояли. Прикинув угол склона за своей спиной, я решила, что на расстоянии трех метров от берега глубина озера должна составлять около полутора метров, но это неточно, потому что на дне могут находиться ямы и омуты. Вода была спокойная, гладкая. Северный ветер утих, и поверхность походила на лист стекла или полированной стали. Цвета она была желтовато-коричневого, но при этом оставалась очень прозрачной, потому что сильного дождя не было уже почти три недели. Перед побегом я проверяла погоду каждый день.

Пеппа балансировала на камне примерно в трех метрах от берега. Она перепрыгнула на него с маленьких камушков у самого пляжа.

— Кроссовки не намочи, — сказала я.

— Хорошо. Сол, смотри, там рыба. Мелкая такая, полосатая.

На самом деле она вполне могла намочить кроссовки. Они, конечно, были сделаны из гортекса, который не промокает, но при этом дышит, однако, если бы вода залилась в них сверху, кроссовки пришлось бы сушить на костре, иначе их стало бы опасно носить слишком долго, чтобы не подхватить микоз или другую грибковую инфекцию. Нам нужно было беречься от инфекций, и я ей это говорила. И даже от маленьких порезов и царапин, потому что у меня было всего четыре таблетки амоксицилина, которые я нашла в шкафчике в ванной.

В аптечке у меня лежали пластыри, йод, вата, два эластичных бинта, булавки, антисептический крем, ножницы и какие-то антидепрессанты. Я подумала, что они могут пригодиться, если Пеппа впадет в депрессию, как Мо. Правда, Мо они не приносили никакой пользы, но это, наверное, потому, что она столько пила, что они просто не работали. Типа как нельзя смешивать алкоголь с антибиотиками, потому что алкоголь мешает антибиотикам убивать бактерии, которые вызывают инфекции. Но у нас не было алкоголя, и мы не собирались его искать даже в медицинских целях. Еще у меня были парацетамол и ибупрофен с кодеином, лучшие обезболивающие, которые можно купить без рецепта, на случай, если кто-то из нас поранится, или растянет связки, или подвернет ногу, или у меня начнутся месячные, и они будут болезненными. В школе рассказывали про месячные, а мне тринадцать, в этом возрасте они обычно начинаются почти у всех. У меня их пока не было, но для выживания очень важно думать и о потенциальных проблемах. А еще для ран или в качестве антисептика можно использовать сфагнум, как во время Первой мировой войны.

Маленькая рыбка оказалась окунем. По-гэльски это озеро называется как-то вроде Дубна Да, и в нем водятся щуки, окуни, озерная форель и угри. Мы собирались ловить их всех на удочку, которую я украла у Роберта. В конце концов, он сам ее тоже наверняка украл.

Удочкой был десятифутовый телескопический спиннинг с винтовым катушкодержателем, неразборной катушкой марки «Шимано» и десятифунтовой леской. Были у меня и другие рыболовные принадлежности. Крючки десятого и двенадцатого размера, грузила и несколько маленьких блесен и приманок в пластиковом пакетике, которые я украла из рыболовного магазина. И еще два воблера и три металлических поводка, чтобы окунь не перекусил леску.

Летом Роберт иногда ходил вниз, к дамбе, удить макрель. Однажды он принес целых три штуки. Мо орала, а сам он не знал, как их выпотрошить или приготовить, поэтому просто стоял и тряс ими, а Мо вопила: «Выкинь их нахрен, Роберт!».

Так что я открыла «Ютуб», почистила рыбу, запекла тушку с солью, и мы с Пеппой ее съели, пока Мо с Робертом торчали в «Рыбачьем» баре. Рыба была вкусная, сладкая.

Солнце уже поднялось совсем высоко и припекало. Пеппа проскакала по камням на пляж, расстегнула куртку, кинула ее на камни, перепрыгнула на травку и начала рвать ее и переворачивать мелкие камни.

Она ростом почти с меня, хотя ей всего десять. Кожа у нее цвета темного меда, а на солнце кажется золотой. Волосы рыжеватые и мелко вьются, как у африканцев, а еще у нее веснушки. Думаю, она станет очень-очень красивой, когда вырастет. Зубы у нее белые, она их часто чистит и любит кусаться. Однажды она укусила Роберта за руку, когда тот ударил Мо. Тогда он отшвырнул Пеппу через всю комнату и назвал мелкой сучкой, а я бросилась к ней, чтобы защитить, и он пнул меня два раза, так что у меня остались синяки. Сначала они были фиолетовыми, а потом пожелтели, и я опять не ходила в школу.

Я часто пропускала школу и беспокоилась, что за мной придет инспектор, но он ни разу так и не пришел. Мы жили в квартире на третьем этаже в Линлитгоу-хауз. Там есть три дома, названные в честь королевского дворца, который стоит на холме над городом. С балкона видны дамба и море. Другие дома во дворе называются Фолкленд и Скоун. Замок внизу выломан, и дверь нужно просто толкать плечом. Коридор выкрашен в голубой цвет и воняет мочой, а под бетонной лестницей на второй этаж иногда спят наркоманы.

Пеппа перестала плакать тогда же, когда и я, в восемь лет. После восьми лет ни одна из нас не плакала. Если она злится, то просто смотрит вниз и кусает нижнюю губу — так же, как при беге. А если ей грустно, я ее обнимаю и укачиваю.

— Сол! Червяк! — закричала она и подняла пескожила, которого нашла под камнем.

Пескожилы — отличная наживка для щук и озерной форели, но они редко встречаются в кислой почве, а там, где мы пытались выжить, почва была как раз кислая. Пеппа проскакала по камушкам обратно на большой камень в озере и подняла червяка над водой. Крикнула мне:

— Посмотрим, возьмет ли он!

И опустила конец червяка прямо в воду. Я хотела сказать, что без крючка делать это нет никакого смысла, но тут в воде кто-то зашевелился, плеснул, и Пеппа крикнула:

— Мать твою! — а потом посмотрела на меня, широко раскрыв глаза: — Он его съел! Он огромный, Сол! Найди еще червяка!

Впервые с тех пор, как мы тут оказались, я пожалела, что у меня нет телефона. Я хотела бы снять, как она сидит на корточках на камне, вокруг нее гладкая вода, светит солнце, а она улыбается и выглядит абсолютно счастливой. Я решила запомнить эту картинку на случай, если такого больше не будет. Солнце било ей прямо в лицо.

— Круто тут! — воскликнула она.

— Ага, — подтвердила я, прыгнула на траву и принялась ковырять кочки в поисках червей. Это заняло лет сто. Наконец я нашла под камнем плоского красноватого червяка непонятно какого вида. По камушкам я дошла до Пеппы. Она сделала вид, что теперь типа опытная, взяла у меня червяка и сказала нараспев:

— Просто берешь его, вот так свешиваешь в воду и ждешь, пока рыба заметит его хвост…

— А рыба полосатая или в пятнах? — спросила я.

— В пятнышко. Золотая и большие красные пятна. Это кто?

— Озерная форель, — объяснила я.

— Ее можно есть?

— Ага. И ловить на удочку.

— Надо было взять удочку. Почему она ест блесны?

— Она не ест, а просто принимает их за дичь.

— Но они же железные!

— Ага, но они блестят и выглядят в воде как маленькие рыбки.

Она уставилась на меня:

— Ни фига себе, ты вообще все на свете знаешь.

— Ну да, — ответила я.

Но большая форель не вернулась, так что мы выкинули червяка в воду и увидели, как маленький окунь бросился и схватил его. Место для рыбалки было хорошее, и я решила утром вернуться сюда с удочкой.

Мы полезли обратно по склону под лучами солнца. Пеппа шла медленно, пока мы не поднялись до просвета в папоротниках, где росла особенно густая и зеленая трава, — там мы поставили силки. Два кролика выскочили прямо у нас из-под ног и бросились к норам, и Пеппа понеслась за ними. Я смотрела, как она скачет в папоротниках за кроликами. Перед ней мчались два коричневых пятна с ярко-белыми задницами.

И тут Пеппа остановилась и закричала, что в силки попался кролик.

— Сол! Сол, посмотри!

Я тут же побежала к ней.

Кролик был большой, длинный, петля перехватила ему горло, и теперь он дергался и рвался, но колышек его держал.

— Я его загнала сюда и видела, как он попался, — объяснила Пеппа. — Сол, смотри, кровь!

Кровь темным кольцом выступила на горле, там, где проволока сжалась очень плотно. Кровь брызгала по сторонам и попала на меня, когда я опустилась рядом с кроликом на колени, а он в очередной раз дернулся. Я никогда не убивала никого, кроме Роберта, но меня не пугала эта процедура. Это должно было стать нашим первым убийством ради выживания, и я миллион раз видела, как это делается, по телику и на «Ютубе». Я взяла кролика за горло и подняла, вырвав колышек из земли. Кролик вскрикнул, как будто из него вышел воздух. Я сжала ему горло и почувствовала, как на пальцы хлынула теплая кровь. Потом я схватила его за задние лапы, которые беспорядочно дергались, и потянула как можно сильнее. Под пальцами треснуло, кролик зашипел, напрягся, а потом обмяк.

— Твою мать! — выругалась Пеппа.

— Не ругайся, — сказала я и бросила кролика на траву. Он дернулся, упав на землю, и затих окончательно. Он был здоровый. Куча мяса. Отличная добыча. Я собой гордилась.

Пеппа потрогала мех.

— Тепленький. Это мальчик или девочка?

— Самец или самка, — поправила я.

— Угу. Самец или самка?

— Самец. Съедим его на ужин.

— Это я его сюда загнала.

— Ты, ты. Прямо как сиу, которые охотились на буйволов.

— А кто это?

— Потом расскажу. Вечером, когда ляжем спать.

— О’кей.

Мы поднялись обратно, к густым деревьям и костру. Я несла кролика, ухватив за лапы. Он оказался довольно тяжелым. Потом я вспомнила, что нужно спустить мочу, взяла кролика за голову, надавила рукой на бок и на живот, так что моча вылилась между лап тонкой струйкой.

Вечером я строила экран, который удерживал бы тепло и отражал его в сторону навеса, а Пеппа училась стрелять из рогатки. Еще она доела печенье. У ножа Беара Гриллса есть зазубренное лезвие, которым можно пилить дерево, или взять камень вместо молотка и вбить нож в ветку в самом низу, а потом обломать ее. Вертикальные стойки я сделала из живых березовых веток — заострила их на концах и вбила в землю камнем, так что они торчали примерно на метр. Потом переплела их другими ветками, в основном тоже березовыми, немного ольховыми и ореховыми — у ручья рос орех. Экран вышел кривоватый. Он стоял вдоль навеса, примерно в двух метрах от нашей лежанки. Я сделала ее из березовых и ольховых веток и покрыла еловыми лапами. Она была мягкая, хорошо пахла и защищала нас от холода, идущего от земли.

Пеппа набрала в ручье маленьких круглых камушков и пуляла ими из рогатки. Я объяснила ей, что скорость выпущенного снаряда компенсирует силу тяжести, которая воздействует на этот снаряд, и что он падает с заданной скоростью. Скорость падения снаряда прямо пропорциональна скорости полета. Короче, чем полет медленнее, тем скорее снаряд упадет. Если посчитать, в какой точке снаряд начнет падать, можно оценить, насколько далеко от цели он окажется в результате. Тогда остается менять свое положение относительно цели, чтобы снаряд ударил в нее с максимальной силой, или изменить угол прицеливания, целясь выше или ниже, чтобы снаряд сначала летел вверх, а потом начал падать по направлению к цели. Это значит, что можно отойти подальше, высчитать угол прицеливания и попасть в цель, но чем дальше стрелок стоит от цели, тем выше нужно целиться и тем меньше будет скорость, с которой снаряд попадет в цель.

Я рассказала Пеппе насчет рогаток и траектории, она нахмурилась и кивнула:

— Точно, Сол, — и принялась запускать камушки в коробку от печенья.

Существует оптимальная дистанция до цели, которую нужно научиться определять. Она гарантирует скорость снаряда, достаточную, чтобы убить, и минимальное снижение этой скорости в полете. При этом эта дистанция должна быть такой, чтобы не спугнуть животное или птицу. Я велела Пеппе попробовать найти нужное расстояние. Я подумала, что если камень пробьет картонную коробку, то сможет убить кролика, фазана или куропатку, с какой бы дистанции она ни стреляла.

— А оленя так убить можно? — спросила Пеппа.

Я сказала, что нельзя, поскольку невозможно подобраться к нему достаточно близко, чтобы выстрелить с нужной силой. У оленей твердые черепа. И даже если выстрелить в шею, он вовсе не обязательно умрет. Интересно, а из винтовки Роберта оленя убить можно? Если она пробивает девятимиллиметровую фанерку с двадцати метров, наверное, пробьет и череп косули, и уж точно пробьет шею. Впрочем, я не знала, можно ли подойти к оленю так близко… Разве что если долго-долго сидеть с наветренной стороны. Обычно на оленей охотятся с винтовками калибра семь шестьдесят два, пуля из которых летит с очень большой скоростью и сохраняет ударную силу на дистанции до километра. И это настоящая пуля, и еще нужен порох, а винтовка Роберта — это всего лишь пневматика двадцать второго калибра, и начальная скорость пули ограничена законом. Так что к оленю придется подходить вплотную. Я решила все равно попробовать. Мяса оленя хватит надолго, и они не впадают в спячку. Я представила, как маскируюсь и преследую оленя.

Эд Стаффорд поймал одного где-то в польских лесах или где он там выживал. Он сделал капкан из согнутого деревца, которое придушило оленя. Потом Эд его освежевал, сделал из шкуры куртку, а мясо закопал под костром, чтобы запечь, а часть подвесил повыше, чтобы до него не добрались медведи. В Галлоуэйских лесах не водятся медведи, так что об этом мне волноваться не придется. Я решила, что попробую сделать такой капкан через несколько дней, когда мы здесь как следует устроимся и поймем, что никто нас не ищет.

Я собрала еще дров для костра. Я обламывала сухие ветки с деревьев или подбирала с земли — такие суше всего. Сложила длинный костер вдоль навеса, а рядом положила еще охапку дров для просушки. Потом я набрала березовой коры для трута, высекла искру с помощью кремня и стальной полоски, раздула ее, подкормила сухой травой и тонкими веточками. Наконец огонь разгорелся. Горящей веткой я подожгла дрова еще в двух местах, посередине и с краю, чтобы костер горел по всей длине. Через несколько минут, сев на лежанку, я почувствовала, что тепло в самом деле отражается от экрана.

Потом я выпотрошила кролика. Я никогда раньше этого не делала, но миллион раз смотрела всякие видео. Это оказалось просто. Печенку, сердце и почки я отложила, чтобы потом удить на них рыбу, — это хорошая наживка для угрей. Чтобы освежевать кролика, сначала нужно подрезать голову и лапы, потом нужно стянуть кожу с лап и наконец медленно содрать шкуру со всего тела, пока она не слезет чулком.

Больше всего мяса у кролика на бедрах, так что я разрезала лапы пополам, посыпала солью из «Макдоналдса» и положила на большой плоский камень над огнем. Потом спустилась к ручью и вымыла руки, чтобы избежать инфекций и пищевого отравления.

Я смотрела ролик про инуитских женщин на Аляске, которые выделывают шкуры и растягивают их на круглых рамах из ольховых побегов. Так что я срезала длинную ветку, сделала из нее круг около метра в диаметре и связала концы паракордом. Потом разложила шкурку и пробила по краям дырочки ножом Беара Гриллса. Пропустила шнур в одну дырку, обернула вокруг рамы, потом сунула его в другую дырку и постепенно растянула всю шкурку.

Пока я всем этим занималась, солнце начало клониться к закату, опять поднялся северный ветер. У меня замерзли пальцы, костер трещал, и от него шел дымок. На минуту мне показалось, что я всегда так жила. Что я всегда умела растянуть кроличью шкурку на деревянной раме.

Это было забавно. Целую минуту я не могла вспомнить, занималась ли я этим раньше или только смотрела видео на «Ютубе». Минуту — или всего несколько секунд — у меня слегка кружилась голова, и я видела только свои собственные руки. Как я продеваю шнурок сквозь кожу, как обвожу его вокруг рамы, снова пропускаю его в дырку и затягиваю посильнее. Я не чувствовала жара костра, не чувствовала, что руки замерзли, не слышала треска пламени и ударов камней о коробку. Я видела только свои руки, шнурок, маленькие дырки в коже и темную кору ольхового побега. Мне показалось даже, что я вижу чужие руки. Как будто я — большой глаз, который смотрит на них. А за глазом было черное пустое пространство, и я смотрела из него через дырочку в форме глаза и видела свои руки, пропускающие шнурок через дырки в шкурке.

Потом я вернулась в реальность. Я все еще натягивала шкуру, крольчатина шипела на камне, а Пеппа прибежала с рогаткой и коробкой и сказала:

— Я могу в нее попасть, но она как бы только мнется, смотри…

И показала мне маленькие вмятины на желтом картоне.

Мы перевернули мясо, посолили с другой стороны. Оно хорошо пахло и уже сделалось золотисто-коричневым, как ириска. Костер разгорелся на славу. Пеппа растянулась на лежанке, сняла куртку, кроссовки и теплые штаны, оставшись только в трениках и жилетке.

— Тепло как… Сол, они колются! — Она потрогала ветки.

Кроличье мясо оказалось очень вкусным и хорошо прожарилось. Пеппа съела большую часть, но мне тоже досталась лапка и много мяса со спины. Кажется, это называется седло. Очень полезно есть свежеубитую дичь, потому что в ней много витамина С. Без витамина С можно заболеть цингой, от которой выпадают зубы или сходишь сума. Раньше моряки и полярники все время ею болели, пока не научились есть лимоны, в которых очень много витамина С (а еще его много в капусте и красном перце). У меня с собой были мультивитамины, так что нам не грозило заболеть цингой или другими болезнями, связанными с дефицитом витаминов, например остеопорозом, остеопенией и подагрой.

Мы вскипятили в чайнике воду из ручья и выпили чаю с молоком и сахаром из «Макдоналдса». У каждой из нас было по эмалированной кружке, у меня голубая, а у Пеппы зеленая.

Я подкинула дров по всей длине костра, а Пеппа вскочила и убежала за навес, пописать и покакать в уборной, которую я выкопала палочкой в первый же день, когда мы сюда пришли. Она была босиком и вернулась вприпрыжку, поджимая ноги.

— Блин, холодно как…

Уборную я сделала первым делом. Выбрала место метрах в семи от навеса, ниже него — на случай дождя, достаточно близко, чтобы видеть оттуда горящий огонь. Но когда ты занят там своими делами, за спиной у тебя стоит чернота, так что нужно смотреть на огонь и не думать о черноте. Подтереться можно травой. Я срезала огромный пучок травы и положила его на плоский камень, где ее было хорошо видно и где она немного подсохла.

Было, наверное, всего около половины седьмого, но Пеппа забралась в двойной спальный мешок, заизвивалась там и протянула: «Мя-я-я-гко». Еще у нас было два одеяла, одно флисовое из «Икеи» и одно старое, розовое шерстяное с атласной отделкой. Я прихватила его из дома, где оно валялось на сушилке сто лет.

Кроличья шкурка, растянутая на раме, лежала на влажных листьях мехом вверх. Я не хотела, чтобы она засохла, потому что назавтра собиралась отскоблить от нее остатки мяса и жира, потом обработать золой, мочой и дубовыми листьями (они содержат танины). От этого шкурка должна была стать мягкой и нежной. Инуитки жуют шкуры со стороны кожи и как следует покрывают их слюной, чтобы кожа не засохла и не потрескалась. При жевании нарушается структура кожи, а слюна, наверное, помогает ее сохранить, потому что именно так инуитки обрабатывают меха. Но шкуру можно смягчить и пастой из мочи, золы и дубовых листьев — намазать пасту на шкуру и оставить на несколько дней. Тогда она не испортится. По крайней мере, так было написано на сайте о выделке мехов и шкур, который я читала. Могло еще и не сработать.

Пеппа лежала ближе к огню, а я рядом со стенкой навеса, но мне было тепло, хотя ветер снова поднялся и шуршал оставшимися на березах листьями. Наверное, направление ветра изменилось, потому что он больше не дул сверху, как вчера. Он ударял прямо в навес, так что ткань вздувалась и опадала. Видимо, это был западный ветер или северо-западный, точно определить не представлялось возможности, да и вообще я уже засыпала.

— Расскажи мне про сиу и Сидящего Быка, — потребовала Пеппа. Она любит, когда я ей рассказываю истории на ночь. Я тоже это люблю. Иногда мне приходится выдумывать, если я не знаю всех фактов, дат и мест, но я ей этого не говорю, так как она считает, что я знаю все на свете. В основном так оно и есть. Особенно о сиу, Сидящем Быке и войнах с индейцами на Великих равнинах в тыща восемьсот шестидесятых годах.

Так что я рассказала ей, как индейцы племени дакота поселились на Великих равнинах в восемнадцатом веке и создали культуру, основанную на охоте на бизонов. Тогда бизонов там было столько, что можно было целый день ехать вдоль стада и так и не увидеть голой земли. Рассказала, как храбрецы отделяли от стада маленькие группки и гнали их на лошадях по прерии к скалистым обрывам, с которых бизоны падали и умирали, разбившись о камни. Это был самый опасный способ охоты на бизонов, но они охотились именно так, чтобы храбрецы могли показать свое мужество и умение ездить верхом. Одна успешная охота осенью обеспечивала еду, приют и одежду всему племени на целую зиму. А зимы на Великих равнинах были ужасно холодными: снега выпадало на несколько футов и дули промозглые северные ветра.

Когда я добралась до этого места, Пеппа уже заснула. Я поцеловала ее в ухо, обняла сзади, закрыла глаза и стала слушать шум ветра и треск костра.

Проснувшись, я сразу начала беспокоиться. Прошло несколько суток с момента нашего побега, мы сидели здесь уже четвертый день, а значит, нас наверняка начали искать. Я и думала, что это случится на четвертый день. Я полагала, что к этому времени Мо в комнате уже найдут. К тому же у нее был телефон, и она могла позвонить кому-нибудь. Но комната была заперта снаружи, а ключ лежал на ковре, чтобы никто не подумал, будто это она убила Роберта и заперла себя.

И Роберта уже тоже наверняка нашли. Он лежал на моей кровати, а все вокруг было залито кровью из его горла — я ударила его трижды. Даже на стенках была кровь, прямо на обоях с обезьянками. Пеппа тоже пропала, но ее комната выглядела нормально. Им неоткуда знать о школьной форме, которую мы надели, о моем рюкзаке и Пеппином рюкзачке, о чехле для клюшек с винтовкой и удочкой, так что, если они обыщут квартиру, все равно не поймут, чего не хватает. Я-то знала, что там было и что мы забрали, но полиция и социальные работники — нет. Они найдут в корзине для грязного белья мою футболку, джинсы и трусы, залитые кровью Роберта, так что сразу решат, что это я. Потом они увидят замок на незапертой двери в комнату Пеппы и ключ на полу — и поймут, что я заперла Мо, и она тут ни при чем.

Интересно, Мо выступит по телевизору, чтобы попросить нас вернуться и сказать, что все будет хорошо? Или все решат, что я похитила Пеппу? Нож они не найдут, потому что он до сих пор у меня. Я выбросила все телефоны, с которых что-то искала, и выкинула ноутбук в мусорку за день до побега. Телефоны я покидала в море с дамбы, с той стороны, где глубоко даже в отлив и можно ловить макрель.

Они обязательно найдут телефоны Роберта и его карточки, и вообще его точно опознают, потому что он однажды сидел в тюрьме, а в ноябре должен был явиться в суд из-за кражи. Они найдут разбросанные по всему дому траву, спиды и таблетки и поймут, что все это Роберта. Они уже были в нашей квартире два года назад дважды, когда Роберт избил меня и Мо и когда Мо украла в «Шпаре» две бутылки водки, и кто-то увидел, как она несет их домой, и сдал ее.

Если в полиции не дураки, они проследят, что име́нно я покупала по украденным карточкам последние восемь месяцев, пока планировала все это, но сами карточки я либо сложила обратно в ящик Роберта, либо выбросила, а многие вообще были уже заблокированы к тому моменту, когда я попыталась ими воспользоваться. Но если хоть у одного копа хватит ума посмотреть покупки, сделанные по краденым карточкам, он увидит, что́ я покупала на «Амазоне». Брезент всякий, нож, компас, котелки, кроссовки для Пеппы, рюкзак… Подумав обо всем этом, он, может, и сообразит, что я хотела сделать. Но копы обычно глупые. Те, кого я видела в жизни или по телику, всегда жирные и не могут арестовать кого нужно, зато вечно вяжут невиновных.

Они приходили, когда Роберт избил Мо, и женщина-коп спросила, как Мо себя чувствует, и Мо ответила, что все нормально и что он только шумел и орал, но никого не бил. Женщина спросила: «Вы точно в этом уверены?» — и Мо ответила: «Точно». В этот момент другой коп, мужик, увел Роберта в соседнюю комнату. У меня никто ничего не спросил, но я бы ничего и не сказала, потому что они бы привели опеку и забрали нас в разные места. А Пеппа вообще смотрела телик.

В квартирах вроде нашей все слышно. Над нами жил мужик по имени Большой Крис. Он иногда брал у Роберта траву и таблетки. По ночам мы слышали, как он с кем-то трахается, орет и плачет. Не знаю почему. Еще Роберт знал его пароль от вайфая, так что мы постоянно крали у него Интернет. У Роберта были телефоны и симки, и некоторые ловили четыре джи. Я обычно выходила в Интернет из «Макдоналдса» и оттуда же покупала всякие штуки для побега. Я брала себе макфлурри и садилась лицом к двери, чтобы видеть, кто входит.

Школьную форму я нашла в благотворительном магазине в августе. Два блейзера, юбки, галстучки, блузки. Моя была маловата, но форма Пеппы сидела на ней хорошо. Я заплатила десять фунтов за обе и сказала тетке в магазине, что это для школьного театра. Это была форма какой-то мажорной школы из Глазго, с красно-золотыми нашивками с вышитыми буквами «Ad vitam». Это типа «на всю жизнь» на латыни.

С формой мы обе надели кроссовки, вышло неплохо. У меня был большой рюкзак и чехол для клюшек, а у Пеппы маленький рюкзачок. Мы ушли из квартиры в шесть утра, так что нас никто не увидел. Прошли по переулку, перелезли через забор и пошли через парк к вокзалу. Мы не выходили на дороги, где нас могли заметить. Потом мы сели на поезд до Глазго в шесть пятнадцать — билеты я купила в автомате за наличные, которые взяла в бумажнике Роберта. По дороге и в самом Глазго я боялась, что мы встретим детей, которые по-настоящему учатся в этой школе, они поймут, что мы не оттуда, и запомнят нас. Но мы никого не встретили.

В Глазго мы пересели на другой поезд. На вокзале было полно народу, все куда-то бежали, говорили по телефонам, и на нас вообще никто не смотрел. Мы погрузились в поезд до Гервана, в вагоне сидела только какая-то старушка, которая улыбнулась Пеппе, как будто намеревалась сказать: «Какая миленькая». Я хотела, чтобы нас принимали за двух хорошеньких девочек, которые едут на поезде в свою крутую школу, и так и вышло.

Пеппа спросила, говорить ли нам по-мажорски, если у нас что-то спросят, и я велела ей молчать, пока мы не доберемся до леса. Если полиция будет нас искать, Мо расскажет им, что мы обычно носим, и все будут высматривать девочек в наших старых шмотках, а не в школьной форме. Если мы попали на камеры, то там все равно будут две девчонки из крутой школы, а не оборванки с нашего района, и я велела Пеппе все время смотреть в землю, чтобы никто не разглядел наши лица.

В рюкзаке лежали спальный мешок, одеяла, блесны, рама, чтобы ставить чайник над костром, и сам чайник, так что рюкзак был тяжелый. Но я его как следует упаковала, и у него был поясной ремень, поэтому идти было удобно. Пеппа несла большую часть еды, аптечку, запасной моток паракорда, рогатку, крючки для удочки и патроны для винтовки.

В Герване мы зашли в кафе у вокзала. Пеппа съела большой шотландский завтрак, а я — яичницу с беконом, сосисками и тостами. Человек в кафе только сказал: «Вот ваш заказ, девочки», когда принес нам еду, и все остальное время молчал. Мы сели на двадцать второй автобус до Ньютон Стюарт, который едет вдоль Галлоуэйского заповедника. Я следила по карте, где нам выходить, и нажала на кнопку остановки рядом с деревней Глентрул. Автобус остановился, мы вышли, а водитель даже на нас не посмотрел.

Мы пошли по дорожке к деревне и дошли до зеленой деревянной вывески с надписью «Галлоуэйский заповедник». Тогда мы зашли на парковку и пошли вглубь, в сосны. В лесу мы переоделись и закопали форму и два наших телефона. Я вынула аккумуляторы и симки и выкинула их в мусорку на парковке, потому что в аккумуляторах содержится литий, который может протечь и загрязнить почву.

Потом пришлось залезть повыше, а дорожка шла все дальше, и мы увидели перед собой долину и озеро Лох Трул, и с обеих сторон долины высились поросшие лесом горы, а вдалеке виднелся вдающийся в озеро камень, который называется Камень Брюса. Роберт Брюс жил там и сражался с англичанами в тысяча триста седьмом году. Он скрывался в лесах и спал в пещерах.

Долину заливали солнечные лучи. Я прикинула высоту солнца, посчитала, сколько времени мы провели в поезде, в автобусе и сколько шли, и решила, что еще нет одиннадцати утра.

Вечером накануне я убила Роберта и заперла Мо в комнате.

Я заметила, что первые солнечные лучики уже пробиваются сквозь листву, но было еще темно, а Пеппа спала без задних ног. Очень похолодало, на дровах лежал иней, а костер покрылся тусклым пеплом. Правда, посередине он еще немного дымился, и там виднелись большие куски угля. Камень, на котором мы готовили кролика, раскололся на три плоских овальных куска, похожих на шифер. Я подумала, что из них выйдут хорошие тарелки. У нас было два налобных фонарика и солнечная батарея, но я хотела научиться видеть в темноте, а чем дольше сидишь без света, тем это проще. Даже в полной черноте можно что-то увидеть или почувствовать, у животных же получается. Темноты я не боюсь, Пеппа тоже. Ночью тут так темно — свет городов и машин сюда не доходит, — что виден Млечный Путь и другие звезды. Звезды дают немного света, даже когда луны нет. Свет очень слабый, он тускнеет перед восходом солнца, и это один из способов понять, когда наступит рассвет — если небо ясное.

Ветер дул все сильнее и казался очень холодным. Я вылезла из спального мешка, нашла штаны и кроссовки, кое-как их натянула, застегнула флиску, раздула угли и разожгла маленький огонек, кинув в него три полуобгоревших веточки. Сверху я положила немного сухой бересты, она зашипела, затрещала и загорелась. Тогда я выстроила сверху пирамидку из вчерашних деревяшек и дров из сухой кучи. Постепенно разгорелся чудесный желтый огонек. Ветер сдувал дым прямо на меня. Выходило, что дул он с северо-запада.

Я взяла чайник и сбегала к ручью за водой. В «Руководстве по выживанию» написано, что воду надо фильтровать, даже если берешь ее из родника, но в других местах я читала, что ее можно просто прокипятить, потому что кипячение убивает бактерии, которые вызывают лептоспироз (они живут в зараженной моче грызунов), а еще паразитов и глистов.

Ручей весело журчал. Там был очень удобный камень, на который можно было встать на колени и набрать воды с гладкого места. Стоя на коленях, я подняла голову и увидела оленя. Света как раз хватило, чтобы его разглядеть. Он стоял неподвижно и смотрел на меня примерно с шести метров, с другого берега. Кажется, это была молодая самочка. Я замерла.

Так мы с ней и стояли, как будто были в фильме и нас поставили на паузу. Я старалась следить за своим дыханием, ни о чем не думала и не двигалась, и даже перестала чувствовать холодный камень под коленями. Дышала я все медленнее и наконец почти перестала замечать собственное дыхание. Потом мне вдруг показалось, что кто-то начал легко постукивать по моей спине, медленно и нежно. И что-то, похожее на маленькие иголочки света, стало падать на оленя и стучать меня по спине. Я больше не чувствовала жесткого камня, не слышала, как журчит ручей, как шелестят листья. Я перестала вдыхать и выдыхать и стала очень легкой, словно исчезла, и только смотрела откуда-то издали на олениху и на свет, который отвесно падал на нее, как струи проливного дождя. Потом олениха пропала из моего поля зрения, как будто сменился кадр. Она двигалась спокойно, медленно и очень тихо.

Солнце вставало, его край уже показался из-за горы над лесом. Я поднялась, взяла чайник и пошла обратно к навесу.

Пеппа уже проснулась. Она сидела на корточках у костра и жевала кекс.

— Сол, я хочу чаю.

Она подкинула в огонь веток, а я поставила чайник на раму, достала эмалированные кружки и положила в них чайные пакетики. Пакетиков у нас была куча.

— Мы не будем охотиться на оленей, — сказала я.

— Ладно, — согласилась Пеппа. — А сколько мы уже тут торчим?

Я подумала минуту и призналась, что не помню. Я и правда не помнила.

Я знала, что мы провели здесь несколько суток, но никак не могла припомнить, сколько именно. Я прокрутила в памяти последний день — как я готовила кролика, натягивала его шкурку на раму из ольховых веток, как Пеппа стреляла из рогатки, как мы поймали кролика в силки, как мы приманивали форель на червяка в руках Пеппы, как видели кроличью нору, как Пеппа назвала Беара дебилом и побежала вниз по склону, как мы шли по лесу, ели печенье «Бельвита» на завтрак, как я проснулась и пощупала Пеппу, проверить, не замерзла ли она, как мы спали. До этого тоже был день, когда я сделала навес, или я сделала его еще днем раньше, или еще раньше, и выкопала уборную, и мы долго шли от Глентрула с рюкзаком, обливаясь потом под солнцем. Я никак не могла понять, когда это было. Может, вчера?

— Сол, ты живая? — спросила Пеппа.

Кажется, я запаниковала, потому что у меня участилось дыхание, а в груди как будто бабочки зашевелились. Я паникую только тогда, когда не могу вспомнить что-то нужное, или не знаю, где нахожусь… ну или если мы потеряли карту или компас. Я попыталась вспомнить последние дни, но вспомнила только какую-то кашу и не смогла выстроить все по порядку. Цифра никак не приходила мне в голову.

А потом по спине опять застучало, и я увидела иголочки света, которые медленно падали вниз, и потихоньку успокоилась. Я старалась дышать медленно, чтобы стать еще спокойнее, и видела свет, который падал в лес за спиной у Пеппы, а потом мне стало тепло и захотелось улыбнуться.

— Я не помню, — сказала я.

— Ну и ладно. Какая разница.

Вообще-то, она была права. Никакой. Я попробовала сосредоточиться на чем-нибудь важном. И тут же вспомнила, что крючки десятого и двенадцатого размера и огрузки спрятаны во внутреннем кармане в верхней части рюкзака, что карман застегнут на молнию, что там же лежат лески и пластиковый пакет с блеснами, что на камне валяются кроличья печенка, почки и сердце, на которые я собираюсь удить, и что удочку можно раздвинуть до двух метров тридцати сантиметров.

Потом я вспомнила, как завязывать узел, чтобы закрепить крючок на леске, и как ввязать в леску три огрузка и сделать удочку для придонной рыбалки. Все это я узнала у Иэна Леки, отца Мхари, который служил в армии и на рыболовных судах и однажды взял нас с Мхари рыбачить с дамбы, и мы тогда поймали треску и сайду.

— Пошли рыбу ловить, — сказала я.

На озере поднялся ветер, и по воде ползла рябь. Рыба должна была залечь на дно, а не плавать у поверхности, как вчера. Ветер был холодный, и все небо затянули слоистые облака. Из слоистых облаков идет снег или дождь. Судя по ветру, нападавшему на озеро с северо-запада, это должен был быть снег.

Я научила Пеппу забрасывать удочку, и мы поймали две форели и окунька. Потом она накопала червей, а я насадила кусок печенки на крючок десятого размера и попыталась ловить рыбу у дна. Ничего не вышло. На трех червей, которых нашла Пеппа, мы поймали еще форель и огромного окуня с черными полосками и колючим спинным плавником, похожим на парус.

Ветер становился все сильнее и холоднее, потом стало темнеть, и пошел снег с дождем. Мы вернулись под навес и выпили чаю с кексом и печеньками. А потом набрали дров сколько смогли, огромную кучу, и я снова зажгла длинный костер. Я сходила к папоротникам, накопала целый пучок корней, почистила их и промыла в ручье. Корни были длинные, толстые, белые. Их можно есть, если поджарить, и они содержат углеводы. Правда, есть слишком много их нельзя, потому что они вызывают рак, только для этого нужно съесть реально много. В них содержится яд, который называется птаквилозид, но он разрушается от тепла.

Снег пошел, когда стемнело. Ветер бил в стенку навеса, все вокруг побелело, и брезент немного провис.

Я поджарила рыбу и корни на плоском камне, посыпав солью. Тот камень, который раскололся, превратился в тарелки. Жареные корни были на вкус почти как картошка, и Пепла слопала почти все. Рыба вышла вкусная, только кожа у окуня была шершавая, зато мясо белое и сладкое. Потом мы выпили чаю с молоком из пакета и сахаром.

Так здорово было устроиться вдвоем в спальном мешке, накрыться обоими одеялами, слушать ветер и смотреть, как над костром танцуют снежинки.

На следующий день я сделала еще один обруч, выскребла новую кроличью шкурку и приготовила пасту из золы, дубовых листьев и мочи. Натерла ею обе шкурки и оставила их лежать мехом кверху на день. Потом я вымыла руки в ручье.

Из еды у нас оставалось две коробки печенья, вишневый кекс, пакет булочек, два пакета грецких орехов, два пакета миндаля и большой пакет изюма. Надо было снова охотиться, чтобы добыть нормальной еды. Я решила пострелять птиц из пневматической винтовки.

В лесу и на пустоши обитает очень много птиц. Из хищных — красный коршун, пустельга, ястреб-перепелятник и скопа, но скопа перелетная, так что они уже наверняка улетели. Еще тут водятся беркуты и орланы-белохвосты. Вот бы на них посмотреть! И совы — точнее, неясыти, а из перелетных еще серые сорокопуты и лесные жаворонки.

В пищу годятся тетерева и глухари. В августе сюда приезжают богачи их стрелять. Я не знала, можно ли убить их из пневматической винтовки, а не из настоящей. Но зато думала, что их легко будет увидеть на снегу.

Надо было надеть куртку. Ветер все еще дул с севера, и, хотя ночью снег перестал, было очень холодно. На открытом пространстве опасен ветер, а не сам холод, потому что ветер охлаждает тело и температура снижается из-за потери тепла. Поэтому нужно либо надевать специальную ветрозащитную одежду, либо прятаться в убежище. Лучшая ткань — это гортекс, из которого сшита куртка Пеппы. Гортекс не пропускает ветер, но при этом дышит и позволяет влаге испаряться. Пот выходит, и внутри куртки не образуется жидкость, которая может замерзнуть, если очень холодно, и убить человека. Флиски у нас тоже были ветрозащитные, и я надела футболку, сверху кофту, клетчатую рубашку и флиску, а у Пеппы был темно-красный свитер из овечьей шерсти, который удерживает тепло, и она поддела его под флиску. Я собиралась сшить ей шапку из кроличьего меха, но пока отдала ей свою вязаную шапочку, а перчатки у нее уже были.

Мы пошли к ручью. Я несла винтовку, а Пеппа рогатку. Еще я взяла рюкзак с пульками, печеньем, изюмом, картой и компасом и двумя непромокаемыми куртками на случай резкого увеличения уровня осадков. Я разработала маршрут, который шел вдоль долины с озером, вверх и вниз, и захватывал большую часть пустоши вокруг Магна Бра. Мы должны были пройти четыре мили и вернуться назад, в свой лесок на холме. В основном маршрут пролегал по лесу, немного по свежим лесопосадкам, но пару раз мы должны были выйти на открытую пустошь. Я предполагала, что поход займет у нас весь день, потому что мы не собирались бегать, только ходить. А еще я наметила пройти первый длинный отрезок по южной стороне долины, где должно быть меньше снега. Там мы остановимся и попробуем пострелять птиц, вдруг получится.

Слоистые облака никуда не делись, ветер все так же дул с севера, но стал слабее. За ручьем мы увидели оленью тропу в снегу. Олени ушли куда-то в долину. Кажется, это были благородные олени, несколько штук, все самки. Следы были свежие, в снегу лежал помет, и мы просто пошли вперед. Я все время оглядывалась и прислушивалась, а Пеппа просто шагала передо мной. Если бы мы увидели кого-то или услышали вертолет, машину или грузовичок лесничего, то спрятались бы в лесу, поэтому мы старались держаться поближе к деревьям. Олени вели себя так же. Они никогда не уходят слишком далеко от укрытия.

Пустельги летают очень быстро и очень низко, охотятся в лесах и едят певчих птиц. Красные коршуны летают высоко, часто по кругу. Иногда они кружат над падалью, как африканские стервятники, потому что ею они в основном и питаются. Еще они охотятся на кроликов, полевок и крыс. Беркуты тоже летают очень высоко, но они могут увидеть добычу чуть не с двух миль, и когда они бросаются на нее, то двигаются почти так же быстро, как сапсаны, а быстрее сапсанов на земле никого нет. Они любят сидеть на высоких деревьях или утесах, а иногда и на столбах на краю пустоши. Зимой они едят падаль, как и красные коршуны.

Почти все, что я знаю, мне известно из «Википедии» или с разных сайтов, где пишут об интересующих меня вещах. И еще я смотрю видео на «Ютубе» и телевизор. В школе я ходила в специальную группу для уязвимых учеников, где могла почти все время сидеть в Интернете, но за это мне приходилось разговаривать с миссис Финлейнсон о моих чувствах.

Я многое знаю о выживании, кострах, укрытиях, силках, ловушках для птиц, умею фильтровать воду, читать следы и предсказывать погоду. Еще я знаю о британских животных и о птицах, кроме морских. И о рыбах, земноводных и рептилиях. Я знаю разные деревья и целую кучу растений, особенно съедобных. Знаю латинские названия всех деревьев, которые у нас растут. Умею готовить, знаю о гигиене питания, о здоровье, распространенных заболеваниях и алкоголизме, который тоже болезнь. Я умею воровать, читать расписания, регистрировать фальшивые электронные адреса, которые нужны, чтобы платить на «Амазоне» крадеными карточками. Еще я умею пользоваться дрелью и ставить замки.

Я умею мыть пол и пылесосить и могу составить здоровую диету. Еще я немного знаю историю. Например, про индейские войны восемьсот шестидесятых годов в США, Французскую революцию, Ковенантское движение в Шотландии в семнадцатом веке и Сталинградскую битву зимой тысяча девятьсот сорок третьего. Я хорошо решаю примеры в уме и знаю все таблицы, так что могу даже делить, считать дроби и проценты. Я умею стрелять из пневматической винтовки и забрасывать удочку, но не умею ловить рыбу нахлыстом, когда используют тяжелую леску, чтобы подсунуть рыбе муху. Я никогда так не делала. Я умею читать карты, пользоваться координатной сеткой, прокладывать курс с помощью компаса, оценивать подъемы и уклоны. Я убила одного человека, кучу рыбы и двух — пока — кроликов.

Сложнее всего было не убить Роберта и даже не сказать Пеппе, что я собираюсь это сделать. Трудно было рассказать ей, что он делал со мной и собирается сделать с ней. Услышав это, она сказала: «Убей его, Сол», и я ответила: «Ага».

Пеппа беспокоилась за Мо, но я описала ей свой план — запереть ту в комнате, чтобы ее никто не обвинил, а потом убежать и выживать в лесу. Она сказала, что согласна, только если мы вернемся за Мо через год или около того, и я согласилась в свою очередь. Пеппа радовалась, что ей не придется ходить в школу, и она знала, что, если кто-то узнает о Роберте, нас заберут в разные места. Двух мальчиков в ее классе усыновили, у них была еще сестра, но она жила в приемной семье в Эдинбурге, так что они виделись раз в месяц в семейном центре. Пеппа решила, что нахрен все это.

Я не хотела рассказывать Пеппе, что Роберт делал со мной с десяти лет. Она-то считала, что я самый лучший, умный и храбрый человек в мире, что я все знаю, присматриваю за ней и охраняю ее. Я думала, что если она узнает о Роберте, то решит, что я слабачка, и спросит, почему я не отбила ему яйца. Когда это началось, я, скорее, удивилась, чем испугалась. Потом я все время вспоминала, как он говорил, как от него пахло выпивкой и коноплей, как он прикрывал глаза. И еще я вспоминала его угрозы. О том, что со мной будет, если я кому-нибудь расскажу.

Роберт был худой, носил маленькую пушистую бородку, от него пахло либо кислятиной, либо спиртным. У него были татухи на обоих предплечьях, пантера на груди и розы с ножами на плече. Вены у него на руках и на висках сильно выступали, а кожа была серая и шершавая. Мо повстречала его, когда танцевала стриптиз в клубе в Глазго. Мне тогда было девять, Пеппе шесть, Мо уволили из парикмахерской, потому что она не пришла на работу, но делать прически она не разучилась. Мо говорила, что всегда хотела быть танцовщицей, танцевать она умела, у нее были темные волосы, большие сиськи и вообще она была миленькая. Роберт толкал траву и таблетки девчонкам в клубе, воровал кредитки и иногда наличку из банкоматов.

Однажды в кухонном ящике оказалось четыреста фунтов двадцатками, и я взяла четыре бумажки, чтобы купить еды и новый школьный рюкзак для Пеппы. В тот день Роберт впервые остался на ночь. Мо сказала: «Сол, это Роберт, мой новый парень». Я вечно пялюсь на людей, не потому, что они мне нравятся, и не потому, что я невежливая, просто мне нужно как следует каждого рассмотреть. Я внимательно посмотрела на Роберта, и он сказал: «Улыбочку, Салли», и Мо подхватила: «Улыбнись, Сол», и я улыбнулась одними губами, и он высказался: «Так-то лучше, детка. Я знал твоего папку». Мо заявила: «Да, Сол, он правда знал Джимми», и Роберт пропел: «Салли-милашка, Салли-милашка». Я могла бы рассказать, что меня зовут вовсе не Салли, а Солмарина, то есть «морская соль» по-испански. Мо придумала это имя в свои шестнадцать и решила, что оно классное и похоже на название вина. Пеппу на самом деле зовут Паула, но Мо в детстве звала ее Перчиком из-за цвета волос, и постепенно это превратилось в Пеппу. А потом Мо сказала, что мы теперь будем зваться «Соль-и-Перец», как одна древняя девчачья группа, и мы посмотрели несколько их клипов, которые назывались как-то типа «потряси трусами». Я подумала, что это ведь песни о сексе, но Пеппе они очень нравились, и она привыкла вертеть задницей так же, как эти девки в телевизоре. Пеппу назвали Паулой в честь святой и в честь тогдашнего Папы, потому что ее отец был католик. Роберт звал ее Черным Перчиком, потому что она наполовину африканка, но это по-расистски, и Пеппа очень злилась. Он всегда вел себя как расист, называл ее полукровкой и чернозадой, а Пеппа звала его говнюком. Мы обе носим фамилию Мо: Браун. Фамилия моего отца была Мазур, потому что отец его отца был поляк и приехал в Шотландию во время Второй мировой войны строить береговые укрепления. А Пеппа могла бы взять фамилию Адичи, что и собиралась сделать когда-нибудь. Мо по-настоящему зовут Клэр, но когда она танцевала, то говорила, что ее зовут Николь, а иногда даже Джордан.

Никто не заметил, что я взяла четыре двадцатки. Когда Роберт приходил, я следила, куда он кладет деньги или бумажник, и таскала у него понемногу, когда он вырубался. Скоро он переехал к нам. Просто притащился с сумкой, винтовкой, удочкой и клюшками для гольфа. Я сидела в квартире одна, собиралась идти за Пеппой, которая была на гимнастике. Я услышала, как повернулся ключ в замке, и решила, что это Мо, а это был Роберт со своими шмотками. Он сказал:

— Я тут поживу чуток, не возражаешь?

— А Мо знает? — спросила я.

— Ага. Она дала мне ключи. У нее вечерняя смена в клубе.

И потом такой:

— Не хочешь сделать нам чаю?

— Не-а.

— Ладно. Мы будем дружить?

— Не-а.

— А ты высокая, — изрек он.

— Ага.

— Курнуть хочешь?

— Не-а, — ответила я и ушла за Пеппой, а он остался скручивать косяк, сидя на диване.

Мы шли вдоль края пустоши, обходя деревья и следя за оленьей тропой, но так и не увидели никого, в кого можно было бы выстрелить. Потом дорогу нам перегородил еще один ручей, бежавший по долине. Там был маленький водопад и заводь под ним, а вокруг росли рябины, орешник и маленькие дубки. Вода шумела — это было хорошо слышно, если подойти поближе. Завидев нас, взлетела, расправив крылья, большая цапля. Пеппа выстрелила в нее из рогатки, но цапля увернулась от камня и полетела дальше. Мы полезли вверх вдоль ручья и вылезли на пустошь. Тут она шла круто кверху, снег сиял на солнце, сквозь него пробивалась сухая трава. Дул сильный ветер. Солнце прорывалось сквозь облака, которые бежали наперегонки с ветром. Его лучи отражались от снега и били в лицо, как прожектор. Снег лежал слоем сантиметров в пятнадцать, а сверху наросла тонкая хрустящая корочка льда. Пеппа щурилась от блеска и белизны, а у меня кружилась голова от быстрого подъема. Я ничего не слышала, кроме треска снега под ногами. Наверху мы сели, прислонились спиной к большим камням и поели печенья и изюма.

Мы видели всю долину и озеро. Там были только разные деревья — некоторые, посаженные ровными рядами, — и просека с другой стороны долины. Потом Пеппа прошептала:

— Сол…

Она лежала на снегу, глядя на верхушки камней, у которых мы сидели, и тыкала пальцем. Там сидели две куропатки. Обе оказались самками — перья серо-коричневые с маленькими черными пятнами. Они клевали вереск, который вырос на камнях, где не было снега.

Я старалась двигаться как можно медленнее. Вытащила винтовку и легла плашмя. Я заранее зарядила ее и накачала — семь раз. Куропатки сидели достаточно близко для выстрела. Ближайшая повернулась ко мне спиной, и я навела мушку на середину ее шеи. Нужно задержать дыхание, когда ты касаешься спускового крючка, а потом медленно выдохнуть и спустить курок.

Я выстрелила, и обе куропатки снялись с места и закричали что-то вроде — тек-тек, но та, в которую я стреляла, вдруг упала на снег и покатилась по нему, а потом вскочила и побежала, волоча крыло. Я заорала:

— Пеппа, хватай ее! — И Пеппа бросилась за ней, а я следом. Куропатка бежала, дергаясь во все стороны и причитая — тек-тек, а за ней по снегу тянулись кровавые капли. Она бежала вперед, Пеппа неслась за ней, проваливаясь в снег, а за ними тащилась я с винтовкой в руках. Куропатка все время металась из стороны в сторону, Пеппа спотыкалась и скользила. Я накачивала винтовку, чтобы выстрелить еще раз, пока птица не взлетела. Она волочила одно крыло по снегу, а вторым махала, и кровь все капала и капала на снег. Потом она снова дернулась в сторону, подпрыгнула и почти взлетела, но снова упала, перекатилась по снегу и затихла.

Когда я подошла, птичка смотрела на меня открытыми глазами и часто дышала. Кровь на снегу казалась черной. Я сунула в винтовку еще одну пульку и выстрелила ей прямо в голову, чтобы она не страдала. Голова дернулась, и на снег плеснула кровь. Куропатка оказалась мягкой, теплой и очень легкой. Я подняла ее на руки, и голова у нее свесилась вниз.

Пеппа погладила ее и сказала:

— Красивенькая.

— Ага.

Ноги у нее были гигантские, с огромными когтями и чешуйками, как у рептилий, потому что птицы и произошли от рептилий.

— Тебе ее не жалко? — спросила Пеппа.

— Жалко. — И это была правда, хотя мы собирались ее съесть. Она была маленькая, теплая, с маленьким клювом и оранжевыми пятнышками вокруг глаз, похожими на макияж и очень симпатичными. Мы сунули куропатку в рюкзак и пошли дальше.

Утром у Пеппы начался жар. Проснувшись оттого, что она вся дрожала и потела, я вылезла из спальника и раздула угли. Дождь кончился, я вскипятила воду, намочила свою майку и положила Пеппе на лоб, чтобы она немного остыла. Она дергалась, была очень горячая, и меня охватил приступ паники.

Пеппа то и дело просыпалась, смотрела на меня и снова закрывала глаза. Иногда она несла какую-то фигню, я ни слова не понимала. Я попыталась напоить ее водой, но она не стала пить и снова заснула.

Я подложила в костер дров, пошла и принесла еще. Потом сняла с Пеппы повязку. Красные линии тянулись вверх по руке, царапины гноились, а кожа вокруг них распухла и покраснела.

Я снова очистила царапины, продезинфицировала их йодом, а она даже не проснулась. Потом я положила на царапины вату и забинтовала руку. Пальцы у нее тоже распухли и покраснели, а красные линии сделались темнее. Я поняла, что это заражение от укуса щуки, и решила дать ей амоксициллин — это такой антибиотик — а потом следить, чтобы она лежала в тепле и много пила.

Мне пришлось ее потрясти. Она открыла глаза и посмотрела на меня мутным взглядом, словно пьяная. Она вся была мокрая от пота, мерзла и дрожала. Я надела на нее красный свитер — сама она не смогла, — заставила ее сесть и проглотить таблетку. Потом я завернула ее в одеяло и села рядом.

— Я заболела, — сказала она.

— Я знаю, но ты поправишься. Ты заразилась от укуса щуки, но я дала тебе антибиотики.

— Круто. — Она улыбнулась и заснула снова.

Сегодня было холоднее. Солнце уже встало, но листья вокруг нашего лагеря покрывал иней. Щука вся почернела от дыма. Из нее капала какая-то белая жидкость и с шипением испарялась. Кожица стала хрустящей, и из-под нее виднелось белое мясо.

Я вскипятила чайник и приготовила нам обеим чай. Молоко кончалось. Пеппа не хотела чаю, но попила воды. Она скинула с себя одеяло, и я снова положила ей на лоб тряпку. Лоб был горячий.

Потом она заснула, и я прикрыла ее потеплее. Я сидела с ней уже несколько часов. Вставала только подкинуть дров в костер и пописать. Если бы у меня был телефон или планшет, я бы поискала информацию об укусах щук, узнала бы, какие у нее на зубах бактерии и как их убить. На пачке амоксициллина написано принимать по таблетке два раза в день, а у нас осталось три таблетки.

Ни планшета, ни телефона у меня не было, а чтобы выйти в Интернет, пришлось бы опять ехать в библиотеку. Бросить Пеппу одну я не могла. Через пару часов она проснулась и попросила воды и вообще выглядела как-то поживее. Она даже сказала, что голодная, и я дала ей солонины и фасоли. Потом я вскипятила чайник и заварила ей чай из сосновых иголок, потому что они содержат витамин С. Я добавила сахара, так что получилось неплохо.

Я снова размотала повязку. Рука распухла еще сильнее, гноя стало больше, и красные линии тоже никуда не делись. Я очистила раны, и Пеппа снова заорала, когда я залила их йодом. Она уже была не такая горячая, но очень устала, так что снова заснула.

Я сидела и думала, что теперь делать. Я предвидела что-то подобное, когда брала антибиотики, но их было мало, и я не знала, хватит ли четырех таблеток. Укус щуки я точно не предусмотрела, но была уверена, что проблема в нем.

Я всегда ухаживала за Пеппой, когда она болела, давала ей калпол, если у нее резались зубы или поднималась температура. Мне было всего четыре, но Мо ею не занималась. Иногда она валялась пьяная, а иногда начинала паниковать и рыдать, если мы заболевали или, скажем, царапались. Потом она все равно напивалась и засыпала.

Когда она получила письмо, что меня переводят в группу для уязвимых учеников, она тоже паниковала, потому что решила, что я отсталая. Меня перевели туда после седьмого класса, потому что я плохо писала. В смысле, буквы и слова. Читала я хорошо, но писала реально, как отсталая. Когда я думала, все было нормально, но слова получались кривые, с ошибками и вообще как будто на другом языке. Иногда я что-нибудь писала и уже через пять минут не могла сама прочитать, что уж о других говорить. На компьютере выходило лучше, но все равно иногда я делала тупые ошибки. Пеппа писала хорошо, без всяких ошибок. Я видела два письма обо мне. В одном было сказано, что у меня интеллект выше среднего, но я страдаю от дислексии и не способна распознавать фонемосочетания. В другом — что у меня очень высокий интеллект, и я хорошо читаю для своего возраста, но у меня когнитивное нарушение, которое не дает мне запоминать, как пишутся слова. Там было написано, что мне нужны репетиторы и ассистент на экзаменах.

Я думаю, что не могу нормально писать и страдаю дислексией, потому что я левша. Статистически девочки-левши чаще всего бывают дислексиками, наверное, потому, что у нас мозг работает совсем по-другому.

Еще меня перевели в эту группу, потому что я никогда не улыбаюсь, таращусь на людей, и другие дети считают меня странной. Учителя боялись, что меня будут дразнить в средней школе, где куча народу, что-то типа двух с половиной тысяч учеников. В письме было сказано, что я замкнутая, социально изолированная и не хочу заводить новых друзей. И правда. Я такой и была. И такой осталась.

У меня не было друзей в школе, а Пеппа пока ходила в началку. Я перестала дружить с Мхари, когда мне было десять лет, и она стала гулять с двумя другими девочками, которые считали меня странной и жили далеко от нас.

Мо никогда не ходила на собрания в школе и отдавала мне все письма, которые ей присылали. Остальные дети в группе были двинутые, они били учителей и кидались вещами. И еще были близнецы Блой, две жирные девки из семьи, в которой все слушали металл и жрали наркотики. Они были на год меня старше, никогда со мной не разговаривали и били детей во всей школе. Когда они шли по коридору, перед ними все расступались. Они всегда носили одинаковые шмотки, золотые цепочки, спортивные костюмы и кроссовки «Найк».

Меня они никогда не трогали. Меня никто не трогал, потому что я была высокая и все считали, что я сильная. Я и вправду сильная. Я никогда не дралась по-настоящему, но я никого не боюсь. С нормальными детьми я ходила только на математику и географию, потому что это клевые предметы. Все остальные просто копались в телефонах на уроках, но я писала контрольные и читала об оледенении, изменении климата и голоде в странах третьего мира.

Все остальные сидели в телефонах, потому что они болтали друг с другом в чатах, кидали фотки и смотрели порно. Интернет вообще придуман для порно и обмена фоточками, но там еще есть много интересной информации по истории и видео на «Ютубе», по которым можно научиться что-то делать или чинить. Почти все, что я знаю, я узнала с «Ютуба». Там еще есть документалки по истории, и они мне тоже помогли. А еще в Интернете можно покупать разные полезные вещи.

В группе был один мальчик, который мне нравился. Мы иногда вместе ржали над чем-нибудь. Его звали Дейви Мак, он был мелкий, с острыми, как у пикси, ушами, и от него пахло куревом и жвачкой. За все время в школе я получила только один выговор, когда он увел инвалидное кресло из группы для больных и возил меня по школе. Мы сильно разогнались, орали, ржали и матерились. Мне страшно понравилось, но нас поймал мистер Коннор, заместитель директора, и Дейви исключили на две недели, а меня заперли в группе и запретили ходить на математику и географию вместе со всеми.

Училку в группе звали миссис Финлейнсон, она была старая, маленькая, но при этом довольно милая и иногда мне улыбалась. Однажды она сказала: «А у тебя в голове много чего происходит, а, Сол?»

Раз в неделю мы сидели на диване в тихом кабинете, и мне приходилось рассказывать о своих чувствах. Я ничего не могла рассказать про нашу квартиру, про Мо или Роберта, поэтому я обычно говорила, что все ништяк, что я отлично себя чувствую, а иногда придумывала какие-нибудь проблемы, потому что от меня явно этого ждали. Однажды я сказала миссис Финлейнсон, что меня беспокоит глобальное потепление, потому что мы живем на самом краю моря, и если уровень воды поднимется хотя бы на метр, то приморская дорога, дом Иэна Леки и маленькие магазинчики у дамбы утонут. Наши квартиры стоят на холме над городом, так что они останутся целы. Миссис Финлейнсон кинула и сказала: «Да, об этом нам всем не мешает подумать». Я рассказывала ей про тех, кого люблю, — про Пеппу, Мо и Иэна Леки, — но никогда не говорила о Роберте и даже не упоминала его имени.

Пеппа проснулась, когда уже темнело. Я дала ей еще таблетку амоксициллина и приготовила чаю из сосновых иголок. Она села на лежанке и сказала, что у нее болит рука. Я снова перебинтовала ей руку старым бинтом, потому что чистый оставался всего один. Гной никуда не делся, а царапины как будто стали шире и покраснели еще сильнее. Пеппа сказала, что рука очень болит, ее дергает, и она какая-то тяжелая.

Я дала ей кекса, орехов и изюма, потому что она отказалась есть щуку. Я попробовала кусочек — мясо оказалось белое, с дымком, и в нем был миллион костей. Пеппа немного почитала при свете налобного фонарика, а потом я забрала фонарик и ушла в лес за дровами, потому что костер начинал гаснуть, а нам надо было вскипятить чайник.

Когда я вернулась, Пеппа сказала, что ей нужно в туалет, так что я вывела ее наружу. У нее был понос — так иногда бывает, когда принимаешь антибиотики. Я точно помнила, что в такой ситуации нужно давать много воды, а еще соль и сахар. Мне пришлось подтереть ее травой, а потом обрывком футболки, который я намочила кипяченой водой. Холодало, так что я уложила ее в спальник и прикрыла одеялом. Рука все еще болела, поэтому я дала Пеппе еще по таблетке ибупрофена и кодеина. Я умирала от страха, пока она не заснула. Потом я обложила костер дровами со всех сторон, села на пороге шалаша и долго смотрела на огонь. Чайник я постоянно держала горячим и будила Пеппу каждые два часа, чтобы напоить сосновым чаем с солью и сахаром.

Стало реально холодно. Небо прояснилось, вышла яркая, почти полная луна, в свете которой лес казался серо-серебряным. Я видела, как иней намерзает на листьях и ветках. У огня было тепло, а Пеппа лежала под одеялом. Температура у нее упала, и она перестала дергаться и дрожать. Хорошо.

Ночка выдалась та еще. Я толком не спала, сидела и смотрела на огонь и следила за Пеппой. Правда, я закуталась в одеяло. В темноте я слышала крики совы, шум деревьев и треск у ручья — наверное, туда пришел олень. Щука над огнем сморщилась и почернела. Теперь она выглядела как мусорный мешок. Где-то далеко лаяла лисица. Точнее, не совсем лаяла: они издают странный скрипучий звук, что-то вроде «ак-ак». Я не боюсь темноты и не боюсь даже сидеть на улице ночью. Мне это нравится. Мне нужно было посидеть и посмотреть на огонь, чтобы успокоиться насчет Пеппы. Что будет, если она не поправится? Я могла бы поехать в город и пойти к врачу, но тогда нас найдут и арестуют. Я могла бы поехать в город, купить еще антибиотиков и бинтов и почитать в Интернете про инфекции. Но в любом случае мне пришлось бы бросить Пеппу. К тому же уже пора было ставить силки, или удить рыбу, или стрелять птиц: еда кончалась.

Я, кажется, заснула. Я смотрела на огонь, и видела маленькие искры, и чувствовала, как что-то стучит по моей шее, а потом вроде бы вышла из тела и провела вне тела целую вечность.

Вставало солнце, и на востоке, за деревьями, горизонт начинал золотиться. Потом он стал ярко-розовым, потом серебряным, и весь лес засверкал изморозью.

А потом я услышала шаги и треск веток где-то наверху. Сердце у меня заколотилось. Она появилась из-за шалаша, заглянула под мой зонтик, посмотрела на меня и сказала:

— Guten Morgen, Kinder.[6]

Она и правда была похожа на ведьму. На голову она намотала огромную клетчатую шаль, как делают африканские женщины. Длинное черное пальто прикрывали несколько шарфов, а на шее висела полоса яркого шелка. Еще у нее были овчинные перчатки и трость. Под глазом белел шрам, похожий на прилипшую макаронину. Она улыбнулась накрашенными губами, показав огромные белые зубы.

— А вы правда врач? — спросила я. — Пеппа заболела. Ее укусила щука, в рану попала инфекция, и теперь у нее температура и понос.

Она заглянула в шалаш и сказала:

— Ach so. Маленькая рыжая девочка. А ты ее сестра.

— Ага.

— Да, я врач. Я иммунолог и специализируюсь на болезнях иммунной системы. Я училась в Германской Демократической Республике, ГДР, ты про такую слышала?

— Вы можете ее вылечить?

Она сказала, что да.

Она забралась в шалаш и присела около Пеппы, которая как раз просыпалась.

— Привет, Ингрид, — сказала она. — Меня укусила щука.

Ингрид улыбнулась, стащила перчатки, погладила Пеппу по голове:

— Я буду тебя лечить.

Ладони у нее оказались гигантские, а ногти длинные и красные. Кстати, руки она явно недавно мыла.

— Как ты ее лечила? — спросила она у меня.

Я рассказала, что промыла укусы, дала Пеппе амоксициллин и обезболивающие и заставляла ее пить сосновый чай. Что раны гноятся и из них течет кровь, а на руке появились какие-то красные линии. Она слушала и приговаривала: «Gut… gut… gut»,[7] а потом сказала:

— Отлично. Ты — крайне разумная юная леди. А теперь вскипяти воды и принеси мне фонарь.

Она размотала бинты своими огромными руками, надела фонарик на голову прямо поверх шали и включила его. Я поставила чайник и налила в чашку горячей, почти кипящей воды. Ингрид вымыла этой водой руки. Наверное, было очень горячо, но она не подала виду. Потом она трясла руками, пока они не высохли. От ладоней шел пар. Она сняла бинт и посмотрела на распухшие царапины. Провела по одной пальцем, Пеппа ойкнула, а Ингрид нажала посильнее, а потом понюхала укус.

Потом она посветила фонариком Пеппе прямо в глаза, ощупала ей голову, шею и подбородок. Велела поднять руки, и Пеппа сложила руки так, как будто собралась нырять. Ингрид исследовала ее подмышки. Потом откинула одеяло и, стащив спальник, изучила живот и ноги Пеппы. Я на все это смотрела, а Пеппа улыбалась, а потом прошептала «лесби», указывая на Ингрид. Я засмеялась.

Ингрид уложила Пеппу обратно и прикрыла ее одеялом, оставив снаружи только левую руку. Пояснила для меня:

— Инфекция продолжает распространяться, потому что в ране остались инородные тела. Именно поэтому рана не заживает и гноится. Температура поднялась, потому что иммунная система ведет себя так, как будто началось заражение крови. Красные следы — это реакция иммунной системы на инфекцию.

— Я же все залила йодом, — сказала я.

— Если в ране что-то осталось, это не имеет значения, — отмахнулась Ингрид. — Ты знаешь, где растет сфагнум? Это такой мох.

Я кивнула, и Ингрид велела мне принести побольше мха и промыть его в ручье от земли и листьев. Я побежала к ровной полянке у ручья, где деревьев было мало и мох рос толстым слоем. Сняла целый большой кусок. Он слегка затрещал, потому что уже замерз сверху. Мох был грязный и тяжелый, и я его отжала, а потом вымыла в проточной воде. Руки у меня совсем закоченели и покраснели, пока я мыла и снова отжимала мох, а потом еще выбирала из него веточки. Потом я побежала обратно. Ингрид сидела у костра. Перед ней лежал маленький чехол на молнии. Она достала из него длинный пинцет и сунула его прямо в огонь. Кончики пинцета раскалились докрасна, и тогда она положила его на камень.

Увидев мох, она сказала:

— Gut, — а потом спросила: — А веревка у тебя есть?

Я протянула ей моток паракорда, а она сняла с шеи грязно-белый шарф. Вроде бы шелковый. Положила его на камень, вывалила мох на шарф и связала концы, так что получился узел. Вынула складной нож, отрезала кусок паракорда и обвязала им свой узел, сделав сверху петлю. За эту петлю она подвесила мох над огнем, а под него поставила чайник. Чайник скоро закипел, и пар пошел прямо в мох. Рядом Ингрид подвесила пинцет, чтобы на него тоже шел пар.

— Дезинфекция, — сказала она.

Я села на камень с другой стороны костра и стала смотреть, как пар окутывает узел со мхом.

— А что у нее в руке? — спросила я.

— Я полагаю, что зубы.

— Зубы?

— Щучьи зубы. Они очень хрупкие и тонкие и могут обломаться и остаться в добыче. Много лет назад в Германии я лечила рыбака, которого укусила щука. У тебя есть мать?

— Ага, — но больше ничего рассказывать не стала.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ты очень высокая и красивая. Твоя мать здесь?

— Нет. Мы сами по себе. Я гляжу за Пеппой. Мы охотимся, ставим силки и ловим рыбу.

Ингрид снова улыбнулась. Когда она улыбалась, глаза у нее делались узкие, как у китайцев, а вокруг глаз собирались морщинки. Лицо у нее все было покрыто ямками и складками, а кожа была цветом как ее шелковый шарф. Она красилась очень красной помадой, а еще темными тенями и тушью.

— Я живу в шалаше, — объяснила она. — Мой больше вашего. Еще у меня есть сушилка для дров и склад еды.

— А где это? — спросила я.

— Примерно в пяти километрах. — Она указала куда-то в сторону Магна Бра. — На другой стороне, за камнем, в маленькой долине с ручьем.

— А вы давно тут живете?

— Четыре года. А до этого я жила в той же долине, ближе к городу и дороге. Но я не люблю людей.

Мне захотелось рассказать ей о нас, Роберте, полиции и опеке, которые наверняка нас ищут, и посмотреть, выдаст ли она нас. Но тут Пеппа закричала: «Хочу писать», и я вывела ее в уборную.

Когда мы вернулись, Ингрид спросила, есть ли у нас мыло. Я нашла кусок в рюкзаке, и она вылила чуть-чуть кипятка себе на руки и долго мыла их с мылом, а потом еще держала над паром. Потом она стряхнула воду и сунула руки чуть ли не в огонь.

— Дай ей две таблетки обезболивающего. Пеппа, сядь.

Я дала Пеппе две таблетки ибупрофена. Она скорчила рожу и села на лежанке, положив руку на колено. Ингрид распаковала сверток с мхом — оттуда пошел пар — взяла пинцет и вытерла его о шелк.

Потом она включила налобный фонарик и встала на колени рядом с Пеппой.

— Будет больно, — предупредила она, и я взяла Пеппу за другую руку. Для начала Ингрид отжала немного мха и положила его на укус. От мха пошел пар.

— Горячо, — сказала Пеппа, но даже не дернулась. Ингрид поправила мох, чтобы он закрывал рану целиком, и сказала:

— Теперь подождем.

Мы посидели так, а потом Пеппа попросила:

— Ингрид, не говори никому, что мы здесь.

— А кто вас ищет? — поинтересовалась Ингрид.

— Пеппа, молчи, — предупредила я.

Но она все равно заговорила:

— Полиция и социальные работники. Мы убежали. Если нас поймают, то Сол посадят в тюрьму.

Ингрид выпрямилась. Закрыла глаза и сказала:

— Я никогда никого не выдаю. В молодости я жила в ГДР, и там везде были стукачи, которые рассказывали властям про всех. У меня были хорошие друзья, то есть я считала их хорошими друзьями, а они передавали все, что я говорила, где бывала, с кем общалась. Потом было очень плохо. Человек, которого я любила, тоже оказался из них. Я не доверяю болтунам, Пеппа.

— А что такое ГДР?

— Это в Германии, — объяснила я.

Ингрид открыла глаза и подняла палец. Потом наклонилась и сняла мох с руки. Мох она выкинула из шалаша. Царапины были совсем чистые, без крови и гноя, а края у них побелели. Кожа у Пеппы стала белее, чем мох. Ингрид направила фонарик на ее руку и взяла пинцет.

— Держи, — велела она. Пеппа зажмурилась, я схватила ее за руку и тоже закрыла глаза.

Пеппа дернулась разок.

— Ach so. Gut. Einer. Ah. So. Und noch einer. Und. Noch einer. So,[8] — говорила Ингрид.

Мы с Пеппой открыли глаза, когда Ингрид сказала:

— Отлично. Можно смотреть.

Она вытянула руку и посветила себе на ладонь. Там лежали три треугольных обломка чего-то, похожего на пластик. Два были острыми, а третий — толстым и тупым.

— Это зубы щуки? — спросила я.

— Да. Мы их вынули, и инфекция уйдет.

Пеппа долго смотрела на зубы и сказала наконец:

— Какая эта щука гадина.

Ингрид положила еще мха на рану и перевязала ее. Велела Пеппе помахать рукой, а потом погладила Пеппу по голове:

— Теперь ты поправишься, детка.

Я поняла, что мне нравится Ингрид. Может быть, я даже смогу рассказать ей про убийство. Я приготовила чай и вынула кекс, и мы поели печенья, орехов и изюма. Ингрид спросила, сколько у нас еды и фильтруем ли мы воду. Я сказала, что мы ее кипятим, и у нас есть солонина, фасоль, печенье, кекс, немного хлеба и изюма. И что я собираюсь пойти проверить силки.

— Кролики вкусные, — согласилась Ингрид. — Мне пора. Я пойду к камням и к своему шалашу. Вернусь завтра. Дай ей последние две таблетки антибиотиков, и пусть она отдыхает и много пьет.

Она встала, надела перчатки и взяла трость.

— Спасибо, — сказала Пеппа, — ты милая. Научишь меня говорить по-немецки завтра?

— Да, вы милая, — добавила я.

Ингрид улыбнулась.

— Вы обе тоже милые. Завтра я поучу вас немецкому и принесу вам сухих грибов.

И ушла в лес.

Пеппа осталась лежать, а я отправилась проверить силки. В них оказался кролик. Я обрадовалась. Пеппе стало лучше, и у нас было мясо на ужин. День был солнечный и холодный, я думала про Ингрид. Хорошо, что мы познакомились. Она врач и она нас не выдаст. Мне хотелось побольше узнать про ГДР, так что я собиралась задать ей много вопросов.

Жить с Ингрид было здорово. У нас всегда была еда, и я могла охотиться в лесу. Там жили фазаны. Вообще-то, фазаны в Шотландии не водятся, их сюда привозят, чтобы всякие богатые люди могли на них охотиться за деньги. Их очень легко подстрелить. Они жутко шумят и вообще не умеют прятаться, а иногда просто сидят, пока ты к ним вплотную не подойдешь. Кто угодно справится с фазаном. Наверное, его даже из рогатки убить можно. Я убила двоих в первый же день у Ингрид.

Пеппа и Ингрид остались в лагере, постирали шмотки и развесили их сушиться, а потом Ингрид решила попробовать сделать что-нибудь нормальное из изрезанных Пеппой шкурок. Становилось холоднее. Днем было ясно, а ночью — морозно. Пеппа читала свою книгу, а Ингрид сидела у костра, резала шкурки и примеряла кусочки Пеппе на голову, а потом сшивала их. Одновременно она учила Пеппу немецким словам. Начали они с ругательств. Ингрид была уже старая, но ей было пофиг, и она сразу сказала Пеппе, как будет по-немецки «дерьмо», «дебил», «трахаться» и «задница».

— Это самые интересные слова в любом языке, — пояснила она. — Не бывает плохих слов.

Пеппа сразу спросила, как будет по-немецки «херня», «яйца» и «хрен».

Когда я вернулась с фазанами, Пеппа сказала, что по-немецки чучело называется popantz, лифчик — büstenhalter, то есть держатель для сисек, а член — schwänz. Я ощипала фазанов, и Ингрид велела оставить длинные хвостовые перья для украшения. Правда, она сказала «декорации».

Я выпотрошила птиц, мы их посолили и поджарили на палочках над огнем. Ингрид сварила рис в большом чайнике, и мы пообедали рисом и жареным фазаном. После еды Ингрид достала из ящика яблоки. Они лежали там, завернутые в бумагу, и оставались красными и сладкими.

— Завтра построим вам шалаш, — решила Ингрид, — мой мне скоро понадобится, потому что дня через два пойдет снег.

Утром мы проснулись пораньше, пока еще было совсем холодно, и я пошла в лес за жердями для шалаша. Мы выстроили его прямо рядом с шалашом Ингрид, так что вход оказался совсем близко от очага. Из камней я сделала основание для лежанки. За жердями для нее пришлось снова идти в лес, а за еловыми ветками — лезть наверх. Ингрид и Пеппа пока начали связывать жерди паракордом.

Мне пришлось забраться совсем высоко, где виднелись темно-зеленые верхушки елей. Их там оказалось восемь штук. Я срезала охапку веток, перевязала их куском паракорда и потащила за него вниз, как за ручку. Мы привязали брезент к получившемуся каркасу и закрыли его еловыми ветками, как черепицей. За ними пришлось ходить еще два раза, потом мы выложили весь шалаш до самой земли и прижали края веток камнями, чтобы в шалаш не задувал ветер. Вход мы сделали большой, полукруглый. В центре шалаша я почти могла встать в полный рост. Потом Ингрид велела нам сгрести сухие листья и положить их сверку на ветки, чтобы дополнительно изолировать шалаш. От еловых веток и сухих листьев очень хорошо пахло. Мы застелили лапником весь пол, как ковром, и лежанку тоже.

Ингрид делала что-то вроде свечек из плотно свернутой березовой коры и смолы, которую собирала с сосен. Еще она изготовила непромокаемые миски и кувшин из той же коры, залив смолой все швы, чтобы они не протекали. У Ингрид была большая банка смолы, и она разогрела ее и показала, как та хорошо горит. Она объяснила, что смолу можно использовать как клей, склеивать куски дерева, а еще смола оказывает антисептическое и противовоспалительное действие и убивает бактерии в ранах, так что из нее можно делать примочки и повязки.

Мы замесили в большой металлической миске тесто для хлеба из муки, воды, сухих дрожжей, соли и масла. Ингрид показала, что делать, и велела на час оставить тесто у огня, чтобы оно подошло. Потом мы добавили туда еще муки и замесили тесто снова, Ингрид скатала из него большой шар, положила на плоский камень и оставила еще на час. Затем Ингрид разожгла печь. Это был большой купол, сложенный из камней. Сверху лежал плоский толстый камень. В стенке оставался небольшой проход, и Ингрид впихнула внутрь сухой травы и разожгла ее палочкой из костра. Потом добавила туда дров побольше, так что внутри получился настоящий костер. Пол печки был сделан из плоского камня, и когда костер прогорел и остались только горячие угли, Ингрид сдвинула их к краям и засунула в печь тесто.

Хлеб получился золотисто-коричневый. Мы с Пеппой ели его горячим, а Ингрид еще положила на свой кусок немного сыра, чтобы он расплавился.

Ингрид оказалась права. Пошел снег, и вечером мы сидели у огня, завернувшись в одеяла, а вокруг шел снег, и в свете костра он казался желто-оранжевым. Мы ели хлеб с сыром и пили чай с сахаром, но без молока. Пеппа рассказывала, докуда дочитала «Похищенного».

Героя звали Дэви, и все произошло в 1751 году. Его дядя не хотел, чтобы после смерти отца Дэви получил его большой дом, хотя на самом деле он был наследником. Поэтому дядя сначала попытался убить его, заставив в темноте карабкаться по дырявой лестнице. Дэви спасла молния — она осветила лестницу, и он понял, что дядя хочет его убить.

Потом дядя отправил его в Эдинбург к нотариусу, но заплатил капитану корабля, чтобы тот похитил Дэви, увез его в Америку и сделал рабом. Я думала, что только чернокожих из Африки делали рабами в Америке, но Пеппа сказала, что в книжке написано, что шотландцев тоже. Так что я узнала что-то новое.

Короче, на корабле капитан, его помощник и все остальные все время пьянствовали и до смерти замучили мальчика по имени Рансом, а Дэви приходилось носить им всем еду и выпивку. А потом они попали в туман, налетели на какую-то лодку, а в ней сидел шотландец по имени Алан Брек Стюарт, который сказал, что он король и везет кучу денег своему вождю, и Алан все время говорил всякие шотландские слова. Капитан был очень плохой, хотя Дэви решил, что он хороший, когда познакомился с ним в Эдинбурге. И тогда капитан и его вечно пьяная команда решили убить Алана и украсть его деньги, а Дэви подслушал их, и он подружился с Аланом, и была большая драка в какой-то корабельной рубке, и Дэви застрелил одного матроса, и еще избили мужика по имени Шуам, который убил мальчика, так что он тоже умер.

— А что такое виг? — спросила Пеппа.

— Имя такое, — отозвалась Ингрид.

— Нет, — не согласилась Пеппа, — что-то другое. Сол?

Я не знала. И «Википедии» у меня не было.

— Ладно, — сказала Пеппа, — Алан Стюарт сказал, что все виги мрачные.

Мы с Ингрид посмотрели друг на друга, нахмурились и пожали плечами.

— А сколько лет Дэви? — спросила я.

Пеппа решила, что лет тринадцать или четырнадцать.

— А он убивал людей, — сказала я.

— Ага, — согласилась Пеппа. Он же правда убивал, защищая Алана.

Пеппа выучила кучу немецких слов, пока я ходила ставить силки и охотиться на фазанов. Я спустилась к реке и поставила на ночь две лески с червями — на угрей. Рядом с лагерем я нашла кроличьи норы и кроличьи следы на снегу. Там я расставила силки.

Когда я вернулась, Пеппа как раз учила немецкие слова для разных частей тела. Тыкала себе в локоть и говорила: «Ellbogen», а потом в ухо — «Ohr» и в глаза — «Augen». Палец был «Finger», а рука «Hand», только произносилось это с «т» на конце. Потом она ткнула себя в задницу и сказала «ARSCH».

Мы собрали как можно больше дров, потому что они кончались, а Ингрид поведала, что у нее от таскания дров спина болит и вообще она старая.

Все вокруг было белым-бело от снега, снег покрыл кусты и деревья, а ночью небо было ясное-ясное и становилось очень холодно. Ингрид сшила Пеппе шапку, и Пеппа ее таскала. Шапка была с мехом внутри, козырьком и закрытыми ушами. Пеппа говорила, что шапка уютная. Ингрид хорошо шила и мастерила всякие штуки, а по ночам она сидела у огня и резала ножом деревяшки.

Однажды вечером, когда мы поели угрей с рисом, я спросила:

— Ингрид, а сколько вам лет?

Она улыбнулась и ответила:

— Семьдесят пять.

Потом она рассказала нам о своей жизни и о том, как попала в лес.

Она родилась в Германии, в Берлине, в 1940 году, во второй год Второй мировой войны. Ее отец был немецкий солдат, а мама приехала из Латвии, это такая страна рядом с Россией. Они познакомились еще до войны, когда оба служили в богатом доме. Ингрид сказала, что они жили в маленькой квартире на первом этаже в бедном районе Берлина, заселенном фашистами. Там везде висели их флаги. Ее отец не был фашистом, но ему все равно пришлось пойти в армию, и, когда Ингрид был год, он погиб вместе с полным самолетом немецких солдат где-то над Польшей.

Ее мама получала деньги от правительства, потому что ее муж погиб на войне, но, поскольку и на еду, и на квартиру денег не хватало, ее мама нанялась убираться в конторах и богатых домах. Дома Ингрид говорила по-латышски, а в яслях — по-немецки. Маму она называла латвийским словом mate. По-немецки мама будет mutti.

Британцы и американцы бомбили Берлин, и Ингрид с мамой приходилось сидеть в метро, которое по-немецки называется u-bahn. В яслях дети пели песни про Гитлера и победу Германии и не знали, что русские уже победили и движутся на Берлин. В парке рядом с их домом стояли огромные пушки, которые по ночам стреляли в самолеты. Все окна и двери на улице были заложены мешками с песком.

Однажды ночью мама Ингрид встретила в метро старика, с которым подружилась, а потом он стал ее любовником. Старик приходил в их квартиру и оставался на ночь. Он приносил еду, а иногда вино и бренди для мамы, а Ингрид купил куклу и ленты для волос. Его жену убило, а двое его сыновей погибли в России.

Район, где они жили, постоянно бомбили и обстреливали. У них не было еды, потому что все магазины в округе взорвали, вокруг валялся мусор, а дома лежали в развалинах. Ингрид с мамой оставались в своей квартире. Иногда мама уходила и приносила хлеб и рис, если могла их найти. У них не было ни газа, ни электричества, так что они жгли костер во дворе, чтобы греться и готовить. Нацисты убегали и прятались, потому что на Берлин уже шли русские солдаты, которые бы их всех перебили.

Старик, любовник мамы Ингрид, перестал приходить и приносить им еду, и они голодали. И все люди вокруг тоже. Мама Ингрид постоянно плакала. Целыми днями они просто сидели в квартире и слушали, как рвутся бомбы. Все ближе и ближе…

Потом пришли вражеские солдаты. Они заходили во все дома и квартиры и насиловали немецких женщин. Трое солдат ворвались в их дом и изнасиловали маму Ингрид, пока Ингрид пряталась в буфете. После этого у мамы Ингрид наступила депрессия, она просто лежала целыми днями, и искать еду и воду приходилось Ингрид.

Потом бомбежки прекратились. В родном районе Ингрид поселились русские. Они заняли все дома и квартиры, а посреди улицы поставили огромную палатку. Некоторые русские были хорошие, они давали Ингрид сигареты для мамы и хлеб. Почти весь Берлин разбомбили, куча домов развалилась, везде валялся мусор и кирпичи, ничего не работало, воду приходилось брать из труб на улице и носить домой в ведрах.

Русские солдаты говорили, что Гитлер умер, что Россия выиграла войну, Берлин теперь часть России, и Ингрид станет русской, а не немкой. Очень многих немцев угоняли в Россию работать на заводах, даже стариков. Ингрид с мамой тоже отправили работать, они вместе с другими женщинами разбирали горы камня и кирпичей, расчищая место. Их кормили в уличных кухнях. Каждый день они стояли в очереди за хлебом и супом.

Мама Ингрид нашла себе нового парня, русского офицера по имени Илья. Он был огромного роста и бородатый. Он приходил к ним, и Ингрид сидела в кухне, пока ее мама была в постели с этим офицером. Но вообще он был милый и приносил им еду — колбасу, шоколад и печенье. А маме Ингрид он приносил водку, и иногда они напивались, и тогда Ингрид уходила на улицу и играла среди развалин.

Тогда очень много ребятни играло на улицах и в разбомбленных зданиях. Они все были как Ингрид. Отцы у всех погибли. Лето стояло жаркое, и иногда дети находили в домах мертвые тела. По запаху. Везде стояли разбитые немецкие танки и старые помятые машины.

Однажды дети впятером играли во дворе среди куч щебенки и песка. У них нашелся кусочек мела, и они решили поиграть в дочки-матери. На земле нарисовали дом, Ингрид была ребенком, две девочки постарше — мамой и папой, а еще один мальчик — младшим братом. Пятая девочка бегала по двору и споткнулась о кучу мусора. Там оказалась бомба, которая взорвалась. Ингрид отбросило через весь двор, как куклу, и она ничего не видела из-за дыма и пыли в воздухе. Она обожгла щеку, и по лицу текла кровь. Все остальные дети погибли.

Русские солдаты прибежали, услышав взрыв, и спасли ее. Ее отнесли в лагерь к русскому врачу. Он вынул ей из щеки осколок металла размером с орешек и зашил рану. Ингрид кричала.

Маму Ингрид взяли на работу к русским солдатам. Она готовила им и убирала. На работу она уходила с самого утра и оставляла Ингрид одну. А по вечерам она гуляла с Ильей. Так что она была либо на работе, либо пьяная, и Ингрид делала что хотела.

Иногда она торчала на улице с детьми постарше, которые воровали из магазинов или из русского лагеря. Ингрид была совсем маленькая и могла пролезать в форточки и дыры в заборе. А еще она выглядела совсем милой и доброй, и поэтому ее ставили на стрёме.

Мальчик по имени Клауси — ему было лет двенадцать — присматривал за Ингрид и приносил ей еду. Он не давал другим ее дразнить и брал с собой, когда все шли на дело. Иногда им доставались конфеты — некоторые магазины уже открылись — а иногда они крали папиросы из армейских грузовиков.

У Клауси не было родителей. Он жил в подвале со своим братом Иоганном — или Ганси — и они были главные в детской банде, которая слонялась по улице, тырила, что плохо лежит, и всем мешала.

Соседки не любили маму Ингрид, плевали ей вслед и звали ее «rabenmutter», то есть «мать-ворона», потому что считается, что вороны не присматривают за своими детьми.

Начиналась зима, и Ингрид приходилось собирать дрова и жечь костер в квартире, потому что не было никакого отопления или газа. Воду по-прежнему носили из трубы на улице. Мама все реже бывала дома и приходила всегда пьяная.

Однажды она ушла навсегда.

Ингрид ждала ее в квартире, но мама не вернулась. Тогда Ингрид нашла Клауси и сказала, что мама пропала, и Клауси решил, что ее убили русские, потому что они насиловали немецких женщин, а иногда убивали. Два дня Ингрид ходила по Берлину с Клауси и Ганси. Они искали ее маму. Они заходили к русским солдатам и спрашивали, не видели ли они маму Ингрид, но солдаты не понимали немецкого, кричали и прогоняли их. Однажды Ингрид увидела Илью — он стоял у грузовика и разговаривал с солдатами. Она подбежала и спросила, где мама. Солдаты заржали, а Илья дал ей кусок шоколада, погладил по голове и ушел.

Ингрид осталась в своей квартире. С ней поселились Клауси и Ганси, и они все вместе спали в маминой кровати. В школу они не ходили, родителей у них не было, они воровали еду или выпрашивали ее и разбирали старые дома на дрова. Ночью они рассказывали друг другу сказки, лежа в постели, и Клауси обнимал Ингрид.

Однажды какие-то старики постучали в дверь. Это оказались копы. Они знали немецкий и искали сирот, чтобы забрать их в приют. Клауси и Ганси не хотели идти с ними. Клауси сказал, что их отправят в Россию работать на шахтах. Но старики выгнали их всех из квартиры. Клауси и Ганси посадили в большой фургон.

Ингрид вытащили на улицу. Старик нес ее на руках довольно долго, пока они не пришли к большому серому зданию рядом с церковью. Там он отдал ее священнику, и ей пришлось сидеть в большой комнате с кучей других детей. Священник и две женщины-немки дали им хлеба и супа, а потом священник прочитал миллион молитв, всем раздали одеяла и заставили спать на полу.

На следующий день детей повели мыться. Они стояли в очереди в одних трусах, а потом залезали в жестяную ванну с холодной серой водой, и толстая баба мыла их с мылом. Вытершись жестким полотенцем, Ингрид получила новую одежду, короткое серое платье, серый свитер, шерстяное пальто и черный берет. Еще всем раздали новые трусы и чулки и школьные сумки из парусины.

Потом огромный уродливый старик в форме спросил у Ингрид, как ее зовут, где она живет и кто ее родители. Она сказала, что ее отец погиб на войне, а мать убили русские солдаты, и тогда старик погладил ее по щеке и улыбнулся.

Их выгнали на улицу и загрузили в большой автобус. Детей оказалось семьдесят или восемьдесят, все совсем мелкие, все в серой одежде и беретах. Автобус вез их прочь из Берлина, мимо развалин, мимо очередей за едой, мимо сотен русских солдат, их танков, грузовиков и пушек. Они приехали в деревню. Ингрид никогда раньше не была за городом. Деревья стояли голые, огромные ямы от бомб были засыпаны серым снегом. Автобус все время останавливался, в него заходили солдаты и разглядывали детей.

Приют размещался у озера в большом старом здании, похожем на замок. Вокруг стоял палатки русской армии, сгоревшие немецкие танки и машины. Детей загнали в большие спальни с рядами кроватей и маленьких столиков. Было так холодно, что пришлось лечь в постель.

Заправляли всем старые монашки, которые постоянно злились и орали на всех, кто разговаривал. Детям приходилось ходить к мессе и каждый день молиться в большом зале. В том же здании жили русские солдаты, они ржали над монашками, курили на мессе и болтали.

Через несколько недель начались уроки. Дети учились читать и писать по-немецки и узнали много про Россию. Потом появился очень высокий человек, который учил их русскому. Пришлось запоминать новый алфавит и новые слова. Мессы прекратились, ходить в церковь стало не надо, и священники тоже больше не приходили.

В приюте Ингрид прожила до семнадцати лет.

Ей там нравилось, она нашла много друзей и присматривала за детьми помладше. Она хорошо знала математику, учила физику и химию. Она выучила русский и узнала все о русской революции. В большом зале приюта висели портреты товарища Ленина, Маркса и Энгельса, а в холле — большая картина, на которой русские солдаты освобождали Берлин. До того как Ингрид исполнилось тринадцать, в зале висел еще портрет товарища Сталина, но потом вместо него повесили товарища Хрущева. По выходным Ингрид каталась на велосипеде с Иреной и Анной, которые состояли в организации Юных пионеров и сражались за социализм в Германии.

Иногда Ингрид бывала в Берлине. Там еще не разобрали все развалины, и на месте бывших домов темнели пустые места. В старых стенах было полно дырок от пуль. На улице, где раньше жила Ингрид, построили новую библиотеку и университет, прямо на месте ее дома. Она не думала ни о маме, ни о детстве. Она забыла очень многое, потому что была молоденькая и красивая, и ей нравилось быть немкой и строить социализм. Социализм — это когда все деньги общие, нет бедных и нет богатых, зато у всех есть уютное жилье и работа, а дети ходят в хорошие школы, и за ними там присматривают.

Ингрид рассказала нам все это, пока мы сидели у костра и смотрели на снег. Пеппа зевала, и у нее закрывались глаза, так что Ингрид сказала, что остальное будет завтра.

Я хотела послушать еще и узнать, почему она теперь живет в лесу. Она бывала везде в Европе, видела, как насилуют ее мать, которую потом убили, и при всем этом Ингрид все равно оставалась милой и ухаживала за нами.

Утро наступило очень холодное, и мы с Пеппой остались лежать в спальном мешке в обнимку и болтать. Ингрид развела костер и принесла нам кашу с джемом в больших мисках из бересты.

— Скоро придется ехать в город за едой, — сказала она, — и за письмами.

Я понимала, что рано или поздно мы окажемся в городе, но все равно беспокоилась. Если мы поедем все, нас могут увидеть и позвонить в полицию. Но я хотела узнать, о чем известно полиции и выпустили ли Мо из приюта. Поэтому мы, посоветовавшись, решили, что, если мы с Пеппой оденемся парнями и будем гулять в городе по отдельности, а встретимся потом, нас не заметят.

— Меня в городе хорошо знают, — объяснила Ингрид, — раньше я работала там врачом. Меня считают сумасшедшей, и никто в мою сторону не смотрит, потому что я старая и странная. У меня есть деньги в банке, так что мы можем купить хорошей еды. Еще я купила бы бинокль для тебя, Сол, и подходящий нож для Пеппы.

Я согласилась. До дороги было две мили и еще четыре до города от забегаловки «Литл шеф», к которой мы вышли из леса. Там рядом останавливался автобус. Мы взяли с собой оба рюкзака, большой и маленький, для еды, а Ингрид надела огромную широкополую шляпу, похожую на ковбойскую. Волосы Пеппы мы убрали под кроличью шапку, а я надела вязаную. И вообще я похожа на парня. Пеппу я заставила взять с собой куртку от «Хелли Хансен», на случай, если пойдет снег или дождь.

До дороги мы дошли всего за час, хотя надо было пробираться через лес, переходить реку по камням и лезть на поросший деревьями склон. Мы старались идти по оленьим тропам, и Ингрид хорошо знала дорогу.

Мы вышли к трассе поблизости от остановки и «Литл шефа». Убедившись, что на дороге никого нет, покинули лес. Пеппа с Ингрид встали с одной стороны остановки, я — с другой. В автобус мы тоже сели по отдельности, чтобы все думали, что Пеппа мальчик с психованной бабушкой, а я просто парень, который сам по себе едет в город. Хотя в автобусе все равно никого, кроме нас, не было.

Мы вылезли за одну остановку до центра. Я осталась стоять, а Пеппа с Ингрид двинулись вдоль реки к мосту и главной улице. Мы договорились встретиться на мосту через два часа. Я немного подождала и пошла дальше, смотря, нет ли на фонарях камер. Ни одной не увидела. Я направилась прямиком в библиотеку. Старика, который говорил со мной в прошлый раз, не было, так что никто не обратил на меня внимания. Я заплатила за час Интернета.

Статей и новостей про нас стало намного меньше. Пару дней назад опубликовали текст: «Найденное в озере тело не имеет отношения к пропавшим девочкам», про женщину, которая утопилась в озере в Ланкашире, но не была ни мной, ни Пеппой. Кто-то писал, что нас видел. Один раз нас заметили в Лондоне и еще один раз — на мутном снимке где-то в Манчестере. Газеты писали, что это хорошо. Я запустила поиск по другим именам, включая Роберта, и узнала, что его судили за сексуальные преступления против детей, когда ему было двадцать три, и что его занесли в реестр сексуальных насильников. Еще я почитала про социальные службы. Люди возмущались, почему они о нас ничего не знали и никогда у нас не бывали. Я знала почему. Мы никому ничего не говорили, и, к счастью, никто ни разу не застукал Мо пьяной и не обвинил в том, что она за нами не следит. Я сама присматривала за ней и Пеппой.

На сайте полиции Шотландии нашелся полный отчет о нашем деле, новые фотографии с описаниями и кадры с камер наблюдения в Глазго.

В твиттере до сих пор очень много писали, но одни и те же люди, в основном Иэн Леки и Мхари, а чуть позже я нашла аккаунт @AlisonatTheClub и прочитала: «Говорила с Клэр, ей хорошо в приюте».

А потом я нашла твиты Мо за последние десять дней. Сердце у меня громко застучало. Я даже не знала, что у Мо есть твиттер. Она писала: «Молюсь за своих девочек. Сол и Пеппа, свяжитесь со мной. Люблю вас». И еще: «Не пью три недели. Поверить не могу. Даже без обезболивающих». И куча поздравлений под этим, одно от Иэна Леки: «Если все делать правильно, все и будет правильно, Клэр. Придерживайся программы».

Вчера она написала: «Я нарушаю все местные правила, но я должна сказать им, что я тут и я их люблю. Не пью 24 дня. Да хранит Бог моих девочек». Пока я это читала, появился еще один твит. «Почти четыре недели не пью. Это чудо. Теперь мне нужно еще одно. Пусть девочки вернутся».

Я ушла из библиотеки, купила себе булочку и банку колы и села на скамейку у реки. Скоро рядом со мной плюхнулась Пеппа.

— Дай денег. Хочу купить Ингрид подарок.

— Пеппа, нас не должны видеть рядом. Что, если тут камера?

— Тогда дай денег.

— Только не стырь ничего, а то тебя поймают и опознают. Вали.

Я дала ей двадцатку, и она убежала в город. Ни одной камеры наблюдения на главной улице я не заметила, но они могли быть в магазинах. Людей на улицах было мало, а вот машин и автобусов много. Сильно похолодало, на тротуарах лежал мерзкий мокрый снег.

В принципе, все было нормально, только я немного боялась, что нас с Пеппой увидели вместе. Мо больше не бухала, за ней присматривали в приюте, а копы понятия не имели, где мы.

Рядом с главной улицей был «Теско» и большая парковка, так что я пошла туда и набила полный рюкзак еды. Я взяла муку, рис, пасту, соль, большую банку сухого молока, овсянку, масло. Ингрид сказала, что нам нужны мыло и шампунь, так что их я тоже купила, и еще мочалку. Кроме того я взяла стейков на вечер, яблок и картошки, чтобы запекать ее на костре. И кучу сыра и фасоли в банках. Ингрид собиралась купить сахар и кекс, а чая еще оставалось полно.

Сунув все это в рюкзак, я вернулась к мосту и увидела Ингрид, которая как раз выходила с почты, а вот Пеппы нигде не было. Ингрид зашла в один магазин, потом в другой.

Встретились мы чуть позже. Я стояла на мосту и издалека увидела, как ко мне подходят Ингрид и Пеппа. Какой-то старик с мелкой псиной на поводке заговорил с Ингрид. Она улыбалась ему и вообще вела себя как нормальная. Пеппа прошла мимо, не обращая на них внимания, и подошла ко мне. Она несла два пластиковых пакета и открытую банку «Айрн-брю».

Я двинулась к автобусной остановке, оглядываясь назад. Чуть позже с другой стороны подошла Ингрид. Я подумала, что все нормально, и не похоже, будто мы вместе, но мало ли что люди могут заметить и рассказать.

На остановке мы не обращали друг на друга внимания. Там еще сидел какой-то старикан со своей женой. Пеппа все время поглядывала на меня и лыбилась. Я мрачно посмотрела на нее и оглянулась на старикана — видел ли он? Вроде бы нет. Ингрид стояла на другом конце остановки и смотрела на дорогу. На плече у нее висел набитый Пеппин рюкзак.

Когда мы втроем двинулись по тропе в лес, сильно похолодало и начинало темнеть.

— Я встретила одного из своих старых пациентов, — сказала Ингрид. — Он спросил, где я теперь живу. Я ответила, что в Лондоне, а сюда приехала на выходные. О нас я ничего не рассказала. Странно, что он еще жив, у него диабет. — Она улыбнулась нам и выглядела довольной.

— Я нашла в Интернете про Мо, — проговорила я. — Она бросила пить в приюте. Она все еще там и просит Бога поберечь нас.

— Если ей лучше, можно было бы ее забрать, — отозвалась Пеппа.

Мы как раз лезли вверх по довольно крутому склону. Под ногами хрустел чистый белый снег — ни единого следа, даже звериного. Кое-где деревья росли чуть ли не вплотную друг к другу, но Ингрид знала проходы между ними. Скоро мы поднялись наверх и стали спускаться в долину. Тут деревьев оказалось меньше, зато они были выше. Долина плавно спускалась к реке, кое-где на склоне зеленели елки, и рядом с одной из них я увидела горку свежей земли и старую сухую траву.

— Смотрите, тут живет барсук, — сказала я.

Ингрид решила, что как-нибудь мы придем посмотреть на барсучье семейство, сядем с подветренной стороны и увидим, как они едят и играют.

— Они очень забавно играют. И протаптывают настоящие тропы.

Я тоже подумала, что стоит на них посмотреть. Барсуки не впадают в спячку, как ежи. Они вылезают из норы, ищут еду и копают червяков, пока земля совсем не замерзнет.

Лезть наверх было сложно. Мы с Ингрид тащили тяжелые рюкзаки, так что все время останавливались отдышаться, но вот Пеппа бегом бежала всю дорогу.

В конце концов мы добрались до лагеря, развели костер, Ингрид зажгла свечи, я приготовила стейки на решетке, и мы съели их с фасолью, а потом выпили чаю с кексом.

— Ингрид, я тебе подарок купила, — заявила потом Пеппа и вынула из своего пакета три шелковых шарфа. Ингрид сначала молчала, а потом крепко обняла Пеппу и намотала на себя все три.

— В благотворительном магазине, — объяснила Пеппа и отдала мне сдачу с двадцатки. И продемонстрировала нам книгу. — Я еще книгу купила и маленький фонарик, чтобы читать в кровати. Он к обложке как бы крепится.

— У меня тоже есть для вас подарки, девочки, — сказала Ингрид.

Она купила мне подзорную трубу, похожую на маленький телескоп, чтобы высматривать животных издали. Штука была очень крутая, с увеличением 10x40, и к ней прилагался мешочек с ремешком, чтобы носить на руке.

— Она удобнее, чем бинокль, — сказала Ингрид, — и вообще, я не знаю, хорошее ли у тебя зрение, так что купила трубу. Немецкая. Там делают лучшие оптические приборы. Отличная штука для охоты и наблюдения за птицами.

Не знаю почему, но я заплакала. Просто слезы вдруг сами полились. Я не плакала лет с восьми.

— Сол… — сказала Пеппа.

Я не всхлипывала, не тряслась, ничего такого, просто вдруг слезы потекли, а в груди я вдруг почувствовала огромный тугой узел. Ингрид обняла меня за плечи, а Пеппа схватила за руку. Я подумала, что дело в подарке. Я не припомню, когда мне последний раз что-нибудь дарили. И это был такой крутой подарок, не шоколадка, не духи, косметика и не всякая такая хрень. Подзорная труба. Что вообще еще нужно человеку вроде меня?

Потом Ингрид подарила Пеппе нож. Это был очень хороший нож, с зазубренным лезвием и ножнами с эффектом заточки, прямо как у ножа Беара Гриллса. Пеппа не заплакала. Она запрыгала, заорала, а потом еще побегала вокруг нас, размахивая ножом и тыкая им в разные стороны. Я велела ей быть поосторожнее. Может быть, она уже доросла до ножа и может, например, вырезать по дереву… пока не отхватит себе пальцы.

Мы обе поблагодарили Ингрид, и она призналась:

— Мне с вами хорошо, Сол и Пеппа.

После этого Пеппа залезла в спальник, чтобы дочитать «Похищенного» и начать новую книгу, про мальчика, у которого умерла мама. Ингрид попросила ей помочь, и мы вдвоем притащили к огню большое березовое полено. Ингрид вытащила нож.

— Я тебе покажу, как работать с корой.

Она надрезала кору по кругу и содрала ее. С обратной стороны кора оказалась желтая и блестящая, и от нее сладко пахло. Потом Ингрид поставила на огонь маленькую чашечку со смолой, греться. Вырезала из коры прямоугольник размером примерно с лист бумаги для принтера и сделала по углам диагональные надрезы длиной сантиметров шесть. Потом она сложила их и сжала, так что получилась коробочка с аккуратными прямыми углами.

— Серебристая сторона должна быть внутри, — пояснила она, — чтобы вода не протекала. В березовой коре много масел.

Она нагрела нож на огне, размазала смолу по швам и сжала их.

— Как-нибудь можно будет их прошить, но в холоде смола и сама затвердеет.

Она поставила коробочку подальше. Коробочка была очень аккуратная, с плоским дном и ровными краями. Через несколько минут Ингрид налила туда воды из пластиковой бутылки. Ни капли не вылилось.

— Пей, — велела она.

Руки у нее были огромные, костлявые, с длинными красными ногтями, а кожа морщинистая, как скомканная фольга, но все равно мягкая.

— А вам нравились парни вашей мамы? — спросила я.

— Нет. Но некоторые из них приносили мне еду, а мы были очень голодные. Моя мать сильно пострадала во время войны. Быть матерью вообще нелегко.

— А у вас есть дети?

— Нет. Я хотела, но это не так просто. В ГДР после войны бесплодие не лечили.

Ингрид рассказала, что ходила в университет в Восточном Берлине, в ГДР. Она начала изучать химию, но потом пошла учиться на врача, потому что в ГДР женщины могли работать врачами, а раньше, при нацистах, не могли.

В университете она встретила молодого солдата по имени Макс и влюбилась в него. Он изучал электронику. Макс был высокий, со светлыми волосами, большими голубыми глазами и сильными руками. Они оба состояли в СЕПГ, главной партии в стране, то есть могли получить работу, квартиру или дом. Правительство построило вокруг их половины Берлина стену, чтобы никто не убежал в западную часть Германии или в другие страны, где всем заправляли американцы, враги социализма и немцев. Макс патрулировал стену и не давал людям убегать. Эти люди считали, что жизнь в американском секторе, где больше денег, будет лучше, но за стеной были и бедняки, и безработица, и наркотики.

Ингрид не волновали никакие беглецы. Она была счастлива учиться на врача, занималась своим исследованием о причинах возникновения болезней и узнала очень многое об иммунной системе — это такие белые кровяные клетки, которые борются с инфекциями и вирусами.

Она была такая умная, что делала настоящие открытия и помогала придумывать лекарства от всяких болезней и для укрепления иммунной системы. Она начала работать в исследовательской организации, а Макс получил повышение в армии. Он отвечал за электронную подслушивающую аппаратуру — они пытались узнать, о чем говорят американцы в Западной Германии. Там стояли солдаты, готовые к новой войне.

Ингрид сказала, что была счастлива. Они с Максом поженились и жили в квартире в Берлине. Они хотели завести детей, но она не могла забеременеть, хотя они часто занимались сексом. У них были друзья, они ходили в разные места, но в Восточной Германии трудно было достать телевизор, пылесос, хорошую машину и другие вещи, которых в Западной Германии было полно. Но Ингрид видела, что власти пытаются сделать Германию лучше, превратить ее в страну, где люди делятся всем и заботятся друг о друге.

Макс жалел, что у них нет детей и что Ингрид не может забеременеть, и скоро изменил ей с другой женщиной. И еще он очень много пил, в основном русскую водку. Иногда он на несколько недель уезжал в Россию или в другие районы Германии, и тогда Ингрид старалась подольше сидеть на работе, чтобы не оставаться одной в квартире.

Потом Ингрид сменила место работы, устроившись в Народный медицинский центр, где лечили простых людей. Она все время встречала там больных, которые легко выздоровели бы, если бы у них были нужные лекарства, которых нельзя было купить. Она часто жаловалась людям из партии и врачам постарше (мужчинам), что у них нет необходимого, чтобы облегчить жизнь рабочим, что больница ветшает, что в палатах грязно и битые окна.

Макс все время уезжал, а дома напивался, они ссорились, и у Ингрид началась депрессия. У нее были знакомые, которые рассказывали, как хорошо на Западе, и она слышала поп-музыку по радио и думала, что в Западном Берлине жить намного лучше.

Потом Макс сказал, что другая женщина забеременела от него и он уходит к ней, чтобы жить нормальной семейной жизнью, а Ингрид совсем пала духом и даже подумывала о самоубийстве.

Полицию в ГДР называли Штази. Она следила за теми, кого считала американскими шпионами, или за теми, кто якобы хотел уничтожить социализм, а заодно за всеми, кто жаловался или ругал правительство или партию. Иногда таких людей сажали в тюрьму. Это вам не британская демократия, где можно сказать, что премьер-министр — дебил, что ты ненавидишь партию тори, и ничего тебе за это не будет. В ГДР нужно было говорить и делать то, что велело правительство, и никогда не жаловаться и не ругать страну. И уехать отсюда тоже было нельзя, разве что в сопровождении людей из Штази, которые не давали разговаривать с иностранцами и следили, чтобы человек не сбежал в западную часть Германии или в Америку.

Однажды люди из Штази пришли в квартиру Ингрид и сказали ей, что Макса арестовали как американского шпиона и что он передавал военные тайны ГДР американцам в Западном Берлине. Ингрид не поверила. Ее расспросили о Максе, и она рассказала, что он пил и что у него любовница. Тогда они спросили, знает ли она других американских шпионов, и она сказала, что нет. Тогда они пообещали, что если она что-то узнает и расскажет, то получит квартиру получше и даже машину.

К тому времени Ингрид выучила английский, чтобы читать английские книги по медицине и журнальные статьи про иммунологию. Она состояла в партии, поэтому ее выпустили в Лондон на конференцию, куда съезжались врачи со всего мира поговорить об иммунной системе. Три врача из ГДР поехали на конференцию, которая проходила в огромном доме в центре Лондона. Им твердили, что они увидят капитализм, преступность, наркотики и бедность и что рабочие там страдают, потому что живут не в социалистической стране вроде Германии. Но, попав в Лондон, Ингрид в него влюбилась. Город был ярко освещен, везде ездили красные автобусы, ходили толпы людей, в дорогих магазинах висела красивая одежда. Она слушала попсу, видела хиппи с длинными волосами и в странных шмотках, и все казалось ей ярким и интересным. Их все время сопровождали сотрудники Штази, и врачам пришлось показать все, что они везли с собой обратно в ГДР, чтобы никто не провез ничего запрещенного, например хорошую одежду или пластинки. Но у Ингрид все равно не было денег на покупки. Ей понравился Лондон, хиппи и музыка. Все люди тут выглядели счастливыми и свободными.

Когда они вернулись, Штази спрашивала их, с кем они разговаривали и что рассказывали. У Ингрид поинтересовались, говорили ли другие врачи с людьми, покупали ли они дорогую одежду, золото или пластинки. Она сказала, что нет.

Она провела в ГДР еще десять лет. Ей уже исполнилось тридцать девять. Она работала в Народном медицинском центре, занималась исследованиями иммунной системы и жила в маленькой квартире. Ей сказали, что Макса расстреляли за шпионаж, а многих других ее знакомых арестовали, включая девушек, с которыми она каталась на велосипеде, Анну и Ирену. Анна работала на правительственной радиостанции, а Ирена — на большой электростанции за городом. Их обеих посадили в тюрьму за шпионаж. Некоторых знакомых Ингрид тоже посадили, и люди из Штази следили за ней по дороге домой. Она все время думала, как бы ей сбежать и уехать в Лондон. Это стало ее главной мечтой: жить там, где ее не арестуют просто так.

Иногда она гуляла по вечерам по Восточному Берлину, подходила к стене и смотрела на другую сторону. Там виднелись жилые кварталы, краны и здания. А на стене, затянутой колючей проволокой, стояли пулеметы, чтобы никто не пытался убежать. Ингрид никогда не вспоминала детство или судьбу своей мамы. Но ей всегда было грустно, и она злилась и страдала депрессией. По ночам она слушала Би-би-си, хотя это было незаконно, и многое узнала о Великобритании — о забастовках, о панк-роке. В ГДР она не могла никому доверять, потому что люди доносили на своих друзей, чтобы получить квартиру получше или машину. Люди из Штази приходили к ней и расспрашивали о знакомых, но она всегда отвечала, что ничего не знает. Но за ней все равно следили. Если она получала от своих коллег из Англии или Америки письма или посылки, их вскрывали и досматривали.

Потом Ингрид написала статью об иммунологии: о том, как клетки крови узнают те вредные штуки, которые им нужно убить. Ингрид поставила миллион экспериментов на крысах и много пользовалась микроскопом. Статья всем очень понравилась, и Ингрид снова пригласили в Лондон на конференцию.

Штази и правительство очень долго выдавали ей разрешение, но все-таки выдали, потому что они хотели показать Западу, какая хорошая в Восточной Германии медицина. Ее сопровождали трое мужчин из Штази, которые тоже притворялись врачами и везде ходили с ней.

В Лондоне их поселили в дорогой и крутой отель в Кенсингтоне, и люди из Штази нажрались в баре и заставили Ингрид сидеть с ними и слушать их. За ними следили британские шпионы. Ингрид поняла, что один из барменов — тоже шпион, потому что он не умел наливать пиво и все время пытался перехватить ее взгляд.

Она собиралась убежать. Ей нужно было найти полицейского и сказать, что она не хочет возвращаться в ГДР, а хочет остаться в Лондоне. Она сказала людям из Штази, что у нее месячные и ей плохо, а они все уже были поддатые и не хотели уходить из бара, так что ей разрешили уйти в номер одной. Но она не вернулась в номер. Она прошла через весь отель и нашла какую-то дверь, которая вела на задний двор и в переулок, который выходил на большую улицу с магазинами и машинами. Была почти полночь, и Ингрид долго-долго шла, чтобы убедиться, что за ней не следят. Потом она пришла в полицейский участок и сказала, что она врач из Восточной Германии и хочет попросить политического убежища. У нее не было паспорта, потому что его отобрали в Штази, но зато были письма с приглашением на конференцию и партбилет. Полицейский посмотрел на ее документы и велел посидеть, пока он сделает несколько звонков. На это ушло два часа. Потом пришли два человека в костюмах и увезли ее в большое офисное здание в Лондоне. Ей дали кофе и сигарет, и она сидела там до утра.

На следующий день мы проснулись пораньше, развели огонь, приготовили кашу и чай, и Ингрид сказала, что пойдет на Магна Бра. Она надела огромную фиолетовую шляпу, взяла длинную палку, в волосы вплела кучу цветных лент, обмоталась шарфами и густо накрасилась. Пеппа сказала, что она похожа на волшебника, а я подумала, что она теперь совсем как ведьма.

— Я хочу поговорить с Богиней, — объяснила Ингрид.

Мы пошли с ней. Я взяла подзорную трубу и винтовку, потому что мы могли встретить птиц или кроликов. Мы долго лезли вверх по склону, покрытому свежим снегом. Один раз мы прошли мимо маленькой рощи старых сосен, которые серебрились на солнце, как рождественские елки в фильмах. Когда-то вся Шотландия была покрыта сосновыми лесами, но их все вырубили на дрова и строительные материалы. Сосны вырастают очень высокими. В лесу они иногда изгибаются, чтобы дотянуться до солнца, и становятся похожи на стариков. Весной с них можно набрать смолы, как Ингрид и делала.

Пока мы поднимались наверх, Ингрид рассказывала нам, во что она верит.

— Я верю, что существует Богиня-Мать, которая управляет природой и вообще всем миром. Вообще-то, вся природа и есть Богиня, и она создает любую жизнь. С ней можно поговорить, можно почувствовать ее в тепле солнца и запахе земли. Ее кожа — это мягкая трава, птичьи перья и звериный мех. Богиню можно попробовать на вкус — это вкус воды из родника и еды, собранной своими руками. Ее запах — это запах соснового леса, сухих листьев, жимолости и дубов под дождем. Ее голос слышен в пении птиц, в хрусте снега под ногами и в криках сов. Ее можно увидеть — в склоне холмов, в морской глади, в…

Она остановилась, улыбнулась нам и подняла палец:

— И в твоем лице, Пеппа. И в твоем, Сол. И в моем. В лице любой женщины.

Потом она снова двинулась вперед, опираясь на палку, и сказала:

— Я хочу встать в каменном круге и попросить благословения и прощения за все, что я натворила в жизни.

— А как ее зовут? — спросила Пеппа.

— У нее нет имени. Ее нельзя никак назвать. И нельзя познать. Но можно почувствовать.

— Давайте придумаем ей имя, — предложила Пеппа.

Я просто слушала. А потом спросила у Ингрид:

— А Мо она простит?

— Конечно. Она всех прощает, потому что никого не осуждает. Мы сами осуждаем себя, Сол. Мы — свои собственные судьи.

— Но вы говорите, что она прощает, как Бог. А Мо нужно прощение, потому что она вела себя не так, как правильные матери.

— Ты ее прощаешь? — спросила Ингрид.

Я подумала об этом.

— Если она больше не будет пить. Я ее прощаю, потому что она болела.

Ингрид посмотрела на Пеппу — он шла впереди, размахивала руками и орала песню.

— А Пеппа прощает?

— Она никогда ничего не делала для Пеппы, я сама ее воспитывала, так что Пеппе не за что ее и прощать. И потом, Пеппа ее любит. Она хочет, чтобы мы забрали ее к себе в лес.

Ингрид села на камень и посмотрела на меня:

— Богиня сделает так, что твоя мама простит сама себя. И тебе тоже нужно себя простить.

— За что? Я ничего плохого не сделала. Я убила Роберта, любовника Мо, но разве это плохо? Он ее бил. И меня. И Пеппу. И заставлял меня сосать свой хрен, когда мне было всего десять лет. И обещал, что с Пеппой так же сделает. Поэтому я ударила его ножом в горло. Три раза. А потом мы убежали и спрятались. Я все сделала так, чтобы Мо никто не обвинил.

Ингрид крепко обняла меня и прижала к себе. Я подумала, что снова разревусь.

— Ты ничего плохого не сделала, — сказала она. — Богиня даст тебе сил и любви.

Пеппа радостно вопила и махала с вершины. Потом она понеслась обратно к нам.

— Давайте звать ее Шерил!

Ингрид подумала и согласилась.

Наверху было тихо, безветренно и ярко светило солнце. Снег сверкал, как алмазы. Ингрид встала прямо посередине круга из камней, подняла руки и зашептала что-то по-немецки. Я обошла каждый камень вокруг, пытаясь почувствовать что-нибудь особенное, но ощутила только холод при каждом вдохе. Потом у меня вдруг забурчало в животе и заболело пониже. В трусах стало тепло и мокро. Я сняла штаны и увидела кровь. Постояла немного, глядя, как она капает вниз. У меня не было с собой прокладок.

Принеслась Пеппа и спросила:

— Все нормально?

— У меня месячные…

— Вау! Ингрид! У Сол месячные начались! — заорала она и затанцевала по снегу.

Ингрид прибежала ко мне и сказала:

— Сол, это же чудесно! Чудесно! Это знак Богини! Ты — женщина!

— Мне нужны прокладки, — мрачно пробурчала я. — Хрень какая-то…

Кровь уже потекла по ногам. Ингрид сорвала с себя шелковый шарф, в который заворачивала мох, и протянула мне:

— Возьми.

Я затолкала его в трусы, чтобы он все впитал. Ингрид снова меня обняла.

— Это настоящее волшебство, Сол.

— Ты теперь можешь родить лялю, — заметила Пеппа и убежала к камням.

Потом мы шли назад, и мне было очень плохо, и болел живот. Ингрид все время меня обнимала, а Пеппа тащила ее палку и винтовку.

Когда мы вернулись в лагерь, Ингрид вскипятила большую кастрюлю воды, я вымылась у огня, нашла прокладку, надела чистые трусы, штаны, майку, свитер и флиску. Ингрид тем временем закопала в золу три большие картофелины. Я сожгла окровавленные трусы и кинула штаны в пруд, чтобы они отмокли. Мы сидели у костра, пока картошка не испеклась, а потом съели ее с маслом, фасолью и хлебом. У меня все время болел живот, так что я приняла ибупрофен, а Ингрид завернула горячий камень в полотенце и велела мне прижать его к животу. Было очень приятно.

Затем она накинула мне на плечи одеяло. Я сидела у костра, смотрела в пламя и видела, что дрова в середине костра светятся белым светом, потом, ближе к краю, желтым, оранжевым, тускло-красным, а после остаются только угли, по которым иногда пробегают маленькие голубые огоньки. Лицо немного жгло, а животу было тепло от камня. Мысли стали очень медленными, я тихонько вдыхала холодный воздух и нюхала дым.

Ингрид помыла посуду в ручье и поставила ее у костра сохнуть, а Пеппа вытащила одеяло, завернулась в него и села на бревно читать свою книжку. Темнело. На самом деле, с каждым днем темнело все раньше и раньше. Наверное, начался ноябрь.

Ингрид села рядом и обняла меня, а я привалилась к ее плечу. Я ненавижу, когда меня трогают, но Ингрид мне нравилась.

— Нам нужно забрать вашу маму? — спросила Ингрид.

Пеппа тут же оторвалась от книжки.

— Сол, мы же ее заберем?

— Где она? — снова спросила Ингрид.

— В каком-то приюте для алкоголиков. Ее загнали туда, когда мы убежали. Дотуда двадцать шесть миль.

— Мы можем пойти сейчас? — обрадовалась Пеппа.

— Если она хочет, то может уйти, — добавила Ингрид. — Пребывание там добровольное. Она знает, где вы?

— Нет. Она, может, думает, что мы умерли.

— Смотрите. Детоксикация и реабилитация занимают обычно около четырех недель. Но и после этого ей придется ходить на собрания каких-нибудь анонимных алкоголиков. У них есть программа групповой терапии, это очень эффективно. Ей нужна будет поддержка.

— Если она не пьет, может жить с нами, — сказала я. — Мы о ней позаботимся.

Пеппа запрыгала.

— Мы построим ей шалаш и научим разделывать кроликов!

— Ты можешь представить, как Мо разделывает кроликов? — спросила я.

— Сол, а как нам до нее добраться, чтобы тебя не поймали? Если меня или тебя увидят, нас заберут и отнимут у Мо.

— Возьмем машину, — предложила Ингрид, — доедем прямо до места. Посмотрим, что там. Подождем, пока она не выйдет на улицу. Она же курит?

— Ага.

— Ну вот. Посмотрим. Подождем, пока она не выйдет покурить. Все ходят курить в таких местах. И тогда я поговорю с ней и спрошу, хочет ли она пойти с нами. Тайком. Никто не узнает. Тогда она сможет выскользнуть и прийти к нам. И мы вернемся сюда все вместе.

— А где мы возьмем машину? — засомневалась я.

— Я ее угоню. Из гаража на трассе. Если машина старая, я справлюсь.

— Вау, — сказала Пеппа, — Сол, соглашайся!

— У меня есть карта, — сдалась я.

— Отлично, — сказала Ингрид.

— А как вы угоните машину?

— Нужен кусок проволоки и отвертка. И молоток, разбить стекло. Меня мой парень научил в восьмидесятых.

— У тебя был парень? — обрадовалась Пеппа. — Красивый?

— А вы меня научите? — спросила я.

Ингрид рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Давайте я вам все до конца расскажу.

Мы согласились, и Пеппа принесла Ингрид одеяло.

После побега ее допрашивали много недель. Ей дали квартиру в Лондоне и велели рассказать все, что она знала о ГДР и СЕПГ. Она рассказывала про свои исследования, про знакомых в Берлине, про Штази. Один из тех людей, которые ее допрашивали, сказал:

— Вы в опасности. Иногда Штази казнит беженцев в назидание остальным. В Великобритании этого еще не случалось, но все когда-нибудь бывает впервые.

Ингрид жила в квартире в Лондоне и год ходила в медицинскую школу, чтобы научиться быть врачом в Англии. Сначала английские шпионы следили за ней и прослушивали ее телефон, но скоро перестали. Они думали, что она может быть шпионкой, которая просто притворяется беженкой. Но она же была не такая.

Она постоянно была одна и скоро впала в депрессию и начала думать о своем детстве. О том, что в юности она хотела уехать из Германии и не строить никакой социализм. Она думала о маме, пыталась вспомнить латышский язык, но не могла. Она думала, как страшно было, когда Берлин бомбили и когда пришли русские. Депрессия становилась все сильнее, и наконец у нее случился срыв, она все время плакала и хотела убить себя. Ее положили в больницу для сумасшедших, лечили наркотиками и водили к психотерапевту, которому она рассказывала о своей жизни, о матери и о том, что она думает и чувствует.

В больнице она провела два года. Это был большой красивый дом за городом, и за два года ей стало намного лучше, так что ее отпустили. Она устроилась работать врачом в маленьком городке. Лечила людей от диабета, рака и сердечных приступов.

Ей все еще нравились хиппи и попса, и она начала ездить на всякие фестивали, где играли разные группы и все курили траву и не только. Она познакомилась с кучей хиппи, купила фургончик и стала все лето проводить на фестивалях. Они были в Стоунхендже — это гигантский круг из вертикально поставленных древних камней в центре Англии. В день середины лета солнце встает над специальным камнем, и в этот день туда приезжают хиппи и друиды, накуриваются, поют и танцуют. Вместе с хиппи Ингрид становилось не так грустно, и скоро она уже проводила с ними каждые выходные, а потом повстречала парня по имени Мэтт. Он был моложе ее и носил дреды. Они стали встречаться, хотя, вообще-то, он ей в сыновья годился.

Тогда была такая штука, называлась Караван Мира — куча хиппи в старых фургонах и автобусах ездила во всей Англии. Они останавливались где хотели и ходили на всякие фестивали. Их было несколько сотен. Они играли музыку, плели корзины, вырезали всякие штуки из дерева и продавали их, получали какие-то деньги от государства и жили где попало.

В конце концов Ингрид стала одной из них. Она уволилась из своей больницы, взяла фургон и уехала с хиппи. Они с Мэттом катались вместе с караваном, а на остановках она лечила больных и помогала девушкам рожать. Ее называли доктор-дезертир и даже написали эти слова на ее фургоне. Она многих вылечила от всяких инфекций и кожных раздражений, а иногда и от наркотиков.

Они жили на земле, которая принадлежала лордам и богатым фермерам, так что на них постоянно наезжала полиция. Иногда копы блокировали дороги, чтобы фургоны не могли проехать, и постоянно арестовывали их за наркотики или лысые шины.

Ингрид многому научилась, живя с хиппи. Разводить костер без спичек, плести корзины из ивовых веток, собирать смолу с сосен, копать глину, лепить горшки и обжигать их в костре, чтобы они не протекали. Всю одежду она покупала в благотворительных магазинах, волосы у нее отросли, и она вплетала в них ленты и втыкала перья и цветы.

Мэтт был механиком и научил ее чинить машины и заводить их без ключа. Еще она научилась менять шины, ремонтировать тормоза, а однажды они с Мэттом разобрали весь двигатель своего «фольксвагена» и перебрали коробку передач.

Она любила Мэтта. Он был высокий и редко мылся, так что Ингрид заставляла его купаться в реках, если они попадались по дороге. Сама она постоянно кипятила воду, мылась и стирала одежду, потому что не любила, чтобы от нее пахло.

Она прожила с хиппи примерно два года и объездила всю Англию, побывала на всех фестивалях и во всех лагерях. Они собирались в Стоунхендж в день летнего солнцестояния — это 21 июня, самый длинный день в году. Полиция заблокировала все дороги, и не пускала никакие фургоны и автобусы, и заставляла пассажиров выходить из машин. Лето было теплое, и толпа хиппи попыталась пробраться к Стоунхенджу пешком.

И тогда на них напали сотни копов с пластиковыми щитами и дубинками. Хиппи было человек семьсот, а копов со всей Англии собрали в два раза больше. Их лупили дубинками и теснили лошадьми — и детей, и женщин, и даже беременных. Ингрид и Мэтта арестовали, Мэтту сломали руку, пнув его. Ингрид пыталась вырваться у двух копов сразу, и тогда на нее надели наручники.

В тот день арестовали сотни хиппи. Их держали в полицейских участках в ближайших городах и обвиняли в неповиновении полиции и сопротивлении. Это был самый массовый арест в истории Англии. В газетах его назвали «Битвой на бобовом поле», но Ингрид сказала, что это было настоящее побоище.

Потом их отпустили. Ингрид и Мэтт вернулись на поле и нашли там свой фургон — его помяли и разбили все стекла. Они его с трудом завели и уехали вместе с остальными. Мэтт пошел в больницу, и ему наложили на руку гипс. Несколько дней они провели в меленьком городке, Мэтт нашел нужные детали и починил фургон. Оттуда они уехали на север.

А правительство поставило вокруг Стоунхенджа забор, построило центр для посетителей и стало брать деньги с желающих посмотреть. Хиппи туда больше не пускали.

У Ингрид опять началась депрессия. Она думала, что в Британии безопасно, что полиция тут хорошая и не нападает на людей просто так, не сажает их в тюрьму ни за что и не заставляет делать то, что они не хотят. Она считала, что такое случается только в ГДР или в Германии при нацистах, но в Великобритании при демократах, где все должны были быть свободны и делать, что нравится, творилось то же самое.

Они ехали на север, и депрессия ее все усиливалась. Несколько недель они провели в Озерном краю, и Мэтт заработал немного денег починкой машин в гараже. А потом люди из городского совета заставили их уехать, пригрозив, что, если они останутся на парковке, их арестуют.

Ингрид сказала, что они поехали в Шотландию, потому что тут другие законы и можно стоять лагерем, где захочешь, и тебя никто не выгонит и не арестует, если ты не хулиганишь и не жжешь деревья.

Депрессия не кончалась, они пытались раздобыть денег на еду и бензин, и уже приближалась зима, но зато страна оказалась очень красивой. Гораздо красивее Англии. Тут были настоящие горы, огромные озера и пустоши. Ингрид сказала, что никогда еще не видела таких красивых мест. И шотландцы ей понравились, хотя поначалу она не понимала, что они говорят. Они уехали в Хайленд и нашли там кучу мест для стоянки. Первую зиму они провели в фургоне, в лесу под Форт-Уильямом. Из окна они видели Бен-Невис. Шел снег, было холодно, но в фургоне стояла печка, а потом и деньги появились.

Мэтт устроился на работу. Он пилой валил деревья в лесу, а иногда управлял машиной, которая делала то же самое. На несколько месяцев они сняли маленький коттедж, где была настоящая кровать и гораздо больше места, чем в фургоне. Ингрид шила одежду и плела корзины.

Весной они починили фургон, объехали всю Шотландию, а потом уплыли на пароме на Оркнейские острова. Там они увидели стоячие камни, дома, которым больше четырех тысяч лет, и гробницы, где вождей древних племен хоронили вместе с семьями.

На островах они провели зиму в фургоне. Мэтт работал у фермера, а Ингрид плела корзины и иногда продавала их в городе. Всю зиму лил дождь. Иногда у Ингрид снова случалась депрессия, потому что дни были очень короткие, а Мэтт иногда ездил в город и ходил в паб с парнями с фермы. Ингрид не ходила с ними, потому что была старше всех и думала, что Мэтту нужно проводить время с людьми своего возраста.

Весной они вернулись на материк, поехали на юго-запад, покатались по Хайленду, проехали весь Аргайл и несколько месяцев провели на острове Мулл, где целый день светило солнце, а вода была зеленая и чистая. Они жили на пляже, купались и собирали мидий, крабов и ракушки. Мэтт ловил рыбу, обычно макрель, а по вечерам они жгли огромные костры из плавника. Однажды какой-то рыбак подарил им мешок крупных креветок, которых не смог продать, и они приготовили их на горячих камнях на пляже, любуясь заходящим солнцем. Ингрид сказала, что ничего вкуснее она в жизни не ела.

Осенью они поехали дальше на юг, проехали Эршир и Галлоуэй и остановились в деревушке Айл-оф-Уиторн, самой южной точке Шотландии, откуда видно Англию, Ирландию и остров Мэн.

Потом они вернулись в Галлоуэй и уехали в лес. По лесным дорогам можно было забраться очень далеко от людей. Первую зиму они провели совсем недалеко от нынешнего лагеря Ингрид.

Ингрид волновалась за Мэтта, потому что он был совсем молодой, а ей скоро должно было исполниться пятьдесят. К тому же он любил детей и хотел ими обзавестись. Но еще он любил ее и был добрым и забавным и заботился о ней, а еще был таким сильным, что даже мог приподнять край их фургона. Ингрид знала, что однажды он уйдет от нее и, скорее всего, найдет другую женщину, моложе. Ее это не очень пугало, потому что она считала это естественным.

Они много гуляли по лесу и пустоши, поднимались на Магна Бра, собирали дрова, ставили силки на кроликов и ловили рыбу в озерах. Иногда они ездили в город, а через несколько месяцев начали получать пособие. Ингрид читала много книг, которые брала из библиотеки и покупала у букинистов. Обычно это были книги о медицине, науке, а еще она читала о Боге и религии, ну и романы тоже. Ей очень понравился «Грозовой перевал» Эмили Бронте и книги Чарльза Диккенса о сиротах и людях из работного дома.

Весной, когда появились новые листья, Мэтт сказал, что хочет вернуться в Англию. Ингрид хотела остаться в Шотландии, потому что тут их не трогала полиция и власти и ей нравились лес и холмы. Она отпустила Мэтта и долго плакала, когда он ушел.

Несколько недель она прожила в фургоне одна, а потом вернулась в город, сняла маленький домик у реки и решила остаться там на несколько лет. За домик платил город, она получала пособие и очень много читала. Примерно через два года она решила, что снова может стать врачом, и написала письмо в учреждение, которое выдавало лицензии. Ей пришлось на год поехать в Глазго учиться, потом поработать в больнице, а потом ей снова дали лицензию.

Она узнала, что старый врач в городке в Галлоуэе умер и им нужен новый. Она написала туда, и ее приняли. Она стала врачом в маленькой клинике на главной улице и сняла домик неподалеку. Ей исполнилось пятьдесят три.

Следующие четырнадцать лет она работала врачом. Она перестала носить хипповскую одежду, выглядела, как все, стриглась и надевала туфли, а не тяжелые ботинки. Она подружилась с жителями городка, и все ее очень любили. Старики считали ее англичанкой из-за смешного акцента, но все равно прекрасно к ней относились. Она была хорошим врачом, много читала медицинских статей и ездила на разные курсы учиться новым процедурам. Приступы депрессии случались редко, и она почти не думала про детство, про ГДР, про Макса, про побег, про битву на бобовом поле и про Мэтта. Потом ГДР стал просто частью Германии, Берлинскую стену разрушили, и людям больше не нужно было просить убежища в других странах. Ингрид решила, что не хочет возвращаться, потому что ей нравилось работать врачом и жить в маленьком домике. Она завела сад, выращивала овощи, подружилась со стариком по имени Дональд, который жил неподалеку и тоже выращивал овощи. Его жена умерла от рака, и они с Ингрид стали вроде как встречаться, хотя были уже старые. Дональд брал ее ловить рыбу на реку Кри, и Ингрид поймала лосося, а он учил ее делать блесны. Ингрид приглядывала за ним, потому что у него было больное сердце и он не мог бегать и есть сливочное масло. Они много разговаривали, рассказывали друг другу свою жизнь. Он служил в армии в Германии в шестидесятых, когда строили Берлинскую стену, и немного говорил по-немецки, а она научила его говорить поприличнее. Дональд держал собаку по имени Селедка, и они гуляли с Селедкой по всему городу, а иногда ходили в лес, где она гонялась за кроликами.

Они слушали хипповскую музыку из шестидесятых и танцевали в маленьком домике, а Дональд делал вид, что играет на невидимой гитаре.

Дональд просил ее выйти за него замуж, но она сказала, что слишком стара для этого и что ей нравится жить одной. Тогда он сказал, что о них сплетничают, но ей было все равно. Она любила этого человека, но не так, как Макса или Мэтта. Скорее как собачку, которую можно гладить.

Ингрид научилась печь хлеб, купила специальную печь, лепила горшки на гончарном колесе, расписывала их и обжигала. Они получались красивые и блестящие. Она слепила для Дональда статуэтку Селедки — черно-белую, с огромными ушами. Дональд растил для них овощи, и по воскресеньям они ели ростбиф со своими собственными овощами и позволяли Селедке обедать вместе с ними.

Ингрид была врачом и постоянно видела, как люди умирают. Она даже подписывала свидетельства о смерти. Когда умирала женщина, она всегда думала о матери. Она не знала даже, умерла ли мать или сбежала, или ее угнали в Россию.

Когда кто-то умирает, вся его жизненная энергия выходит из тела. Это похоже на невидимое облачко, которое поднимается над человеком. Я его видела, когда Роберт истекал кровью и дергался у меня на кровати. Из него вышло что-то нездешнее, поднялось вверх, и тогда он умер. Остался только окровавленный кусок мяса.

Ингрид сказала, что видела такое много раз. Что это душа, которая возвращается к своей матери. Душа — это такая штука, которая делает тебя живым и определяет твою личность. Ингрид сказала, что у всех живых существ есть душа, и даже у камней и земли. Все души рождаются у Богини, они вибрируют с разной частотой и светятся с разной силой. Количество света зависит от частоты вибрации. Из умирающего человека выходит как раз эта вибрация. Ее можно увидеть и почувствовать, но только тогда, когда она исчезает.

Некоторые души вибрируют так сильно, что они сияют, выходя из тела, а некоторые совсем слабо, и они похожи на слизняков. Роберт был из таких. Душа из него еле выползла.

А у некоторых людей такие яркие души, что они светятся и при жизни. Например, у Пеппы. Иногда по ночам, когда совсем темно, я чувствую идущий от нее свет.

Надеюсь, Богиня послала душу Роберта на хрен.

Несколько лет Ингрид была счастлива с Дональдом и Селедкой, а потом Селедка заболела и умерла, а у Дональда началась депрессия. Однажды он разливал чай на кухне у Ингрид и вдруг схватился за грудь, упал со стула и умер. Ингрид видела, как улетает его душа, пока пыталась снова запустить сердце.

Тогда депрессия началась уже у нее. Она много думала о детстве и о людях, которых знала. Она была уже слишком старая, чтобы работать врачом, и ушла на пенсию. Без Дональда и Селедки ей было одиноко, и она часто уезжала в лес, сидела под деревьями и думала о Богине. Она вспоминала свои хипповские времена, и Клауси, и Ганси. Она вспоминала, как искала маму в развалинах Берлина. Она вспоминала, как Макс ушел от нее, как Штази его арестовала и казнила. Она думала об иммунологии и обо всем, что научилась делать.

И тогда она решила поселиться в лесу. У нее было много денег в банке, она могла бы даже купить дом, но не хотела. Она хотела жить в лесу в шалаше, ловить зверьков для еды и сидеть у костра под звездами. Так она и поступила. Продала все, что у нее было, отдала машину соседям, одежду сдала в благотворительный магазин и купила взамен непромокаемое пальто, несколько шляп, сапоги и нож. Ушла в лес, разбила лагерь и стала в нем жить.

А потом встретила нас.

Мы с Пеппой поднялись наверх, к озерам, с удочкой, спиннингом и крючками. Ингрид очень устала и сказала, что у нее болит спина — она ногами ломала ветки, чтобы сделать из них сушилку, а для спины это неполезно.

Похолодало. Чем выше мы поднимались, тем гуще становился снег. По краю леса мы добрались до самого хребта и увидели цепочку озер в долине — белых, сверкающих.

Я сидела на вершине и разглядывала озера через подзорную трубу, которая увеличивала их в четыре раза каждые десять метров. Над озерами парил орел. Казалось, что он завис в воздухе. Перья с кончиками росли из крыльев, как пальцы из руки. В подзорную трубу я видела, как перья подрагивают на ветру.

Пеппа понеслась вниз по склону к первому озеру. Она то прыгала, то плюхалась на задницу и катилась. В черной куртке от «Хелли Хансен» она была похожа на императорского пингвина. Убегая, она как будто становилась все меньше и меньше, но в подзорную трубу я видела, что она ржет и кричит. Хорошо, что я убила Роберта. И жаль, что Мо не видит, как смеется Пеппа.

Я спустилась к ней. Озеро покрылось серым рыхлым льдом с большими белыми пузырями внутри. Пеппа расхаживала по льду, и я крикнула ей быть поосторожнее. Лед трещал и скрипел под ногами. Ходить можно было только по самому краю, и я велела Пеппе не заходить далеко. Мы медленно пошли вдоль берега. Иногда раздавался звук, как будто металлом били о металл, и из-под ног разбегались белые трещины. Для рыбалки такая погода не очень подходит, но мы все равно прошли до края озера. Пеппа набрала камней и пинала их по льду к середине озера. Оно было мелкое, и подо льдом, всего в нескольких дюймах, виднелось дно, покрытое серыми и коричневыми камнями.

Пеппа встала на колени и долго рассматривала камни сквозь лед. Потом села и заскользила вперед, отталкиваясь руками. Несколько раз повернулась. Потом ткнула рукой мне за спину и сказала:

— Там какой-то мужик.

Я развернулась. С другой стороны озера к нам шел человек на лыжах. Он шаркал, раскидывал снег во все стороны и направлялся прямо к нам. Я не знала, что делать, и немедленно запаниковала. Пеппа сидела на льду и щурилась на солнце.

Он подошел ближе, и я увидела, что он молодой, светловолосый, в лыжных очках, голубой куртке, белых ботинках и перчатках. Он тяжело дышал и скалился от усилий, изо рта вылетали облачка пара.

Я не знала, убегать ли нам или нет, но он уже почти поравнялся с нами и явно нас уже увидел. Ну так и какой смысл убегать? Он остановился, поднял очки на лоб, застонал и замотал головой.

— Круто было, — улыбнулся он. — Вы тут как?

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него. Пеппа сидела на льду.

Он кивнул на озеро и расстегнул лыжи.

— Что, совсем замерзло? — Тут он увидел камень, к которому я прислонила удочку. — Думаешь, подходящая погода для рыбалки?

Он был англичанин и мажор. Он уже снял лыжи и теперь шел к озеру, продолжая разговаривать, как будто мы знакомы.

— Пришел сюда от самого Глентрула. Заколебался. А мне еще возвращаться, по всем этим камням и наверх лезть.

Пеппа встала и посмотрела на него. Вообще он был симпатичный. Волосы светлые, рыжеватые, пушистые. Глаза большие, а губы пухлые и розовые. Щеки тоже розовые, ресницы темные и длинные. Он вышел на лед, топнул — лед громко треснул, по озеру потянулась трещина.

— Вау! — Он отпрыгнул. — Круто!

Он топнул еще, и от края проделанной им дыры отскочил большой кусок льда. Показалась вода. Он пнул этот обломок к Пеппе и завопил:

— Хоккей!

Пеппа кинула его назад, он проскользил по льду и ткнулся парню в ногу, и он пнул его обратно. Пеппа заулыбалась. Ледышка скользила между ними, сверкая на солнце.

Я отошла к берегу. Они перекидывались куском льда, Пеппа смеялась и кричала, иногда промахиваясь. Этих двоих разделяло метров двадцать. Сначала парень снял очки и положил их на лед, потом стянул одну перчатку и положил ее в двух метрах от очков.

— Смотри, ворота! — крикнул он, и Пеппа заскользила к нему, пиная перед собой ледышку, как футболист. Потом она изо всех сил ударила по ледышке, которая полетела в ворота. Парень потянулся к ней, поскользнулся и упал на живот.

Лед треснул, из трещины полилась вода. Парень пытался встать. Пеппа, которая все еще скользила вперед, попала ногой в воду. Он смеялся, положив обе ладони на лед, и скреб по нему ногами. Пеппа тоже поскользнулась, упала и засмеялась:

— У меня вся задница мокрая!

Он уже сидел, вытянув ноги.

— И у меня. Я, кстати, Адам. — На него светило яркое солнце, и он мне улыбался. Пеппа встала и подошла к нему поближе. Не успела я ее остановить, как она решительным тоном заявила:

— Я Пеппа. А это моя сестра Сол. Ты англичанин?

Он вытянул руку, она вцепилась в нее и помогла ему встать.

— Да. А ты из Шотландии?

Пеппа отошла поближе ко мне.

— Ну да. У нас как бы каникулы.

Он тоже похлюпал к берегу.

— И у меня. Я с ребятами из университета остановился на другой стороне Глентрула. Нежарко тут у вас.

— Ага. А ты мажор? — спросила Пеппа.

Он нахмурился, но потом снова улыбнулся.

— Ну, не совсем. Я студент. И беговые лыжи люблю. И играть в хоккей на озере с хорошенькими девочками.

Пеппа уже наполовину спряталась за мной и выглядывала у меня из-за спины с улыбочкой. Он напялил очки обратно и посмотрел на меня.

— Правда, она похожа на огонек?

Я ничего не ответила. Я толком не поняла даже, что он имел в виду. У него на лбу были золотые веснушки, а на подбородке росли рыжие волосы — он не побрился. А еще он был широкий, широкоплечий, а руки у него были большие, с длинными тонкими пальцами. Пеппа выскочила вперед и спросила:

— А у тебя девушка есть?

Он засмеялся, вытряхивая воду из перчатки, посмотрел мне в глаза и покачал головой, как будто говоря: «Ох уж эти дети». Пеппа уже стояла прямо перед ним.

— Есть? Она красивая?

Он сгреб ее и стал щекотать. Она завизжала, и он перевернул ее вниз головой. Я просто стояла. Даже когда он ее схватил. Она кричала и смеялась, и тогда он поставил ее на землю, и она прыгнула на него, ткнула его пальцем в грудь и спросила:

— Девушка есть?

— Да.

— Красивая?

— Не такая, как ты.

— А как ее зовут?

— Гермиона.

Пеппа засмеялась и запрыгала.

— Это как в «Гарри Поттере»?

— Ну да.

— А она ведьма?

— Да.

— Врешь!

Он вернулся к лыжам и стал их надевать. Пеппа снова подбежала к нему:

— Ты читал «Похищенного» Роберта Стивенсона?

Он остановился, подумал секунду и сказал:

— Да. Дэви и Алан.

— Ну да. Это я и Сол, — пояснила Пеппа.

— И кто из вас Дэви?

— Я, — ответила Пеппа.

Тогда он заулыбался мне:

— Значит, с Сол нужно поосторожнее? Она умеет драться на мечах?

— Нет, но у нее есть нож, и она хорошо стреляет, и ловит кроликов, и однажды поймала щуку, и умеет строить шалаши и разводить огонь. Мы преступницы. Ты можешь стать парнем Сол. Она уже женщина, у нее месячные начались.

Вот тогда я заговорила. Точнее, заорала. Мне стало жарко, и сердце у меня колотилось, а Пеппа прыгала вокруг и ржала. Адам улыбался и крутил головой. Он посмотрел на меня мягким взглядом и сказал:

— У меня тоже есть сестренка. С ума с ними сойдешь.

Я все еще злилась и ответила просто:

— Ага.

— Снежки! — заорала Пеппа и кинула снежком Адаму в плечо. Он засмеялся, надел очки и поехал прочь.

— Пока, Пеппа! — крикнул он.

Она кинула в него еще снежок и крикнула:

— Пока, Адам!

Он остановился, поднял очки на лоб, оглянулся и сказал:

— Пока, Сол.

Я попрощалась, и он поехал вдоль озера, а потом вверх по склону, к хребту.

— Он прикольный, — сказала Пеппа, — а тебе он понравился?

— Пошли, — буркнула я.

Мы пошли назад прямо по лыжне. Адам становился все меньше и меньше и наконец исчез за холмом.

— А он про нас расскажет? — спросила Пеппа, пока мы медленно возвращались.

— А зачем ты ему сказала наши имена? И что мы преступницы?

— Он никому не скажет. Он милый. И симпатичный.

— Может, и симпатичный, но это вовсе не значит, что он хороший.

— Значит, — возразила Пеппа, — люблю красивых. У него мышцы на руках. Он тебе понравился?

— Нет.

— А вот и понравился. Ты вся красная.

— Пеппа, заткнись.

Я не люблю ее затыкать, но иногда приходится. Она считает, что все вокруг смешно, и никогда не бывает серьезной. Нельзя же доставать людей только потому, что тебе смешно. Но ей всего десять лет. Вообще жизнь серьезная штука, и нужно постоянно строить планы, но Пеппа этого пока не понимает. Она была еще слишком маленькая и многого из того, что творилось дома, не запомнила. К тому же я от нее многое скрывала. Она не видела Мо совсем пьяную и не видела, как Роберт ее бьет или как он приходит ко мне по ночам. Но иногда приходится просто действовать, решать, что хорошо, а что плохо, и приводить свою жизнь в порядок. Например, обустраивать лагерь, если ты живешь в лесу. Если лагерь чистый, удобный и продуманный, ты выживешь и твой моральный настрой будет лучше.

С холма мы видели следы лыж Адама — он уехал от нас и нашего леса туда, где пустошь переходит в широкую долину, а потом снова поднимается вверх, к Магна Бра. Уже темнело, темно-розовое солнце повисло прямо над соснами. Я решила, что волноваться из-за Адама нет смысла. В любом случае, он знает, где мы живем, а найти лагерь Ингрид невозможно.

Ингрид уже развела костер и приготовила хлеб и суп, но у нее все еще болела спина, так что после чая она села передо мной на длинное бревно, и я долго растирала ей спину внизу, где было больно. Потом она приняла ибупрофен, а я приложила ей к спине горячий камень в полотенце. После этого она отправила меня набрать снег и положить ей на спину. Кожа у нее на спине была гладкая и пахла, как сосна. После снега я снова приложила горячий камень. Она сказала, что так можно освободить защемленные нервы и заставить кровь циркулировать.

— Я старая, и кровь у меня теперь медленная, — объяснила она.

Я еще раз растерла ей спину, и она сказала:

— Спасибо. У тебя легкие руки.

Стало реально холодно, так что мы завернулись в одеяла, а Пеппа надела кроличью шапку. Мы говорили о Мо. Ингрид сказала, что нужно забрать ее пораньше, пока ей не стало хуже. Я тоже так думала. Когда она пробудет в приюте четыре недели, ее выгонят. Пеппа сказала, что мы должны построить ей шалаш, и мы решили заняться этим завтра, а послезавтра поехать за ней.

Утром я проверила, что Мо спит в своем шалаше, надела флиску и развела костер, пока все еще спали. Солнце еще не взошло. Я вскипятила чайник, приготовила Ингрид чаю из сосновых иголок, добавила сахар и отнесла чай в шалаш. Она спала, и я оставила чай у кровати.

Я поставила кеды Мо к огню, чтобы они просохли, а потом взяла винтовку и подзорную трубу и пошла прогуляться и попробовать подстрелить кролика. Я залезла на вершину холма над лагерем — туда, где росли елки, — и прошла по холму до довольно крутого обрыва. Внизу рос лес. Потом я нашла извилистую тропинку, которая вела вниз, и полезла по ней, иногда съезжая немного на заднице. Внизу рос орешник с прямыми, ровными ветками. Из них получаются хорошие стрелы для лука — я видела, как это делал Рэй Мирс. Я прошла еще вперед и нашла развалины маленького домика. Внутри давно росли деревья. Я разглядела каменную стенку и остаток дымохода. С другой стороны оказалась широкая тропа между деревьями. Я пошла по ней. Кажется, это была старая просека. Следов шин я не заметила.

Потом открылась поляна, окруженная довольно крутыми скалами. На земле лежали большие плоские камни, покрытые тонким слоем снега. Я заметила кроличий хвост и спряталась за сосной. Подождала немного и медленно вытащила подзорную трубу. На другой стороне поляны виднелись кроличьи норы. Рядом с одной лежала свежая кучка земли. Я медленно повела подзорной трубой в сторону и увидела кролика. Большого. Он насторожил уши, и у него дергались усы. Потом рядом уселись еще двое. И еще один вылез из норы, и кроликов стало четверо. Самый большой копал лапкой снег, а маленький вдруг попрыгал ко мне. Замер на полпути и посмотрел на остальных. Они разбрасывали снег и жевали траву под ним. Большой кролик сидел и прислушивался. Тогда маленький кролик снова прыгнул вперед, в мою сторону, и сел. Он смотрел на других кроликов, как будто сторожил. Остальные трое разгребали снег и грызли траву, а этот просто сидел.

Где-то далеко загавкала собака. Большой кролик трижды стукнул лапой по земле — бам-бам-бам — и все четверо бросились в нору.

Я сидела на месте. Собака снова залаяла. Хорошо, что я не выстрелила. Я не хотела убивать этих кроликов.

Я снова полезла вверх на холм, выбралась на хребет и прошла до обрыва над полянкой. Внизу виднелся лес, серо-белый от мороза, и две длинные полосы тумана, которые как будто обнимали долину, как руки. Между полосами была еле видна дорога и маленькая серая машина. Потом машина исчезла в тумане. Стало совсем тихо, и я присела на край обрыва и стала смотреть вниз. Собака снова залаяла, еще дальше, чем раньше, и послышался слабый крик:

— Арк!

Я болтала ногами, свесив их с обрыва. Мне казалось, что тишина и холод наполнили мое тело изнутри. Оно стало легким и как будто онемело. Сначала ноги и задница, потом и выше. В конце концов я превратилась просто в пустое место, которое внимательно смотрело на затянутую серебристым туманом долину. С неба падали маленькие огоньки, похожие на звезды, и я долго рассматривала их. Иногда они складывались в полосы и зигзаги, которые танцевали перед глазами, а глаза мои превратились в дыры, ведущие в ничто. Меня больше не было.

Я вернулась к реальности благодаря вороне. Она уселась на высокую сосну и каркнула прямо над моей головой. Потом к ней присоединились еще две. Я не знала, сколько времени просидела тут, но ноги у меня всерьез затекли, и мне пришлось встать и растереть их.

И тут я вдруг вспомнила про Пеппу, Мо и Ингрид и побежала. Я запаниковала, сердце у меня забилось, а голос в голове как будто твердил: «Ты этого не сделаешь». Твердил и твердил — в том же ритме, в котором я бежала. Винтовку я держала в левой руке, а подзорная труба висела на шее и колотила меня по груди. Ты этого не сделаешь. Не сделаешь. Я бежала по хребту, между огромных деревьев, топая по подмороженному снегу. Ты этого не сделаешь. Не сделаешь.

Добравшись до тропинки, которая вела к лагерю, я уже еле дышала. В груди страшно жгло, и боль отдавалась в ногах, пока я спускалась вниз, ломая ветки вокруг. Два фазана выскочили из кустов и исчезли в лесу. Потом я почувствовала запах дыма, и голос заткнулся. Последние несколько метров я прошла совсем медленно. Перепрыгнула через ручеек у пруда. Мо и Пеппа сидели, закутавшись в одеяла, и пили чай.

— Где Ингрид? — спросила я.

— Спит, — ответила Мо. — Ты в порядке?

Я тяжело дышала, и лицо у меня горело. Я зашла к Ингрид и пощупала ей лоб. Теплый.

Она открыла глаза и улыбнулась мне.

— Все хорошо, Сол, не беспокойся.

Я залезла к ней и обняла ее. Она была худая, костлявая и мелкая, как ребенок. От волос пахло дымом и соснами.

Когда Ингрид снова заснула, я вылезла наружу, к огню. Мо помешивала кашу, а Пеппа держала наготове миски и горшочек с джемом.

— Сол, что с тобой? — спросила Мо.

— Ингрид заболела.

— У нее спина болит, — сказала Пеппа, — когда она ломает ветки ногами, спине делается хуже.

— Мы за ней присмотрим, — пообещала Мо.

Мы поели каши с джемом, а потом Пеппа заявила, что хочет побегать, и унеслась в лес.

— Осторожнее там! — крикнула я, но она уже не слышала.

Я села рядом с Мо. Она свернула самокрутку. Мне еще очень многое нужно было ей сказать.

— Пошли посмотрим на барсуков? — предложила я.

— Ну пошли.

Она увидела у нашего шалаша пневматическую винтовку и спросила:

— Роберта?

— Ага. Я ее украла.

Мо долго смотрела на нее, а потом сказала:

— Ладно, пошли.

Я вытащила из костра обгоревшую ветку и нацарапала на плоском камне огромные буквы: «Ушли к барсукам» — и еще стрелку из веточек выложила.

— Она заметит, — решила Мо.

Я взяла одеяло. Ветер дул с северо-запада, так что мы немного прошли вдоль реки, прежде чем перейти ее. Мо шла и прыгала без всяких проблем. Я думала, она будет вести себя как девчонка и ныть, что у нее ноги промокли и что она не хочет лезть в грязь, но она была прямо как я: сильная, быстро лезла вверх по склону и легко прыгала по камням. Серое пальто при этом развевалось. Помогать Мо было не надо. Мы прошли по плоскому дну долины, где все еще висел туман. Здесь росли дубы, густой орешник, а кое-где еще ольха и береза.

— Давай медленно поднимемся наверх и встанем с подветренной стороны. Вдруг они выйдут.

— Хорошо, — прошептала Мо.

По берегу реки мы прокрались к норе и встали под большим дубом, метрах в пятнадцати от нее. Снаружи лежала куча земли и сухой травы, а на снегу виднелись следы. Барсуки зимой не такие активные, как летом, но они все-таки иногда выходят, особенно если поблизости есть мягкая земля, в которой можно поискать червей и слизняков.

Мы расстелили одеяло и сели за деревом, так чтобы видеть нору. Край одеяла я накинула нам на плечи. Я показала Мо, как настраивать подзорную трубу, и она долго смотрела в нее. Ветра почти не было, и нора еле виднелась сквозь туман — так, черное пятно на снегу.

Мо опустила подзорную трубу, обернулась и посмотрела на меня. Улыбнулась.

— Пеппа говорит, что у тебя начались месячные.

— Она всем это рассказывает. Офигеть, как смешно.

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Да. Ингрид мне все показала. Правда, пришлось сжечь трусы. Ингрид дала мне таблетку и горячий камень, чтобы приложить к животу.

— Прости, что меня не было рядом. Все было ужасно?

— Да нет, нормально. Ингрид сказала, что я теперь женщина.

Мы посмотрели на нору, но там было тихо. Даже вороны молчали, и листья не шуршали. Ни движения, ни шороха. Мо сидела и смотрела вперед. Потом она меня обняла, и мы еще долго так сидели.

Вдруг из норы показалась барсучья голова с двумя черными полосами. Мо напряглась.

— Сол…

Барсук вылез и остановился, принюхиваясь. Потом вылез еще один и еще. Третий немного побегал вокруг, а потом они все замерли, нюхая воздух. Первый был больше всех. Я раньше никогда не видела барсуков вживую, только в Интернете, и они оказались гораздо больше, чем я думала, и двигались очень легко и плавно. Два барсука поменьше опустили носы к земле. Один время от времени отбегал и возвращался обратно, как будто хотел поиграть. Большой барсук еще понюхал воздух и затопал по старой цепочке следов прямо к нам. Остальные пошли за ним. Мо схватила меня за руку и разинула рот. Глаза у нее горели, она лыбилась, как будто никогда ничего подобного не видела. Барсуки подходили все ближе к нашему дереву, и мы застыли на месте. Наконец мы услышали, как они скребут когтями по снегу, разглядели серые и черные шерстинки у них на спинах, которые шевелились на ходу. Примерно в четырех метрах от нас большой барсук остановился, поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Он смотрел нам прямо в глаза, а другие двое ковыряли снег носами и лапами. Потом и они подняли головы. Теперь на нас смотрели три барсука. Было очень смешно, потому что у них стали испуганные морды, а ушки встали торчком. Мо медленно выдохнула. Еще какое-то время мы так и сидели, мы с Мо и трое барсуков.

Потом послышался топот и тяжелое дыхание — я знала, что это Пеппа несется по лесу, так что я обернулась на нее посмотреть. Большой барсук медленно развернулся и потрусил обратно к норе.

— Мо! Сол! — завопила Пеппа издали, а потом подбежала к нам. Барсуки уже спрятались.

— Глазам не верю, — рассмеялась Мо.

— И я. Они обычно ведут ночной образ жизни. Я думаю, что это самка и два детеныша. Им уже почти год, потому что барсуки размножаются в феврале.

Пеппа, подбегая, услышала, что я говорю.

— Прямо как я! Я тоже родилась в феврале! — заорала она и врезалась в нас. Мы упали в кучу листьев.

— Пеппа! — вскрикнула Мо.

Я села и сгребла Пешту в охапку.

— Ингрид сказала бы, что это магия.

— Это и есть магия, — возразила Мо, — я никогда такого не видела.

Пеппа уже встала и отряхивалась от снега и сучков.

— Вы их видели? — спросила она.

— Ага.

Мы встали, вытряхнули одеяло и пошли назад. Мо рассказывала Пеппе про барсуков, и Пеппа немедленно захотела вернуться и посмотреть на них. Я сказала, что они наверняка напугались и больше не выйдут и что нам надо прийти посмотреть на них вечером, когда взойдет полная луна.

— Мо, они хотели на тебя поглядеть, — решила Пеппа.

— Это уж точно. На меня трезвую посмотреть не всем удается.

Ингрид все еще лежала в постели. Мы зашли к ней, она села и сказала, что ей плохо и что спина так и болит. Мо с Пеппой разожгли костер и сходили за дровами, а я вскипятила чайник и пошла к Ингрид. Она полулежала, подложив под себя одеяла. Лицо у нее было серое и усталое. От еды она отказалась, так что я дала ей последние четыре таблетки ибупрофена с кодеином и налила соснового чаю с сахаром.

Я рассказала ей про барсуков.

— Я их часто вижу днем, — улыбнулась она. — Они почему-то любят солнечный свет. Детенышей я видела в июне, пока они были еще совсем маленькие. Они обожают играть. А самец приходил по ночам ко мне в лагерь. Знаешь, что они делают зимой? Спускаются по реке, копают песок и глину и переворачивают камни, под которыми могут быть насекомые. Они очень сильные. Им даже холод не помеха.

— Они умеют плавать?

— Да, очень хорошо. Летом детеныши играют в реке. Я видела.

— А можно мы покажем Мо, как печь хлеб?

— Конечно, пусть она знает.

Ингрид плохо себя чувствовала и не вышла, так что мы с Пеппой и Мо замесили тесто в большой миске и испекли хлеб на огне. Мо смеялась и спрашивала:

— Вы уверены, что это так делается? — а я ходила к Ингрид показывать тесто, и она говорила мне, что делать дальше. Месить тесто было ужасно тяжело, так что мы делали это по очереди. Мо с Пеппой перекидывались комком теста, как мячиком. Пока тесто подходило у огня, я сунула картошку в золу и разожгла хлебную печь. Пеппа рассказала Мо про новую книжку. Там был мальчик и его мама, которая умирала от рака, и каждую ночь к нему в комнату приходил монстр и рассказывал страшные сказки. Мо сказала, что это очень грустная книга, но Пеппе почему-то нравилось.

Еще она пересказала Мо «Похищенного» и вспомнила все шотландские слова оттуда. Мо смеялась.

Когда тесто поднялось, я разгребла угли, и мы поставили его в печь. Мо сидела на земле и смотрела, как хлеб готовится.

— Он поднимается! И такой румяный стал! — кричала она. Когда мы вытащили хлеб и положили на камень остывать, она разволновалась. Хлеб был очень красивый и пах лучше всего на свете.

Мы отвели Ингрид в уборную и там оставили, потому что она сказала, что хочет справиться сама. Когда она крикнула, мы привели ее назад. Она попросила нагреть воды и налить в большую миску, чтобы она могла помыться. Когда стало темнеть, мы зажгли у нее в шалаше несколько свечек.

Мы с Мо и Пеппой поели картошки, сыра и хлеба, а Ингрид сказала, что не голодная, и осталась в шалаше. После чая я взяла фонарик, пошла в лес, нашла там еще один молоденький ясень и вырезала из него жердь длиной метра два. Потом я села у костра и стала обстругивать ее ножом. Я хотела склеить две жерди плоскими сторонами при помощи сосновой смолы, а потом связать их паракордом и сделать лук. Я видела на «Ютубе», как это делается. Надо просто снимать стружку, пока палка не станет совсем тоненькой на конце и потолще в середине. Резать дерево ножом Беара Гриллса было совсем легко. Несколько слоев дерева всегда прочнее одного, так мне Иэн Леки говорил.

Пеппа читала книжку при свете фонарика, а Мо пошла к Ингрид. Было совсем тихо, только огонь потрескивал. Это я люблю больше всего на свете. Сидеть ночью у костра, слушать его и резать по дереву. Подул легкий ветерок, довольно теплый, с запада.

Я слышала, что Мо с Ингрид разговаривают, но слов не различала. Потом я почувствовала запах дыма — они курили. Ингрид кашляла. Мо просидела там целую вечность, пока Пеппа читала, а я резала деревяшку.

Потом Мо ушла к себе в шалаш, пошел дождь, и я забеспокоилась, что ее шалаш может протекать. Я зашла к ней. Она уже спала. Еловые лапы отлично работали, внутри было тепло и внутрь не просочилось ни капли.

Дождь прекратился, снег весь растаял, остались только серые полумесяцы льда между камнями и за шалашами. Зато в воздухе повис густой белый туман — такой, что от входа в шалаш деревьев я уже не видела. Когда рассвело, я набрала кучку щепок и взяла дров из середины поленницы, потому что снаружи они все отсырели. Одну сухую палочку я настрогала для растопки и подложила к ней щепки и веточки поменьше. Костер сильно дымил и трещал, и над лагерем как будто повисло густое облако дыма и тумана.

А под лагерем словно лежало плоское белое море. Я едва различала деревья, которые были похожи на серые линии в тумане. Ветра не было, и на еловых крышах шалашей и на рукавах моей флиски туман оседал серебристыми каплями воды. Я положила дрова у костра, чтобы они сохли, и отправилась за водой к ручью.

Мо вышла из шалаша и пошла в уборную. Обратно она вернулась бегом, кутаясь в свое серое пальто. Села у костра и скрутила сигаретку. Я приготовила чай. Черный с сахаром, потому что у нас не осталось молока, даже пастеризованного.

Мо немного отогрелась у костра и сказала:

— Я вчера хорошо поговорила с Ингрид. Рассказала ей про нас, про квартиру, про Роберта. Про бухло. Она много об этом знает. Она лечила людей от алкоголизма. Дело в том, Сол, что я не могу оставаться здесь. И она не может. И ты. И тем более Пеппа.

— Это почему?

Мо снова закурила и потерла лоб. На пальто серебрились капельки воды.

— Понимаешь, Сол… Я знаю, что ты собиралась прятаться и жить в лесу, и у тебя получилось. И за Пеппой ты присмотрела, а я не смогла. Я все это понимаю, и мне стыдно. Я алкоголик и выживу, только если не буду пить. И для этого мне нужно жить с людьми, которые будут меня удерживать.

— Например, со мной. Тут вообще пить нечего.

— Да. Сол, я знаю, что ты хочешь мне помочь, но не можешь. Необходимо, чтобы я сама отказалась от выпивки, и для этого мне нужны люди из приюта и Иэн. Ты не должна мне помогать. Я поняла, что́ со мной не так, и не могу допустить, чтобы ты все делала и ухаживала за мной и Пеппой.

Я ничего не сказала. Я встала, взяла свой лук, села обратно и стала строгать его дальше. Мо продолжала говорить.

— И не только в этом дело. Ингрид кажется, что она серьезно заболела. Очень серьезно. Она думает, что у нее рак, и именно поэтому спина так болит. Ей очень больно, Сол. Ей нужно поехать в больницу, к нормальному врачу. Ей нужны лекарства.

— Она умрет?

— Да, наверное, если ее не лечить. Ей можно помочь, но не в лесу.

— Я не брошу Пеппу. Я не хочу, чтобы нас с ней разлучили.

— Сол, — вздохнула Мо, — я не знаю, что произойдет. Правда. Понимаешь, в приюте я должна была делать только две вещи. Не пить и быть честной. И все. Просто не пить и не врать. И мне постоянно приходилось честно рассказывать обо всем, что я сделала. Как я поступала с тобой и Пеппой. Понимаешь, Сол? Я должна была говорить правду. И если ты честно скажешь мне, что думаешь, тебе станет лучше. Мне стало.

Я поднялась и пошла к шалашу Ингрид. Она сидела на постели, закрыв глаза. Я посмотрела на нее. Она открыла глаза, улыбнулась и сказала:

— Все в порядке, — и потерла маленький шрам на щеке. Я ушла.

Поднялся ветер, который постепенно уносил туман. Внизу уже виднелись верхушки деревьев. Туман перекатывался волнами, как море. У меня быстро забилось сердце, и мне стало жарко. Грудь как будто чем-то перехватило, и я с трудом дышала. Ноги задрожали. Я отошла подальше от костра, а потом вдруг побежала.

Мо закричала: «Сол!» — но я бежала вперед, по лагерю, потом побежала вниз, в лес, к траве, папоротникам и круглым камням. Внизу туман был намного плотнее, и я не видела, что впереди, просто бежала и хватала ртом влажный воздух. Земля намокла, под ногами булькало и хлюпало, между листьев текли ручейки. Я держала в руке нож и краем глаза замечала его блеск, когда отмахивала руками на бегу. Я бежала и бежала, и кровь грохотала в ушах в такт шагам.

Я добралась до реки и сбежала к ней, перепрыгнула ее в узком месте и побежала дальше между камней, и тут какое-то дерево выступило из тумана прямо передо мной.

Я остановилась.

В голове шумело, ноги тряслись, в груди гудело. Я стояла и вдыхала туман. Я как будто оказалась в белой пещере, окруженной туманом и сероватыми стволами берез. Постепенно шум в голове умолк. Я глубоко дышала и слушала тишину.

Воздух плавно втекал в легкие. Кожу покалывало, мне стало тепло. Я как будто продолжала слышать слова Мо. Трезвость. Рак. Нельзя. Прятаться. Выжить. Честный. Правда. Боль.

Потом залаяла собака, где-то совсем близко. И я услышала голос. Кричал какой-то мужчина. И другой голос. Из-за тумана они казались плоскими. Потом послышались шаги. Мелькнуло ярко-желтое пятно. Что-то затрещало и пискнуло. Кто-то заговорил по рации, и мужской голос с ним согласился.

Я повернулась и побежала назад. Собака снова залаяла. Я рванулась вперед, промчалась через реку и побежала наверх. Туман немного рассеялся, и кровь опять зазвенела в ушах.

Я взбежала вверх по самой крутой части тропинки. Туман почти исчез. Мо с Пеппой сидели у костра. Увидев меня, Мо закричала:

— Сол! Опусти нож!

Я поняла, что до сих пор сжимаю нож. Пеппа подбежала ко мне вся в слезах. Я обняла ее, и мы вместе подошли к костру.

— Я ей рассказала, — объяснила Мо.

Туман снова поднимался вверх, и все вокруг заблестело от мелких капель воды. Я зашла к Ингрид, которая сидела на постели.

— Сол, тут в лесу люди и собаки. Я чувствую запах.

— Знаю, — отозвалась я.

Лица ее я не видела, поэтому зашла в шалаш и опустилась на колени. Она подняла голову и улыбнулась. Я увидела ее длинные белые зубы и шрам на щеке. Она смотрела на меня и улыбалась. А потом сказала:

— Боюсь, Сол, тут ты ничего не сможешь сделать. Ты уже сделала все возможное, но иногда ни на что повлиять нельзя.

Откуда-то появились слезы, но я не шевельнулась. Они просто потекли по щекам. Ингрид погладила меня по голове:

— Ты принесла мне свет. Спасибо.

Я встала и вышла, продолжая чувствовать тепло ее ладони. Вытерла слезы, чтобы Пеппа ничего не увидела. Она стояла у костра вместе с Мо и кусала губы. Костер почти погас. Только тоненькая струйка дыма тянулась вверх.

Я оглядела три шалаша: наш, Ингрид, Мо и навес из еловых лап над костром, и хлебную печь, и поленницу. С паракорда свисали трусы и футболка, в большой миске у костра стояли горшки и чашки. Винтовку я прислонила к нашему шалашу, а удочку — к шалашу Мо. Обструганные кусочки дерева, которые я приготовила для лука, лежали на плоском камне. Чашечка сосновой смолы притулилась у холодного очага. Было тихо. Мо положила руку на плечо Пеппе, и они обе смотрели на меня.

Вертолет появился внезапно. Мы не услышали даже, что он приближается. Он просто показался из-за деревьев. Винт свистел так громко, что приходилось кричать. Полиция. Я видела копов, которые выглядывали из вертолета и говорили что-то в рацию. Я схватила Пеппу за руку и велела ей бежать, а Пеппа закричала: «Мо!» — и мы побежали все вместе.

— Наверх! — крикнула я Пеппе. — К пустоши!

Пеппа вырвалась вперед, я бежала за ней, а Мо за мной. Она кричала мое имя.

Мы попыталась забраться наверх. Пеппа бежала впереди и все время оборачивалась. Мо тяжело дышала и отставала. Я подождала немного и потянула ее вверх за руку.

Вертолет сначала завис над лагерем, а потом поднялся выше. На боку у него было написано «Полиция». Мы забрались в рощу высоких сосен, где земля была покрыта толстым слоем иголок. Они насквозь промокли и хлюпали под ногами.

В голове крутились мысли: «Свали, не попадись», «Не бросай Пеппу», «Не бросай Мо». А потом я подумала об Ингрид.

Пеппа уже миновала сосны и остановилась на краю пустоши. Мы с Мо продрались к ней и встали. На пустоши неровными кусками лежал снег. Выше и ближе к Магна Бра его становилось больше.

— Куда? — спросила Пеппа.

— Нам не убежать, — сказала Мо, — нас поймают.

А я просто стояла и смотрела на камни, где снег был чистым и нетронутым, а кое-где рос вереск. Наверху снег казался особенно ярким. На мгновение ветер разогнал облака, и вся пустошь вспыхнула под солнцем, а потом снова стала серой и мрачной. Я глубоко дышала и думала. Надо остановиться и составить план. Мне нужен план. Небольшой и понятный, чтобы сразу начать воплощать его в жизнь.

— Куда, Сол? — спросила Пеппа. — Они близко.

Снег был серый и мокрый, и я не могла сделать ни шагу, и все звуки доносились откуда-то издалека. Иглы лиственницы под ногами казались совсем желтыми, а холодный воздух будто замер под серым небом. Что-то во мне менялось. Как будто внутри поселилась тишина. И белизна.

— Я не брошу Ингрид, — сказала я.

— А я тебя. — Мо обняла меня.

— Мы разделимся? — деловито спросила Пеппа.

— Нет.

Я все еще сжимала в руке нож Беара Гриллса. Я посмотрела на него и со всей силы швырнула вдаль. Он пропал в снегу и вереске.

Мы стали спускаться вниз, прошли мимо сосен и по лесочку вышли на склон. Туман почти исчез, ярко светило солнце, и все вокруг стало золотым.

Когда мы спустились в лагерь, вертолет все еще висел над полянкой, а внизу торчали трое копов. Один стоял у шалаша Ингрид и что-то говорил в рацию. Еще одного таскала по всему лагерю собака на поводке. А третий оказался женщиной, она заметила нас, буркнула что-то в рацию и пошла нам навстречу.

Пеппа танцевала по всему дому в одних трусах. Мо разговаривала по телефону, а я смотрела в окно на маленький садик. Потом Пеппа включила «Солт-энд-Пепу» на «Ютубе» и завыла: «Вперед, детка! Давай, детка!» — тряся при этом задницей.

Снова пошел снег, и улица побелела — скамейка перед дверью, садик, забор. Солнце клонилось к закату.

Мо повесила трубку.

— Иэн придет через пять минут, — пояснила она. — Пеппа, надень джинсы и новые кроссовки.

— Йо! — согласилась Пеппа, пытаясь изобразить американский акцент.

Машина Иэна загудела под окнами. Я увидела, как он выходит из машины, и пошла открыть ему дверь.

— Красотка Сол! — сказал он и обнял меня. Потом обнял Мо и спросил: — Ты как?

— Нормально.

Из комнаты выбежала Пеппа в джинсах и сказала:

— Иэн Леки похож на крекер…

— Привет, Пеппа.

— Поехали, — сказала Мо, — туда целый час добираться. Сол, холодно, надень флиску.

Я ушла в свободную комнату, где оставила шмотки. Там стояла кровать и вешалка из шалаша Ингрид, на которой висела вся ее одежда, включая китайский жакет. Пластиковые коробки с туфлями громоздились у кровати.

Пеппа села впереди, а мы с Мо сзади.

За дом заплатили социальные службы. Там было три спальни, прямо как в нашей квартире, и не было никаких лестниц. Иэн постоянно приезжал и возил нас повсюду. Он ходил с Мо на собрания группы, а со мной — к психологу и на допросы. Завтра он должен был отвезти меня в суд, где мне скажут, сколько времени я должна провести в тюрьме. Я собиралась туда с Иэном, и Мо беспокоилась, что мне будет одиноко. Я отвечала, что у меня есть адвокат, два работника социальной службы, психолог-педагог, полицейский психолог, психиатр и координатор из полиции. Да еще Иэн. И как мне тут может стать одиноко?

Меня четыре раза допрашивали в полиции, четыре раза я говорила с психологами и три — с социальными службами. Я узнала, что Мо ни в чем не обвинят, и рассказала полиции все с того момента, как я решила убить Роберта, и до побега в лес. Мне пришлось рассказать, как Ингрид угнала «роллс-ройс», потому что они все равно про это уже знали и поэтому нас и нашли. Правда, у них все равно ушло три дня, и первый день они просто шарили вдоль дороги и даже близко к нам не подошли. Я спросила, не выдал ли нас Адам, но они про него никогда не слышали. Меня допрашивали две женщины, и они были довольно милые. Не такие мерзкие, как мужики.

Меня постоянно сопровождал адвокат — Фиона Маккензи. Я ей понравилась, и она добилась того, что меня отпустили под залог. Она сказала, что в таких случаях это редко бывает, но суд прочитал отчеты психологов и социальной службы, и мне разрешили жить дома под наблюдением.

Она говорила, что меня не посадят в тюрьму, а отправят в специальное заведение для психически нездоровых детей, и что там можно кататься на лодке и лазать по скалам, и я даже решила, что это не так и плохо. Мы не знали, сколько времени я там проведу. Она говорила, что это зависит от мнения психологов, социальных работников и судьи.

Приставленных ко мне социальных работников звали Кэтрин и Нил. Они все время торчали рядом со мной и расспрашивали меня про Роберта. Они говорили, что я могу тыкать пальцем в куклу, если мне тяжело произносить слова «член» или «яйца», но я их легко говорила. Они спрашивали и про Мо, и тут мне приходилось быть осторожнее, потому что я не хотела, чтобы ее обвинили в пренебрежении родительскими обязанностями. Так что я сваливала все на Роберта и говорила, что Мо ничего не знала, готовила нам еду и даже пекла хлеб. Я даже не совсем врала, потому что она правда пекла хлеб в лесу. Они спрашивали, злюсь ли я, и я говорила, что нет. Но на самом деле я начинала злиться, когда они упоминали Пеппу. Я говорила, что с Пеппой ничего не случилось. У меня был план, и я все так рассчитала, чтобы с ней никогда ничего не случалось.

Еще меня много спрашивали про Иэна Леки. Его проверили, и судья вроде как назначил его нашим опекуном, и он мог везде нас возить и не давать Мо выпить.

Про Ингрид тоже все время спрашивали. Я рассказала им про ее жизнь с самого начала и до встречи с нами. Нил все время зевал. Я не стала говорить, что она нас обнимала, и что я заходила к ней в шалаш и даже лежала с ней в одном спальнике, и что я ее поцеловала. Иначе они бы решили, что Ингрид — старая лесбиянка, которая пыталась нас изнасиловать. Я только рассказала, что она за нами присматривала, учила нас всякому и водила разговаривать с Богиней. Я сказала, что она помогла мне, когда у меня начались месячные, что она делала свечки, пекла хлеб, сшила Пеппе шапку и купила мне подзорную трубу. Тут я заплакала и сказала им, что люблю Ингрид и лучше ее вообще никого не встречала.

Кэтрин и Нил были вроде ничего, но полные кретины. Кэтрин носила вытянутый свитер, как хиппи, и в волосах у нее были зеленые пряди, а Нил был светловолосый, все время зевал и говорил: «Угу». Он носил походные ботинки в городе, совсем новые и чистые. Они говорили, что работают над планом реабилитации для меня и Пеппы. Я хотела сказать, что у меня давно есть план, но не стала.

Пеппа до сих пор называла богиню «Шерил» и говорила о ней как о живом человеке. Она считала, что богиня выполняет все ее просьбы. Если я что-то теряла или Иэн не мог найти место для парковки, Пеппа твердила: «Просто помолись Шерил, и она все сделает…» Я понимала, что она несет какой-то бред, но Иэн считал, что она всерьез. Однажды он спросил, правда ли она настолько религиозна, и я сказала, что типа того. Когда Иэн в первый раз вез нас на собрание психологической группы, нам негде было встать, и Пеппа сказала, что будет молиться Шерил. От здания тут же отъехала машина, и мы запарковались у самой двери. «Это все могущество Шерил», — заявила Пеппа. Иэн задумался.

Они много допрашивали Пеппу и Мо, а иногда надолго оставляли нас в комнате с настольными играми, книгами и журналами. Мо говорила, что они наверняка подглядывают, не станет ли она плохо с нами обращаться. Но она ничего плохого нам не делала.

Они спросили у Пеппы, откуда у нее шрамы на руке, и она рассказала им про щуку. Тогда они задали вопрос, не было ли ей страшно в лесу, и она ответила, что боялась только, как бы нас не нашли копы.

Иэн Леки ездил в полицию и социальные службы вместе с Мо и рассказывал всем, что она болела, но теперь ей лучше, и она не пьет.

Психологи часто спрашивали, как я себя чувствую. Один из них постоянно интересовался, сержусь ли я на Мо и Пеппу, а я не понимала, почему должна на них сердиться. Еще он расспрашивал меня про убийство, и что ощущаешь, когда убиваешь кого-нибудь. Я сказала, что это зависит от объекта. Я рассказала про убийство Роберта, кроликов, рыбы и куропатки. Что я не хотела убивать оленя, хотя видела одного, и не хотела больше убивать кроликов, потому что они умеют друг друга предупреждать. Он ответил, что я говорю о событиях, а не о своих чувствах, а я сказала, что это одно и то же.

На самом деле я вообще ничего не чувствовала и не чувствую, разве что боль в груди или в голове, или то странное ощущение, когда я как будто исчезаю и смотрю на мир из пустоты. Этого я говорить не стала. Не понимаю, почему все так носятся со своими чувствами. Какой в них смысл? Важно только то, что ты знаешь и умеешь.

В машине Пеппа болтала с Иэном по-немецки. То есть тыкала пальцем в разные детали и говорила, как они называются. После возвращения из леса она выучила в Интернете очень много новых слов и иногда даже говорила целые предложения по-немецки. Когда Мо задавала ей вопросы, она иногда отвечала на другом языке, и Мо злилась.

«Warum bist du böse Mutti?», — спрашивала она, то есть «Мамочка, почему ты сердишься?» Она почти перестала ругаться по-английски, перейдя на немецкий. В машине она перечисляла Иэну немецкие матерные слова. Потом она попросила его сказать «Lecken mein Hoden».[10] Я не знала, что это значит, и Иэн тоже, но Пеппа чуть не описалась от смеха. Потом она встала на колени и посмотрела на нас с мамой. Она скакала на сиденье, глаза у нее сияли и зубы тоже.

Если социальные службы считали, что Мо и Роберт ее мучили, и ей было плохо в нашем доме, и она страдала без отца, им стоило бы посмотреть, как она ржет, прыгает и кричит: «Знаете, что он сказал?» — и как мы тоже смеемся, хотя вовсе этого не знаем.

Кэтрин и Нил, конечно, были дебилы, но сказали одну очень важную вещь. Они сказали, что мы будем вместе. Даже когда меня увезут в детскую психушку, Пеппа останется с Мо, пока Мо не будет пить.

Через неделю мне должно было исполниться четырнадцать. Пеппа пообещала, что будет петь «Тихую ночь, святую ночь» по-немецки, потому что день рождения у меня в Сочельник, но я знала, что не останусь на свободе еще неделю. Мо тоже знала, но не плакала при Пеппе. Когда утром приехал Иэн, Мо сказала, что Джеки из приюта придет подстричь ее и Пеппу. У Мо уже отросли темные корни.

Иэн сбросил скорость и начал оглядываться, а потом увидел вывеску хосписа. Шел снег. Мы молча сидели в машине. Я не видела входа, потому что снег танцевал в воздухе и над землей как будто висели серые и серебряные тени. Зато видела теплый золотой свет впереди. У парковки росло деревце, тоненькое, без листьев, а на нем висела гирлянда серебряных огоньков. Деревце качалось от ветра. Рядом с ним виднелся пруд. Снежинки падали на воду, а потом исчезали.

Мы вышли из машины и вошли внутрь.

Я очень благодарен своей прекрасной жене Джилл, без которой я никогда бы не задумал эту книгу, не начал ее писать и уж тем более не закончил бы. Она лучший человек, которого я встречал в жизни. Так же как ее, я люблю своих чудесных детишек Джимми, Молли и Сьюзи. Спасибо всей моей семье, особенно моему старшему брату Джиму и его жене Бев, а еще Падди, Мелике, Сету, Эзре, Сэди, Дэйву Пакеру, Дженни Фрай, Ричарду и Тамсин, Эндрю, Клэр и всем Финниганам и О’Брайанам из Уэльса.

Спасибо всем друзьям, которые были рядом со мной. Вас слишком много, чтобы перечислить всех поименно, но я попробую: Джон Секстон, Фредди Нолан, Дженни Фрейзер, Алан Мак-Кредди, Джо Мак-Кредди, Эилид Коуни, Руперт Криссвелл, Кейт Гилбертсон, Кэтрин Керр-Динеен, Зои Дербишир, Пит Килл, Трент Бейкер, Джон Чешир, Ник и Ники Кроухёрст и Боб Тревис.

Ну и конечно же, огромное спасибо моему агенту Кэт Саммерхайес и всей команде издательства Canongate Books. Рафаэла Ромайя, Роберт Хантер, Дженни Фрай, Джо Дингли, Рона Уильямсон, Элисон Рей и Лорен Мак-Канн — спасибо вам за ваш талант, вашу поддержку и ваш энтузиазм.

Вероятно, отсылка к фильму The Last Great Wilderness, не выходившему в российский прокат. — Прим. перев.

Мунро — разновидность шотландских гор высотой более 3000 футов (914 метров). Эти вершины названы в честь сэра Хью Мунро (1856–1919), который составил первый список таких гор в 1891 году. — Прим. перев.

Bra (англ.) — лифчик, бюстгальтер. — Прим. ред.

Известный британский телеведущий программ о выживании в условиях дикой природы. — Здесь и далее — прим. перев.

Из стихотворения Роберта Бернса «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом».

Доброе утро, дети. (нем.).

Хорошо (нем.).

Ах да. Хорошо. Один. Да. Так. Еще один. И еще (нем.).

Ручной тормоз (нем.).

«Полижи мне яйца» (нем).