Бортпроводница Кассандра Боуден не прочь развеяться между рейсами, ей не в новинку просыпаться в постели с малознакомым мужчиной. И вот опять утро из тех, что вызывают стыд и раскаяние: номер люкс, кошмарное похмелье, провал в памяти и очередной красавчик рядом. Только почему он совсем не дышит? И почему простыни залиты кровью из его рассеченного горла?
Одинокая женщина в арабской стране, Кэсси не осмеливается обратиться в полицию. Поэтому ей приходится отчаянно лгать — и по пути в аэропорт вместе с экипажем лайнера, и в полете до Парижа, обслуживая салон первого класса, и в Нью-Йорке, где ее встречают агенты ФБР. И теперь единственный способ выпутаться из паутины лжи — докопаться до правды, узнать, что на самом деле произошло в той дубайской гостинице…
По мотивам этого романа снят знаменитый одноименный телесериал с Кейли Куоко в главной роли («Теория большого взрыва»).
v 1.0 — создание файла — shum29
v 1.2 — вычитка
Мужчины боятся, что женщины высмеют их.
Женщины боятся, что мужчины их убьют.
Сначала она ощутила запах гостиничного шампуня — что-то восточное, с нотками аниса, — потом, открыв глаза, отметила, что свет из окна немного иной, не такой, как в номерах, где обычно останавливается экипаж. Утреннее солнце пробивалось в щель между бархатными (какой шик!) шторами; белая полоса тянулась от пола до потолка и падала на ковер. Она моргнула — не потому, что солнце било в глаза, а потому, что где-то за ними глухо колотилась боль. Хотелось пить. Понадобится цунами, чтобы унять надвигающееся похмелье. Хорошо бы принять адвил, но, похоже, до таблеток, которые она в такие моменты закидывала в себя, как конфетки, добраться будет трудновато. Они в аптечке в ее номере. В другой гостинице.
Это точно не ее отель, значит — его. Неужто вернулась? Похоже на то. Она была уверена, что ушла. Ушла в куда более скромную гостиницу, предоставленную авиакомпанией. По крайней мере, так планировалось. В конце концов, ей сегодня утром в рейс.
Она перевернулась на спину. Мозг осторожно нащупывал вопросы, самым важным и самым привычным из которых был: сколько времени? Часов не видно — похоже, стоят по другую сторону кровати. На прикроватной тумбочке с ее стороны — телефон и фарфоровый поднос с финиками, песочным печеньем и тремя идеальными кубиками рахат-лукума, в каждый из которых воткнута серебряная шпажка размером с зубочистку.
Сколько времени? В 11:15 нужно быть в вестибюле гостиницы — своей гостиницы — вместе с экипажем, откуда микроавтобус повезет их в аэропорт. Рейс до Парижа. Об остальном она подумает позже. В частности, как найти в себе силы спустить ноги с кровати и сесть — задача, которая, судя по всему, потребует храбрости, достойной олимпийского гимнаста.
Она медленно и глубоко вдохнула через нос, издав тихий свист, и на сей раз ощутила запах, более отчетливый, чем аромат аниса, — запах секса. Да, номер, без сомнения, благоухал дорогим шампунем, но она чувствовала, что от нее — и от него — исходит оставшийся с прошлой ночи запах телесных выделений. Он тихонько спал рядом. Она увидит его, когда повернется. Когда сядет на кровати.
Господи, надо было отвести его к себе. Но за ужином он протянул ей ключ от своего номера, сообщил, что вернется к девяти, и попросил подождать. Что она и сделала. Она оказалась в люксе, огромном — больше ее квартирки на Манхэттене — и безупречно обставленном. В гостиной стоял кофейный столик, инкрустированный перламутром, отполированные деревянные поверхности отражали свет, словно полная луна. В баре обнаружилась бутылка скотча — в настоящем баре, а не в минибаре и не в холодильнике из общежития, на единственной полке которого стоит пара банок диетической колы. Все это наверняка стоило не меньше месячного содержания ее нью-йоркской квартиры.
Она снова закрыла глаза — на сей раз от стыда и отвращения. Она напомнила себе, что это в ее стиле — да-да, она именно такая, — попытавшись хоть немного сбить накал овладевшего ею презрения к себе. Ведь она отлично развлеклась прошлой ночью? Ну конечно! Скорее всего.
Проснувшись, она с надеждой предположила, что напилась до отключки, но теперь поняла, что напилась она до потери памяти. Опять. Различие между этими двумя знакомыми ей состояниями крылось не только в терминах. Напиться до отключки унизительно в процессе — женщина лежит, уткнувшись лицом в диванные подушки, и не в курсе, что вечеринка продолжается. Стыд за пьянку до потери памяти накатывает поутру, когда просыпаешься рядом с незнакомым мужиком, понятия не имея, как попала в его постель. Она вспомнила номер отеля и его постояльца — уже хорошо, — но в памяти зияли бездонные провалы. Последнее воспоминание — она уходит. Перед мысленным взором мелькают картинки: вот она одевается и покидает люкс. А постоялец в потрясающем гостиничном халате — гладком черно-белом, как зебра, снаружи, махровом с изнанки — шутит по поводу разбитой бутылки «Столичной», которую надо убрать. Бормочет, что разберется с лужей водки и острыми, как кинжалы, осколками утром.
И все-таки она здесь. Снова в его постели.
Она вздохнула — медленно, осторожно, стараясь не усугублять надвигающуюся боль. Наконец приподняла голову и ощутила прилив тошноты, комната закружилась перед глазами. Она немедленно уронила голову, и пышная пуховая подушка нежно ее приняла.
Они познакомились в самолете. Ей понравился запах его одеколона с древесными нотками. Он представился русским и сообщил, что любит русских. Да, он американец, парнишка с юга, но его предки из России, и у него русская душа. Пушкин. «Евгений Онегин». Какие-то «плоды сердечной пустоты». Русские вливают деньги в его хедж-фонд, объяснил он с лучезарной улыбкой — именно лучезарной, а не самодовольной. Так по-детски. Безумные олигархи для него — добрые дядюшки. Плюшевые мишки в его руках, а не бурые медведи.
Сейчас одеколоном не пахло. Она вспомнила, как принимала душ вместе с постояльцем номера. В огромной изысканной ванной, выложенной мрамором в черно-белую полоску. Таким же мрамором была облицована скамейка, на которую он сел и усадил гостью себе на колени, пока мыл ей голову тем самым шампунем с анисом.
Его звали Александр Соколов, и, как она предположила, ему было немного за тридцать — на семь-восемь лет младше ее. Он предпочитал, чтобы к нему обращались Алекс, потому что Ал, как он пояснил, звучит слишком по-американски. В совершенном мире, признался он, его бы называли Александром, потому что так его имя звучит по-русски. Но когда он начал работать, босс предложил ему остановиться на имени Алекс — намеренно нейтральном, что было важно, учитывая, как много поездок по миру предполагала его работа. Вырос он в Виргинии — хотя в его речи не слышалось и намека на южный акцент, — а сейчас жил на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, и руководил фондом в компании «Юнисфер ассет менеджмент». Он хорошо знал и любил математику, что и стало секретом его успеха: его фонд обеспечивал громадные прибыли, приводившие в восторг клиентов по обе стороны Атлантики. Было очевидно, что он обожает свою работу. Впрочем, он уверял, будто нет ничего скучнее, чем управлять чужими деньгами, и с радостью слушал свою собеседницу. Ее рассказы и байки о трудовых буднях совершенно его заворожили.
Во время перелета в Дубай пассажир с места 2С спал мало, если вообще спал. Он работал на ноутбуке, смотрел фильмы и флиртовал с ней. Он успел узнать о ней больше, чем она о нем. Перед посадкой они договорились, что сначала немного отдохнут, а потом вместе поужинают. Условились встретиться в вестибюле отеля. Оба знали, что ужин — не более чем прелюдия.
Она еще раз прокрутила в голове его имя, прежде чем пошевелиться и встретить волну боли, осененную белыми «барашками». Повернуться лицом к лежащему рядом мужчине. Она прикинула, сколько арака выпила накануне. Крепчайшего арака. Прозрачный напиток стал будто молочным, когда они положили в него лед. А потом была еще «Столичная», которую чуть позже принесла его знакомая. Кэсси пила арак и раньше — всегда во время командировок в Бейрут, Стамбул или Дубай. Но пила ли она раньше так много? Она уверяла себя, что нет, но кого она пыталась обмануть? Пила. Конечно, пила. В один прекрасный день ее вышвырнут из авиакомпании. В один прекрасный день она подлетит слишком близко к солнцу и провалит тест на алкоголь, и это станет началом конца. Конца всему. Она ступит на путь, проложенный ее отцом, а куда ведет этот путь — известно.
Впрочем, нет, это другой путь, потому что отец был мужчиной, а она женщина. По правде говоря, алкоголики обоих полов редко приходят к счастливому финалу, но женщину могут изнасиловать.
Она вздохнула. Какая жалость, что у авиакомпании нет рейсов в Эр-Рияд. Саудийцы вообще не держат алкоголь в гостиничных мини-барах. В Саудовской Аравии ей пришлось бы носить длинное платье-абайя. Она ни за что не смогла бы ходить по улицам одна, ни за что не подцепила бы мужика и не встретилась бы с ним в вестибюле его отеля. Ни за что.
Она подумала, что сейчас все было бы нормально, если бы Алекс не ответил на звонок своей знакомой и не предложил одеться. Ее вроде звали Миранда. Кэсси уже понимала, что упилась все-таки не до потери памяти, хотя голова была как в тумане. Так вот, эта Миранда позвонила как раз в тот момент, когда они вышли из ванной — чистые, удовлетворенные, еще навеселе, — и сказала, что заскочит к Алексу, чтобы накатить чего-нибудь перед сном. Кажется, она тоже была связана с этим хедж-фондом и собиралась вместе с Алексом идти на какие-то встречи. Еще она имела некое отношение к недвижимости в Дубае, но Кэсси понятия не имела, с чего это взяла.
Когда Миранда зашла в номер, стало понятно, что с Алексом они знакомы не очень хорошо и тем вечером встретились впервые. И все же что-то их объединяло, помимо работы. Видимо, общие друзья и связи в строительстве, а в этом приморском городе, словно сошедшем со страниц научно-фантастического романа, что-то строили на каждом пятачке. У гостьи, ровесницы Алекса, были темные миндалевидные глаза и каштановые волосы, уложенные на затылке в безупречный французский пучок. Одета она была в широкие черные брюки и скромную, но элегантную красно-черную блузку. Ну и конечно, черт бы ее побрал, принять на грудь она умела. Вместе они просидели в роскошной гостиной примерно час, может, чуть дольше и вылакали водку, принесенную Мирандой. Кэсси приходило в голову, что, возможно, намечается секс втроем. Сама она не собиралась его предлагать, но наверняка не отказалась бы, если бы предложили Алекс или Миранда. По какой-то причине — из-за бухла, болтовни, окружающей роскоши? — Кэсси снова ощутила прилив желания. Алекс и Миранда сидели в креслах по обе стороны изящного кофейного столика, а Кэсси — одна на диване. И почему-то тот факт, что они находятся на расстоянии нескольких футов друг от друга, подогрел атмосферу еще сильнее. Но в конце концов выяснилось, что секс втроем не планировался. Миранда ушла, поочередно поцеловав воздух у щек Кэсси и Алекса, захлопнувшего за ней дверь. Миранда наверняка не успела дойти до лифта, а Алекс уже стащил с Кэсси одежду, разделся сам, и они снова занялись любовью, теперь в спальне на великолепной огромной кровати с изголовьем в форме арабской арки.
Но потом она оделась. Совершенно точно. Она это помнила. Она собиралась ехать в свою гостиницу. Разве она не попрощалась с Алексом, стоя у дверей люкса? Разве не дошла хотя бы до лифта — где бы он ни был?
Может быть. А может, и нет.
Какая теперь разница? Уже ясно, что она вернулась в номер и забралась обратно в постель.
Если, конечно, предположить, что она уходила. Может, сейчас она вспоминает, как шла одна из ресторана в номер после ужина? Алекс сказал, что быстро встретится с инвестором, а она пусть идет в номер, раздевается и ждет его. Она подчинилась.
И вот она здесь, снова голая.
Наконец она сделала глубокий вдох, скривилась от боли, кольнувшей глаза, и повернулась к Алексу. Вот и он. На долю секунды мозг Кэсси зарегистрировал лишь одно: что-то не так. Может, дело было в абсолютной неподвижности его тела, может, в исходившем от него змеином холоде. А потом она увидела кровь. Огромное алое пятно на подушке и глянцевую, еще не успевшую впитаться, лужицу на безупречно белых простынях. Он лежал на спине. Поперек его шеи зиял красный разрез. Видимо, кровь фонтаном выплеснулась на его грудь и подбородок. Она обволакивала черную щетину, словно мед.
Забыв о боли, Кэсси откинула простыню, вскочила с кровати и отступила к бархатным шторам, закрывавшим окно. Она застыла, обхватив себя руками, словно в смирительной рубашке, а потом заметила кровь и на себе. В волосах и на плече. На руках. (Позже, в лифте, Кэсси предположила, что от крика ее удержал лишь инстинкт самосохранения. Учитывая, как пульсировала в голове боль, собственные отчаянные вопли могли ее убить.)
Видела ли она когда-нибудь столько крови? Человеческой — вряд ли. Разве что оленьей — в детстве, в Кентукки. Но не человеческой.
По ту сторону тела у дальнего края кровати виднелись цифровые часы, на которых значилось 9:51. Через час с небольшим Кэсси должна быть в вестибюле другого отеля, готовая к обратному рейсу в Париж, а на следующий день — в Нью-Йорк.
Она скользнула спиной вниз по шторам, присела в позе бейсбольного кетчера, а потом опустилась на пол. Она пыталась сосредоточиться и решить, что делать.
Ход мыслей замедлился, когда она увидела сверкающее созвездие на ковре между изножьем кровати и элегантным шкафчиком со встроенным телевизором. Совсем недавно это созвездие было бутылкой водки, которую принесла Миранда. Остались лишь осколки и стеклянные треугольнички, которые можно было даже счесть красивыми, если бы не иззубренный край отбитого горлышка. Осознав, что это может означать, Кэсси почувствовала, как изнутри поднимается тошнота. Она бросилась в ванную, зажав ладонями рот, словно у ее пальцев был хотя бы один мизерный шанс сдержать неподвластный гравитации поток. Она едва успела добежать до унитаза.
Опираясь спиной о биде, Кэсси опустилась на пол лицом к душевой кабине и уставилась на свисавшую с потолка лейку душа. Стены покачивались. Она перебирала в уме все воспоминания о минувшей ночи, но вскоре поняла, что слишком многое остается за пеленой арака, водки и… что там еще они вчера пили? Она пыталась сообразить, что заставило ее взять горлышко от бутылки и перерезать мужчине глотку — словно оленю, которого они с отцом когда-то разделывали. Она же не кабацкая дебоширка. Она в жизни никому не причинила боли — по крайней мере, физической. Правда, о ее пьяных выходках, когда разум затмевали текила или джин, ходили легенды. Теоретически все когда-то происходит впервые, но мысль, что она убила этого парня, не укладывалась в голове. Люди рассказывали, что́ она вытворяла, будучи под алкоголем, — ее поступки были унизительными, оскорбительными и порой опасными для нее самой. Но не агрессивными.
Прежде всего, решила она, нужно убедиться, что на ручке двери висит табличка «Не беспокоить». Пока она будет разбираться, как ей, черт возьми, поступить, нужно держать горничную подальше от номера. Кэсси моргнула. Потом еще раз. Поразительно, она протрезвела от одного вида мертвого Алекса Соколова. Головную боль от очередного разрушительного похмелья и сожаления по поводу секса на одну ночь как рукой сняло.
Пару секунд она смотрела на стационарный телефон, стоявший и гостиной, и на кнопку вызова портье. Но не сняла трубку.
Вместо этого она пошла в душ. Смыла кровь с волос, отскоблила с плеча и рук, словно смолу. Она не знала, как именно исполняют смертный приговор в Объединенных Арабских Эмиратах, могла только предполагать, что более цивилизованно, чем в соседней Саудовской Аравии (по телепередачам сложилось смутное впечатление, что среди саудовцев публичное обезглавливание — зрелище чуть менее популярное, чем футбол). В любом случае проверять на своей шкуре не хотелось.
У нее было два варианта: позвонить кому-нибудь после душа или не делать этого. Застрять здесь надолго — очень надолго — или улететь в Париж через пару часов. Два слова звучали эхом в ее голове: очень надолго. Господи боже, она вспомнила несчастную американскую студентку, которая провела много лет в итальянской тюрьме, ожидая суда за убийство, которого, как она клялась, не совершала. Кэсси содрогнулась, представив, что ждет ее здесь, на Ближнем Востоке. Наверняка никто не поверит, будто какой-то человек вошел в номер, перерезал горло Алексу Соколову и не тронул его подружку. А если выбрать первый вариант, то куда сообщить о трупе в постели, в которой спала сама: на ресепшен отеля или в свою авиакомпанию? Или в американское посольство?
Все зависит от того, действительно ли она убила молодого менеджера хедж-фонда. Несмотря на очевидные улики, она почти не сомневалась, что нет. Искренне в это верила.
Конечно, по пьяни, когда набиралась до беспамятства, у нее срывало крышу. На следующее утро ей рассказывали, что она несла. И что вытворяла. Иногда ей рассказывали об этом, когда она возвращалась в бар, где успела до того покуролесить.
«Ты будто рехнулась. Вела себя вызывающе, а потом решила спеть караоке — без музыки, Кэсси, вообще без музыки, там даже не было караоке-центра — и залезла на табурет в углу».
«Полный отпад, ты шлепнулась лицом в пол у дверей женского туалета. И как ты нос-то не сломала?»
«Ты сдирала с себя одежду и уговаривала бармена заняться с тобой голой йогой».
Ей тупо везло, что ее ни разу не поймали пьяной за рулем, что за ней не числилось никаких правонарушений, а значит, она по-прежнему могла летать. Она снова подумала об отце. Наспех вытираясь полотенцем, вспоминала мужчин и ошибки прошлого, снова пересчитывала страны, где спала с незнакомцами и просыпалась с больной головой в чужой постели. И сейчас вряд ли кто-то из членов экипажа отметил тот факт, что Кэсси провела ночь в другой гостинице. Одни были едва с ней знакомы, другие встречали гуляк вроде нее. Может, она и вела себя порой безбашенно, но в этом не было ничего необычного.
Если не Кэсси перерезала глотку мужчине, который накануне нежно мыл ей голову в душе, значит следовало бы поблагодарить того, кто это сделал, что не убил и ее заодно. Такой поступок предполагал или уважение к человеческой жизни, или желание избежать случайных жертв, что противоречило жестокости, с какой он (или она, или они) убил ее вчерашнего любовника. А значит, ее могли намеренно подставить. Кто-то — возможно, та самая женщина, заглянувшая в номер выпить, — хотел повесить преступление на Кэсси. Две мысли мелькнули в голове, и она не знала, что это: нетипичное для нее здравомыслие или приступ паранойи. Первая: она не убивала Соколова, тем не менее горлышко разбитой бутылки наверняка усеяно отпечатками ее пальцев. Вторая: что, если не арак так основательно ее вырубил? Что, если ее накачали наркотиками? Их обоих накачали наркотиками. Что, если дело в принесенной Мирандой водке? По словам женщины, она притащила бутылку потому, что не знала, водится ли алкоголь в минибарах «Роял финишиан» — в каких-то отелях Дубая он есть, в каких-то нет. Это мог быть простой подарок. А мог быть не простой.
Никто из ее знакомых не подозревал, что она сейчас в номере 511 отеля «Роял финишиан». Эта мысль ее немного успокоила. Конечно, Меган и Шейн — коллеги-бортпроводники — видели, как она флиртует с «2С», но она не рассказывала, что собирается с ним встретиться. Они с Алексом постарались обсудить место и время встречи незаметно. Он не спрашивал номер телефона, а значит, ее нет в списке его контактов.
Остается только Миранда.
А вот ей известно многое. Она знает, что Кэсси бортпроводница. Знает ее имя, пусть и без фамилии. А еще именно Миранда, скорее всего, позвонит в отель, когда Алекс не придет на эту их встречу и не ответит на звонки.
В конце концов Кэсси решилась. Всякое бывало по пьяной лавочке, но глотки она никому не резала. По крайней мере, ей так казалось. Она не заглотит приманку и не позвонит на ресепшен. Она удерет из Дубая и с Аравийского полуострова как можно дальше, а уж потом будет разбираться с Мирандой, ее разоблачениями и собственным чувством вины. Потом, когда вернется в Штаты.
Итак, она положила кусок мыла и мочалку, которыми пользовалась, в свою сумочку. Она бы и полотенце прихватила, но подумала, что ее ДНК и так размазана по всей постели. И все-таки, одевшись, она взяла вторую мочалку и протерла все, к чему, как ей помнилось, она прикасалась в спальне, ванной и гостиной в надежде уничтожить отпечатки своих пальцев. Стаканы, мини-бар, бутылки — гору пустых бутылок. Пульт от телевизора. Дальше, поскольку в ее туманных воспоминаниях о прошлой ночи зияли огромные дыры, она пробежалась мочалкой по всем предметам, к которым могла прикасаться хотя бы теоретически. По ручкам дверей и шкафов, вешалкам, изножью кровати. И по красивой арке в изголовье.
Покончив с этим, она собрала все осколки, которые нашла. Мгновение Кэсси задумчиво разглядывала иззубренный край бутылочного горлышка. Могла эта штука разрезать шею Алекса Соколова с точностью хирургического скальпеля? Да кто ж ее знает? Горлышко Кэсси тоже забрала, завернув в полотенце.
Она раздвинула шторы и моргнула от яркого солнечного света и блеска воды в нескольких кварталах впереди. Номер располагался всего лишь на пятом этаже, но первый был просторным и высоким, как зал казино, и поэтому из окон открывался прекрасный вид на лазурное море.
Кэсси наказала себе поговорить с адвокатом, как только целой и невредимой вернется домой. Если вообще вернется. Так, все по порядку. Сейчас самое главное — добраться до своей гостиницы, придумать, что соврать про вчерашнее свидание на случай, если кто-нибудь спросит, и спуститься в вестибюль в 11:15. И когда самолет оторвется от земли, можно будет перевести дух. Нет, в глубине души она понимала, что даже тогда вряд ли расслабится. По крайней мере, полностью. Ни одна ее адская пьяная выходка не шла ни в какое сравнение с сегодняшней — она бросила на произвол судьбы тело человека, истекшего кровью в постели рядом с ней.
И к огромной своей досаде, все это она провернула на трезвую голову.
Табличку «Не беспокоить» на элегантном золотистом шнуре она оставила на дверной ручке: пусть труп Алекса обнаружат как можно позже. Постояла немного, пытаясь вспомнить, где тут, к чертям собачьим, лифт. Отель был огромным, его коридоры, казалось, змеились во всех направлениях. Наконец Кэсси сдвинулась с места, быстро прошла по пустым коридорам и через некоторое время отыскала двери лифтов. Кабинка добиралась до пятого этажа целую вечность, но Кэсси убеждала себя, что просто время тянется медленно — она ведь нервничает. Нет, не нервничает, она в ужасе! Она пыталась успокоить себя мыслью, что все еще может сообщить о случившемся на ресепшен и объяснить — убедительно объяснить, — что она ни в чем не виновата. Ведь пока она не сделала ничего, что нельзя было бы исправить. Просто вошла в лифт (он тоже оказался пуст — доброе предзнаменование). Но вот она уже идет по роскошному вестибюлю с пальмами, восточными коврами и пышными балдахинами в мавританском стиле (а еще видеокамерами, конечно). Ее лицо скрыто солнцезащитными очками и шарфом, который она купила вчера в аэропорту Дубая. Она проходит мимо торгового ряда внутри отеля. Вот магазин, где продают туфли от Кристиана Лубутена. А в этом торгуют только платками «Эрмес». Дальше довольно элегантный бутик с предметами искусства и безделушками. Сквозь клубы тумана пробилось воспоминание, что вчера она зашла во все три магазина. После ужина, по пути в номер. Когда ждала Алекса, у которого была встреча. В одном из магазинов ей запомнился шарф с леопардовым принтом — сияющие завихрения черных и желтых пятен, отделка из золотых бусин по краям. Она мечтала о таком, но не могла себе позволить.
Кэсси пошла быстрее, не рискуя ни с кем встречаться взглядом; миновала консьержа, носильщика и зазывал, предлагающих чай. И вот она окунулась в обжигающий жар пустыни. Прошла по аллее фонтанов, окружающих два одинаковых зеркально расположенных бассейна. Чуть было не села в такси, но вовремя остановилась. Похоже, она сделала свой выбор, так зачем множить свидетельства того, что она вообще побывала в этом отеле? Вышла на улицу — уходи. С каждым шагом решение вернуться представлялось ей все более сложным — если вообще достижимым. Каждый шаг уводил ее от предполагаемой невиновности к возможному приговору. Сейчас она сама подкрепляет показания, которые даст против нее Миранда.
Кэсси взглянула на часы. До гостиницы минут десять пешком, значит останется еще минут пятнадцать, чтобы переодеться в форму и спуститься в лобби. Может, даже двадцать, без нее все равно не уедут. Она начала было набирать сообщение Меган, что вот-вот будет, но остановилась. Сообщения — это зацепки. На мгновение она утешилась тем, что Меган сама ничего не написала. Но потом ее пришибло откровением: она так возмутительно часто исчезала из виду в заграничных поездках, даже здесь, на Ближнем Востоке, что Меган, с которой они многие годы чаще всего летали вместе, кажется, совсем не волновалась из-за ее отсутствия.
Господи, Кэсси, какая же ты балда! Полная кретинка.
И все же она стремительно двигалась вперед, потому что, подобно самолетам, которым отдала огромную часть своей жизни, только так и могла выжить. Думай как преступник.
Она повернула направо на широкую дугу подъездной дороги отеля, затем бросила последний взгляд на пальмы, фонтаны, длинный ряд лимузинов с пуленепробиваемыми стеклами и двинулась в сторону гораздо менее роскошной гостиницы авиакомпании.
Кэсси вздохнула. Она сделала свой выбор, в сотый раз приняла неправильное решение. И пути назад нет.
— Хоть фантастику снимай, безумную фантастику! Только представь фильм в цветовой гамме Тарковского. Выгляни из окна на девяносто девятом этаже «Бурдж-Халифа» — утром, пока стоит дымка. Вершины небоскребов над облаками. Шпили в небесах — буквально в небесах — вырастают из тумана. Так и знай, лучшие здания этого города построены для марсиан!
Елена кивнула. До приезда в Дубай она отсмотрела кучу фотографий и многие часы видео. В самолете она сидела у иллюминатора, и, хотя при посадке ей не удалось разглядеть огромные рукотворные острова в форме пальм, все же она насладилась видом небоскребов, словно вышедших из фильма «Бегущий по лезвию». Даже этот бар в отеле представлял собой собрание футуристических черных колонн, стеклянных обелисков и изящных светильников, сосульками свисавших с потолка. Таких высоких барных стульев она никогда раньше не видела. Дубай был вертикальным миром на плоскости моря и пустыни, аванпостом всего самого современного и передового по другую от Ирана сторону Персидского залива. Все это сильно отличалось от Газиантепа — турецкого города, в котором она провела последний месяц, преследуя свою жертву. Тот город местами напоминал кадры из какого-нибудь фильма о Ближнем Востоке периода Первой мировой. Она почти ждала, что однажды столкнется на базаре с Питером О’Тулом в костюме Лоуренса Аравийского.
— Как прошла встреча? — спросила она Виктора, только что прибывшего из «НоваСкайс».
— У них есть беспилотник, который охотится на беспилотники, — сообщил он, фактически не ответив на вопрос.
Интересно, почему не ответил? Уже сбросил со счетов то, что ему там показали, или размышляет, как применить оборудование в Сирии?
— С компом Алекса были проблемы? — поинтересовался Виктор.
Он надел черный костюм и белую оксфордскую рубашку без галстука. В баре работали кондиционеры, в лобби отеля было прохладно, градусов 18. На улице стояла сорокаградусная жара, но, пока они шли сюда, Виктор демонстрировал абсолютную невосприимчивость к высоким температурам. Елена же чуть не растаяла. Впрочем, она плавилась с того самого момента, когда вышла из здания аэропорта.
— Не было, — ответила она, протягивая собеседнику флешку, замаскированную под крохотный тюбик зубной пасты из дорожного набора, какие раздают в самолетах. — В Дубае полиция хорошо работает. Они предположат, что это сделал недовольный инвестор. Им известна наша манера реагировать чересчур жестко.
— Ты и есть недовольный инвестор. Он ведь и тебя обокрал.
— Знаю.
Она пила чай со льдом — надо было как-то нейтрализовать «Столичную», которую пришлось глушить вчера, чтобы не отстать от этой парочки идиотов-американцев. Впрочем, она вообще редко потребляла алкоголь за обедом. Виктор смаковал коктейль из ржаной водки и горькой арабской настойки. Бар располагался на втором этаже, Елена посмотрела в окно на полуденное солнце.
— Да, в Дубае полиция хорошо работает. Просто отлично, — мрачно повторил ее слова Виктор. — Даже превосходно. Как и спецслужбы. Я вспоминаю, как пару лет назад лидера ХАМАСа убили в номере отеля.
Елена кивнула. Она знала эту историю. Да все ее знали. Власти Дубая вычислили убийц с помощью видеокамер, развешанных по всему городу. Проследили их от аэропорта до теннисного клуба, где заговорщики встретились, а потом до отеля, где прикончили военачальника. Конечно, это сделал «Моссад», и дубайцы пришли в страшную ярость из-за того, что их не предупредили. В итоге они спалили агентов. Опубликовали записи с камер и выдали всех.
— Это случилось намного раньше, лет десять назад. Я еще училась в колледже, — поправила Елена.
— Ну конечно, ты еще училась. Конечно. И твой отец был еще жив, — откликнулся он с улыбкой, в которой промелькнуло нечто неприятное.
Не открытая злоба, а легкая злость. Ему не нравилось, когда его поправляли. Он знал, как сильно Елена любила отца, и напоминание о его смерти было маленькой местью. Но как только он донес свою мысль, выражение его лица изменилось.
— Алекс спал?
— Да. Точнее, валялся в отключке.
— Ты его застрелила?
— Я взяла с собой пистолет и глушитель, но в итоге стрелять не стала. Решила не рисковать и сделала все по-тихому. И еще подумала, что в некоторых кругах это сочтут проявлением особого арабского правосудия. Такое, знаете ли, более драматичное послание.
Он вытер рот рукой и посмотрел на часы:
— Не люблю драм.
Елена об этом догадывалась. Именно поэтому она пока не рассказала Виктору о бортпроводнице. Вообще-то, планировала, но никак не могла решить, стоит ли. В конце концов, та женщина была пьяна в стельку, вряд ли она запомнит хоть что-то из своей недолгой интрижки с Соколовым. Кроме того, кому она расскажет? С чего бы ей трепаться? Когда бортпроводница сообщила, что уходит — возвращается в свой отель, потому что завтра утром ей лететь в Париж, — Елена решила подождать. Тоже уйти и вернуться позже, чтобы разобраться с Соколовым. Он был не менее пьян, чем его новая знакомая, и Елене не составило большого труда стащить со столика и положить в свою сумку ключ от номера.
— Я четко сработала. Не беспокойтесь.
Она понаблюдала, как бармен смешивает шоколадный ликер с малиной, и оглядела бар, пытаясь определить, что за ничтожество заказало этот напиток. Скорее всего, блондинка-американка, сидевшая рядом с мужиком вдвое ее старше. Через мгновение выяснилось, что догадка была правильной.
— Буду беспокоиться. И тебе не мешало бы. Перестав беспокоиться, мы станем беспечны, и тогда случится какая-нибудь пакость.
Она терпеть не могла, когда Виктор читал ей нотации. Но не имело никакого смысла спорить с типом вроде него, особенно после этого замечания, вполне безобидного, по его меркам. У него были приемы и похуже, гораздо хуже. Его возмужание пришлось на восьмидесятые годы прошлого века. Он служил в Афганистане в советских войсках особого назначения, где показал себя талантливым специалистом по допросам. Он мог «разговорить» любого моджахеда. Отец рассказывал Елене, что в местах вроде Кундуза и Файзабада командиры Виктора сквозь пальцы смотрели на его методы — они давали результат, хотя и сильно напоминали те, что применялись в подвалах Лубянки в пятидесятые. Теперь он был в числе тех, кто плевал на Конвенцию о запрещении химического оружия, и лишь пожал плечами, услышав о детях, погибших в Хан-Шейхуне. В Дубай он вернулся из Дамаска.
Возможно, Елена и правда действовала беспечно — но не в том смысле, который предполагал ее собеседник. Откровенно говоря, обнаружив в номере Соколова его подружку, Елена попросту не смогла заставить себя прикончить жалкую, пьяную в дым бортпроводницу, которой просто не повезло оказаться не в том месте не в то время. Это не в ее характере, она не такая. Кроме того, за это решение ответка ей бы тоже уже прилетела.
— Вы правы, — ответила она покаянно. — Конечно, вы правы.
— Значит, Алекс бухал, когда ты с ним встретилась. Наверное, произвел на тебя не лучшее впечатление.
— Да уж.
По его губам пробежала легкая улыбка.
— Не любишь расхлябанных алкашей?
— Не люблю, — ответила она. — Не люблю расхлябанность, и точка.
По дороге Кэсси купила в аптеке пузырек адвила и проглотила три таблетки, не запивая, — невмоготу было ждать, пока доберется до своей гостиницы.
Мочалку и мыло, прихваченные из отеля, она выбросила в урну на углу. В следующую скинула полотенце и осколки бутылки из-под «Столичной», включая отбитое горлышко. Она вдруг сообразила, что на дне сумки по-прежнему лежат мелкие стекла. На подкладке, без сомнения, остались следы ДНК Соколова. Сумка сама по себе превратилась в улику. Кэсси достала кошелек, паспорт, ключи от номера и телефон. И щетку для волос. Потом извлекла пудру и тушь, на мгновение впала в панику, не находя губную помаду. Нет, зацикливаться нельзя, слишком поздно. Даже если она забыла помаду в номере, все равно туда уже не вернуться. Кэсси сложила вещи в пакет из аптеки. Пройдя еще квартал, она бросила сумку в третью урну.
Сейчас ей хотелось оказаться одной из встречных женщин, с головы до ног закутанных в темные арабские одеяния, стать такой же неприметной. Она плавилась в безумном жаре пустыни. Еще немного — и растает, как фруктовый лед.
Едва войдя в свой номер, она размотала шарф, сняла очки и закинула чемодан на одну из двух кроватей, чтобы уложить вещи. Но тут в дверь постучали, и сердце Кэсси остановилось. Вот оно. Cлужба безопасности гостиницы? Полиция Дубая? Кто-то из американского посольства? Она посмотрела в глазок: это была всего лишь Меган, уже одетая в форму авиакомпании. На Кэсси накатило облегчение пополам с потрясением — вот, значит, что она будет чувствовать всякий раз, когда раздастся стук в дверь или зазвонит телефон. И так до конца жизни? Она в очередной раз задумалась: не вернуться ли в номер 511 «Роял финишиан», не начать ли все с чистого листа?
Кэсси отогнала эту мысль и открыла дверь. Меган окинула приятельницу пристальным взглядом и протиснулась в номер, там оперлась о шкаф и снова уставилась на коллегу. Потом едва заметно улыбнулась.
— А знаешь, Кэсси, я думала, ты будешь хуже выглядеть, — заметила Меган. — Смею ли спросить, где ты была? Вообще-то, я уже начала волноваться.
Кэсси пожала плечами, стянула с шеи шарф и засунула его в кармашек чемодана. Сбросила с ног туфли на шпильках. Боже, и как ее характеризует тот факт, что она не снимает каблуки, даже когда собирается (или предполагает) напиться в стельку? Сколько раз сочетание сангрии и босоножек превращало лестничный пролет в ступень Хиллари на Эвересте?
— Серьезно? — спросила она, пытаясь обесценить беспокойство Меган.
Кэсси шагнула из юбки, спущенной на пол, и принялась расстегивать блузку.
— И почему ты волновалась?
— Ты была с тем юношей? — ответила вопросом на вопрос Меган.
Юношей? Ну да, он молод. То есть был молод. Меган уже 51 год, она на 12 лет старше Кэсси и на полтора, а то и на два десятка лет старше Алекса Соколова.
— Ты знаешь, о ком я, — пояснила коллега. — О парне с места «два-ц».
Опасаясь себя выдать, Кэсси не рискнула посмотреть Меган в глаза. Она свернула блузку в тугой рулон, сложила его пополам, выдавливая воздух, и засунула в отделение чемодана, где держала грязную одежду.
— С «два-ц»? Господи, нет. Кажется, он сказал, что работает в каком-то хедж-фонде. Звучит скучновато. Не в моем вкусе.
— Богачи не в твоем вкусе?
— Ничего не имею против богачей. Но ведь они чокнутые альфа-самцы!
— Вы с ним флиртовали напропалую, особенно перед посадкой.
Кэсси уселась на кровать (только вчера она дремала здесь днем), чтобы натянуть требуемые авиакомпанией черные колготки.
— Вообще-то, нет, — бросила она небрежно.
— Значит, ты не с ним была?
— Я же сказала, нет.
— У тебя похмелье?
— Я бы кивнула, но будет слишком больно. Да.
— С тобой все будет в порядке?
— Конечно.
Кэсси встала, подтянула колготки и осторожно наклонилась к своему чемодану, чтобы достать форму, заготовленную для обратного перелета. Выпрямлялась она медленно, стараясь унять (или хотя бы ослабить) волны тошноты, которой сопровождались все движения головой.
— Аспирин дать?
— Спасибо, у меня есть.
— Ну конечно, у тебя есть. Можно кое-что спросить?
— С кем я была, если не с тем парнем?
— Нет, я не об этом.
Кэсси промолчала.
— Почему? — произнесла Меган. — Почему ты так с собой поступаешь? Когда-нибудь тебя просто убьют. Я знаю, в Дубае безопасно. Но все-таки мы на Ближнем Востоке. И все-таки ты женщина. Тут не Париж и не Нью-Йорк.
Она села на кровать, наблюдая, как Кэсси влезает в черное форменное платье с синими и красными полосами, подчеркивающими стройность фигуры. Слово «убьют» эхом откликнулось у нее в голове, вызвав дрожь. Когда еще она видела труп? На похоронах. Не на похоронах отца, потому что после автомобильной аварии его тело уложили в закрытый гроб. На похоронах матери. А еще бабушек и дедушек, которые просили их не кремировать. Она вспомнила перерезанное горло Алекса Соколова. Кажется, его глаза были закрыты — распахнутые глаза она бы запомнила, — но от этого его гибель не представлялась ей менее страшной.
— Я в порядке, — солгала она. — Я в порядке.
Словно, повторенные дважды, эти слова стали бы правдой. Сказано — сделано.
— Да не в порядке ты, — заметила Меган, глядя на нее скептически. — Если люди в порядке, они не…
— «Они не» что? — огрызнулась Кэсси, вложив в три коротких слова всю свою злость и желание защититься (и сама удивилась своей вспышке). — Что конкретно я сделала не так?
Меган наклонилась вперед и оперлась ладонями о колени, не зная, что сказать. Интересно, с чего подруга (впрочем, нет, всего лишь коллега, дружба предполагает более близкие отношения) начнет: с секса или с выпивки? Но Меган промолчала.
— Не суди меня, — сказала Кэсси. — Я серьезно. У тебя прекрасный муж и двое милых детишек…
— Одной шестнадцать, другой тринадцать. Они уже давно не детишки, — перебила ее Меган, и это прозвучало примирительно.
— Я живу своей жизнью. Это мой выбор, не твой.
— Знаю. Я все поняла. Только успокой меня — ты абсолютно трезвая?
— Да, конечно.
— Тогда ладно, сдаюсь! Так с кем ты развлекалась?
— Да так, встретила одного типа в баре.
— Я не видела тебя внизу.
Хотя их номера располагались рядом, Кэсси была уверена, что коллега еще спала, когда она накануне вечером покидала гостиницу. Достаточно будет немного приврать.
— Мы познакомились почти сразу и скоро ушли в его отель. А ты чем занималась?
Она достала из чемодана фирменные шарфик и пояс авиакомпании.
— Шейн знает тут один японский ресторан, поужинали с ним, Викторией и Джейдой. Было мило. Потом разошлись по своим номерам и легли спать. Хорошо отдохнули.
Сначала Кэсси понадеялась, что коллега не будет читать ей ханжеские нотации, но последняя фраза убедила ее в обратном.
— Молодцы, — ответила она.
Кэсси начала было повязывать шарфик, но невольно замерла, вспомнив жуткую рану поперек горла Алекса Соколова. Она едва заметно вздрогнула, подумав, как уязвима шея.
Неверно интерпретировав это непроизвольное содрогание, Меган встала и взяла руки Кэсси в свои.
— Сделай себе одолжение, — заговорила она.
Кэсси промолчала, но почувствовала, как внутри разворачивается змея, готовая ужалить в ответ, если Меган произнесет хоть слово осуждения.
— Начни все заново, — посоветовала коллега с материнскими нотками в голосе. — В смысле, оденься нормально. Первым делом смени белье. Я задержу автобус.
Она отпустила пальцы Кэсси и оставила ее в номере одну.
Микроавтобус пробирался в аэропорт по пробкам, в переднем ряду без умолку болтал Стюарт, второй пилот. Кэсси с радостью включила бы кондиционер посильнее, чтобы легче справляться с накатывающей тошнотой, но не хотела привлекать к себе лишнее внимание. Лайнер вылетит не раньше чем через пару часов, но лучше заранее удостовериться, что в дорожном несессере есть упаковка драмамина.
— Напоминаю, это Гамбург, а мы с вами знаем, что диспетчеры там такие все из себя немцы, — рассказывал второй пилот.
Он обернулся, обращаясь во всем, кто сидел позади. В микроавтобусе было четырнадцать кресел, и все, кроме водительского, были заняты членами экипажа. Кэсси сидела в последнем ряду вместе с Меган и Шейном, забившись в угол у окна.
Командир экипажа и его семья уже целую вечность жили на Среднем Западе, но родом он был из Германии. Интересно, подумала Кэсси, второй пилот просто подшучивает над капитаном, или Германия имеет отношение к истории? Она впервые летела со Стюартом, поэтому не знала ответа на этот вопрос. Ей было известно только, что Стюарт — трепач, каких мало.
— И что бы это значило? — миролюбиво поинтересовался капитан.
Ему было за пятьдесят, он уже начал лысеть, но оставался поджарым, классически привлекательным мужчиной. За последние пять лет, с тех пор как попала на международные рейсы, Кэсси летала с ним несколько раз, и ей нравилось наблюдать, как пассажиры одобрительно кивают, заглянув мимоходом в кабину и увидев такого летчика.
— Они очень деловые, — ответил Стюарт. — С ними не забалуешь. А самолет стоит на земле. Речь о «Британских авиалиниях», значит позывной «Спидберд». Диспетчер велит Спидберду рулить к выходу «альфа два-семь». Но самолет останавливается! Совсем останавливается. Диспетчер спрашивает: «Спидберд, не можете найти выход?», Спидберд отвечает: «Как раз ищу».
— Боже, я понимаю, к чему ты ведешь, — заметил капитан со смешком.
— Ага. Рулежники уже серьезно злятся и теряют терпение: «Спидберд, вы что, никогда раньше не бывали в Гамбурге?» И капитан отвечает с этаким британским льдом в голосе: «Бывал. В сорок третьем году, так что я не садился».
Меган и Шейн вежливо рассмеялись, Меган даже понимающе покивала. Но капитан, раньше служивший в ВВС, покачал головой и спросил:
— И в каком всеми забытом ситкоме ты услышал эту древнюю хохму?
— Думаешь, это байка?
— Это и есть байка, да еще вот с такой бородой. Обычно в ней фигурирует Франкфурт.
— Ну, не знаю, — вмешалась Меган.
Она начала рассказывать что-то о своей подруге-немке, работающей в «Люфтганзе», но Кэсси занимало лишь одно — она ощутила на себе раздражение, которое испытал немецкий авиадиспетчер (реальный или воображаемый), сидя в своей башне. Микроавтобус едва двигался. Остальных пассажиров это, казалось, вовсе не тревожило: без них самолет не улетит и они наверняка доберутся до аэропорта с хорошим запасом времени. Но чем дольше они стоят в пробке, тем больше вероятность, что Кэсси все еще будет в Дубае, когда найдут тело Алекса Соколова. Табличка «Не беспокоить» давала отсрочку в пару часов, не больше. Кэсси понимала, что люди, включая Миранду, уже полтора часа строчат парню сообщения с вопросом, почему тот не явился на встречу. Теперь в любой момент в номер могут отправить гостиничных охранников, чтобы те открыли дверь.
Она выглянула в окно и увидела полицейскую машину, новенькую «ламборгини», которая толкалась в пробке рядом с микроавтобусом. Внутри сидели полицейские в темно-зеленых беретах и оливковых рубашках с короткими рукавами. Водитель, молодой парень с роскошными усами, повернул голову и встретился взглядом с Кэсси. Прикоснувшись к своему берету, он одарил ее улыбкой скорее благородной, чем игривой. Кэсси помахала в ответ, но порадовалась, что на ней солнечные очки и шарф. Она сказала себе, что еще есть шанс вернуться в отель. Даже сейчас. Наверное, еще не поздно. Она мысленно услышала, как кричит на весь салон — просит водителя остановиться и выпустить ее.
Впрочем, это если предположить, что не она убила Соколова. Она не верила, что способна на убийство, но кто еще мог это сделать? Уже пару часов ее сомнения раздувались, как воздушный шар.
Она промолчала, а микроавтобус немного продвинулся вперед, и полицейская машина продвинулась вперед; а Стюарт все разглагольствовал, и остальные члены экипажа завязывали беседы.
— А нам вообще нужны теперь пилоты бомбардировщиков? Они все еще в строю? Главный урон мы ведь наносим беспилотниками, — рассуждал Шейн.
— Спроси у Кэсси, — пробормотала Меган. — Ее зять военный.
— Правда? Он служит в авиации? Занимается дронами? Люблю их. По-моему, беспилотники — это очень круто.
— Насколько я знаю, он не имеет никакого отношения к беспилотникам, — ответила Кэсси. — И он служит в армии, а не в ВВС.
— Да? И где находится его часть? В Америке или за границей?
— Сейчас он в Кентукки. В этом штате мы с сестрой выросли. Там они и познакомились. Он служит майором на военном складе «Блю-Грасс».
— «Блю-Грасс», милое название, — вступила в разговор Джейда.
— Как же! Там занимаются химическим оружием, — пояснила Кэсси.
— Инженер на заводе химоружия? Звучит страшновато, — пробормотал Шейн.
— По-моему, он как раз уничтожает все эти страшные штуковины из наших запасов, — ответила Кэсси.
На самом деле она понятия не имела, что там происходит. Они с зятем не обсуждали эту тему. Знала только, что он занимается зарином. И вдруг, когда пробка наконец начала немного рассасываться, взвыли сирены. Пассажиры микроавтобуса встрепенулись.
— Что-то случилось, — сказал Стюарт.
— Пожарные? — предположил бортпроводник, ровесник Кэсси.
Им не довелось познакомиться поближе, потому что в их дебютном совместном рейсе он работал в экономклассе, а Кэсси в первом.
— Нет, это полиция, — ответил водитель. — К югу от нас, в Джумейре.
Почти сразу же на соседней машине замигали проблесковые маячки, и автомобиль начал толкаться в пробке, пытаясь развернуться. Кэсси задергалась, потому что отель «Роял финишиан» находился в Джумейре. Пришлось успокаивать себя мыслями, что Джумейра лежит на пересечении главных городских магистралей, а водитель делает выводы на пустом месте. Ясно только одно — полицейские машины ревут где-то позади.
— Эх, не стоило мне оставлять в лобби коробку с флагом ИГИЛ и будильником, — усмехнулся Стюарт.
— Это не смешно, Стюарт, — отрезала Джейда укоризненно и слегка возмущенно (ее миловидное, сердечком лицо омрачилось недовольством). — Ты же знаешь, какие сейчас времена и где именно мы находимся. И уж тем более не надо так шутить, если хочешь с нами подружиться.
— Я поторопился? — спросил Стюарт.
— Ты был бестактен. Шутка твоя оскорбительна и глупа.
Меган наклонилась к Кэсси и прошептала:
— Ты забыла сумку?
Та потерла глаза. Говорить, что потеряла, нельзя — ведь паспорт, кошелек и телефон при ней.
— Длинная история.
— Так расскажи.
— Пролила на сумку красное вино, пришлось от нее избавиться.
— Ты ее выбросила?
— Да.
— Где?
— Какая разница?! Забудь.
— Ты в порядке?
— Да, а что? — вскинулась Кэсси.
— Ты на меня сорвалась.
— Извини.
— И по-моему, ты вспотела.
— Я в норме.
Тем не менее Кэсси стало легче, когда Меган окликнула водителя и попросила прибавить им сзади прохлады.
Автострада «Шейх-Заид» тоже стояла. Даже когда муэдзины через громкоговорители на минаретах начали призывать верующих к полуденной молитве, лучше не стало. Микроавтобус прибыл в аэропорт довольно поздно, и экипажу пришлось сразу бежать в самолет. Он был уже подготовлен, просто чудо, что у них оставался шанс вылететь вовремя. В этом рейсе роль старшей бортпроводницы досталась Меган, следом за ней шел Шейн. Кэсси снова работала в первом классе. В ее июльском графике отмечался как перелет (Париж — Дубай), так и класс (первый). Кресло в последнем ряду салона первого класса предназначалось для воздушного маршала — грузного американца в неприметной ветровке, и Кэсси показалось, что, устраиваясь перед полетом, он за ней наблюдает. Она сделала глубокий вдох и сказала себе, что ее просто одолевает паранойя.
Предполетный инструктаж был записан на видео, но бортпроводница все равно, как на посту, стояла в начале прохода, чтобы обратить на него внимание пассажиров. В салоне никто и ухом не повел. Некоторые даже не потрудились снять наушники и оторвать глаза от своих планшетов и газет. И не потому, что все очень часто летали и знали правила наизусть. Своим поведением пассажиры подчеркивали собственное бесстрашие. Если поднимешь взгляд и прислушаешься, вдруг кто-то решит, что ты боишься летать? Или что ты не из тех счастливчиков, которые полжизни проводят в небе? Что ты здесь новичок.
Пока видеоинструктор жизнерадостно разглагольствовал о правилах безопасности на борту, Кэсси повернулась в сторону бортовой кухни, зацепилась каблуком за планку на полу и пошатнулась. Саудовец в безупречно белом таубе — по виду, топ-менеджер какой-нибудь компании — подхватил ее левой рукой.
— Спасибо, сама не ожидала, — смутилась Кэсси.
Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь спотыкалась в самолете, стоящем на земле. Ладно еще в полете во время тряски, но на земле? Что-то новенькое.
— Рад помочь, — ответил саудовец, одарив ее широкой великодушной улыбкой.
Его шею и волосы покрывала куфья, прижатая к голове темным плотным обручем-икалем. Нечаянный спаситель вернулся к деловому журналу, который читал со своего планшета.
Выпрямившись и повернувшись спиной к бортовой кухне и кабине пилотов, Кэсси заметила, что единственным человеком в салоне, наблюдавшим за ней, был воздушный маршал. Интересно, может он почуять ее страх, как какой-нибудь лев?
Самолет задержали на стоянке, и с вылетом они опоздали. Взлетно-посадочная полоса была пуста, но время неумолимо утекало. Капитан объяснил экипажу и пассажирам причину простоя: грозы над Восточным Средиземноморьем и Южной Европой. Вылет откладывается примерно на полчаса. Кэсси старалась убедить себя, что так и есть, что их удерживает только непогода, но все больше беспокоилась. И все-таки она работала. Они с Меган принесли пассажирам первого класса напитки, потом еще напитки и смесь орехов, подогретых в печке. Пассажирам экономкласса оставалось только ждать и нервничать, что они не успеют на стыковочный рейс в аэропорту имени Шарля де Голля. Кэсси постоянно поглядывала в иллюминатор, будто ожидая, что рядом с самолетом из туннелей, змеившихся под аэропортом, вот-вот выскочит полицейская машина. Иногда она замирала у переднего люка, боясь, что кто-то с другой стороны скомандует его открыть, открыть немедленно, а потом из кабины пилотов выйдет капитан и кивнет, давая на то разрешение, потому что службе безопасности понадобится вывести кое-кого из самолета. Время от времени она заглядывала в телефон в поисках новостей об американце, управляющем хедж-фонда, найденном мертвым в номере дубайского отеля. Но ничего не появлялось ни в «Твиттере», ни на новостных сайтах — по крайней мере, англоязычных.
Наконец телетрап отделился, Стюарт приказал экипажу проверить, готов ли салон ко взлету. Пора пристегнуть ремни. Они начали руление, потом покатились по ВПП, и Кэсси ощутила, как самолет вздрогнул, — значит, шасси вот-вот оторвутся от земли. Ура, полетели! Они поднимались в воздух, они покидали Дубай. В очередной раз оставляли далеко внизу лыжный курорт, построенный в закрытом помещении, заметные из космоса рукотворные острова в форме пальм, футуристические башни и шпили. Вендинговые автоматы с золотом. Самолет парил над бесконечными рядами нефтяных скважин и буровых вышек, с высоты они выглядели как скопление трудолюбивых муравьев, прикованных к земле. А потом — пустыня, бесконечная плоскость и бегущая по ней песчаная рябь, волны барханов на западном горизонте.
И тут нахлынули слезы — неожиданные и неудержимые, и Кэсси не утирала их и не пыталась успокоиться. Тушь вместе со слезами стекала по щекам. Она плакала тихо, зная, что никто из пассажиров не увидит ее здесь, на откидном сиденье. Меган могла повернуть голову и удивиться, с чего бы коллега пришла в такой раздрай, но они летали вместе достаточно часто, и Меган поняла бы, что рано или поздно Кэсси возьмет себя в руки.
Отчасти она плакала от глубокого облегчения: самолет покинул Аравийский полуостров, где приходится непросто любой женщине, и совсем уж плохо, если эту женщину подозревают в том, что она в необъяснимом приступе посткоитального безумия, подогретого араком, едва не обезглавила некоего беднягу, ворочавшего чужими деньгами. Но она понимала, что прежде всего оплакивает потерю. Теперь, когда инстинкт самосохранения, который вел ее до сих пор, потихоньку утрачивал свое влияние, она подумала о человеке, которого бросила в номере отеля. Шок постепенно испарялся, словно утренняя дымка в лучах солнца, поднимающегося над Камберлендскими горами, и она впервые погрузилась в скорбь и отчаяние, идущие рука об руку с чувством утраты.
Она мысленно перечислила то немногое, что успела узнать о личной жизни Алекса Соколова. Он был единственным ребенком в семье. Его родители жили в Шарлоттсвилле и уже подумывали о пенсии, хотя до нее им было еще довольно далеко. (Господи, как же молод был Алекс! Его родители даже не пенсионеры.) Он сказал, что занимается фондом около четырех лет — так он его и называл всякий раз, просто «фонд», — а раньше работал в «Голдман Сакс». Он управлял деньгами с тех пор, как получил диплом по математике (количественное что-то там и финансовое что-то там) в Дареме. На вопрос о работодателе он тоже ответил довольно уклончиво и назвал только имя — Дьюк, хотя она и выспрашивала подробности. Он предпочитал Толстого и Тургенева Достоевскому, хотя и настойчиво советовал ей перечитать всех трех авторов — «уже спокойно, по-взрослому, а не наспех перед экзаменами».
Он не просто заказал столик на двоих во французском ресторане в паре кварталов от отеля, но еще и сунул денег метрдотелю, чтобы их посадили в уголке и за соседним столом не было других посетителей. Сначала она решила, что это просто выпендреж завзятого позера, но, подводя ее к столику, он шепнул, что считает ухаживания глубоко личным делом и хочет этим вечером за ней поухаживать. Они выбрали блюда, которые стоили дороже всего, что она купила за три дня в Париже и Дубае. Ужин обошелся ему во столько, сколько в иные месяцы составляли все ее расходы на продукты. Он заказал рагу из телятины под белым соусом, а она петуха в вине, пошутив, что после выпитого ими арака остается только мяса в винном соусе поесть (хотя, конечно, он напомнил ей, что в процессе приготовления весь алкоголь испаряется). Они наслаждались едой, уединением и никуда не торопились. Прикончив бутылку вина, они попросили еще арака. И все же, падая в алкогольную кроличью нору, они ни на минуту не забывали о том, что находятся в Дубае. Оба бывали здесь раньше и знали, что штрафы за пьянство в общественном месте тут малоприятные. Они вели себя смирно, флиртовали в своей укромной нише, но не прикасались друг к другу. Алекс понизил голос, описывая все, что собирается с ней сделать в номере отеля, после того как к ней присоединится. Он незаметно протянул ей ключ от номера, и ее тело пронзила легкая дрожь, когда кончики их пальцев соприкоснулись.
Конечно, полиция отследит его кредитку, и в ресторане вспомнят, что он был с женщиной, наверняка американкой, потому что они разговаривали на американском английском. Кто-то, возможно, отметит, что спутница была постарше его. Но они же не привлекали внимание? Вообще-то, да, немного, когда заказали сначала арак, потом вино, а потом опять арак. Но Кэсси была уверена, что половину, возможно, даже две трети ужинавших в ресторане составляли люди с Запада. Кэсси и ее спутник не выделялись на общем фоне.
Он любил футбол, играл во время учебы. Еще больше любил сквош и до сих им занимался.
Мысль о том, что он тоже любит поддать — как минимум этой ночью, — отозвалась в ее сердце острой, тоскливой болью. Кэсси предполагала, что все, кто пьет так, как она, имеют на то причину, но не стала расспрашивать Алекса. Что толкало его на пьянство? Теперь не узнаешь. Естественно, он не пытался вызнать ее причины.
Он курил. Она давно не развлекалась с курильщиками, но поцелуи Алекса не оставляли ощущения, будто лижешь пепельницу. Скорее, было в них что-то приятно декадентское. Он сказал, что курит только в заграничных командировках.
Как только он вернулся в номер, они легли было на пунцовое покрывало на кровати, но тут он повел ее в душ. Она удивилась и не знала, как реагировать: то ли восхититься его самообладанием, то ли обидеться (впрочем, об этом думать ей не хотелось). Она подчинилась — и не пожалела. Они занялись любовью там, в ванной, она стояла на коленях на мраморной скамейке, его руки обвивали ее тело, пальцы гладили между ног. А после он мыл ее волосы.
При этом воспоминании из груди Кэсси вырвался тихий, но слышный всхлип. Прямо здесь, на откидном сиденье для персонала.
— Боже, да ты плачешь, — прошептала Меган, явно внутренне балансируя между сочувствием и раздражением. — Тебе нужна помощь?
— Нет.
— Тогда в чем дело?
Кэсси шмыгнула носом и вытерла щеки пальцами.
— Не знаю, — солгала она. — Честное слово, не знаю. Но я в норме. Сейчас успокоюсь.
В воспоминаниях появилась Миранда. Когда она удалилась, Кэсси тоже собиралась уйти, но тут Алекс отвел ее в потрясающую спальню, и они снова занялись любовью. Они прикончили маленькую бутылку арака из мини-бара (тогда Кэсси казалось, что они ее добили; этим утром, вытирая голубое стекло мочалкой, она слышала, как на дне плещется жидкость). Затем вернулись к водке. Почему-то Алекс не смог отвинтить крышку и случайно разбил бутылку о прикроватную тумбочку (или разбил с досады?). Вместо того чтобы убрать осколки, они покатились со смеху. Кажется, после этого Кэсси начала одеваться. Но дальше все пряталось в тумане — на месте воспоминаний зияла дыра. Кэсси проснулась голой. Какого черта она не натянула юбку, блузку и не свалила в свою гостиницу?
Господи, все как всегда — сколько раз она просыпалась голой, с похмелья, в постели с мужиком, понятия не имея, как туда попала. Только на сей раз мужик оказался мертв.
Она снова все взвесила, пытаясь разобраться, что натворила. Что предположительно натворила. Он на нее напал, а она защищалась? Возможно, но маловероятно. Насколько она помнила, они занимались сексом дважды. И все же нет — похоже, нет. Даже если она вырубилась, это не значит, что она на все согласна. А если провал в памяти скрывает именно это: он хочет продолжения, а она сопротивляется? Они пьяны, оба пьяны в хлам. Он наваливается на нее, он не останавливается, и она бьет его по голове, лицу, спине. Она царапается, его гнев и агрессия нарастают. Ее взгляд падает на разбитую бутылку из-под «Столичной». Возможно, кое-какие осколки валяются на прикроватной тумбочке. Она дотягивается до того самого горлышка, хватает его и бьет насильника, как ножом. Перерезает ему глотку. Мысленным взором она видит свое движение наотмашь и образовавшуюся рану.
А потом она засыпает.
Кэсси пожалела, что утром не пригляделась к телу повнимательнее. Увидела шею Алекса, и с нее хватило. Отметила только, что его глаза закрыты. Не осмотрела его голову, предплечья. Куда еще могло угодить горлышко от бутылки? Неизвестно.
И все же, анализируя вчерашний день, она не представляла, чтобы он пытался принудить ее к сексу, а она сопротивлялась. Господи, да секс в отключке — часть ее жизни! Такое случалось. Слишком часто она просыпалась бок о бок с разными гнусными типами. Она предположила (и от этой мысли ее только сильнее замутило), что скорее позволила бы себя изнасиловать.
Изнасиловать. Она тихо простонала, повторяя в уме ужасное слово.
И пусть она не убивала Алекса Соколова, но она сбежала. Факт остается фактом. У бедняги были родители и друзья, он истек кровью рядом с ней. А она его бросила.
— Ты не в порядке, — прошептала Меган. — Это не похоже на твои прежние, как бы помягче сказать, выходки. Что-то случилось.
— Ничего не случилось.
— Люди не рыдают из-за «ничего».
Прозвенел сигнал: самолет достиг высоты в десять тысяч метров. Плакать больше нельзя. Пора работать. Надо умыться и поправить макияж. Она отстегнула ремень и встала, решив, что будет очаровательной и деловитой — как обычно.
И все же, стоя в маленьком туалете и разглядывая себя в зеркале, она отметила круги под глазами, которые искусно маскировала макияжем; и то, что голубые радужки уже не сияют, как в юности; и то, что их обрамляет сеточка тончайших красных нитей. Следы похмелья. Снова подступили слезы. Она вспомнила, что однажды в детстве сказал ей отец: похорони мертвых и живи дальше. Это случилось за несколько лет до того, как он, пьяный в хлам, снес телефонный столб своим «доджем», на заднем сиденье которого ехала его младшая дочь. Это произошло задолго до того, как он случайно (по крайней мере, Кэсси хотелось так думать) убил себя и двоих подростков. Так уж вышло, что они ехали из Лексингтона по своей полосе, а ее отец, снова пьяный, мчался по встречке.
Он выдал свой отеческий совет, когда ей было восемь. Тогда ее, вопреки надеждам, не перевели в следующий класс балетной школы вместе с двумя подружками. Преподавательница сочла, что Кэсси не готова. Отец пытался ее утешить. Ну что же, сказал он, иногда просто нужно похоронить мертвых и жить дальше.
Сам он, увы, не последовал собственному совету. После кончины жены, матери Кэсси, запил еще сильнее. Но Кэсси так и не забыла и не избыла напутствие, полученное в третьем классе. Она вспомнила его в пятнадцать лет, когда не стало мамы, и в девятнадцать, когда погиб отец. Слова часто приходили ей в голову, когда она прощалась навсегда с мужчиной, которого соблазнила или который соблазнил ее, особенно в те моменты, когда напивалась настолько, что не настаивала на использовании презервативов, которые всегда носила с собой. Правда в том, что в случайном сексе нет ничего беспечного. Когда все получается, он дарит очень острые ощущения. Когда не получается — отвратительное чувство неудовлетворенности. И в любом случае он оставляет в душе отметины. Иногда они похожи на те, что возникают после пьяной отключки. Иногда они другие: насилие не так ярко выражено, но гнетет отвращение к себе.
Однажды она процитировала отцовскую мудрость мужчине, с которым провела ночь. Дело было утром, и они довольно дружески сошлись во мнении, что предыдущая ночь была богопротивной пьяной ошибкой. Они могли бы стать приятелями, им не следовало спать вместе. Ее партнер заметил, что, каким бы мрачным и неуместным ни казался этот совет, ничего другого и не ждешь от человека, назвавшего свою старшую дочь Кассандрой.
Аналогично, в ее алкоголизме уже долгие годы не было ничего беспечного и случайного.
В дверь туалета постучали, раздался голос Меган:
— Кэсси, не хочу тебя доставать, но ты или возьми себя в руки и приступай к работе, или так и скажи, что не можешь. Спрашиваю в последний раз.
Кэсси представила, что именно таким тоном Меган требует у своих дочерей, чтобы те собрались и вели себя прилично. У коллеги было двое красивых детей, муж — консультант по вопросам управления, работавший в Вашингтоне, и прелестный дом в Северной Виргинии. У этой женщины было все. Действительно все.
— Кэсси?
Она расправила плечи и сказала:
— Сейчас выхожу. Почти готова зажигать.
Она торопливо обновила тушь на ресницах и пробежалась по губам новой помадой, купленной в аэропорту. Действовала она быстро, но аккуратно, словно в очередной раз подправляла макияж перед посадкой. По тону помада почти не отличалась от той, что Кэсси потеряла в Дубае. Выходя из кабинки, она поклялась себе, что, если выкрутится из этой истории, больше никогда не будет пить. Никогда.
Она давала себе подобные обещания каждый месяц, но на этот раз — уж на этот раз — она его выполнит.
Елена полагала, что среди секретов ее успеха в профессии был и довольно простой — никто не назвал бы ее ни красавицей, ни дурнушкой. В стильной одежде и с правильным макияжем она выглядела привлекательно, поэтому пользовалась и тем и другим, но обычно старалась не выделяться. В ее внешности действительно не было ничего примечательного: рост 163 сантиметра, темно-карие глаза и каштановые волосы, которые она укладывала во французский пучок, когда работала, или расчесывала на прямой пробор в свободное время. Полагая, что солнцезащитные очки привлекают внимание, она редко носила их в Америке и России, но в Дубае верно оказалось противоположное — там прежде всего бросались в глаза люди с Запада, не носившие очков. Так что первые она купила по прилете, а вторые приобрела в магазине отеля сразу после того, как выпила ледяной чай в компании Виктора.
Она шла по рынку, плотно обмотав голову платком, и ей нравилась абсолютная анонимность. Она остановилась в узком ряду со специями, пытаясь сообразить, чем так пахнет — зирой или продавцом. Елена не так уж много готовила, но с зирой имела дело и понимала, что вонь могла исходить как от одного, так и от другого. Продавец стоял за длинным лотком с контейнерами, в которых сияли ядовитыми красками шафран и карри. За его спиной на крючках висели стеклянные копии самых знаменитых новых зданий Дубая, чем-то напоминавшие шахматные фигуры. В детстве Елена любила шахматы. Она играла, и довольно неплохо, дома с отцом и в школе с другими детьми, пока ее не отправили в швейцарскую школу-интернат. Позади башен-безделушек виднелась коллекция богато изукрашенных кальянов. Елена отметила тот факт, что рынок, похоже, работал как на местных жителей, так и на гостей Дубая. Она легко представила, как туристы везут домой в качестве сувениров и специи, и копию «Бурдж-аль-араб», прославленного отеля в виде огромного пятидесятиэтажного паруса. Елена вспомнила Восточный рынок неподалеку от квартиры в Вашингтоне, где останавливалась несколько лет назад. На том рынке можно было найти и свежие местные фрукты, и пресс-папье с Монументом Вашингтону, и снежные шары с Белым домом.
Услышав, как продавец специй спрашивает, говорит ли она по-английски, Елена перевела взгляд, кивнула и улыбнулась.
— Чего желаете? — осведомился пожилой торговец с седой, аккуратно подстриженной бородкой.
Его тауб был безупречен — белый, как лепестки вишни, без единого пятнышка, несмотря на окружавшие его специи. На самом деле Елена ничего не собиралась покупать, по крайней мере сегодня. В предоставленной ей квартире была удобная кухня, но она не знала, надолго ли задержится в Дубае. Наверное, на пару недель, но все прояснится в ближайшее время. Заказчики хотели убедиться, что после убийства Алекса Соколова не возникнет проблем, которые ей пришлось бы подчищать.
Боже, подумала она, страшно представить, что будет, если эти люди узнают о бортпроводнице. Елена ощутила укол беспокойства, даже тревоги, когда попыталась вообразить, чем ей аукнется решение не убивать эту женщину. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и разложить все по полочкам. Именно так она работает. Умеет полностью сосредоточиться на задаче и продумать действия на много шагов вперед. Поэтому ее считали столь одаренной шахматисткой. Ее прозорливость граничила с даром предвидения. Но еще ее разум умел разделять и властвовать: то, как белка, припасать орешки на будущее, то прятать за бетонной стеной парализующий страх.
— Пожалуйста, — взывал к ней торговец. — У меня наверняка найдется товар, достойный столь красивой женщины.
Она посмотрела на него, потом окинула взглядом прилавок. По ее мнению, главная радость, которую предлагали места, подобные этому рынку, заключалась не в свежести продуктов, а в обсуждении условий сделки. В торге. Елена любила эту примитивную дипломатию. Ей едва исполнилось тридцать, но она провела достаточно времени на Ближнем Востоке, чтобы привыкнуть к длительному торгу над куском левантийского сыра. Пожалуй, стоит что-нибудь купить.
Но тут завибрировал телефон. Она поблагодарила продавца и отвернулась, чтобы прочитать сообщение. От Виктора. Алекс Соколов не пришел этим утром на встречу с инвесторами из России. Ему звонили на мобильный, звонили в отель и оставляли сообщения. Большинство участников встречи понятия не имели, куда он запропастился, но те, кто был в курсе, выражают ей благодарность.
Елена приняла похвалу, но не улыбнулась. Она понимала: какой бы искусной она ни была (а она была более чем искусной, она обладала, по выражению ее соседки по комнате в колледже, диким талантом), в ее профессии мало кому дают второй шанс. Особенно эти люди. Коллеги ее отца. Она знала, что с ним сделали. Незаменимых людей нет. Последнее, чего ей хотелось бы, это оказаться среди тех, на кого ведут охоту.
Но послание Виктора обнадеживало. Он даже не пожалел слова «благодарность». Елена повернулась к торговцу и указала на великолепный пестрый шарф, который сверкал, словно удивительный плащ снов Иосифа.
— Сколько дирхамов? — спросила она.
Продавец назвал сумму. Елена фыркнула и закатила глаза — тот снизил цену, и пошло-поехало.
С того момента, как самолет приземлился в аэропорту Шарля де Голля и начал руление к выходу, Кэсси то и дело заглядывала в телефон, однако новостей из Дубая все не было. Возможно — хоть и маловероятно, — тело Алекса еще не обнаружили. В Эмиратах сейчас примерно полдевятого вечера. Если труп (господи, какое ужасное слово!) еще лежит на кровати, значит обслуживающий персонал «Роял финишиан» с почтением относится к табличке «Не беспокоить», и никто пока не приступил к вечерней уборке номера. В полдень официант принес комплимент от отеля (фрукты и печенье маамуль), увидел табличку и вернул подарок на кухню. Значит, ни Миранда, ни ее бизнес-партнеры не отправились на поиски Алекса и не заинтересовались — по крайней мере, настолько, чтобы добиться причины, — его внезапным отсутствием.
В конце концов Кэсси пришла к выводу, что останки Алекса Соколова, скорее всего, обнаружили. Конечно же обнаружили. Прощаясь с пассажирами на выходе, она представляла картину: криминалисты обшаривают номер, тело уже вынесли, но на простынях еще алеют пятна Роршаха.
В иной ситуации она бы благодарила бога расписаний за доброту. Авиакомпании обязаны предоставлять экипажу как минимум десять часов на отдых, но за время этого рейса они провели двадцать один час в Дубае и здесь, во Франции, еще без малого пятнадцать. Однако сейчас длительное пребывание за границей лишь усиливало тревогу Кэсси. Она хотела вернуться в Штаты. Она хотела вернуться в свою квартиру на Двадцать седьмой улице на Манхэттене. Она хотела знать, что рядом американские адвокаты, если уж до них дойдет.
На завтра оставался последний полетный сегмент — возвращение в аэропорт имени Кеннеди, после чего все тринадцать человек экипажа разбегутся в разные стороны. Их пути могли вновь пересечься в многообразных комбинациях. Кэсси, Меган и Шейну нравилось летать вместе, и они старались подстраивать друг под друга свои расписания. Но точно такой же состав экипажа никогда больше не повторится. В авиакомпании работает около двухсот бортпроводников, приписанных к Нью-Йорку, ежемесячно все выставляют свои кандидатуры на полеты в определенные города и на классы салонов, и каким-то образом Кэсси, Меган и Шейн одновременно получили Париж. Впрочем, в этой комбинации ценнее всего был рейс в Дубай. Двое суток назад они прилетели в Европу, немного поспали утром, затем прекрасно провели день втроем в бистро и вечер в ночном клубе неподалеку от Бастилии в обществе хипстеров вдвое их младше. Та остановка была значительно дольше нынешней. Кэсси выпила в тот вечер, но не слишком много и не покинула своих друзей.
Сейчас ее осенило, что больше не следует брать рейсы в Дубай, по крайней мере в обозримом будущем. А еще лучше — никогда. Эмираты не значились в ее расписании на следующий месяц, и уж точно она не станет запрашивать это направление на сентябрь.
— Не думаю, что сегодня кто-то поедет в город, — сказала Меган, когда они вышли из телескопического трапа в зал прилета.
Авиакомпания устроила их в гостинице при аэропорте: до Парижа далеко, а остановка недолгая.
— Но можем сходить в симпатичное местечко рядом с отелем, пивоварня что-то там. В общем, встречаемся в лобби в семь часов. Присоединишься?
— Нет, думаю, мне лучше отдохнуть, — ответила Кэсси.
— Пожалуй, ты права, — согласилась Меган. — Посиди в гостинице для разнообразия. Поспи.
Они прошли мимо бутика «Эрмес», и Кэсси вспомнила платок с леопардовым принтом, который видела вчера вечером в магазине отеля «Роял финишиан». Она подумала о своей шее. И о его шее. Шее Алекса.
— Побалуй себя. Закажи какую-нибудь легкую еду в номер. Начни с десерта, — продолжала Меган.
— Ага, думаю, так и поступлю.
— Боже, ты не представляешь, как приятно матери двоих подростков, взбесившихся от гормонов, провести вечер в одиночестве. Наверное, я тоже никуда не пойду. Поговорю с Воном по скайпу и завалюсь спать, — сказала Меган.
Кэсси вежливо кивнула. Она пару раз встречалась с мужем Меган, он казался славным парнем. В основном ей запомнились его шутки о консультантах: «Стать консультантом несложно: надо только потерять работу и заказать визитки. Знаешь, кто такой консультант? Парень, который просит у тебя в долг часы, чтобы ответить, который час».
С тех пор как семья переехала в Виргинию, Вон постоянно получал заказы от Министерства обороны, поэтому Кэсси решила, что тот значительно более компетентен, чем можно предположить, наслушавшись его самоуничижительных острот. И конечно, его шутки были не скучнее тех, что отпускал второй пилот, с которым пришлось летать на этой неделе. Как раз в этот момент Стюарт потчевал капитана очередным анекдотом, как обычно слегка залежалым.
— Передавай мужу привет, — сказала Кэсси.
— Спасибо, передам, — ответила Меган. — А ты немного отдохни.
Кэсси снова кивнула. Она знала: возникнет соблазн заказать в номер бокал вина, но была уверена, что сможет этому соблазну противостоять. Да, она чрезмерно увлекается крепкими напитками (ну хорошо, и еще пьяным сексом), но она же не пропойца, как отец. А вот и извечная присказка безнадежных выпивох по всему миру: «Но я же не алкоголик». Но ведь это правда! Она не пьет без просыху. И разве она не поклялась пару часов назад, что никогда больше не прикоснется к спиртному? Поклялась.
Не прошло и пяти минут — экипаж приближался к выходу, миновав очереди на контроле безопасности, и спускался по эскалатору к стоянке, где их должен был забрать гостиничный шаттл, — когда Джейда остановилась и протянула Меган свой телефон. Остальные тоже замерли, как стадо газелей, завидевших хищника.
— Узнаешь? — спросила Джейда.
Меган увеличила фото указательным и большим пальцем.
— О боже… — пробормотала она тихо и слегка ошарашенно. — Ну ничего себе! Он же летел с нами из Парижа в Дубай.
— Ага.
Меган передала Кэсси телефон, но не произнесла ни слова.
Долгое мгновение Кэсси таращилась на фото, впав в то состояние, когда реагируешь всем нутром и одновременно осознаешь, что нужно играть роль, поскольку вокруг полно наблюдателей. Вот и он. Ее вчерашний любовник. Заметка о нем была опубликована на сайте, которым путешественники по всему миру пользуются, когда им требуется отследить международные преступления. Что-то вроде «желтой» версии памятки туристам, издаваемой Госдепартаментом. Текст был коротким и по существу. В отеле «Роял финишиан» в Дубае произошло довольно жуткое убийство. Жертве — менеджеру хедж-фонда из США по имени Алекс Соколов — перерезали горло в номере отеля. Его обнаружили во второй половине дня, когда он не пришел на условленную встречу. В конце концов служба безопасности отеля пренебрегла табличкой «Не беспокоить» и вошла в номер. Других имен, включая имя Миранды, в тексте не упоминалось.
— Как жаль, — сказала Кэсси.
Она надеялась, что ее потрясение (тело обнаружили, об этом написали в новостях!) Меган и другие члены экипажа истолкуют как шок от самой новости об убийстве бедолаги. Она прокрутила текст дальше и выяснила, что у властей нет серьезных подозреваемых. Чиновники, работающие в сфере туризма и путешествий, настаивают, что это одиночный инцидент, и гостям не о чем беспокоиться, но капитан полиции, кажется, противоречит этим утверждениям, заявляя, что мотив ограбления они не исключают.
Меган забрала у Кэсси телефон и вернула Джейде, а та передала его Стюарту и капитану, чтобы они тоже приобщились. Всем было интересно узнать, что пассажир их самолета убит. Потом Меган наклонилась в Кэсси и прошептала:
— Поклянись, что не имеешь к этому никакого отношения.
— Конечно нет! С чего бы? — вскинулась она, надеясь, что ее голос прозвучал обиженно.
— Ладно. Просто ты болтала с ним без умолку, когда мы летели в Дубай. А потом по дороге в аэропорт все дергалась и вообще вела себя до чертиков странно. Да еще и расплакалась во время взлета.
Кэсси покачала головой.
— Мне просто грустно, что такой молодой парень погиб. Он казался довольно милым. В последний раз я его видела вчера днем, когда он выходил из самолета.
Стадо газелей двинулось дальше, и Кэсси пошла вместе с ними. В глубине души она опасалась, что, каждый раз говоря неправду, закапывает себя все глубже. Но тут же одернула себя: выкладывать все начистоту уже слишком поздно.
Кэсси лежала на кровати в темном номере гостиницы, повернувшись на бок, обнаженная, если не считать махрового халата, который нашла в шкафу. Она прислушивалась к стуку шагов и скрипу чемоданных колесиков в коридоре, вздрагивая всякий раз, когда хлопала дверь или щелкал замок. Она снова попыталась восстановить в памяти недостающие подробности прошлой ночи, но те исчезли навсегда. Она силилась вспомнить каждое слово, сказанное ею Миранде. Однако большая часть разговора терялась во мраке, окутывавшем множество других событий, мужчин, баров и постелей, множество других ночей за долгие годы.
В какой-то момент она подумала, не написать ли сестре в Кентукки. Не задать ли пару безобидных вопросов о племяннике и племяннице. И о зяте.
Они с сестрой редко говорили об отце и матери, потому что каждый такой разговор неизменно заканчивался ссорой. В воспоминаниях о детстве крылось столько злости и столько боли! В своем отношении к родителям сестры были похожи не более, чем две уникальные снежинки похожи друг на друга. Они давно не были близки и, возможно никогда не сблизятся снова, но Розмари нуждалась в Кэсси, пусть хотя бы где-то на периферии семейной жизни, чтобы подпитывать свою тягу к стабильности. Время от времени Розмари, ее муж Деннис и двое их детей прилетали из Кентукки на выходные, останавливались в недорогом отеле в Вестчестере и в субботу или воскресенье приезжали в Нью-Йорк на поезде или арендованной машине. Розмари работала бухгалтером в Лексингтоне, Деннис служил на военной базе в Ричмонде.
Иногда во время их визитов в Нью-Йорк Кэсси разрешали побыть наедине с племянником или племянницей — сводить Джессику в магазин кукол «Американ герл» или Тима в музей «Метрополитен». Пару раз ей даже удалось пообедать втроем с детьми. Тогда они выбирали их любимые рестораны: например, тот, где молодые официанты и официантки напевали мелодии из шоу, или тот, где зал был оформлен как дом с привидениями. Кэсси очень ценила эти встречи — она не могла представить, что когда-нибудь станет матерью, и порой одинокими ночами тосковала из-за того, что никогда не возьмет на руки сына или дочь. Однако чаще всего в Нью-Йорке они встречались все вместе. Впятером поднимались на крышу Эмпайр-стейт-билдинг или отправлялись к статуе Свободы. Впятером ходили на бейсбольный стадион «Янки», когда там играли канзасские «Роялс», чтобы поболеть против «империи зла».
Выходные в их компании проходили без алкоголя, потому что Розмари не пила и не хотела видеть, как пьет сестра. Насколько они разные!
Красноречивее любых слов об отношении Розмари к Кэсси говорил тот факт, что сестра никогда не оставляла детей в квартире с Кэсси одних. Сколько раз та предлагала посидеть с детьми, чтобы Розмари и Деннис вдвоем насладились вечером. Сходили бы на мюзикл, в котором нет диснеевских персонажей, или в ресторан, где на дверях туалетов не висят таблички «Колдуньи» и «Колдуны». Но сестра каждый раз отказывалась: они с Деннисом все время хотели побыть с детьми. Однако Кэсси понимала, что Розмари просто ей не доверяет, не знает, как она поведет себя вечером. Именно в это время суток (но не только) их отец обычно во что-то вляпывался, и похоже, именно в это время суток Кэсси чаще всего вредила — себе или окружающим.
В итоге она не стала писать сестре. Зачем? Она даже не протянула руку к телефону, который заряжался на прикроватной тумбочке. Она боялась, что не устоит перед соблазном погуглить Алекса Соколова, и сейчас, когда тело обнаружили и расследование началось, ей хотелось спрятаться в информационном вакууме. Она боялась, что от новостей станет только хуже; что она испугается и петля затянется сильнее; что чувство вины из-за бегства и умалчивания о смерти Алекса только усилится.
В ту ночь она вставала с постели, только чтобы попить воды или сходить в туалет.
Она проснулась, окутанная плотной пеленой обрывков сновидения. В комнате было тихо, только гудел кондиционер, выдувая холодный воздух. Подробности сна скоро улетучились. Она помнила, что там был отец, а еще охотничий лагерь. И все.
Кэсси потерла глаза. Она дважды выезжала на охоту с отцом и одним из немногих его друзей, хотя из-за этого приходилась пропускать занятия по балету. Лагерь находился в Камберлендских горах и принадлежал этому самому другу, плотнику, у которого была дочь, ровесница Кэсси. Она тоже ездила с ними. Девочку звали Карли, и она училась в другой школе. Вообще-то, лагерь представлял собой трейлер, в котором не работала канализация. Плотник построил туалет с выгребной ямой — компостной, безопасной для окружающей среды. Эти два ноябрьских уик-энда с промежутком в год оказались невероятно полезными для здоровья и невероятно отвратительными. Отцы гордились своей прогрессивностью — как же, привезли дочерей в олений лагерь. Они отправляли девочек охотиться на безопасных участках, учили их обращаться с огнестрельным оружием, заодно освежая в памяти свои знания. Но каждый вечер мужчины напивались до отключки, а каждый день часами бродили по промерзшим лесам. Слава богу, хоть снег не шел, но из-за этого и следов было не найти.
На второй год Кэсси ранила оленя, вместо того чтобы убить его на месте, и расплакалась: животному грозила медленная мучительная смерть. Кэсси настолько расклеилась, что отец не смог ее оставить, чтобы выследить оленя и прекратить его страдания.
А Карли? Карли в эти уик-энды думала только о том, как бы выпить вместе со взрослыми, хотя те ей не позволяли, поскольку девочки еще учились в средней школе. Она не переставая трещала, как ей нравится пена и шипение баночного пива и как ее возбуждает хлопок крышки. Шептала Кэсси, что от этого звука у нее все внутри горит.
Выбираясь из гостиничной кровати, Кэсси рефлекторно потерла правое плечо, куда при отдаче ударил приклад ружья. В тот далекий день в ее душе образовалась гематома значительно страшнее синяка на теле. С тех пор она не прикасалась к оружию.
Где-то над восточной Атлантикой, после того как Кэсси отнесла пассажирке с места 6G еще один бокал рислинга, а Джейда подала скотч парню с места 3А, коллега облекла в слова мысль, которая, наряду со многими другими, не давала Кэсси покоя всю ночь. Она бессонно пялилась на мигающие огоньки в гостиничном номере: радио, часы, пожарная сигнализация. Сейчас бортпроводницы переводили дух в кухне «Аэробуса».
— Раз он американец и летел нашим рейсом, как думаешь, они захотят с нами побеседовать? — спросила Джейда, не уточняя, кого подразумевает под словом «они». — И как думаешь, кто это будет?
Кэсси небрежно растирала в ладонях санитайзер. Она тоже размышляла над этим в предрассветные часы и остановилась на ФБР, но только потому, что была уверена: ЦРУ не расследует преступления. Она предполагала, что ФБР имеет какие-то договоренности с полицией других стран. Наверное, в этом деле, поскольку Алекс был гражданином США, у них появятся вопросы к полиции Дубая. А может, и нет. Она слышала, что Дубай много сотрудничает с Западом, а значит, у них наверняка чертовски сильная полиция. Также она подозревала, что во многих американских посольствах присутствуют пара-тройка агентов ФБР. На всякий случай. Господи, если бы только Алекс был русским, как его одеколон и любимые писатели! Она догадывалась, что в этом случае допросы оказались бы поверхностными — если бы их вообще провели. Зачем американцам расследовать смерть русского в Дубае? Они бы не стали. Это их не касалось бы никаким боком.
В итоге, встав с постели и приняв душ, Кэсси убедила себя, что к делу подключится даже Госдепартамент. Семья Алекса через СМИ потребует правосудия. Люди, облеченные властью, обратят внимание на это дело. От этой мысли ее затошнило. Где-то там Миранда рассказывает, что происходило в гостиничном номере.
— Думаю, ФБР, — ответила она Джейде. — Если вообще кто-нибудь будет…
— По-моему, я еще никогда не оказывалась так близко к человеку, которого убили.
— Я тоже, — откликнулась Кэсси.
Она подумала об отце, и на мгновение ее разум перестал видеть разницу между убийством по неосторожности и преднамеренным убийством.
Внезапно Джейда бросила острый взгляд поверх плеча Кэсси, и ее темные глаза расширились. Ощутив резкий укол страха, Кэсси обернулась, уверенная, что все кончено, что воздушный маршал сейчас ее арестует, но Джейда протиснулась мимо нее в салон. Кэсси обернулась и поняла, что коллега бросилась на помощь молодой матери. Та держала на руках ребенка, а сумка с детскими вещами, висевшая на ее плече, перевернулась, и на пол у туалета справа по борту в первом классе готовы были просыпаться подгузники, салфетки и кружка-поилка в виде кролика. Мать поблагодарила бортпроводницу, закатила глаза — мол, господи, чуть не случилась катастрофа! — и обе рассмеялись. Джейда спросила, как зовут малыша, а Кэсси прислонилась к стене с тележками и мусорным контейнером, чувствуя одновременно облегчение и смятение. Неужели теперь подобные всплески адреналина станут для нее нормой до конца жизни?
Внизу проносились берега и пляжи Лонг-Айленда. Пристегиваясь ремнем безопасности на откидном сиденье в носу самолета, Кэсси вспомнила три слова, которые надеялась никогда не произнести вслух и не услышать на борту воздушного судна: «Приготовиться к удару». Эти три слова были сигналом к тому, что самолет вот-вот врежется в землю. Эти три слова звучали, как крик ворона. За ними следует неминуемое столкновение с землей, в лучшем случае посадка на «брюхо», в худшем — падение носом вперед, отчего самолет взрывается и разваливается на куски, а тела — те их части, которые можно опознать, — превращаются в угли.
Эти слова возникли в памяти потому, что где-то над Нью-Брансуиком капитан предупредил экипаж: в аэропорту их встречают представители власти. Он не уточнил, кто именно: представители Администрации транспортной безопасности или какие-то другие правоохранители, и члены экипажа не собирались спрашивать. Но у всех были свои подозрения. Кто-то предположил, что с ними летит особо опасный террорист и его арестуют, как только самолет приземлится. Но Кэсси работала довольно давно, чтобы понимать — дело не в этом. Если бы капитану сообщили о возможном террористе на борту, он бы велел экипажу в воздухе глаз с него не спускать. Между тем, готовя салон к посадке, Меган, Шейн и Джейда вслух предполагали, что это имеет какое-то отношение к мертвому американцу в Дубае. «А что же еще?» — спрашивала Меган. Погибший летел их рейсом из Парижа на Ближний Восток.
Кэсси подумывала, не попросить ли Меган ее прикрыть. Подруге не обязательно лгать, можно просто умолчать о том, что Кассандра Боуден вернулась в гостиницу утром, за двадцать минут до отбытия в аэропорт. Кэсси проще было бы сказать расследователям, что она провела ночь одна в гостинице авиакомпании, чем выдумывать какого-то мужика, с которым у нее якобы было свидание, чтобы обосновать свое отсутствие. Но просить Меган значило окончательно потопить себя в ее глазах — та лишь убедится, что Кэсси провела ночь с Алексом и, возможно, убила его. Кэсси и так чувствовала, что Меган наблюдает за ней, пока они идут вдвоем по проходам, проверяя, застегнуты ли ремни безопасности и вертикально ли стоят спинки кресел.
Так что Кэсси сосредоточилась на том, чтобы состряпать две истории. Если из вопросов она почувствует, что Миранда пока на арену не вышла, то расскажет властям о другом отеле и другом мужчине, мысленно слепив его, как голема. Главное — не усложнять. Сообщит, как его звали, но добавит, что парень, скорее всего, представился вымышленным именем, поскольку наверняка женат. Он какой-то консультант, кажется, из ЮАР. Все происходило в отеле «Армани» — он большой и расположен далеко от «Роял финишиан», — а номер был где-то на среднем этаже. Может, на шестом, может, на восьмом. Стыдливо признается, что напилась и почти ничего не помнит. С большой вероятностью на одном из этих этажей найдется одинокий мужчина, говорящий по-английски с акцентом, и позже при необходимости она сможет сказать, что приняла его за южноафриканский. Больше ничего не прибавит. Это важно. Чем меньше деталей, тем легче удержать выдумку в памяти.
Но если Миранда уже сообщила полиции Дубая, что позапрошлым вечером встретилась с бортпроводницей по имени Кэсси, а те проинформировали ФБР? Тогда потребуется совсем другая ложь, более опасная, но в каком-то смысле и более простая. А именно: Алекс Соколов был жив, когда она уходила из его номера.
Возможно, именно это и надо сразу сказать, поскольку Миранда рано или поздно поговорит с полицией, а Кэсси понимала, что менять историю нельзя. Итак, это и будет ее «легендой». Вот что произошло. Вот что она солжет.
А тем временем она приготовится к удару. К неизбежному удару.
FD-302 (отредактировано), КАССАНДРА БОУДЕН, БОРТПРОВОДНИЦА
ДАТА: 28 июля 2018 года
КАССАНДРА БОУДЕН, дата рождения —/—/—, номер социального страхования —, номер телефона (—) —, была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами ФРЭНКОМ ХАММОНДОМ и ДЖЕЙМСОМ УОШБЕРНОМ в МЕЖДУНАРОДНОМ АЭРОПОРТУ ИМЕНИ КЕННЕДИ сразу по прибытии самолета в США.
Интервью проводил ХАММОНД, конспектировал УОШБЕРН.
Получив разъяснения по поводу сути интервью, БОУДЕН сообщила следующее.
БОУДЕН сообщила, что она работает в авиакомпании с момента окончания колледжа, уже 18 лет, другой работы у нее не было.
БОУДЕН подтвердила, что АЛЕКСАНДР СОКОЛОВ занимал место 2C во время рейса № 4094 Париж — Дубай, в четверг, 26 июля. Он представился ей в салоне до взлета. Она сказала, что раньше знакома с ним не была, что воздушное судно находилось на земле, а пассажиры салона экономкласса еще поднимались на борт. В полете он пил красное вино, кофе и воду.
Она описала его как «неприхотливого клиента». По ее словам, было ясно, что он путешествует один. Она не помнит, чтобы он разговаривал с пассажиром через проход от него (место 2D) или своим соседом (место 2B), но предположила, что если бы он с кем-то разговаривал, то скорее с пассажиром 2B. Она пояснила, что, по ее опыту, люди обычно общаются с сидящими рядом, а не через проход.
Она заявила, что разговаривала с СОКОЛОВЫМ, когда накрывала обед, и почти все это время они обсуждали в основном выбор закусок и десерта.
Она охарактеризовала его как вежливого и «очаровательного» молодого человека. Сказала, что он «немного флиртовал» и сделал комплимент по поводу ее форменного платья. Он сказал ей, что работает в хедж-фонде и что в Дубае у него встречи. Он упомянул клиентов и холдинги недвижимости в Дубае, но добавил, что его работу слишком скучно обсуждать. Он не сказал, с кем и где назначены встречи.
СОКОЛОВ не спал в самолете, что она сочла нормальным для дневного рейса. Она сказала, что он поел, посмотрел фильм и поработал. Она сообщила, что видела в ноутбуке открытые документы, но не разглядывала их. На откидном столике не заметила никаких бумаг. Аналогично, в какой-то момент она догадалась, что он смотрит фильм, но не обратила внимания, какой именно.
И наконец, он выглядел спокойным и довольным, ничем не встревоженным. По ее словам, полет прошел без происшествий.
Обычно тест на наркотики сдавали не все, а случайные члены экипажа. После посадки сотрудники авиакомпании отбирали одного-двух человек и просили пройти экспресс-проверку. На этот раз было иначе. Протестировали всех — весь экипаж. И весь их багаж обыскали.
Тест на наркотики все прошли успешно. А в чемоданах и сумках не обнаружилось ничего противозаконного.
Как же странно и непонятно, думала Кэсси. Казалось, ФБР совершенно не интересует, где она находилась во время стоянки в Дубае. Казалось, у Фрэнка Хаммонда и Джеймса Уошберна не было никаких причин заподозрить, что она провела с Алексом Соколовым ту ночь, когда его убили. Хаммонд был довольно симпатичным парнем примерно ее возраста. На лице его застыло выражение легкой озадаченности — как будто он в жизни всякого насмотрелся. Его коротко стриженные каштановые волосы уже начали редеть. Уошберн — агент помоложе, с бледным и чистым лицом — носил очки без оправы, придававшие ему ученый вид. Обоих, казалось, беспокоило лишь, какие особенности в поведении пассажира она заметила и не сказал ли он чего-то, что могло бы пролить свет на убийство. Или это попытка поймать ее на лжи? Не похоже: они не задали ни одного вопроса, в ответ на который ей пришлось бы солгать. Очень возможно, они совершенно не в курсе, что одна из коллег Алекса заходила в его номер в Дубае и выпивала вместе с Кэсси.
Задним числом она сообразила, что ее страхи были едва не смешны. Агенты даже не сделали аудиозапись интервью. Видимо, такова политика ФБР. Хаммонд задавал вопросы, а Уошберн заносил ответы шариковой ручкой в желтый блокнот с разлинованными страницами, словно в 1955 году. Когда она спросила насчет аудиозаписи — господи, они даже телефонами своими не пользовались, — Уошберн ответил, что позже вобьет данные в какую-то форму, которую назвал FD-302.
Наверное, следовало подробнее рассказать о заигрываниях с Алексом, ведь кто-нибудь из членов экипажа мог упомянуть об их флирте. Даже ее подруга Меган могла что-то сообщить. Но Меган клялась, что ее интервью тоже было поверхностным. С ней беседовала агент по имени Энн Макконнелл, которая, по словам Меган, задала всего пару вопросов о других членах экипажа.
Вероятно, подозрение прежде всего пало на служащих отеля. Или на инвесторов, с которыми Алекс должен был встретиться в Дубае. А может, какие-нибудь отчаянные подпольщики рискнули расправиться с богатым иностранцем — одним из тех, кто ежедневно толпами сваливались на город. Именно людьми такого типа полиция Дубая должна была заинтересоваться в первую очередь.
Скорее всего, один из них и убил Алекса. Кэсси может хоть сто лет размышлять, почему они не тронули ее — что толку? Надо завязывать с этим самокопанием, от него никакой пользы.
Но полностью расслабиться не получалось, потому что еще была Миранда — нерешенная проблема, провисшая веревка, о которую, как опасалась Кэсси, она рано или поздно споткнется. Призрак Алекса Соколова, если он возьмется ее преследовать, вполне можно утопить в дополнительной порции джина или текилы. Но Миранда… Она нарисовалась в люксе в бутылкой «Столичной», осколки которой наверняка застряли в роскошном ковре номера «Роял финишиан». К этому моменту она уж точно что-то рассказала полиции Дубая. И сколько литров джина или текилы ни выпей, Миранда никуда не исчезнет.
Бросив чемодан в прихожей своей квартиры, Кэсси прошла на кухню без окон и прикрепила визитку Фрэнка Хаммонда к холодильнику сувенирным магнитом из приюта для животных. Она не знала, как еще поступить с этой карточкой. Потом направилась в спальню. Однокомнатная квартирка хоть и была крошечной, тем не менее представляла собой ценное вложение — она располагалась на пятнадцатом этаже, и из нее открывался великолепный вид на золоченую пирамиду здания страховой компании «Нью-Йорк лайф» и чуть дальше — на Эмпайр-стейт-билдинг. Кэсси прошла долгий путь от нижней койки в общежитии в Квинсе до этой квартиры. Она скинула туфли, упала на кровать и уставилась на два здания. Солнце начало садиться. Кэсси заснула прямо в форменном платье еще до того, как на улице стемнело.
«Земля, земля! Штурвал на себя, штурвал на себя!»
Механический женский голос по ту сторону двери в кабине пилотов. Обрывки нового сна. Она знала этот голос по сотням, возможно, тысячам посадок, во время которых сидела на откидном сиденье ближе всех к кабине пилотов. На некоторых судах эти кресла повернуты так, что бортпроводники сидят лицом к пассажирам. «Место Шерон Стоун» — так они его называли, вспоминая «Основной инстинкт».
Кэсси проснулась окончательно и сообразила, что не приземляется и не падает, уже глубокой ночью, шпиль Эмпайр-стейт-билдинг светился красным. Однажды во время очередного визита семьи Розмари в Нью-Йорк Кэсси проверила в интернете, как будет подсвечено здание тем вечером, надеясь показать племянникам этот вид и рассказать им, чем определяется выбор цвета. Но Розмари отчетливо дала понять, что в Мюррей-Хилл не поедет и сестру одну с детьми не оставит.
Голода Кэсси не чувствовала, но решила все-таки перекусить и пошла на кухню. Вспомнила, как Алекс заказал телятину под белым соусом в ресторане Дубая. Она представила, как рассказывает агентам ФБР, что покойный не был вегетарианцем и оказался нежным и довольно искусным любовником. Он читал — нет, перечитывал — толстенные романы давно умерших русских писателей. Мысленно она услышала собственный голос, добровольно рассказывающий, что одну ночь — как минимум одну — он пил наравне с ней, то есть очень много, достаточно, чтобы она вырубилась. И что бы ответил на это Фрэнк Хаммонд? На мгновение взгляд Кэсси зацепился за краешек его визитки, выглядывавший из-под магнита.
Холодильник далеко не пустовал, но найти в нем что-то съедобное было сложно. В основном недоеденные блюда из индийского ресторана, уже испортившиеся, соусы для заправки, диетическая кола и йогурт, срок годности которого истек много месяцев назад. Кэсси нашла в кладовке банку томатного супа и крекеры, слегка отсыревшие, но съедобные, и сварганила себе ужин, похожий на те, какими, как ей вспоминалось, кормила ее мама, когда дочка лежала дома с простудой.
Она поела в тишине, сидя на диване в гостиной и глядя на луну, висевшую высоко в небе над Манхэттеном. В комнате было темно, но немного света падало из кухни. Доев, она подумала, что может посмотреть новости о Соколове на своем телефоне. Или даже включить ноутбук, которым редко пользовалась. Но она опасалась, что тогда уже не заснет, тем более она уже проспала целых пять часов.
В голове мелькнула мысль: «Я проснулась рядом с мертвым человеком».
За ней другая: «Возможно, мне сошло с рук убийство».
Кэсси покачала головой: теоретически можно предположить, что она зарезала Алекса, но в глубине души она по-прежнему в это не верила. О да, порой она сомневалась, и на нее накатывали волны изнурительной ненависти к себе: поднимаясь домой в лифте, она даже ощутила, как тело пронзил спазм, пусть и легкий. Но чаще она могла убедить себя, что не убивала Алекса. Это невозможно. Она бы так не поступила. Даже защищаясь. К добру или к худу, она устроена иначе.
Крайне маловероятно, что убийство сошло тебе с рук, убеждала себя Кэсси, тебе пока всего лишь удалось вернуться в Америку, где, по крайней мере, можно обзавестись приличным адвокатом. Если, конечно, такой найдется за те жалкие деньги, которые Кэсси сможет ему предложить.
Единственным ее однозначным преступлением — и в буквальном, и в метафорическом смысле слова — было то, что она бросила бедного парня в номере отеля. И если не она его зарезала, то сейчас она испытывала облегчение оттого, что между ней и убийцами пролегает десяток часовых поясов. Возможно, эти люди, неверно ее оценив, предположили, что она позвонит в полицию и попадет под подозрение или даже признается в убийстве. Или догадались, что она сбежит, махнув на все рукой. При таком раскладе получалось, что убийцы Алекса поняли: бортпроводница оказалась не в то время не в той постели, и пощадили ее. Они, как профессионалы своего дела, хоть и палачи, догадались, что она не имеет отношения к тем жутким делам, из-за которых Алекса практически обезглавили.
Ставя тарелку из-под супа в посудомоечную машину, она размышляла, как кто-то мог попасть в запертый гостиничный номер. Возможно, если набраться смелости и погуглить Алекса Соколова, получится найти и информацию о службе безопасности отеля. Будь убийцей Алекса работник «Роял финишиан», ему наверняка не составило бы труда отпереть дверь.
У Кэсси хранилась непочатая бутылка любимого красного вина, кьянти, которое она держала для особых случаев. Она напомнила себе, что поклялась никогда больше не пить. Одиннадцати еще нет. Может, сходить в дежурную аптеку и купить пузырек какого-нибудь болеутоляющего со снотворным эффектом? Или лекарство от простуды с успокоительным?
Да гори оно синим пламенем, все равно не уснуть! Если остаться дома, единственная перспектива — проворочаться в постели несколько часов, пока наконец не начнут гаснуть огни в Эмпайр-стейт-билдинг, а потом, в два-полтретьего ночи, дойдя до отчаяния, откупорить кьянти. Она просмотрела в своем «Тиндере» профили нескольких мужчин, но ни одно лицо ее не заинтересовало. Потом перечислила в уме знакомых женщин, которым можно написать с вопросом, где они и готовы ли уйти в отрыв. Начала Кэсси с тех, кто терпимо (некоторые едва терпимо) относились к ее пьянке, потом переключилась на тех, кто аплодировал и накачивался вместе с ней. Их набралось примерно равное количество. Ей нужны были и те и другие, но с разными целями. Первые — чтобы защитить и извиниться за нее перед хозяевами вечеринки, посетителями ресторана и гостями свадьбы, возмущенными ее поведением и сквернословием. Вторые — чтобы подстрекать ее на «подвиги», например снять верх от купальника или размахивать кием для пула, как копьем. В итоге она не написала никому. Сегодня она будет одинокой волчицей. Иногда так лучше для всех.
Итак, не особо гордясь собой, но и не испытывая сильного к себе отвращения, Кэсси приняла душ, натянула соблазнительные обтягивающие джинсы и белую блузку, идеально подходящую для субботнего июльского вечера, и вышла во тьму. Губы она накрасила помадой того оттенка, на котором настаивала авиакомпания, — темно-красного, чтобы слабослышащие могли читать по ее губам в случае аварийной посадки.
Не старовата ли она, чтобы танцевать босиком на полу, липком от пива, в темном клубе в Ист-Виллидж, страдая от временной потери слуха, поскольку музыканты включили свои гитары в режим реактивных двигателей? Возможно. Но она — не единственная женщина, которая вдруг разулась. И едва ли самая старая. Она не беспокоилась ни о своем возрасте, ни о своих ступнях, потому что была трезва и неожиданно получала от этого удовольствие. Именно по таким безрассудствам и томилось ее сердце. Она нашла бар, где играли музыканты и бушевала вечеринка. Лето в самом разгаре, а вокруг такие красивые люди. И Дубай где-то далеко-далеко. Парень, с которым она танцевала, — актер с роскошными длинными медового цвета волосами под Грегга Оллмана, — только что приехал из Виргинии, где шесть недель играл Шекспира. Он сказал, что ему тридцать пять, а здесь он оказался потому, что один из чуваков, стоявших сейчас на сцене, этой весной участвовал вместе с ним в бруклинском спектакле. Для мюзикла понадобился гитарист, который пел бы во время представления.
— Уверена, что нельзя угостить тебя пивом? — прокричал он ей на ухо.
Его звали Бакли, и она заметила, что это лучшее имя для актера, который играет Шекспира. Он согласился, но добавил, что он из Уэстпорта, и такое вот имечко ему досталось, к тому же оно оказалось совсем не в масть, когда он год назад играл в мюзикле о панк-сцене семидесятых в театре «Паблик». Но Бак, напомнил он ей, намного хуже. Если исполнителя зовут Бак, то он или ковбой, или порнозвезда.
— Абсолютно точно! — подтвердила Кэсси.
Она подпрыгнула и крутанулась, вскинув руки над головой, ее тело пронизывали басовые волны, накатывавшие со сцены, а потом Бакли положил руки на ее талию и притянул к себе, и тогда она опустила ладони ему на затылок, и внезапно они поцеловались, и это было сногсшибательно.
Несколько минут спустя, решив передохнуть, они отошли к барной стойке, и Кэсси попросила одну из барменов — девицу с прямыми черными волосами, ниспадающими до талии, одетую в облегающую джинсовую рубашку, — налить им текилы.
— Ох, мне, наверное, не стоит, — сказал Бакли, щеки его вспыхнули, но стопку он все-таки взял.
— Конечно стоит, — заверила его Кэсси. — Уже за полночь!
— И что?
— Ведьмин час.
Он откинул назад и заложил за ухо прядь волос.
— Серьезно? — спросил он искренне, словно ожидал узнать что-то для себя новое.
Это было даже трогательно. И все же Кэсси удивило его нежелание перейти от состояния «слегка навеселе» к «кажется, я пьян». Речь шла всего лишь о стопке текилы. Одной стопке. Они же тут не кокаином закидываются. От актера она ожидала большего, даже от такого, который вырос в округе Фэрфилд, штат Коннектикут. Она поставила туфли, которые держала в руках, на соседний барный табурет, обхватила пальцами прядь великолепной гривы своего нового знакомого, ничуть не удивившись ее мягкости. Потом взяла стопку с текилой, которую заказала для Бакли, и проглотила содержимое одним махом. Напиток обжег ее глубоко внутри и разлился в груди, как нефтяное пятно. Божественно. Вот вам и зарок больше не пить.
— Но от пива ты отказалась, — заметил он с мальчишеской озорной улыбкой.
— Люблю текилу.
— А пиво нет?
— Я бортпроводница, помнишь? Униформа мне пива не простит.
— Авиакомпании по-прежнему следят за вашим весом? Им разрешается?
— Требования расплывчатые. Вес должен быть пропорционален росту. Но правда в том, что толстым бортпроводникам трудно выполнять свою работу. Завтра снова пойду в спортзал.
— Потому что ты летаешь?
— Потому что я тщеславна.
— Расскажи что-нибудь. Что самое безумное ты видела?
— На работе?
— Да. Наверняка ты знаешь очуменные истории.
Она кивнула. Сложно сказать, что происходит в полете с пассажирами: то ли они начинают вести себя ненормально, оказавшись на большой высоте, то ли странности некоторых людей становятся более заметными в замкнутом пространстве салона.
— Ты их слышишь, — заметила Кэсси. — Мы в них живем.
— Точно! Расскажи, расскажи хоть одну.
Она закрыла глаза и увидела Алекса Соколова в постели рядом с собой. В который раз представила глубокую, влажную борозду поперек его шеи. Увидела себя, скорчившуюся на полу в гостиничном номере в Дубае, голую, с его кровью на плече и волосах.
— Сначала выпей, — предложила она.
— Все так плохо?
— Я выпью вместе с тобой.
Она надела туфли, стараясь не зацикливаться на своих грязных ногах, взяла спутника за руку и повела в бар. Она не собиралась делиться с новым знакомым историей о молодом менеджере хедж-фонда, который умер в постели рядом с ней на Аравийском полуострове. Во всем мире не нашлось бы столько текилы, чтобы Кэсси пересказала этот кошмар. И потому, пока они подначивали друг друга на каждую следующую порцию выпивки — вторую, третью, четвертую, — она рассказывала о пассажирах, которые пытаются открыть люки на высоте десять тысяч метров, и о парочках, искренне считающих, что никто не видит, как они тискают друг друга под пледом, пока все в салоне спят. Она рассказала о мужике, который попытался перелезть через тележку с напитками, потому что ему надо было в туалет, а он не мог (или не хотел) ждать, да так и застрял коленом на столешнице, ступней в пакете со льдом на полочке.
Она поделилась историей о рок-звезде, который скупил для себя и своей свиты весь салон первого класса.
— Мне нельзя было с ним разговаривать. Напитки и еду мне пришлось описывать шепотом на ухо его телохранителю. Нельзя было даже встречаться с ним взглядом. Мы летели ночью, в Берлин, а этот мужик и глаз не сомкнул. Хотя свет был приглушен и вся его команда, включая телохранителя, крепко спала, он трижды заходил в туалет, чтобы переодеться, и каждый его следующий наряд был круче предыдущего. Часа полтора он щеголял в золотом спортивном костюме с блестками и туфлях на платформе, и единственным его зрителем была я.
Она рассказала, куда в самолете обычно прячут смирительные ремни, и о разных ситуациях, когда они ей потребовались, чтобы унять пассажира.
А потом она рассказала о Хьюго Фурнье. Она не знала, слышал ли он это имя, но сама история наверняка была ему известна. И скорее всего, Бакли считал ее городской легендой. Но зря. Кэсси была там. Она работала на этом рейсе.
— Значит, летим мы из Парижа в Нью-Йорк. Я часто запрашиваю себе этот рейс. Тогда я была моложе, так что реже на него попадала. Это было восемь лет назад. А когда попадала, обычно мне доставался бизнес-класс.
— Это плохо?
— Нет, просто иногда там сложнее работать. На некоторых самолетах в первом классе у всех есть кушетки, и пассажиры выключаются сразу. В экономклассе работы вообще не так уж много. Но в бизнесе тридцать два места, а обслуживание почти такое же, как в первом классе. И пассажиры меньше спят. Поэтому для бортпроводников бизнес менее желателен, а значит, если ты там работаешь, ты как бы ниже рангом.
— Ясно.
— Ну вот, а этот рейс забит под завязку, ни одного свободного места. Примерно через час после пролета над Ирландией мы в бизнесе подаем десерт, и мужик, который летает нашей авиакомпанией чуть ли не вечность, проталкивается мимо меня в первый класс к старшей бортпроводнице. От него прямо разит адреналином, и мне приходит в голову, что случилась какая-то поломка. Я буквально подумала, что загорелся двигатель. Секунд тридцать спустя старшая бортпроводница спрашивает через интерком, есть ли на борту доктор или медсестра. Голос у нее спокойный, но я слышу в нем легкую дрожь. Естественно, я чувствую облегчение, что мы не падаем в океан.
— Естественно.
— Находится доктор. Даже два. Один во втором классе, один в бизнесе, и оба бросаются к месту «е» в двадцать четвертом ряду, где сидит Хьюго Фурнье, старый толстый диабетик, у которого начался сильный сердечный приступ. Врачи — мужчина и женщина — вместе с бортпроводниками укладывают его на пол перед кухней рядом с запасным выходом, потому что там больше всего пространства. Достают дефибриллятор и начинают трудиться над мужиком, не жалея сил. Врачи за сорок минут непрерывной работы перепробовали все, но увы… Люди в салоне понимают, что происходит. Его жена в истерике. Она вопит, умоляет и плачет. Язык не повернется ее винить. Довольно неприглядное зрелище, но страдает-то она по-настоящему.
— Боже…
— Во-во. Но теперь нам — экипажу, понимаешь? — нужно что-то делать с телом. Мы не можем посадить его в кресло. Он в центре экономсалона, и хотя места там дешевые, люди как-то не хотят лететь рядом с трупом. К тому же он покрыт рвотой. Мы, конечно, можем почистить его рубашку и штаны, но запах никуда не денется. А с телом произошло то, что происходит, когда человек умирает. Бедняга Хьюго Фурнье обделался.
Бакли закрыл лицо ладонями и покачал головой.
— Я и правда слышал эту историю.
— Конечно слышал.
— Вы засунули его в туалет до конца рейса?
— Я в этом не участвовала, но да, экипаж так и сделал. Вообще-то, я была за то, чтобы попросить кого-то из первого класса уступить кушетку, но старшая бортпроводница отказалась. Я предлагала положить его на место «а» или «эл», чтобы практически никто его не видел и не нюхал. Но она даже не попыталась попросить. Так что, да, врачи и два бортпроводника запихали его в туалет посередине салона, справа по борту. Врач — довольно категоричный тип, как потом выяснилось, — сказал, что это было как втиснуть ногу сорок пятого размера в ботинок сорок третьего.
— И вы не развернули самолет?
— Нет. Мы уже были посреди Атлантики и не хотели причинять неудобства пассажирам. Двести пятьдесят восемь человек, можешь себе представить? Поэтому в результате неудобно было только одному. Вернее, одной — вдове. Очень шумной вдове.
— Изумительно.
— Или отвратительно.
— Да ты прям Шехерезада, — заметил Бакли.
— Мы в большинстве своем довольно неплохие рассказчики, — согласилась Кэсси. — Мы короли и королевы унижения.
— Так откуда, говоришь, ты только что прилетела?
— Я не говорила.
— Ладно, так откуда?
Такой простой вопрос. Ответ состоял из одного слова. И все же сейчас она не могла заставить себя его произнести — это было как проснуться посреди ночи в темной комнате и включить прожекторы.
— Из Берлина, — солгала она и приготовилась в красках описать поездку, если понадобится.
— И тебе все равно нравится твоя работа? — спросил он.
Кэсси откинула назад голову, словно перекатывая тяжесть, пришедшую с четвертой стопкой текилы. Только что солгав, она почувствовала острое желание в чем-нибудь сознаться, дать собеседнику что-то настоящее. Потребность в признании казалась непреодолимой.
— Если идешь в профессию так рано, как я, сразу после колледжа, обычно это означает, что ты от чего-то бежишь. Тебе просто необходимо вырваться. Удрать. Для меня это не был выбор профессии. В каком-то смысле это даже не был выбор. Просто дорога, которая куда-то ведет.
— Бегство?
— Можно сказать и так.
— От чего?
Время приближалось к часу ночи. Они сидели на табуретах у барной стойки, глядя друг на друга. Кэсси вытянула руки и засунула пальцы в передние карманы его джинсов, игриво замыкая его на себя. Из-за выпитого Бакли с трудом фокусировал взгляд, и это ей нравилось. Она бы не удивилась, узнав, что в ее глазах тоже гуляет пьяное безрассудство.
— У подножия Камберлендских гор в Кентукки лежит городок под названием Гроверс-Милл, довольно самобытный.
— Где-где?
Она покачала головой и промурлыкала тихим голосом, как ветер в ночи:
— Тсc. Я Шехерезада. Это тихий и спокойный городок. В нем мало что происходит. Представь девочку, шестиклассницу. Ее светлые волосы собраны в пучок на затылке, потому что она воображает себя балериной, и к умеренности она не склонна. Никогда не была склонна и, увы, никогда не будет.
— Это ты.
— Предположительно. Сегодня ее день рождения. И хотя развлечений в Гроверс-Милле не так уж много, там есть молочная лавка, где делают мороженое. Очень вкусное мороженое, по крайней мере так думает эта одиннадцатилетняя девочка. Ее маме пришла в голову отличная идея: поскольку семья не может позволить себе большие подарки, а раз день рождения девочки пришелся на середину недели, то они устроят праздник, черт побери! Конечно, праздник не состоялся бы, если бы день рождения выпал на пятницу или субботу, потому что папа по выходным обычно с размахом надирается, а значит, приглашать в гости детей мама не осмелится. В общем, она идет в молочную лавку и покупает коробку мороженого со вкусом, который девочка любит больше всего.
— Изюм с ромом?
— Остроумно. Но нет. Шоколадное печенье. Мама покупает двухгаллоновую коробку. Знаешь, сколько в ней пинт? Шестнадцать. Мама заходит в лавку по дороге домой с работы — она работает секретаршей на мерзкой фабрике по производству электропроводов в полузабытом городе-призраке неподалеку от Гроверс-Милла — и покупает ресторанных размеров двухгаллоновую коробку с мороженым. Да, чтобы не забыть, день рождения у девочки в сентябре, а сентябрь в тот год был обалдеть какой жаркий. Можешь проверить в интернете.
— Поверю тебе на слово.
Она глубже погрузила пальцы в карманы джинсов и легонько нажала на его бедра.
— Значит, мама кладет пакет с мороженым и еще кое-какими продуктами в багажник своей машины. Она планирует подъехать к дому одновременно с мужем. Одиннадцатилетняя дочь уже там — классическая маленькая тиранка, беспризорное дитя работающих родителей. У нее есть сестренка, которой девять, и в этот день у сестры еженедельное собрание девочек-скаутов. Отец должен забрать ее по дороге из школы, где он работает учителем физкультуры и инструктором по вождению. Подъезжая к своей улице, мама видит полицейскую машину. Примерно в четверти мили от своего дома. Машина припаркована, но огни включены. А потом мама видит свою дочь.
— Тебя.
Он произнес всего два слога, но она услышала, как у него перехватило дыхание, когда она поелозила пальцами по тонкой ткани карманов его джинсов.
— Нет, дурачок. Старшая уже дома, помнишь? Мама видит младшую. На девочке скаутская перевязь со всеми этими яркими разноцветными значками. А потом она видит дерьмовую машину своего мужа. «Додж-кольт» бледно-голубого цвета, хетчбэк. И эта машина чуть ли не намотана на телеграфный столб. Мама останавливается, она в ужасе, сердце уходит в пятки. Но, к счастью, выясняется, что никто не ранен. Младшая дочка в шоке, напугана, но невредима, если не считать пары синяков на предплечье. А муженек сидит на заднем сиденье патрульной машины. В наручниках. Пьяный. Потом мама едет следом за полицейскими в участок и выкладывает все свои мизерные сбережения, хранившиеся в их жалком мелком банке, чтобы внести залог. На это уходит довольно много времени.
— Ну конечно.
— И к тому моменту, когда она возвращается домой со своим алкашом-мужем и своей дочкой-скаутом… К тому моменту, когда она останавливается на подъездной дорожке и открывает багажник… мороженого для старшей дочери там уже нет.
Он вытянул ее пальцы из своих карманов и нежно задержал в своих руках.
— Кто-то украл мороженое? В полицейском участке?
— Нет. Оно растаяло. Протекло сквозь картонную коробку и бумажный пакет. Частично впиталось в обивку багажника, частично осталось болтаться внутри машины, как жидкость в шаре со снегом.
— Боже, как грустно.
Кэсси приподняла бровь. Делясь с Бакли этим эпизодом своей жизни, она не чувствовала грусти. Наоборот, она была счастлива, что облегчила душу. Это было воспоминание о месте, которое она никогда, никогда больше не увидит. Она посмотрела на бармена — молодого парня с цепочкой серебряных серег по ободку ушной раковины. Взглянула на неоновую рекламу пива и белые огни над формочками для льда за широкой коричневой стойкой и поймала себя на том, что улыбается.
— Не-а, — протянула она.
Он нежно тер ее ладонь указательным и большим пальцем.
— Грустно — это когда пасхальный кролик приходит в понедельник. Вот это гораздо хуже.
— Такое бывает?
Она поколебалась. Сколько можно упиваться собственными несчастьями или она хочет окончательно испортить им обоим настроение? Но тут Кэсси решила, что ей наплевать, и поперла вперед, как трактор.
— Что пасхальный кролик приходит на следующий день после Пасхи? Однажды у моего деда случился удар, и маме пришлось срочно ехать к нему в больницу в Луисвилл. Ее не было дома в пятницу и субботу до Пасхи, потом в пасхальное воскресенье и в понедельник. А папа просто… Он просто не справился. Но в итоге получилось неплохо. На следующий день началась распродажа шоколада и мармеладного драже — ну знаешь, дешевеет вполовину или на две трети, — и он купил нам с сестрой чертовски много конфет. Столько пасхальный кролик в жизни бы не принес.
Бакли поднес ее руки к своим губам и поцеловал кончики пальцев.
— Ну что, — сказала она, — ко мне или к тебе?
Проснувшись утром, Кэсси увидела полоску Эмпайр-стейт-билдинг, проглядывающую между вертикальными жалюзи в окне своей спальни. Она почувствовала, что рядом в кровати лежит Бакли, и на мгновение задержала дыхание, прислушиваясь. Вспомнила, как в баре предложила отправиться к ней или к нему, словно беря саму себя «на слабо»: где бы они ни оказались, ей хотелось проверить, не превратилась ли она к своим почти сорока в киллершу-алкоголичку, убивающую мужчин, с которыми переспала. Это было что-то вроде вызова самой себе, намеренной провокации души.
Бакли вздохнул, и она услышала, как он пошевелился. Волна облегчения нахлынула на нее, даже голова закружилась. Он обхватил рукой ее бедра, положил ладонь на живот и притянул ее к себе.
— Доброе утро, — пробормотал он. — Только не оборачивайся. По-моему, у меня попахивает изо рта. Воняю с похмелья.
— Я, наверное, тоже, — ответила она и встала, чтобы принести им обоим адвил.
Она знала, что он за ней наблюдает.
— Обнаженная ты еще красивее, — сказал он.
— Рада, что ты так думаешь.
В ванной она осмотрела в зеркале мешки под глазами и красные прожилки на белках. Та еще красавица. Хотя бы похмелье не достает с такой силой, как то, что пришибло ее в Дубае. Интересно, захочет ли Бакли сходить позавтракать? Она надеялась, что нет. Он ей нравился, но она не хотела есть. На самом деле она почти никогда не испытывала сильного голода.
Она так давно выпивала, что ее организм, кажется, научился добывать калории из алкоголя. Она предпочла бы дождаться обеда и перекусить супом из банки и крекерами.
Сколько таблеток отнести Бакли — две, три? Интересно, он тоже глотает адвил горстями, как арахис, или, следуя инструкциям, начнет с одной таблетки? Она взяла весь пузырек и стакан воды. Кэсси раздвинула жалюзи и поморщилась от ярких бликов, которые отбрасывал пирамидальный купол здания «Нью-Йорк лайф», потом залезла в постель. За окном на север пролетел самолет, прежде чем повернуть на восток к аэропорту Ла-Гуардия.
— Ты не проголодалась? — спросил Бакли.
— Нет.
— Голос у тебя грустный.
— И ты это понял по одному слову? Не-а. Просто не голодная.
Кэсси услышала, как он поставил стакан и пузырек на тумбочку со своей стороны кровати.
— В Германии ты завтракаешь яйцами в горчичном соусе?
— Нет, никогда. И ради всего святого, при чем тут Германия?
— Вчера ты была в Берлине.
— А, точно.
— Похоже, ты не любишь яйца.
— Только не с горчицей.
— Их варят вкрутую, очень вкусно, — убеждал Бакли, а потом заметил: — Классная у тебя квартира.
Как бы ей сейчас хотелось вернуть к жизни ту женщину, которой она была вчера. Женщину, танцевавшую босиком и очаровавшую этого милого актера. Женщину, у которой не вызовет отвращения мысль о еде и намеки на вареные яйца. Но по утрам эта особа исчезала. Как правило, в трезвом состоянии она вообще не появлялась. Поразительно, как быстро растаял ее зарок больше не пить. Словно корочка льда на пруду в Кентукки в конце января — сегодня есть, а завтра нет. И все же в душе она знала, что сегодня пить не будет. На такие дни у нее другие планы. Она избавится от Бакли и пойдет в приют для животных кормить несчастных кошек — новеньких, по той или иной причине брошенных хозяевами, пребывавших в шоке из-за клетки и непривычного шума. А потом — в спортзал. Вечером она спрячется в уютный кокон, давая возможность своим внутренним часам снова приспособиться к североамериканскому восточному времени. Будет читать и смотреть телевизор. Ни с кем не станет встречаться. Приведет себя в порядок. Это надо сделать до вторника. А там с абсолютно незнакомым экипажем — даже без Меган и Шейна — полетит в Италию. В августе у нее запланированы Рим и Стамбул — оба рейса прямые из аэропорта имени Кеннеди. И никакого Дубая.
— Хочу тебе кое-что сказать… — произнесла Кэсси.
Нужно отпугнуть Бакли, чтобы прожить свой день и, что важнее, свою жизнь как обычно.
— Говори. Но звучит как-то зловеще. Это так же грустно, как история с растаявшим мороженым?
— Нет. Может быть. Не знаю. Я еще не решила, что тебе скажу.
— Ничего себе! Ты что-то задумала? Обычно, когда человек начинает со слов «Хочу тебе кое-что сказать», ждешь какого-то откровения или особенных новостей.
Все так же лежа на боку, она подтянула колени к животу и сложила ладони вместе под подушкой, словно в молитве.
— Просто я размышляла, как проведу день и куда сегодня пойду. Первым делом отправлюсь в приют для животных. Мне там нравится. Хожу туда, когда я дома, потому что в детстве мама не разрешала держать питомцев, а теперь с моей работой и постоянными разъездами я не могу их себе позволить, иначе совесть замучает.
Мгновение назад Бакли приподнялся, чтобы проглотить адвил и запить его водой. Если обернуться, окажется ли, что он за ней наблюдает? Наверное, опирается на локоть и смотрит на нее.
— Вообще, у нас был домашний любимец, когда я была маленькой. Очень маленькой. Собака. Родители взяли его до моего рождения. Задолго до моего рождения. Но когда мне было пять лет, отец его задавил. Пес, уже совсем старый, спал в траве рядом с подъездной дорожкой, а отец где-то так надрался, что не вписался в дорожку и в буквальном смысле переехал собаку. Не просто ударил. Раздавил в лепешку. И после этого мы больше не заводили домашних животных. Мама боялась, что с ними что-нибудь случится.
Кэсси вспомнила, как родители ссорились из-за этого — из-за кошек и собак. Они с сестрой плакали, а отец их поддерживал бессвязным потоком слов. И всегда проигрывал. Считал ли он, что это подрывает его авторитет? Что его как бы лишают права голоса? Сейчас Кэсси так и предполагала. Однажды мать сказала, что если отец бросит пить, они подумают о кошке или собаке, но этого так и не случилось. Даже после ареста за вождение в пьяном виде или после увольнения из школы с должности инструктора по вождению. (Ко всеобщему удивлению, его тем не менее оставили учителем физкультуры.) В детстве Кэсси воспринимала мамино решение как несправедливое. Получалось, что их с сестрой наказывают за плохое поведение отца.
— По-моему, очень мило, что ты тратишь выходной на приют, — заметил Бакли.
— Пожалуй, я делаю это для себя.
— И для них тоже.
— Мне надо одеться, — сказала она.
— Это намек?
— Да.
— Понял. Знаешь, если хочешь, чтобы я ушел, можешь просто об этом сказать. А не ворошить жуткие воспоминания о мертвой собаке. Я разумный человек, поверь.
Кэсси не обернулась.
— А я не ищу легких путей.
— Да?
— Да. — И после паузы: — Тебе наверняка тоже куда-нибудь надо идти.
Она догадалась, что Бакли спускает ноги с кровати. Ждала, что он встанет, но он медлил. Посидел так какое-то время, а потом мягко сказал:
— К твоему сведению, обычно я так не поступаю. Не сплю с незнакомками на гастролях или когда работаю в театре другого штата. Дома я тоже так не делаю.
— А я делаю, — вздохнула Кэсси.
— Что ж, из всего, что ты мне рассказала за последние двенадцать часов, это самое печальное.
С этими словами он наконец встал, затем подобрал с пола одежду, двигаясь неловко и напряженно. Она слышала, как он пошел в ванную, чтобы умыться перед уходом, но так и не пошевелилась — ладони под подушкой, колени согнуты, — стараясь лежать тихо и неподвижно, как труп.
А вечером Кэсси рыдала. Она пыталась себя убедить, что это все из-за кошек, они всегда так на нее действовали. Тринадцатилетние трехцветные девочки, которые прожили всю жизнь вместе, а потом от них отказались, потому что у хозяйки завелся новый бойфренд с аллергией. Хулиганистый ярко-рыжий мальчик, которого бросили, потому что семья переехала. Крупный, килограммов девять, и мускулистый, он, понурившись, сидел в клетке и отказывался выходить. Пара тощих, как вешалки, чернушек, одна с разорванным в драке ухом. Их отняли у чокнутой кошатницы, и на момент прибытия в приют они кишели блохами и клещами.
Настроение идти в спортзал пропало. Вместо него Кэсси отправилась в книжный магазин, где прошлась вдоль полок с беллетристикой в мягких обложках и остановилась у рядов с Чеховым, Пушкиным и Толстым. Она подумала о книге Тургенева, потому что его упомянул Алекс, а она его не читала, но единственное, что мог предложить магазин, — роман под названием «Отцы и дети», а идея читать про отношения такого рода сегодня ее совершенно не прельщала. В конце концов она купила сборник Толстого (маленький для этого автора, но все равно на сто страниц), потому что первая повесть в ней называлась «Семейное счастье». Название, скорее всего, ироническое, но надежда все-таки есть.
Однако, придя домой и открыв книгу, Кэсси поняла, что совершенно прогадала (впрочем, неудивительно, учитывая ее предрасположенность к неправильным решениям). Повесть начиналась хуже некуда. С первой же страницы рассказчица — семнадцатилетняя девушка по имени Маша — делилась своими переживаниями по поводу смерти матери. Мать Кэсси тоже умерла, когда та была еще подростком, а еще у Маши была младшая сестра. Еле преодолев четыре страницы, Кэсси отложила книгу и взялась за одежную щетку, чтобы привести себя в порядок после приюта. Переодеваться она не стала. В тот вечер она не пила. Ни капли.
Она так и сидела — одетая, трезвая и печальная, — когда позвонил какой-то тип по имени Дерек Майес. Имя ни с кем не ассоциировалось, и Кэсси предположила, что это какой-то бывший любовничек из «Тиндера», который не сообразил, что она не пожелает снова с ним встретиться и поразвлечься. Но ей не хотелось ранить его чувства.
— Я из профсоюза, — сдержанно пояснил тип с легким нью-йоркским выговором.
Он сообщил, что с ним связались двое членов экипажа из рейса на Дубай, и с одной из них, Меган Бриско, он уже встретился. Он, в свою очередь, позвонил в ФБР, и теперь ему ясно, что нужно встретиться и с Кэсси, чтобы поскорее восполнить пробелы в имеющейся у них информации касательно ее отношений с пассажиром с места 2С.
— Я хочу знать, что на самом деле произошло между вами во время перелета и что на самом деле случилось в Дубае.
У Кэсси зазвенело в ушах, ноги стали ватными, и она подумала: неужели этот момент — именно этот, а не ее решение бросить холодное неподвижное тело Алекса Соколова — разделит ее жизнь на до и после? На этот миг, подумала она с ужасающей определенностью, она будет оглядываться в дальнейшем как на точку, с которой начали разворачиваться события.
FD-302 (отредактировано): МЕГАН БРИСКО, БОРТПРОВОДНИЦА
ДАТА: 28 июля 2018
МЕГАН БРИСКО, дата рождения —/—/—, номер социального страхования —, номер телефона (—) —, была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами ЭНН МАККОННЕЛЛ и БРЮСОМ ЗИММЕРУСКИ в МЕЖДУНАРОДНОМ АЭРОПОРТУ ИМЕНИ КЕННЕДИ сразу по прибытии самолета в США.
Интервью проводила МАККОННЕЛЛ, конспектировал ЗИММЕРУСКИ.
Получив разъяснения по поводу сути интервью, БРИСКО сообщила следующее.
БРИСКО сказала, что работает в авиакомпании 24 года. До этого работала в гостевом сервисе отелей «Довер стар» в Вашингтоне, округ Колумбия; Балтимор, штат Мэриленд; Питтсбург, штат Пенсильвания.
БРИСКО сообщила, что почти не контактировала с АЛЕКCАНДРОМ СОКОЛОВЫМ на рейсе 4094, его обслуживала бортпроводница КАССАНДРА БОУДЕН. Ей показалось, что БОУДЕН и СОКОЛОВ флиртовали, но БРИСКО сказала, что БОУДЕН «вообще немного кокетливая». Она видела, как БОУДЕН заигрывала с другими пассажирами на других рейсах. БРИСКО объяснила, что они дружат с БОУДЕН и иногда подгадывают свои расписания, чтобы попасть на один рейс и лететь вместе. Сейчас она живет в Виргинии, но приписана к аэропорту имени Кеннеди.
Она не знает, что могли обсуждать БОУДЕН и СОКОЛОВ.
На вопрос, виделась ли она с БОУДЕН в Дубае, ответила отрицательно. Она сказала, что в экипаже тринадцать человек, они разделяются на компании, и это нормально. Сама она ужинала в японском ресторане с ДЖЕЙДОЙ МОРРИС, ШЕЙНОМ ХЕБЕРТОМ и ВИКТОРИЕЙ МОРГАН.
Она не объяснила, почему не ужинала со своей подругой КАССАНДРОЙ БОУДЕН.
Мать Елены любила корги. Сейчас у нее жили три собаки этой породы, и одна из них была потомком пары, которую она держала, когда разводилась с отцом Елены. Для дрессировки хозяйка использовала антикварный серебряный свисток в форме луковичного купола, как на соборе Василия Блаженного в Москве или храме Спаса на Крови в Санкт-Петербурге. Этот манок был изготовлен до Первой мировой войны, то есть до революции. Если верить антиквару, когда-то он принадлежал Романовым. (Елена предполагала, что и торговец, и мать на сей счет врут, но никогда не мешала той рассказывать, что некогда свисток пребывал в Зимнем дворце.) Когти стучали по паркету, когда собаки бросались к хозяйке в ее роскошной квартире неподалеку от Кремля. Если мать сидела, собаки поднимались на задние лапы, а передние клали ей на колени — точно как она их учила. Это был ее собственный спектакль под названием «Дама с собачкой», исполняемый, впрочем, со свойственной олигархам чрезмерностью.
Корги путешествовали с ней в самолете, который она купила после развода, — роскошном частном лайнере «Манхэттен», отделанном в стиле ар-деко. Для собак даже спроектировали специальные ремни безопасности на сиденьях. Ремни мать приказала оторочить норкой — точно так же, как на креслах, предназначенных для людей.
Мать не вышла снова замуж, а отец повторно не женился. Иногда в колонках светских сплетен Елена видела фотографии, на которых красовалась увешанная драгоценностями дама в вечернем платье под ручку с каким-нибудь московским магнатом. Иногда в социальных сетях мелькали ее снимки из Большого театра или Ботанического сада.
Елена знала, что один из друзей отца после развода предлагал отравить собак. (Сейчас этот джентльмен оказывал содействие сирийскому правительству в Дамаске, именно он помог Асаду припрятать зарин в 2013 году, когда международные наблюдатели уничтожали остатки запасов.) Но отец отказался убивать животных. В отличие от некоторых своих друзей — и некоторых друзей Елены, — он не одобрял случайные убийства и расправы над мирным населением.
Похоже, Елена унаследовала эту характерную особенность от него. В том числе благодаря ей та самая бортпроводница все еще жива. В некотором роде мать обладала более укоренившимся инстинктом убийцы, чем отец. Наглядный пример — бракоразводный процесс, на котором она повела себя абсолютно безжалостно.
Мать довольно рано поняла, что Елена растет папиной дочкой. Впрочем, это было неизбежно, учитывая, как слабо маман интересовалась воспитанием ребенка. А может, так было спланировано изначально. Мать навестила Елену всего один раз, когда та подростком училась в Швейцарии, и ни разу не заявилась в Бостон, куда дочь переехала после колледжа. По правде говоря, Елена не видела ее годами и вовсе по ней не скучала. И сомневалась, что эта женщина скучает по ней.
Она снова просмотрела московскую газету, которую развернула несколько минут назад: насилие в Донецке, укрепление рубля, атака американских беспилотников в Йемене. Последняя новость наверняка привлекла бы внимание Виктора. Только Америке и Китаю пока удалось вооружить дроны, и Америка значительно опережала Китай. Русские испытывали патологическую зависть из-за боевых беспилотников, их военная разведка была буквально одержима американскими проектами. Именно поэтому Виктор проводил много времени с производителями в Эмиратах. ИГИЛ использовал игровые дроны для транспортировки взрывных устройств. А представьте себе дроны-невидимки или даже реактивные дроны, несущие химический боезаряд.
Елена допила чай и вспомнила отцовский самовар из томпака и бронзы — редкую вещь, когда-то принадлежавшую его прапрабабушке. Семье удалось его сохранить вопреки двум войнам и революции. Вопреки Сталину, Маленкову и Хрущеву. Теперь им завладела мать Елены. Разумеется. Эта женщина отхватила даже самовар, который не смогли отнять у Орловых ни большевики, ни нацисты.
Кэсси встретилась с представителем профсоюза за завтраком в кафе на углу Двадцать шестой и Третьей. Брови Дерека Майеса — две толстенькие седеющие гусеницы — нависали над очками в черепаховой оправе. Мужчине было под семьдесят, он почти облысел и начал отращивать второй подбородок. На его летнем пиджаке в бело-голубую полоску пятнами темнела городская пыль, но голубой гармонировал с цветом глаз. Обручальное кольцо было толстым, под стать пальцам.
— Я просмотрел ваше досье, — сказал Майес.
Он ел яичницу-болтунью, жареную картошку и бекон. Кэсси вяло ковыряла ложкой овсянку: и есть не особо хотелось, и ее слегка подташнивало от беспокойства.
— Вы были на рейсе Хьюго Фурнье. Печально известном.
— Типа того.
— Ну и влипли же тогда некоторые. Мертвец в туалете. Взбешенная вдова. Боже мой, вот это удар по имиджу авиакомпании! По профсоюзу! Помните шоу Конана О’Брайена «Сегодня вечером»? А публикации в «Нью-Йорк пост»? А как комики повторяли на все лады забытый сленг? Куколка с тележкой. Воздушная подушка. Небесный пирожок. Будто мы вернулись в шестьдесят седьмой, все снова «стюардессы», а мужчин-бортпроводников не существует.
— О женщинах все с сексуальным подтекстом. Мужчин унижают немного иначе. Почти во всех прозвищах есть слово «мальчик».
Собеседник кивнул:
— Мальчик на соке. Мальчик с тележкой.
— В любом случае я не была среди тех, кто решал, что делать с телом.
— Знаю. Если бы были, мы познакомились бы с вами уже в тот раз. Но тогда мы отбили старшую бортпроводницу, все закончилось нормально. В той истории не было никакого криминала.
— Не то что сейчас.
— Ну да, не то что сейчас. По крайней мере, я так думаю. ФБР в своем репертуаре! Не звонят в профсоюз, не предлагают вызвать адвоката. Меня это бесит. Собравшись встречать самолет, они должны были предупредить нас, чтобы мы смогли посадить на интервью наших представителей.
— Вы планируете побеседовать со всеми, кто работал на этом рейсе?
— О да! — воскликнул он и едва заметно усмехнулся над тем, как уверенно это прозвучало. — Понимаете, правоохранители интересуются всеми, с кем в последние пару дней встречался этот парень. Они опросят всех и в Америке, и в Дубае — каждого посыльного в отеле, каждую официантку и портье, и да, каждую бортпроводницу, которой он мог высказать свое «фи». Всех. Конечно, больше всего я беспокоюсь по поводу вас, Меган и Джейды. Вас троих.
— Потому что…
— Потому что вы обслуживали первый класс и имели прямой контакт с Соколовым.
— Вы говорите, они обе вам позвонили?
— Да, черт возьми. Вы тоже должны были мне позвонить, — бросил он, и она почувствовала себя так, словно ее отчитывают.
— Вы живете в городе? — спросила Кэсси.
Она призадумалась, не следует ли извиниться за то, что не связалась с ним в субботу? Но на волне облегчения оттого, что агент ФСБ Фрэнк Хаммонд не поинтересовался ее местопребыванием в Дубае, ей и в голову не пришло обратиться в профсоюз. Тогда она впала в некое подобие шока, как человек, только что счастливо избежавший пули.
Майес кивнул, прожевал еду и ответил:
— Да, я живу в десяти кварталах к югу отсюда. Мы с женой всегда хотели переехать на Лонг-Айленд, если родятся дети, но, поскольку этого не случилось, решили остаться там, где были. Нам нравится наш район. Много студентов Нью-Йоркского университета. Чувствуешь себя моложе своих лет.
— Мне тоже там нравится. Особенно в сентябре, когда приезжают первокурсники. Они такие юные.
Собеседник улыбнулся:
— И молодеют с каждым годом.
— Итак, что сказала Меган? А Джейда?
Она словно нащупывала путь в темноте. Они с Дереком уже успели обсудить ее жизнь до прихода в авиакомпанию, но Кэсси старалась особо не откровенничать. Рассказала, что ей удалось окончить Университет Кентукки благодаря финансовой поддержке и предоставленной государством подработке в коммутационном центре колледжа. Дважды в неделю с полуночи до восьми утра она сидела за панелью, такой древней, что казалось, до двадцать первого века — как до Луны. Почти никто не звонил. Чаще всего Кэсси приходилось вызывать службу безопасности колледжа, когда студенты не могли попасть в свои комнаты или девушки просили, чтобы их подвезли до общежитий. В основном она возилась с бумажками и беспокоилась о своей младшей сестре, жившей в приемной семье, куда Розмари пристроили до окончания школы. Тогда Кэсси не выпивала. Была в этом своя ирония, учитывая, что многие ее однокурсники, казалось, питались лишь бочковым пивом и коробочным вином.
Майес обтер рот и пальцы салфеткой.
— Обе сказали, что практически с ним не разговаривали. Здравствуйте и до свидания. Джейда припомнила, что в середине дня за обедом принесла ему корзинку с хлебом и спросила, хочет ли он еще булочек. Вроде как она предложила ему газету и поинтересовалась, на каком языке ему удобнее читать: английском или французском. Но обе ваши коллеги, когда я их об этом спросил, сказали, что вы с ним общались очень много.
— А почему вы спросили?
— Потому что мне нужно было выяснить, кто занимался этим парнем и разговаривал с ним, если не они. Обе ответили, что вы. Джейда сказала, что он нешуточно с вами заигрывал.
Она секунду помолчала, мысленно благодаря Джейду: та сообщила Майесу, что это Алекс с ней заигрывал, а не она с ним. Подразумевается, что он уделял ей больше внимания, чем она ему. Правда лежала где-то посередине. И все же она призадумалась: может, наступил момент, когда следует признаться? Сказать этому чиновнику, что ей нужны адвокат и помощь профсоюза? Сказать, что некая женщина, представившаяся Мирандой, может иметь отношение к хедж-фонду Алекса, а главное, она видела Кэсси в номере Алекса в отеле «Роял финишиан» той ночью? Но она упустила момент, как ранее упустила все возможности начать сначала. Дерек Майес хотел ей помочь, но она сомневалась, что их беседа защищена адвокатской тайной, способной выдержать испытание судом. Все, что она ему скажет, может обернуться против нее.
— После приземления я сообщила ФБР все, что мне известно, — сказала она твердо. — Понимаю, этого мало. Но он был всего лишь очередным пассажиром очередного рейса.
— И да, и нет.
Она ждала. Потребовалось все ее самообладание, чтобы не откинуться на спинку стула и не сложить руки на груди. Официантка подлила кофе, и Майес добавил в свою кружку сливки из крошечной баночки.
— Что это значит? — спросила она.
— Да, очередной пассажир очередного рейса.
После этих слов Кэсси на мгновение расслабилась. Фраза означала, что никто ничего не знал о ее особых отношениях с тем человеком.
— Но я не думаю, что он был простым пареньком из хедж-фонда. Вчера у меня выдался тяжелый денек, не такого я ждал от летнего воскресенья. Думаю, ФБР захочет снова с вами поговорить.
— Со мной или с экипажем? — спросила она и услышала, как дрогнул голос; во рту пересохло.
— С экипажем.
— Так сказали в ФБР?
— Да.
— Почему?
— Не знаю, они мне не объяснили. — Майес с заговорщическим видом наклонился вперед. — Слушайте, в самолете вы общались с парнем больше всех. Это факт.
— И что?
— Он сидел в вашей зоне обслуживания в первом классе. Именно вы им занимались. Не поймите меня неправильно, другие бортпроводницы вас не сдавали. Но и Меган, и Джейда утверждают, что вы болтали с ним всякий раз, когда приносили бокал вина или подливали кофе в его чашку. Вы провели больше времени у места «два-ц», чем, например, у места «четыре-ц».
— Это неправда.
— Вы с ним не болтали?
— Нет.
Он пожал плечами:
— Слушайте, даже если это правда, что тут такого?
— Я была с ним вежлива, вот и все.
— Кэсси, я серьезно. Ну флиртовали вы с парнем, в чем проблема?
— В том, что это непрофессионально.
Майес хохотнул, но смех был недобрым.
— Как же, бортпроводники никогда не заигрывают ни с пассажирами, ни пилотами. Никогда. — Он закатил глаза. — Вы знаете, какой высокий уровень разводов в вашей профессии? Наверное, поэтому бортпроводники и пилоты обычно женятся… друг на друге. Вы постоянно вдали от дома, постоянно флиртуете, постоянно ночуете в отелях. И…
— И что?
— И никто вас не понимает, кроме таких же скитальцев. Никто не понимает, как причудлив подобный образ жизни. Никто даже не представляет.
Она вздохнула.
— Ну да, мы крутим романы на работе, это неизбежно. Как и коллеги в любых других сферах. Я уверена, рекламщики женятся на рекламщицах, а адвокаты женятся на адвокатшах. Во всех профессиях случаются служебные романы.
— Да, но вы все же не работаете вместе. Вот в чем дело-то. Экипаж почти никогда не встречается тем же составом. Понятно, вы с Меган приятельницы и договариваетесь летать вместе. И я предполагаю, что с Шейном она тоже дружит. Но на этом рейсе в Дубай было десять бортпроводников, семеро из вас никогда раньше не виделись и, возможно, больше никогда не увидятся. Или если и виделись, то сто лет назад. И это только экипаж салонов. Добавьте пилотов. Когда вы летали с кем-то из них? Год назад? Два? Десять? Нет уж, Кэсси, извините, вы не работаете вместе.
— К чему все это? Я думала, вы хотите мне помочь.
— Хочу. И именно поэтому пытаюсь убедиться, что этот тип Соколов не сказал вам ничего значительного и вы не узнали о нем ничего, чем вам следовало бы поделиться с адвокатом или напрямую с ФБР.
— Ничего.
— Потому что к настоящему моменту в ФБР уже знают, что вы с ним кокетничали. И к настоящему моменту они знают, что вы не ужинали в Дубае ни с кем из членов экипажа, включая вашу подругу Меган. Я выяснил это из того немногого, что они мне сообщили по итогам интервью с экипажем.
— И какое это имеет значение?
— Возможно, никакого. Но просто на всякий случай: вы не хотите мне ничего рассказать о том, чем занимались той ночью в Дубае?
— Я спала.
— В гостинице авиакомпании?
— Да!
— Вы не выходили поесть?
— Нет, — выпалила она и в тот момент, когда слово слетело с губ, засомневалась, не поторопилась ли с ответом.
В ресторане точно были свидетели. Она знала, какой следующий вопрос задаст Майес, и оказалась права.
— Значит, вы заказали еду в номер?
— Нет.
— Вы не ели?
— Я не очень хорошо себя чувствовала. Съела немного орехов из мини-бара, а потом уснула.
Она понятия не имела, есть ли возможность это проверить. Насколько тщательно гостиница следит за состоянием мини-бара?
— Значит, вы никуда не выходили?
— А кто-то сказал, что выходила?
— Мне — нет.
— Вот и ладно.
— Но по словам двух сотрудников авиакомпании, работавших с вами в салоне, вы флиртовали с Алексом Соколовым. А позже вечером, судя по всему, не общались ни с кем из экипажа. Ни с кем. Вы просто исчезли…
— В своем номере! — сорвалась на крик Кэсси.
Через плечо Майеса она увидела, как двое пожилых мужчин, завтракавших вместе за соседним столиком, завертели головами, будто совы. Видимо, она была чересчур резка.
Майес выставил перед собой раскрытые ладони и откинулся на спинку стула.
— Я понял, понял, — отозвался он. — Но насколько нам известно, ФБР побеседует с пассажирами, которые сидели рядом с Соколовым, и есть вероятность, что кто-то из них — один человек или даже несколько — расскажет, как вы подружились с этим парнем. Я не знаю, из какой семьи Соколов, богатые ли они, есть ли у них связи, или он просто не тот, кем представился. Я не знаю, чем он на самом деле занимался в Дубае. Может, действительно просто приехал на встречу. Но у этой истории будут последствия, и я хочу быть уверен, что вы сделаете три вещи.
— Хорошо, говорите. — Она надеялась, что собеседник примет ее ложь и страх за раздражение.
— Я хочу, чтобы вы обратились к адвокату.
— Я не могу позволить себе адвоката!
Кэсси отчетливо помнила, как в гостиничном люксе клялась себе найти защитника, если каким-то чудом вернется в Америку.
— Мне едва хватает на квартиру. Вы знаете, сколько я зарабатываю. Я банкрот. Мы все банкроты. Мы все сводим концы с концами.
— Расслабьтесь, у всех так. Я могу подыскать адвоката по доступной для вас цене. Не беспокойтесь, это наша работа.
— Я еще не согласилась, потому что не понимаю, зачем он мне нужен. Что еще?
— Второе. Я хочу, чтобы вы держали меня в курсе происходящего. Повторюсь, только так мы сможем вас вытащить.
— Хорошо.
— И третье. Я хочу, чтобы вы мне сообщили, как только вам позвонит первый репортер.
Ей и в голову не приходило, что может позвонить репортер. Как наивно с ее стороны! Конечно, будут и журналисты, особенно если Соколов из известной семьи или если он вовсе не менеджер хедж-фонда.
— Разумеется, без проблем, — согласилась она.
И поскольку в перспективе замаячил репортер с камерой, а может, потому что в глаза ей бросилась «Нью-Йорк пост», которую читал парень за соседним столом, Кэсси решилась:
— И если вы знаете какого-нибудь адвоката, я бы не отказалась от его услуг. Недорогого, но хорошего. Но скажите мне вот что.
— Слушаю.
— Если Соколов не управлял инвестициями или типа того, то кем он был? Шпионом?
— Он постоянно путешествовал по работе. Отличное прикрытие для многих дел.
— То есть это правда? Он мог быть американским шпионом?
— Или русским. Или немецким. Или израильским. Или южноафриканским. Вероятно, он был кем-то вроде посредника или курьера.
Она подумала о книге, которую вчера купила, и ляпнула:
— Он помнит о своих русских генах, по крайней мере немного.
Произнося слово «гены», она ощутила новый укол страха и дурных предчувствий. ДНК! Губная помада, которую она потеряла где-то в Дубае, губная помада, которую она, возможно, забыла в номере 511. Она представила, как криминалист в люксе отеля подцепляет пинцетом тюбик и кладет его в пластиковый пакет. Вот она — неопровержимая улика.
И было еще кое-что — бальзам для губ с логотипом авиакомпании. Конечно, самый обычный, но он ей нравится, и им она тоже пользовалась. С запахом кокоса. Когда она опустошала свою сумку, прежде чем выбросить ее в Дубае, бальзам она не нашла. Иногда она увлажняла им губы перед тем, как нанести помаду. Сделала ли она это в номере 511? Может быть так, что там остался бальзам для губ, на котором есть логотип авиакомпании и ДНК Кэсси?
— А вдруг все просто и Соколов из ФСБ, — рассуждал Майес.
— Я не знаю, что это.
— Бывший КГБ. Федеральная служба безопасности Российской Федерации. Контрразведка. Шпионские игры. Большей частью очень скверные шпионские игры.
— Но он казался настоящим американцем, — заметила Кэсси, надеясь, что собеседник не услышал, как дрогнул ее голос.
— Это ничего не значит. Если работаете под прикрытием, вы и должны казаться американцем. Но откуда мне знать? С таким же успехом он мог быть из ЦРУ. Или мерзким жуликом, торгующим оружием. Или девочками. Или наркотиками. Знаете, чем бы он там ни занимался, вероятно, это не имеет никакого отношения к шпионажу. Просто, учитывая, как его убили, похоже, он был не тем, за кого себя выдавал.
— Разве какой-то полицейский офицер из Дубая не сказал, что это было ограбление?
— Это не ограбление.
— Правда?
— Ничего не украли.
— Откуда вы знаете?
Он пожал плечами.
— Спросил у агента ФБР, которая опрашивала Меган. Она со мной особо не откровенничала, но сказала, что ничего не пропало. По крайней мере, они так думают. По словам шефа ФБР в Эмиратах, кошелек, наручные часы, кредитные карты — все на месте. Компьютер на месте, чемодан на месте.
Кэсси захотелось чем-нибудь себя стукнуть. И как она не догадалась стащить кошелек и часы Алекса и выбросить в урну вместе с мочалкой, мылом и осколками бутылки из-под «Столичной»? Ей не пришла в голову мысль, что беднягу могли убить в ходе ограбления. Но потом она вспомнила фразу, которую студенткой до хрипоты обсуждала на дебатах в колледже: отсутствие чего-то невозможно доказать. По итогам обсуждения все решили, что возможно. Но выражение ей запомнилось.
— Ну, если что-то из номера украли, этой вещи уже там не будет, и никто не узнает, что она исчезла, — заметила Кэсси.
— Согласен. Я уверен, что власти в Дубае — и наши, и их — постараются составить наиболее точный список всего, что было при этом парне. Сейчас они беседуют с каждым сотрудником отеля. Беседуют со всеми, кто собирался встретиться с Соколовым, если предположить, что встреча действительно планировалась. В любом случае чутье мне подсказывает, что это было не неудавшееся гостиничное ограбление. Это была казнь.
Последнее слово повисло в воздухе. Кэсси уставилась на остатки яичницы и хлебные крошки в тарелке профсоюзника. Скорее всего — даже наверняка, — Майес прав. Она десятки раз напоминала себе, что ей самой могли запросто перерезать глотку. Но не сделали этого. Ее помиловали. И все же ей никогда не удастся стереть из памяти тело в кровати, такое холодное и неподвижное. Она никогда не забудет лужи крови.
— Кэсси?
Она подняла взгляд.
— Я подумал, вы ушли в себя, — говорил Майес. — Чуть было не щелкнул пальцами. Знаете что, выходите из транса.
— Извините.
— Вы в порядке?
— Да, я в порядке.
Он откинулся на спинку стула и улыбнулся, потом сложил на груди руки и сказал:
— Я в этом не уверен. Но знаете что?
Она ждала.
— Есть подозрение, что какой-то мертвый бедняга, которого вы встретили в самолете, — не самая большая ваша проблема.
— Думаю, мне следует обидеться.
— Вовсе нет. Я говорю как старик, который мечтал стать отцом, но не вышло.
С этими словами он взял счет. Кэсси пыталась вспомнить, когда именно официантка положила его на край стола, и не могла. Она проследила взглядом, как Майес двинулся к кассе, чтобы заплатить.
Вечером, одна в своей квартире, Кэсси открыла кьянти и налила вино в расписанный вручную бокал из пары, которую ей подарила Розмари много лет назад. Тогда ей еще не приходило в голову, что не стоит поощрять пьянство старшей сестры. На бокалах были нарисованы белые орхидеи — роскошные эротичные цветы поднимались от основания чаши к ободку. Когда Кэсси сделала первый глоток, звякнул телефон — пришло сообщение от Бакли. Он спрашивал, как она, сожалел, что утром они были резки друг с другом, и выражал надежду, что они снова встретятся, когда она вернется в Нью-Йорк. Кэсси не ответила на сообщение, но и не стала его удалять, как делала обычно. Подцепив парня в баре и наклюкавшись до провала в памяти — на час, два, десять, — на втором свидании она не хотела выслушивать рассказ о том, что происходило на первом. Возможно, она не стерла сообщение Бакли потому, что, напиваясь с ним, не достигла той предельной скорости взлета, когда барьер потери памяти взрывается с ошеломительным грохотом, сотрясая стекла. Так что, может быть, завтра она напишет что-нибудь в ответ. Или не напишет.
Скорее нет. И все же она оставила сообщение в телефоне, отметив это как признак собственной эволюции, хотя теоретически в середине жизни никто не способен измениться. Как мило со стороны Бакли написать, что воскресным утром они были резки друг с другом, хотя на самом деле она его выставила.
Ирония пития до потери памяти такова: нужно быть очень опытным пьяницей, чтобы налакаться до белых пятен в биографии. Начинающие алкоголики отключаются задолго до того, как их гиппокамп — сгусток серого вещества, где формируются воспоминания, — отправляется спать. Кэсси была профессионалом. Частичные провалы в памяти начинаются, когда уровень алкоголя в крови достигает волшебных 2,0 промилле, полная потеря происходит, когда добираешься до впечатляющих 3,0. Для сравнения: количество промилле, после которого запрещено садиться за руль в США, составляет десятые доли этих пределов — всего лишь 0,8.
Кэсси подумывала, не позвонить ли Поле, своей подруге, которая могла, не отставая от нее, поглощать глоток за глотком не важно чего — вина, текилы или ликера «Драмбуи». У Полы был пунктик насчет «Драмбуи», как у Пруста с его печеньем «мадлен». Ликер напоминал о тех днях в девятом и десятом классах, когда она надиралась им в ресторане «Маккиннон», принадлежавшем ее отцу. В компании Полы тоска Кэсси пропадала, они словно вместе совершали затяжной прыжок с парашютом. Они сеяли вокруг себя хаос, слишком громко и откровенно болтая, вызывающе танцуя, докапываясь до официантки или бармена из-за музыки в баре или из-за дождя на улице. Вместе они создавали особую энергетику. Наверное. Но в моменты просветления, наступавшие поутру, Кэсси приходило в голову, что фактически они высасывали энергию из всех вокруг. Поэтому у нее были еще и подруги вроде Джиллиан. Та пила, но в разумных пределах. Джиллиан не накидывалась вусмерть, поэтому не забывала прихватить сумочку Кэсси, которую та бросала на барном табурете. Или объясняла агрессивному незнакомцу с татуировками на лице, что Кэсси не пойдет к нему домой.
Однако Кэсси не позвонила и не написала ни той ни другой. Не сегодня. Вместо этого она водрузила на кухонную стойку и включила ноутбук, потягивая вино. Пришло время узнать все возможное об американце, погибшем в Дубае. Пришло время поискать Миранду. Кэсси решила начать с социальных сетей. Там она может что-то прочитать об Алексе Соколове и, возможно, найти Миранду среди его друзей.
Алекс упоминал свои аккаунты в «Фейсбуке», «Твиттере» и «Инстаграме», хотя и сказал, что редко ими пользуется. Кэсси сразу же выяснила, что его странички исчезли. Если вообще когда-то существовали. Она не нашла следов Алекса ни в «Линкедин», ни в «Тиндере». Возможно, его родственники удалили страницы. А вдруг Дерек Майес прав: Алекс действительно был шпионом, и тогда с тем же успехом какое-то правительственное агентство (наше или их, осторожно предположила Кэсси) уничтожило учетные записи.
К несчастью, это также означало, что ей не удастся найти Миранду среди друзей Алекса в «Фейсбуке» или фоловеров в «Твиттере». Значит, копать придется дольше и глубже. Кэсси переключилась на ресурсы для путешественников и новостные сайты в поисках материалов об убийстве. И хотя таковых нашлось множество, все были короткими и лишь подтверждали уже известные ей факты личной жизни, рассказанные ей самим Алексом. Он был единственным ребенком в семье. Заметки утверждали, что его родители живут в Виргинии, и описывали его работу в хедж-фонде. Но вот что странно: нигде не говорилось, что сотрудница «Юнисфер» или инвестор по имени Миранда видела некую женщину в номере Алекса незадолго до его гибели.
Кажется, он упоминал, что его мать зовут Харпер, — Кэсси быстро нашла ее страницу в «Фейсбуке». Она ожидала увидеть фотографию Алекса и горестный некролог матери о своем сыне. Напрасно. Харпер Соколова не писала ничего в «Фейсбуке» уже неделю, а последним постом было ее фото с мужем и еще одной парой в белых теннисных костюмах на террасе загородного клуба. Цветущая женщина в коротком платье выглядела спортивной и сильной. Кэсси увидела черты Алекса в ее улыбке. Она просмотрела друзей Харпер, хотя и не была уверена, что найдет Миранду. Если сам Алекс впервые встретился с ней тем вечером в Дубае, откуда ее знать матери? Но проверить следовало. Как Кэсси и предполагала, среди друзей Харпер не оказалось ни одной женщины по имени Миранда.
Затем Кэсси зашла на сайт компании «Юнисфер» и ввела в строке поиска «Миранда». Ничего. Компания была слишком крупной, чтобы перечислять на странице всех сотрудников. Зато обнаружился список отделений по всему миру, и хотя у них не было своих сайтов, здесь перечислялись все номера телефонов. Кэсси бросила взгляд на часы над духовкой и решила, учитывая разницу в восемь часовых поясов, что в дубайском офисе еще никого нет. Но можно звякнуть туда позже, позвать к телефону Миранду и посмотреть, что произойдет.
Она в третий раз подлила вино в бокал. Взгляд ее упал на визитку Майеса, которую она прикрепила на холодильник рядом с карточкой Хаммонда. На ней она нацарапала номер телефона порекомендованного Майесом адвоката — женщины с мелодичным именем Ани Мурадян. Репортеры телефон не обрывали. ФБР не вышло на связь. Кэсси убеждала себя, что Дерек Майес ошибается, из ФБР не позвонят и ей никогда не потребуются услуги этой Ани Мурадян. Впрочем, рассудила она, чтобы в это поверить, придется выпить побольше. Поэтому она наполнила ванну и захватила с собой бутылку, бокал и телефон. Нет никаких причин оставаться трезвой — сейчас она одна, к тому же не брала в рот ни капли спиртного с полуночи между субботой и воскресеньем. Сорок два часа. Почти двое суток.
Погрузившись в пену, она закрыла глаза и попыталась забыться в ритуале омовения — очистить мозг для нее сегодня было важнее, чем тело, — но оказалось, что это невозможно. Она все думала об Алексе и гадала, что случилось бы, позвони она на ресепшен отеля. Но она и так знала. По крайней мере, могла догадываться. Все сочли бы, что она и прикончила бедолагу — по правде говоря, эту версию сложно было бы опровергнуть, — и сейчас она уже сидела бы в тюрьме Дубая. Она бы познакомилась с кем-то из американского посольства — очень тесно познакомилась — и даже, возможно, подружилась бы с ним или с ней, общаясь через решетку.
Она заметила, что лак на ногтях, по цвету напоминавший кьянти, слегка облупился. Надо бы сходить в салон. Вылет в Рим не раньше семи вечера, так что завтра можно поспать подольше и все равно успеть и в спортзал, и на маникюр. Легко.
Кэсси опустила бокал на пол рядом с ванной и взяла телефон. Надо посмотреть, что пишут о Соколове в «Твиттере», может, она что-то пропустила. Прокрутила сообщения, появившиеся за день (их она уже прочитала совсем недавно, сидя на кухне), а потом увидела твит новостного агентства из Дубая, выскочивший пару секунд назад. Она прошла по ссылке, и в то же мгновение ее желудок подпрыгнул, словно она оказалась на самолете, провалившемся в трехсотметровую воздушную яму. Она увидела себя! Два своих фото! Узнать ее было бы трудно, практически невозможно, потому что снимки с камер слежения отеля были зернистыми, а ее лицо скрывали темные очки и шарф, купленный в аэропорту по прибытии. На первой фотографии она была запечатлена под ручку с Соколовым в лобби отеля, откуда они пошли ужинать. Она улыбалась, они оба улыбались. На втором снимке Кэсси выходила из отеля на следующее утро. На сей раз без улыбки. Именно по шарфу, с большой долей вероятности, расследователи вычислили ее на втором снимке. Очки у нее совершенно обычные — «Ray-Ban» в классической черной оправе.
Но шарф! Он довольно приметный. Красные и синие арабески, крупное скопление завитков и пальмовых листьев в центре и полосы таких же рисунков помельче, тянущиеся вдоль четырех сторон. Красные кисточки по краям. Снимок был черно-белым, но даже так шарф выглядел очень броско.
Когда она его покупала, рядом стояли Меган и Джейда. Он был на ней, когда она вернулась в гостиницу авиакомпании. Он был на ней, когда она ехала в микроавтобусе вместе с экипажем.
В статье говорилось, что власти не считают женщину подозреваемой, но хотели бы ее допросить. Да ладно! Это просто смешно. Конечно, ее считают подозреваемой. У них же есть ее вечернее фото с Соколовым и еще одно, на котором она выходит из отеля одна на следующее утро.
В полном отчаянии она потянулась за вином и в спешке, перекладывая бокал из одной руки в другую, умудрилась задеть им фаянсовую мыльницу, встроенную в стену. Стекло разбилось, вино вылилось в воду. Пена давно растаяла, и Кэсси, сидя абсолютно неподвижно, смотрела, как винное пятно сначала растеклось по поверхности, а потом растворилось, окрасив воду и осколки (одни осели на бедрах и животе Кэсси, другие опустились на дно и теперь покалывали кожу, словно грубый песок) в мягкий, почти успокаивающий розовый цвет.
И только начав осторожно собирать осколки со своего тела, она заметила на ладони сбоку два длинных пореза.
С пятого, верхнего, этажа неприметного офисного здания Елена наблюдала за американскими матросами, веселившимися внизу на тротуаре. Наверняка заблудились. В этом районе располагались сикхский храм, коптская православная церковь, греческий православный приход и центр евангелистов Дубая. А еще кабинеты дантистов и бухгалтеров. Однако здесь не было ни ювелирных лавок, ни магазинов электроники, которые обычно привлекали моряков из порта Джабаль-Али. Прибытие авианосной ударной группы ожидалось завтра, значит послезавтра город наводнят американцы.
Елена отвернулась от окна и облокотилась о комод. В офисе Виктора встречались вещи из разных веков — девятнадцатого и двадцать первого. Стены были отделаны темными деревянными панелями, на боковом столике стоял серебряный поднос с хрустальными коньячными бокалами, украшенными двуглавыми орлами. Здесь же была поворотная панель для видеоконференций и компьютер с сенсорным экраном, встроенным в рабочий стол из хрома и орехового дерева.
— Ее там не было, я обыскала номер, — сказала Елена, надеясь, что это прозвучало не как оправдание, а как констатация факта.
К сожалению, ситуация запутывалась и грозила вырваться из-под контроля. Все мы сильны задним умом, и теперь Елена понимала, что совершила чудовищную ошибку. Как ни ужасно, видимо, вернувшись в номер и обнаружив в постели Алекса бортпроводницу, следовало убить обоих. Можно было обставить все как убийство и самоубийство. Преступление на почве страсти. Бросить в номере нож.
Но она этого не сделала, потому что разбираться с бортпроводницами не в ее стиле. Она не убивает случайных свидетелей. Она не убивает невинных людей.
Теперь Виктор в бешенстве. Она знала этот взгляд. Виктор походил на ее отца в те моменты, когда тот понимал, что кто-то потерпел неудачу. Он не устраивал разносов, не выставлял претензий, не закатывал истерик. Он негодовал молча. Это выбивало из колеи значительно сильнее. И для того, кто облажался, последствия были фатальны.
— О, я тебе верю. Я верю, что ты обыскала номер. Но снимки с видеокамер весьма наглядны. Ты сама их видела на новостных сайтах. Эта женщина определенно была в отеле утром, на ней та же одежда, что и накануне, — напомнил Виктор. — Когда ты позвонила Алексу, он не сказал, что не один в номере?
— Нет. Если бы сказал, я бы туда не пошла.
Кажется, Виктор задумался.
— А раньше с ним такое бывало?
— Если даже и бывало, мне никто об этом не говорил. Алекс не из тех, на кого женщины слетаются, как пчелы на мед.
— Это правда.
Судя по звукам, американцы внизу слегка разбуянились. Если бы не сложная задвижка, Елена открыла бы окно и подсказала морякам, как пройти к магазинам, которые те искали.
— Послушайте, я хотела сделать все сразу, когда мы пили, но не стала рисковать, опасалась поднять шум. Их было двое, кто знает, чем бы все это закончилось. Женщина сказала, что ей пора возвращаться в гостиницу, потому что у нее наутро рейс. Я их оставила и подождала, пока она уйдет.
— А потом вернулась в номер Алекса, — пробормотал Виктор.
— Да.
Он вздохнул, и Елену кольнула искра беспокойства. Оно только разрослось, когда собеседник произнес:
— Очевидно, было бы лучше рискнуть, Елена. Если он был так пьян, как ты описываешь, кто знает, что он ей выболтал? Кто знает, что ей теперь известно?
— Думаю, беспокоиться не стоит.
Елена пыталась убедить Виктора, но чувствовала его неодобрение. Она в беде, в большой беде.
— А я беспокоюсь. И честно говоря, я… — он сделал паузу, будто подбирая подходящее слово, а на самом деле подчеркивая зловещий смысл своего послания, — раздосадован тем фактом, что ты не рассказала мне о посторонней женщине сразу.
— Да, я должна была это сделать, — признала Елена.
— Да. Должна была.
— Простите.
— И что ты обнаружила, когда вернулась в номер? — спросил он.
— Алекс валялся на кровати в отключке. Он просто вырубился. Номер выглядел даже хуже, чем когда пришла в первый раз. Жуткий бардак в обеих комнатах. Кто-то из них, Алекс или эта его кретинка, умудрился разбить бутылку водки, которую я принесла, и гостиничный стакан.
— Это произошло после твоего ухода.
— Правильно.
— Но ты абсолютно уверена, что женщины не было в номере, пока ты разбиралась с нашим мистером Соколовым.
— Абсолютно.
— Получается, она все-таки вернулась в номер позже и обнаружила, что он мертв.
— Но не позвонила ни на ресепшен, ни в посольство. Она просто… Что? Нашла тело и ничего не сделала? Провела ночь рядом с трупом?
Виктор одарил ее мрачной кривой улыбкой, но промолчал.
— Номер довольно большой, — оправдывалась Елена, с отчаянием понимая, что тонет в зыбучих песках и хватается за соломинку. — Может, она заходила только в гостиную. Забыла что-нибудь на столике и даже не заглянула в спальню.
Виктор пренебрежительно сложил на груди руки и откинулся на спинку кресла.
— Ты сама в это веришь? Данные с камер доказывают, что она провела там всю ночь. Она знала, что он мертв. Она видела тело.
— А вдруг она считает, что сама его и убила? Такое ведь возможно, — размышляла Елена вслух.
— Да ладно!
— Я серьезно. Эта бортпроводница произвела на меня впечатление дамочки, которая любит гульнуть. Так сказать, покачаться на люстре.
— «Люстра» — это какой-то клубный наркотик?
— Это песня певицы Сии. Не удивлюсь, если по пьянке у нее случаются провалы в памяти.
Он сложил пальцы домиком.
— Пожалуй, твои домыслы можно принять как гипотезу.
— Есть шанс, что это сработает в нашу пользу. Полиция быстро вычислит, что девица была в номере с Алексом, и повесит убийство на нее. По-моему, она ходячая катастрофа, больная на всю голову.
— Возможно. Но все непросто. Я поговорил с нашим здешним адвокатом.
Елена ждала.
— Алекс не был гражданином Арабских Эмиратов, — говорил Виктор. — Он был американцем. Нужно сильно потрудиться, чтобы привезти эту женщину обратно в Дубай и подвергнуть допросу, а местные власти не слишком интересуются этим делом и не готовы в него вкладываться.
Моряк внизу раздраженно завопил, что заблудился, а от его телефона никакой пользы. Елена поняла, что они пьяны. И почему считается, что пьют только русские?
— Есть хоть мизерный шанс, что ею займутся в Штатах?
— Только если кто-то решит, что убийство Алекса — это теракт, — ответил он и насмешливо фыркнул. — Можешь себе представить? Стюардесса-террористка.
— Бортпроводница, — машинально поправила Елена.
Повисла пауза, Виктор приподнял бровь.
— Бортпроводница, — повторил он наконец.
— Никто не увидит в этой смерти теракт, — сказала Елена. — Никто не подумает, что бортпроводница — террористка.
— Согласен. И это хорошо. Если откровенно, расследование никому не на руку. Ни нам. Ни им. И, честно говоря, ни тебе, Елена.
— Я понимаю.
Слушать перепалку внизу становилось невыносимо. Елена дала себе слово, что, как только беседа закончится, она спустится и объяснит этим остолопам, куда именно им следует пойти.
— Сомневаюсь, что понимаешь. Проблема в следующем: из общения с Соколовым ты отчетливо поняла, что он был пьян. Пьян как сапожник. Токсикологический анализ это подтвердит, я уверен. Бог знает, что он мог выболтать. Думаю, мы должны сделать следующий шаг и предположить, что он рассказал этой женщине что-то важное. По твоим же словам, она тоже беспечная алкоголичка.
Елена ждала, что это произойдет, но ее сердце упало.
— У нее есть семья? — спросила она.
— Елена Орлова, неужто ты отрастила себе совесть?
— Просто хочу понять, с чем придется иметь дело.
— Нет. Ни детей, ни мужа. Даже бывшего мужа. Тебе не составит труда все исправить. С этой женщиной произойдет несчастный случай. Трагический, непредвиденный, но в высшей степени правдоподобный несчастный случай.
— Я просто…
— Что ты просто?
— Просто мне неприятна сама мысль. Она всего лишь жалкая алкоголичка, которая угодила в постель не к тому мужчине не в ту ночь.
— Она опасна, — напомнил Виктор.
— Предположительно.
— Предположительно? Тебе следовало разобраться с ними обоими, когда ты обнаружила их вместе. Ты это знаешь. И я знаю, что ты знаешь. Кроме того…
— Что кроме того?
— Она тебя видела, Елена. Она тебя видела. Посмотри правде в глаза: одна из вас должна умереть. — Он пожал плечами. — Решение за тобой.
Выяснилось, что порезы далеко не так страшны, как показалось вначале. Швы накладывать не придется, решила Кэсси. Протрезвев от вида своих фото, она вылезла из ванны и принялась промокать влажным полотенцем ранки. Когда кровь почти остановилась, она прижала к каждому порезу по паре ватных дисков и обмотала левую руку клейкой лентой — получилось, как у мумии. Повязка выглядела так, словно первую помощь пытался оказать детсадовец. Утром надо будет купить пластырь.
Натягивая ночную майку, она пыталась убедить себя, что остальные члены экипажа не бродят, как она, по интернету в поисках информации об Алексе Соколове и не видели ее снимков из отеля «Роял финишиан». Но нет. Конечно, они его гуглят — он летел их рейсом. Он сидел в салоне, который обслуживали Меган и Джейда.
Она лежала в кровати, ожидая, когда погаснут огни на Эмпайр-стейт-билдинг. Сегодня башня сияла фирменным белым. Рано или поздно кто-то из экипажа увидит снимки. Без сомнения, полиция Дубая уже передала зернистые фото ФБР в Штатах, следователи неизбежно вычислят, что женщина рядом с Соколовым была в том самолете. Сначала они исключат друзей, знакомых и клиентов, сотрудников отеля, но потом снова займутся людьми с рейса. С кем видели Соколова? С кем он встречался? Они спросят у членов экипажа (спросят у Кэсси!), узнают ли те женщину, идущую под ручку с будущим покойником.
Что в конце концов ее выдаст? Шарф? Солнцезащитные очки? Крутой изгиб орлиного носа?
Завтра утром, велела он себе, позвони Дереку Майесу и скажи, что тебе и правда нужна помощь того адвоката по имени Ани. Кэсси позвонит и сама, но было бы неплохо, если бы Дерек тоже ей звякнул. Вот вам и маникюр. Нужно купить пластырь и нанять адвоката. Время пришло.
На следующий день она позвонила в офис «Юнисфер» в Дубае. Там было три пополудни, в Нью-Йорке — семь утра. Мысленно она представляла лобби отеля или коридоры аэропорта, где висят древние часы, показывающие время, например, в Токио, Москве и Лос-Анджелесе. Она хотела (если она вообще чего-то хотела) выяснить, работает ли в этой фирме Миранда. Если да, то Кэсси с ней поговорит — скажет, что она американка, подумывает вложить в «Юнисфер» кое-какие средства и предложит встретиться. Сотрудница или согласится, если занимается управлением, или перенаправит ее к другому специалисту. Кэсси собиралась представиться Джейн Браун, потому что однажды в детстве, захотев увидеть свою фамилию в справочнике, она поискала ее в адресной книге и заметила, как много там Браунов — бессчетные колонки.
Секретарь говорила по-английски без малейшего акцента, и Кэсси попросила соединить ее с Мирандой.
— Мирандой?.. — Собеседница сделала паузу, явно предполагая, что за именем последует фамилия.
Кэсси промолчала, выжидая. Тогда секретарь попросила:
— Назовите фамилию Миранды, пожалуйста.
— Честно говоря, я не знаю. Мы познакомились на вечеринке в эти выходные.
— У нас маленький офис. Насколько я знаю, здесь нет ни одной Миранды, — ответила секретарь. — Возможно, она работает в другой фирме?
— Скорее всего, — согласилась Кэсси и торопливо повесила трубку.
Пока Ани Мурадян вела ее из приемной в переговорную, Кэсси в изумлении спрашивала себя, почему, ради всего святого, Дерек Майес решил, что она может позволить себе ее услуги. Контора располагалась на среднем этаже Сигрем-билдинг — знаменитого небоcкреба на Парк-авеню между Пятьдесят второй и Пятьдесят третьей улицами. Кэсси не знала, смеяться ей или плакать. Что это: очередная жестокая шутка мироздания, решившего отправить дочь алкоголика, которая, по общему признанию, и сама пила слишком много, в небоскреб, принадлежавший известному виноделу? В приемной без окон стояли роскошные глубокие диваны, а стены были отделаны панелями красного дерева, словно из британской библиотеки или университетского клуба. Кэсси видела свое нечеткое отражение на их лакированной поверхности. Фирма располагалась в северо-западном углу здания, но большинство кабинетов, тянувшихся вдоль внешней стены, купались в утреннем свете солнца.
— Сколько людей здесь работает? — спросила она у Ани.
— У нас не такая уж большая фирма. Полагаю, вместе с помощниками юристов и секретарями около шестидесяти человек.
— Знаете, я обычная бортпроводница.
— И что?
— Вероятно, я не смогу позволить себе ваши услуги. Не знаю, о чем только думал Дерек.
Адвокат провела посетительницу в маленькую внутреннюю комнату для переговоров и захлопнула дверь. За круглым современным столом могло разместиться не более четырех человек. Вдоль стен стояли белые шкафы, забитые книгами по правоведению.
— Все считают, у вас роскошная жизнь, — заметила Ани. — Но мне ли не знать. Дерек Майес мой дядя. Садитесь, пожалуйста.
Кэсси последовала приглашению. Ани села в соседнее кресло. Кэсси подумала, что адвокат лет на десять младше ее, и ощутила некоторое облегчение (наверное, часовая ставка молодого специалиста не так уж высока), но тут же задергалась — хватит ли у Ани опыта, чтобы справиться с ее случаем, чтобы ее защитить? Кэсси всегда предпочитала возрастных пилотов молодым. Неопытный пилот ничуть не хуже матерого, когда полет проходит без происшествий. Но когда возникают страшные проблемы — при посадке в снежный шторм отказывают двигатели, на взлете в сопло попадает гусь, — надежда только на опыт. Все, кто летал, знают: «Аэробус» компании «Ю Эс эйрвейз», следовавший рейсом 1549, благополучно приземлился на реку Гудзон в январский полдень 2009 года, когда отказали оба двигателя после столкновения со стаей птиц, только благодаря тому, что за штурвалом сидел хладнокровный Салли Салленбергер — бывший военный летчик, которому оставалось лишь несколько дней до пятидесятивосьмилетия. Этот мужчина уже был седым. Он провел в воздухе долгие годы, десятилетия.
— Точно не хотите кофе? — спросила Ани.
— Абсолютно. Секретарь мне уже предлагала. Все нормально.
— Что с вашей рукой?
— Уронила бокал. Пустяки.
Ани загадочно улыбнулась, и Кэсси не смогла прочитать, что скрывается за этой улыбкой. Не поверила? У адвоката были темные волосы до плеч, темные глаза и темные тонкие брови. Худенькая, почти тощая, она носила безупречный серый костюм индивидуального пошива и блузку классического розового оттенка.
— Итак, — заговорила она через мгновение, — мы решаем многие вопросы. Некоторые мои коллеги специализируются на защите прав персонала. Трудовое право, коллективные договоры.
— А вы неплохо устроились для компании профсоюзных юристов.
Ани усмехнулась:
— Почему вы думаете, что мы представляем профсоюзы?
— Ну, ваш дядя…
— Я вас поддразниваю, — перебила ее Ани. — Но да, наша контора зарабатывает значительные суммы, представляя не последние фирмы из мировых рейтингов. Большую часть моих часов оплачивает нефтяная компания. Также мы предлагаем защиту в уголовных процессах, в основном по экономическим преступлениям. Как я поняла, мой дядя считает, вам нужна кое-какая помощь.
Интересно, много ли на самом деле знает ее дядя, подумала Кэсси. У нее было чувство, что он подозревает больше, чем рассказал ей во время встречи.
— Так и есть.
— Продолжайте.
— Мне любопытно, что именно из вашего опыта, по его мнению, может мне пригодиться?
— Понятия не имею, — покачала головой Ани. — Дядя сыплет моими визитками, как пасхальный кролик конфетами. Я ему вместо дочери, которой у него никогда не было. Вы позвонили мне сегодня утром. Давайте с этого и начнем.
Кэсси бросила взгляд на свои пластыри — пять на два пореза. Похожа ли она с ними на ущербную горемыку?
— Вы, наверное, предполагаете, что у меня трудовой спор с авиакомпанией?
— Я ничего не предполагаю.
— Дядя рассказал вам про ФБР?
— Сказал, что они встречали ваш самолет. Больше ничего.
Кэсси взглянула на книги за спиной Ани: солидные тома переплетены коричневой кожей, золотые, как генеральские эполеты, надписи на корешках. А внутри, как она догадывалась, страницы и страницы того, что наверняка действует не хуже снотворного, которое она принимала время от времени, борясь с синдромом смены часовых поясов. Из-за двери за ее спиной доносился отдаленный шум разговоров. Кажется, гудел копировальный аппарат. Она подумала о своих снимках, гулявших по интернету, потом в который раз вспомнила труп Соколова в постели, каким она увидела его с верхней точки, стоя у штор, и как она, мучаясь похмельем, сползла на роскошный ковер. Возможно, это ее последний шанс. И она заговорила.
— Я позвонила вам потому, что однажды проснулась в гостиничном номере далеко отсюда, и мужчина, лежащий рядом со мной, оказался мертв.
Вот так просто.
Ани приподняла безупречную бровь, но не произнесла ни слова. И тогда Кэсси рассказала все, начав с перелета из Парижа в Дубай, во время которого она на прошлой неделе впервые встретила Соколова, и закончив разбитым бокалом в Мюррей-Хилл накануне вечером. Она рассказала о Миранде. Показала на своем телефоне новости из Дубая и два снимка с камер наблюдения. Она призналась, что постаралась как можно тщательнее стереть отпечатки своих пальцев в номере перед уходом, и сообщила, что, вероятно, забыла в одной из комнат губную помаду и бальзам для губ. Время от времени Ани перебивала ее вопросами — впрочем, кажется, без всякого осуждения — и периодически просила сделать паузу, занося особо длинную заметку в желтый блокнот, лежавший у нее на коленях.
Когда Кэсси замолчала, Ани подытожила:
— Честно говоря, пока не могу оценить серьезность ваших проблем. Но я исхожу из предположения, что вы не убивали этого человека.
— Так и есть. То есть так и должно быть. Я уверена, что не убивала его, но не на все сто процентов.
— Вы не уверены на сто процентов? — переспросила Ани с явным удивлением с голосе.
— Да. Я не могу быть абсолютно уверена.
Кэсси рассказала о своей привычке напиваться и попадать — а по сути, с энтузиазмом устремляться — в пустынные земли сознания, где у мозга нет ни единого шанса что-то запомнить.
— А еще эта бутылка, — добавила она.
— Бутылка?
— Утром я обнаружила осколки бутылки из-под «Столичной». Я смутно помню, что мы ее разбили накануне. Водку принесла Миранда. Алекс почему-то не смог отвернуть крышку. В общем, горлышко и та часть бутылки, где она расширяется, остались целы. «Розочка» — это уже оружие, и оно валялось рядом с кроватью. Я собрала все осколки, которые смогла найти, и выбросила их, когда вышла из отеля.
— Вы хотите сказать, что могли его убить? Взять разбитую бутылку и перерезать ему горло? — уточнила Ани ровным голосом.
— Тут вот какое дело, — пробормотала Кэсси.
Часто люди, пытаясь объяснить что-то крайне нелепое, начинают со слов «это сложно». Ну хоть сейчас она обошлась без этой фразы, уже радует.
— В отключке я не агрессивна. Мне никогда не рассказывали, чтобы я кого-нибудь поранила. Может, я и вытворяю всякие глупости, рискую собственной жизнью, но на людей не бросаюсь. Если в какой-то момент среди ночи Алекс попытался снова заняться со мной сексом, не думаю, что я бы стала его останавливать. Подобное, возможно, случалось со мной и раньше. Вернее, точно случалось.
— Когда мужчина занимался с вами сексом без вашего согласия.
Она кивнула.
— Послушайте, здесь нет никакой двусмысленности. Просто когда я пьяна, я вряд ли откажу. Мне, скажем так, все равно.
— Вы правы, никакой двусмысленности нет. Это изнасилование.
— Я не думаю, что Алекс пытался меня изнасиловать. Или я была настолько пьяна, что ничего не соображала…
— Но это не значило, что вы согласны, Кэсси!
— Дайте договорить. Или я была настолько пьяна, что ничего не соображала, или меня вполне устраивало происходящее. Но я уверена, что, попроси я Алекса остановиться, он бы послушался. Он вообще был человеком мягким. Он помыл мне голову в душе, понимаете? Так с чего мне было хватать разбитую бутылку и драться с ним?
— Возможно, вы его убили, пока он спал? Вы к этому ведете?
— Возможно, но…
— Но?
— Но я так не думаю, — сказала Кэсси. — Это на меня не похоже. Я много об этом размышляла после. И…
— Продолжайте.
— Я была уверена, что ушла. У меня осталось довольно четкое воспоминание, как я ухожу.
— Уходите из гостиничного номера?
— Да, из его люкса.
— Но вы проснулись в кровати рядом в ним.
— Когда я так сильно напиваюсь, в памяти образуются провалы. Сначала я собиралась уйти одновременно с Мирандой и вернуться в гостиницу авиакомпании. Я была одета, когда пришла Миранда, это я точно помню.
— Точно помните, — повторила Ани не без легкого сарказма.
— Но я не ушла. Миранда нас покинула, а я осталась. Мы с Алексом занялись любовью в спальне. Но после я снова оделась. Уверена, что оделась. Почти уверена. Я помню, как стою в дверях номера и прощаюсь с Алексом. Правда, помню.
— Хочу уточнить: он при вас разбил бутылку?
— Да.
— Значит, вы считаете, что его могла убить Миранда?
— Миранда? Эта мысль приходила мне в голову, — ответила Кэсси. — Сейчас я впервые пытаюсь описать все это словами, практически думаю вслух. Поворачиваю так и эдак. Пожалуй, это возможно. Я ушла. Миранда вернулась. Потом вернулась я.
— Пьяная вусмерть и не заметили, что Алекс мертв?
— Было темно. Возможно.
— Миранда стучала в дверь номера, когда пришла?
— Да, а что?
— Гадаю, был ли у нее ключ. Даже если не было, она могла его украсть, пока вы втроем веселились.
Об этом Кэсси не думала, но предположение Ани объясняло, как Миранда попала в номер во второй раз.
— Но если Алекс знает Миранду, ей не нужен ключ. Он просто ее впустит. Как думаете, долго вас не было в номере?
— Если я уходила? Понятия не имею.
— С чего вы вдруг вернулись?
— Может, что-то забыла? Такое раньше случалось.
Ани просмотрела свои записи и сказала:
— Также возможно, это работник отеля или его знакомый.
— Да, согласна, такая вероятность есть.
— Я лично не имею ни малейшего представления, как взломать замок гостиничного номера, но могу предположить, что способы существуют.
— Наверняка.
— Парень сказал вам, что раньше работал в «Голдман Сакс», а теперь у него хедж-фонд. Что еще он говорил про свою работу?
— Ничего.
— Зачем приехал в Дубай?
— На встречи.
— По поводу?
— Он не особо откровенничал. Всю информацию, а ее не так уж и много, я нашла в интернете.
Адвокат наклонилась вперед:
— Он мужчина. Молодой мужчина. Моего возраста. Когда мужчины моего возраста ко мне подкатывают, то всегда говорят о работе. Так альфа-самцы продемонстрируют свою значимость. Напрягитесь: он наверняка сказал что-то еще.
— Ну правда ничего.
— И вы не спрашивали?
— Нет.
— Тот факт, что он умолчал о работе, сам по себе кое-что значит. Возможно, ему было что скрывать.
— Возможно. Ваш дядя предполагает, что он шпионил на какую-нибудь страну.
— Моему дяде нравятся шпионские истории, — улыбнулась Ани. — Итак, о чем вы разговаривали с Алексом?
— О моей работе. Кажется, его очень интересовало все, чем я занимаюсь. Перелеты. Чокнутые пассажиры. Он просто угорал над моими рассказами.
— О чем еще?
— О детстве в Кентукки и Виргинии. О еде. О выпивке. Но…
— Продолжайте.
— Мы довольно быстро надрались. Не потому, что пить не умеем, а просто выхлестали очень много, — пояснила Кэсси.
Это прозвучало так же противно и убого, так же покаянно, как обычно.
— А когда пришла Миранда? О чем вы разговаривали, пока были втроем?
— Тут я уже мало что помню. Было поздно.
— Как вы думаете, зачем она приходила?
— В первый раз? Я предположила, что она коллега Алекса или он управляет ее деньгами. Подумала, что они друзья.
— Простите, насколько близкие друзья? Любовники? Бывшие любовники?
Обдумывая ответ, Кэсси уткнулась взглядом в стол, потому что ей становилось все сложнее и сложнее смотреть адвокату в глаза.
— Сначала я так и подумала. Решила, что она пришла заняться сексом…
— Втроем, — ровным голосом договорила за нее Ани.
— Типа того.
— Но этого не случилось.
— Эта тема и близко не возникла. Миранда принесла водку, мы немного выпили, они в основном говорили между собой, я не особо прислушивалась.
— Они говорили о его работе? Или о ее работе?
— Припоминаю, что речь шла о какой-то встрече, на которую им надо было пойти утром. Вот и все. Кажется, поздним утром. И на встрече должны были присутствовать другие люди.
— Кто?
— Инвесторы из Дубая, кажется. По-моему, где-то в центре города. Но еще у меня возникло ощущение, что они не очень хорошо друг друга знают. Вроде как встретились впервые. Кажется, она чья-то дочь.
— Его знакомого?
— Или человека, играющего важную роль в его жизни. Но могу сказать еще вот что: сегодня утром я выяснила, что если Миранда и работает в «Юнисфер», то не в дубайском офисе.
— И как вы это выяснили?
— Я им позвонила.
— В Дубай.
— Да, — ответила Кэсси и пересказала свою краткую беседу с секретарем.
Ани вздохнула. Глубоко и многозначительно. Кэсси догадалась, что это был за вздох — вздох осуждения.
— Ладно, — сказала Ани наконец. — Есть хорошие новости. Преступление произошло на территории Объединенных Арабских Эмиратов, а между ними и США нет соглашения об экстрадиции. Чтобы вызвать вас на допрос в качестве свидетеля, Эмиратам потребуется специальный документ — судебное поручение, или что там у них является его эквивалентом. Все это делается через суды и может растянуться на долгие годы.
Кэсси ощутила, как внутри колыхнулось облегчение, и, видимо, это отразилось на ее лице, поскольку почти сразу Ани подняла палец, чтобы не дать эмоции укорениться.
— Но не стоит расслабляться. В законе США существует поправка, которая позволяет экстрадировать человека, совершившего за рубежом преступление против американского гражданина. Мне нужно проверить, освобождается ли от экстрадиции американский гражданин.
— Если да, то мне ничего не грозит?
— Возможно. Но тут вступают в игру другие сложности. Даже если США не отправят вас в Дубай, родственники Соколова могут предъявить вам гражданский иск в связи с непредумышленным убийством. Вспомните дело О. Джея Симпсона. Уголовный суд его отпустил. Гражданский суд признал виновным и назначил компенсацию в тридцать с чем-то миллионов долларов.
— Боже мой!
— До этой суммы дело так и не дошло. В итоге стороны сошлись на половине миллиона долларов.
— У меня и того нет. У меня нет ничего, кроме квартиры.
— Уже кое-что. Но может оказаться, что все это не имеет значения. С другой стороны, эти ваши фото. Они в любой момент попадут в американские СМИ, и вскоре после этого вы окажетесь у всех на виду.
— Меня так легко узнать на этих снимках?
— Понятия не имею. Мне нужно посмотреть их в увеличении. Хорошо бы увидеть оригиналы. Но, судя по тому, что вы рассказали, кто-то с рейса — кто-нибудь из экипажа — сложит два и два и поймет, что это вы. Как и ФБР. Какие у вас планы на сегодня и завтра?
— Сегодня вечером я лечу в Рим.
— Не в Дубай?
— Нет.
— Хорошо. Больше туда не летайте.
— Я и не планировала.
— Я серьезно.
— Понимаю.
— А после Рима? — спросила Ани.
— Возвращаюсь домой. Мы прибываем в Италию завтра утром, во вторник, потом ночуем в городе и обратно в Штаты вылетаем в среду до полудня. На все про все чуть больше суток.
— Непыльная работенка в сравнении с тем, что терпят другие бортпроводники.
— Я отлетала свое на внутренних рейсах, — пожала плечами Кэсси. — Отдала этому много лет.
— О, я знаю правила. В курсе, как все устроено.
— Мы еще не обсудили, как же я буду вам платить.
Ани положила на стол свой блокнот и подалась к собеседнице. Она бросила на Кэсси почти добрый взгляд и произнесла:
— Послушайте, еще не время жечь копирки…
— Жечь копирки? — перебила она адвоката.
— Просто выражение. Знаете, что такое копирка?
— Конечно.
— Ну а я не видела ни одной. Но насколько знаю, у сотрудников ЦРУ, работающих за рубежом, есть такое присловье: когда мир разваливается на части и посольство вот-вот захватят, приходит время жечь копирки. Ну, понимаете, чтобы знать наверняка, что Советы, или джихадисты, или кто там еще не доберутся до государственных секретов. В общем, ваше время жечь копирки еще не пришло. Так что можете перевести дух.
— А как быть с оплатой?
— У меня есть предчувствие, что, вернувшись в среду, вы окунетесь в поток дерьма. Не такой, что пора жечь копирки, но ощущения будут… тяжелые. По-настоящему тяжелые. Итак, я попрошу вас спокойно лететь в Рим, потому что хочу быть уверена, что вы находитесь под защитой авиакомпании. И я хочу быть уверена, что вы не совершите новых поступков, способных подтвердить вашу виновность. Простите, но я подчеркну — никаких лишних телодвижений. Из-за этих снимков история с большой вероятностью попадет в американскую желтую прессу. Будьте внимательны. Вероятно, все начнется не позже чем завтра или послезавтра. Полиция Дубая может найти другие ваши фото, качественные фото, и прийти с ними в «Роял финишиан». Они покажут снимки горничным, портье, продавцам в магазинах и спросят, не вы ли та женщина, которую видели с Алексом Соколовым. Я понятия не имею, шпионил ли этот тип в пользу ЦРУ, или России, или какой-то третьей страны. Не важно. Может попросту оказаться, что у его семьи хорошие связи. В любом случае я уверена, что ФБР захочет снова с вами поговорить. И что эта история долго будет на слуху.
— Понимаю.
— Но есть и хорошие новости. Я также уверена, что наша фирма согласится представлять вас бесплатно. Вы привлекательная женщина, и многие считают вашу профессию — знаю, ошибочно — в каком-то смысле сексуальной. Не хочу признаваться, что мы гоняемся за славой в СМИ, но это так. Мы и правда медиавампиры. Когда-то нашей фирмой заправляли привилегированные выпускники Лиги плюща, но теперь все изменилось. Итак, мы в силах уберечь вас от экстрадиции — если до этого дойдет, в чем я сомневаюсь. Мы в силах помочь, если вам предъявят гражданский иск — да, это более вероятно, но все-таки пока не стоит терять сон. И мы в силах защитить вас, если авиакомпания решит потрепать вам нервы.
— Об этом я не подумала.
— Об авиакомпании? О, это может быть та еще заноза. Полагаю, если это случится, профсоюз вас защитит. И мы тоже.
— И вы это сделаете просто ради рекламы?
— Бесплатной рекламы. Ключевое слово — бесплатной. Да, мы уже не из Лиги плюща, но и объявления в метро не расклеиваем.
Ани проводила ее до лифта. Кэсси протянула руку на прощание, но адвокат просто обняла ее, и Кэсси чуть не расплакалась от благодарности.
Чаще всего для ночевки экипажей, прилетающих в аэропорты Лонг-Айленда, авиакомпании заказывают гостиницы там же, на Лонг-Айленде. Если у вас между рейсами всего двенадцать часов, нет смысла тащиться на Манхэттен, особенно учитывая, что гостиницы Манхэттена редко предлагают бесплатные автобусы, аэропорты слишком далеко, а дорожное движение слишком непредсказуемо.
Но так бывает не всегда. Если стыковка долгая, даже американские перевозчики отправляют экипажи в центр Манхэттена и предоставляют микроавтобусы из аэропорта и обратно. И конечно, так поступают многие иностранные компании. Это весьма ценное с точки зрения культуры преимущество для иногородних экипажей — провести вечер в нескольких кварталах от Таймс-сквер или в паре-тройке остановок от Гринвич-Виллидж, а не любоваться из окон своего номера на огни взлетки номер 4R.
Кэсси знала наизусть время отправления из аэропорта Кеннеди всех международных рейсов своей авиакомпании. Даже на некоторых внутренних рейсах во время длительных стыковок членов экипажей селят на Манхэттене. Кроме того, она знала, что авиакомпания часто пользуется услугами гостиницы «Дикинсон» на перекрестке Лексингтон-авеню и Сорок девятой. Поэтому всякий раз, когда выпадала возможность, она проезжала от своего дома три остановки до отеля и подсаживалась в автобус любого экипажа, отправляющегося в аэропорт. Альтернативный вариант — выйти на Центральном вокзале и сесть в автобус до аэропорта. Билет на него со скидкой авиакомпании стоил всего десять баксов, так что Кэсси могла себе это позволить. Но летом потеешь, как марафонец — особенно в униформе из полиэстера, — и макияж растекается еще до того, как успеваешь спуститься в метро. Зимой холодно, одежда и чемодан в брызгах дорожной соли и талого снега. Некоторые бортпроводники считали безумным желание Кэсси жить на Манхэттене, притом что она приписана к аэропорту имени Кеннеди, но для нее Манхэттен был полной противоположностью сельского Кентукки, где прошло ее детство. Она ни за что не отказалась бы от своей квартиры. Никогда. К тому же она знала много бортпроводников, тративших свой свободный день на ранний подъем и дорогу из Буффало, Бостона или Детройта в аэропорт приписки. Включая Меган, которая приезжала из округа Колумбия и проводила полдня или ночь в каком-нибудь убогом общежитии рядом с аэропортом. Кэсси когда-то жила в таком — в Озон-Парке в Квинсе, на нижней койке в подвальной спальне полуразрушенного дома. Как минимум десяток других бортпроводников тоже там останавливались — там можно было перекантоваться пару ночей, дней или часов.
На маникюр Кэсси так и не сходила — слишком много времени потратила на адвокатскую контору. Поезд в метро задерживался, народу на перроне прибывало, пока она стояла там со своим чемоданом, держа в руке телефон. Приближался час пик, стада из небоскреба «Нью-Йорк лайф» еще не спустились в метро, но все равно толпа была огромная, потому что это Манхэттен. Кэсси простояла так минут десять, когда на смену клаустрофобии постепенно пришло более глубокое чувство — тревога. Она начала обращать внимание на людей, стоявших рядом. Молодые матери с маленькими детьми, старшеклассники и студенты колледжей, курьеры самых разных фирм, белые воротнички и рабочие. Просто еще один летний день — плавильный котел, в котором смешались пожилые и молодые, месиво хмурых лиц над рубашками поло и летними платьями, над пиджаками, над толстовками и футболками с символикой местных спортивных команд.
Но у нее возникло чувство — реальное или воображаемое, — что в этой толкучке есть кто-то, кто затесался сюда исключительно ради нее. Что за ней следят. Она могла принять это за паранойю, неудивительную после всего пережитого в Дубае. Неизбежную, хоть и злонамеренную игру ума.
Но ей не удавалось стряхнуть это чувство. Ей, женщине, достаточно часто приходилось стоять на платформах или ходить по ночным улицам одной, чтобы научиться понимать, когда что-то идет не так. Когда чье-то приближение чревато опасностью. Когда надо бежать, и бежать быстро.
Так она и поступила. Засунула телефон в сумку, схватила ручку своего чемодана и стала прокладывать себе путь сквозь толпу, вытянув шею и держась начеку, выискивая того единственного человека, который видел ее, знал ее и…
И — что? Неужели кто-то и вправду на нее нападет?
Неизвестно. Может, за ней просто наблюдают. Может, она все придумала. Но рисковать она не собиралась.
С трудом протаскивая чемодан через вращающиеся воротца, она оглянулась, чтобы проверить, не проталкивается ли кто-то следом за ней против течения на платформе. Проверила еще раз, когда тащила чемодан вверх по ступенькам. Поезд еще не прибыл, и она в одиночестве выбралась наверх, на улицу, к солнечному свету. На углу Парк-авеню виднелось такси, направлявшееся на север и остановившееся на красный сигнал светофора. В нем не было пассажира, и Кэсси, подбежав, запрыгнула в машину.
— «Дикинсон», пожалуйста, — сказала она водителю.
Загорелся зеленый, и машина двинулась. Кэсси оглянулась на вход в метро: в этот момент оттуда выскочила одинокая фигура в темных очках и черной бейсбольной кепке, низко надвинутой на лоб. Мужчина. Кэсси не видела его лица — такси отъехало уже довольно далеко. Но кажется, он оглядывался по сторонам, а потом его взгляд остановился на ее такси.
Кэсси твердила себе, что это ничего не значит, что это совпадение, что кто-то тоже потерял терпение и решил пройтись пешком или взять авто, а не ждать следующего поезда.
Но сама в это не верила.
К тому времени, когда она добралась до гостиницы «Дикинсон», микроавтобус ее авиакомпании уже ушел. Она опоздала больше чем на пять минут.
К счастью, «Люфтганза» тоже селила своих сотрудников в «Дикинсон». Кэсси поймала микроавтобус с немецким экипажем, который собирался вот-вот отправиться, и сунула водителю десятку. Она так уже делала три-четыре раза.
Ей стало немного не по себе. Пилоты ее проигнорировали, бортпроводники шепотом обменялись парой шуток на ее счет, но в целом всем было наплевать. Многие ее понимали, потому что получали такие же скромные зарплаты, как и она. Коллега-бортпроводница хочет доехать до аэропорта? Да на здоровье! Она пристально смотрела в окно, почти ожидая увидеть на тротуаре безликого человека в бейсболке, снимающего на телефон ее в автобусе.
Пока еле двигавшийся шаттл выбирался из манхэттенских пробок, она читала взятую с собой книгу Толстого, стараясь не сожалеть о том факте, что не может пообщаться с немцами, сидевшими рядом. Она гнала из головы навязчивые мысли, но была уверена, что расслышала, как одна из соседок сказала другой что-то насчет Дубая. Она несколько раз услышала слово «mord», вбила его в Гугл-переводчик и обнаружила, что, как она и подозревала, оно означает «убийство». Но, пыталась убедить она себя, маловероятно, что она правильно все расслышала. С чего бы немцам вообще знать про смерть Соколова? Только если кто-то из пассажиров шаттла недавно не летал в Дубай или не собирается туда лететь.
Что, увы, было вполне возможно. Очень даже возможно.
Перед выходом из квартиры она в последний раз заглянула в компьютер проверить, не разлетелись ли ее снимки из «Роял финишиан» по всему интернету. Кажется, она делала это каждые двадцать минут, пока была дома. Не разлетелись. По крайней мере, пока. Но она понимала, что Ани права: это произойдет. Она в любой момент ждала сообщения от Меган или Джейды, потому что они наверняка тоже следили за этой историей, впрочем, конечно, без того личного интереса, который испытывала Кэсси.
Она глубоко вдохнула, выдохнула и почти убедила себя, что никто не следил за ней на платформе метро. Почти. Ну, теперь у нее хотя бы есть адвокат, это немного успокаивает. Ей определенно стало полегче. Но пока микроавтобус тащился по экспресс-магистрали Лонг-Айленда, хорошо она себя не чувствовала.
На мгновение Кэсси остановилась у иллюминатора, глядя на огоньки, мигающие по краю крыла аэробуса. Она тряхнула головой, приводя себя в чувство, чтобы не затеряться в медленном стробоскопическом ритме. На сей раз она получила экономкласс, потому что это Рим, а ее стажа не хватало, чтобы постоянно работать в первом или бизнес-классе при полетах в Вечный город. Хотя многие бортпроводники предпочитали эконом-класс.
В наши дни никто в «экономе» не чувствует себя вправе требовать хоть что-то, и пассажиры — особенно во время ночного перелета — довольно покладисты. Авиакомпании выбили из своих клиентов идею, что у тех есть какие-то права. Кроме того, большинство людей на международном рейсе сдают чемоданы в багаж, в отличие от рейсов внутренних, значит, будет меньше споров между пассажирами по поводу места на верхних полках, меньше попыток схитрить и меньше стресса для бортпроводников. Единственное, что немного омрачало работу Кэсси в экономклассе, — отсутствие возможности пофлиртовать. Слишком много людей, слишком много семей, а проходы слишком узкие. Конечно, у нее не было настроения кокетничать. Не сегодня. Ей хотелось выпить, ей нужно было выпить. Поэтому, когда большинство пассажиров в салоне спали, читали или смотрели фильмы на своих ноутбуках и планшетах, оставшись одна на задней бортовой кухне, она сделала то, чего не делала почти никогда, — взяла пластиковую бутылочку виски на одну порцию и махом вылила ее содержимое в горло. Потом набила рот мятными леденцами, разгрызла их на мелкие кусочки и языком размазала крошку по зубам.
Когда они приземлились в Риме, в Америке еще была ночь, и Кэсси не получила ни электронных писем, ни СМС, которые могли бы ее встревожить. В основном насыпался спам из фирм, продающих одежду и нижнее белье. Мир словно взял паузу.
В автобусе, едущем из аэропорта Фьюмичино в Рим, несколько членов экипажа договаривались встретиться в лобби и прогуляться до Испанской лестницы. По-видимому, Испанская лестница располагалась недалеко от гостиницы, а рядом с ней были кое-какие весьма фешенебельные магазины. Молодой бортпроводник, вызванный на рейс из резерва, никогда не бывал в Риме и так радовался возможности посмотреть город, что начал подбивать коллег на совместный поход в Ватикан. Поддавшись его обаянию и энтузиазму, даже один из пилотов заявил, что не прочь сходить.
— Боже, я так давно не был в Ватикане, — сказал капитан. — Я с вами.
Он приезжал на работу из Уэст-Палм-Бич, был немолод и седовлас (Кэсси нравились седые пилоты), со смуглой обветренной кожей, загоревшей под солнцем Флориды.
— В наших краях народ, вообще-то, тоже любит ходить по музеям, — заметил молодой бортпроводник.
Его звали Джексон, и он работал в эконом-классе вместе с Кэсси. Он был из маленького города в Оклахоме, неподалеку от границы с Техасом. «Сплошные элеваторы, чокнутые проповедники и путешественники, ищущие трассу шестьдесят шесть», — мог бы сказать он. Сколько ему лет? Двадцать пять или двадцать шесть, не больше. Еще совсем ребенок. В полете они немного пообщались на бортовой кухне, поиграли в слова со своих телефонов, сидя на откидных сиденьях, и Кэсси пришла к выводу, что детство этого парня прошло в тысячу раз веселее, чем ее собственное, но в таком же захолустье. Выбор профессии бортпроводника — одновременно и бунт, и бегство.
— Знаете, в музее есть тайная комната, и там только пенисы от статуй, — добавил капитан. — Моя дочь училась один семестр в Риме и сказала, что это не городская легенда.
— Ага. Кажется, какой-то папа велел отсечь всем статуям их хозяйства и заменить их фиговыми листами, — подключилась бортпроводница из бизнес-класса (ее звали Эрика и у нее были внуки, больше Кэсси о ней ничего не знала). — Получается, они их сохранили? Не слышала об этом. Ну ничего себе!
— Так, у меня появилась цель в жизни, — провозгласил Джексон. — Вернуть мраморным мужикам их достоинства у меня вряд ли получится, зарплата маловата. Но когда-нибудь я увижу эту тайную комнату!
— Только представьте, и у Ватикана есть скелеты в шкафу, — вмешалась Кэсси.
Вообще-то она помалкивала, но веселый настрой, воцарившийся в автобусе, был так заразителен. Впрочем, радовалась она недолго.
— Ага, представьте, — подхватила Эрика. — Господи, да они есть у всего мира! У каждого есть свои скелеты в шкафу. Почему в Ватикане должно быть иначе? Моя подруга на прошлой неделе работала на рейсе Париж — Дубай. И когда они вернулись в Нью-Йорк, всех членов экипажа допросило ФБР. И почему? Пассажира, который летел их рейсом, убили в номере отеля!
— Что-то я не догоняю, — удивился Джексон. — Если пассажира убили в Дубае, зачем ФБР допрашивать экипаж?
— Говорят, это было просто неудачное ограбление, но подруга в это не верит. Вот ни капли не верит. Агенты спрашивали, не заметили ли они что-то необычное на экране его ноута или в бумагах на столике, не сказал ли он чего-то, что могло бы оказаться полезным. Она думает, что этот парень — шпион или кто-то из бортпроводников шпион. Ну, знаете, ЦРУ, КГБ и все такое. К чему я веду? Вокруг полно людей со своими скелетами в шкафу.
— Работа в авиакомпании — отличное прикрытие для шпиона, — заметил пилот. — Так было и так будет всегда. Повод для постоянных перелетов. Можно — по крайней мере, проще — протащить контрабандой на другой конец света, например в Кремль, что-нибудь, украденное из Пентагона.
Кэсси увидела, как несколько членов экипажа полезли за своими телефонами, чтобы почитать новости о трупе в Дубае, и тоже нырнула в сумку — за солнцезащитными очками. Обмотаться бы еще шарфом, вот только в Италии это не так оправданно, как в Эмиратах.
Кэсси решила не ходить с коллегами на экскурсии. Пробормотала, что не очень хорошо себя чувствует, но попросила тех, кто собирался в магазины неподалеку от гостиницы, позвать ее, когда пойдут ужинать, — возможно, она присоединится.
Устроившись в номере, она не завела часы, не попросила ресепшен ее разбудить и к одиннадцати утра уже спала крепким сном. Открыла глаза она около двух часов дня. Проснулась она с ощущением почти кошачьей удовлетворенности. Ей никогда не спалось лучше, чем в Европе в полуденные часы. Сначала она долго разглядывала большой рисунок Колизея на стене рядом с кроватью, потом перевела взгляд на тонкую, как лазерный луч, полоску света между шторами. Мысли блуждали в ее голове и в итоге вернулись к тому недавнему моменту, когда она так же проснулась в номере отеля. Кэсси почувствовала легкую тошноту. Надо протянуть руку и взять телефон с прикроватной тумбочки.
И все же она позволила себе немного растянуть мгновение. Подумала о кошках в приюте, о своих племянниках. Ей хотелось сосредоточиться на тех, кого она любит, и на моментах, когда она не безумствует.
Наконец она взяла телефон. Нацепила на голову простыню и взглянула на экран. А если все еще хуже, чем она ожидает? Возможно. Возможно, нет. Оказалось, она проспала три звонка от Фрэнка Хаммонда из ФБР и три текстовых сообщения от Меган. И эти сообщения сказали все, что ей хотелось узнать:
«Не знаю, где ты, но я видела в интернете две фотки. Ты их видела?»
«Позвони мне, когда сможешь. Я еще в Штатах. Улетаю сегодня вечером. Я тебя прикрыла».
«Наверное, ты в Европе. Позвони. Джейда и Шейн тоже видели фотки».
Кэсси положила телефон на подушку и закрыла глаза. Интересно, что Меган постаралась не написать ничего разоблачительного или как минимум ничего убийственно неоспоримого. Короткая фраза «Я тебя прикрыла» — единственное, что теоретически может вызвать вопросы. Кэсси посмотрела достаточно юридических телешоу, чтобы понимать (или хотя бы убедить себя), что эти слова можно интерпретировать тысячей разных способов. Но намек очевиден: Меган поверила, что Кэсси — женщина на снимках и что она, скорее всего, провела ночь с Соколовым. И теперь хотела защитить подругу, скрыть тот факт, что та вернулась в гостинцу в Дубае незадолго до того, как экипаж должен был спуститься в лобби. Возможно, она хотела сделать даже нечто большее — обеспечить алиби.
В любом случае Кэсси понимала, что должна позвонить Меган. Насчет Хаммонда — непонятно. Наверное, вместо него следует позвонить Ани. Разве не для таких ситуаций нужны адвокаты?
Впрочем, сначала надо выпить. И наверное, поесть.
Выбравшись из постели, она удивилась, как холодно в номере. Заглянула в маленький холодильник и выяснила, что он пуст. Мини-бара нет, а значит, придется спуститься вниз. Возможно, там она натолкнется на кого-то из коллег. Кэсси решила, что это маловероятно. К тому моменту, когда она, приняв душ и одевшись, выйдет из лифта в лобби, все разойдутся по своим делам, если уже не разошлись.
Одевшись, высушив волосы и накрасившись, она села на край кровати и обвела взглядом номер. Она никогда не крала из гостиниц для себя, но на протяжении долгих лет прихватывала что-нибудь для сестры, племянника и племянницы. Порой она пыталась себя оправдать: гостиница не стоит своих денег; то, что она возьмет, все равно спишут; и (конечно!) так делают все. В разное время она притащила сестре из Франции красивый черный халат (который свистнула из корзины для грязного белья, стоявшей на тележке горничной), подушки с экзотическим рисунком из Вьетнама, изысканные деревянные вешалки из Сан-Франциско, синий фарфоровый кофейный набор из Италии (который обнаружила на полу под дверью другого номера), очень пушистые полотенца из Майами и латунную стойку для журналов из Германии. Для детей она тырила декоративные статуэтки, маленькие, но интересные рисунки, фотографии и картинки, не прибитые намертво к стенам. (Фотографию или рисунок она снимала сразу после заселения и тут же звонила на ресепшен, чтобы сообщить о пятне на стене над кроватью или рядом со шкафом.) Она привозила детям изображения маяков и небоскребов, архитектурных достопримечательностей Парижа, Сиднея и Рима. В гостиничных номерах она находила для детей безделушки и пресс-папье с изображениями драконов (Ханой), викингов (Стокгольм) и балерин (Москва).
Подозревала ли сестра, что подарки краденые? Наверное. Но Кэсси всегда утверждала, что заплатила за них, в некоторых случаях клялась, что купила их в гостиничных сувенирных магазинах. Вернувшись в Нью-Йорк, она всегда чистила или стирала свою добычу, укладывала в коробки и заворачивала в упаковочную бумагу.
Сейчас она не выискивала что-то конкретное, но заметила маленькую копию знаменитой скульптуры мифологических близнецов Ромула и Рема, сосущих молоко волчицы. Вещица стояла на боковом столике, на нее опирались справочник для постояльцев в кожаной обложке и туристический журнал о Риме, и Кэсси сообразила, что это половина комплекта — пары книгодержателей. Она встала с кровати и взяла статуэтку. Книгодержатель — примерно шесть дюймов в длину и шесть в ширину — был отлит из меди. Полый, с песком внутри. Племянник вот-вот пойдет в шестой класс, Кэсси смутно припоминала, что примерно в этом возрасте изучала греческую и римскую мифологию. Древнеримская богиня охоты Диана ассоциировалась у нее с красивой молодой учительницей Дианой Деззеридес. Пожалуй, статуэтка понравится Тиму, когда он познакомится с великими мифами. Это будет подарок на Рождество. Она скажет Розмари, что обнаружила вещицу в антикварном магазине, и поскольку комплект неполный, то она обошлась ей почти даром. Теперь важно найти что-нибудь такое же интересное для племянницы.
Представив, как опускает медный книгодержатель в чемодан, Кэсси испытала краткий приступ острого удовольствия. По правде говоря, воровала она не потому, что хотела наказать отель, и не потому, что не могла себе позволить купить подарки для родственников. Кэсси даже не пыталась убедить себя, что это совсем не отличается от кражи мыла, — она знала, что это не так. Как почти все ее поступки, воровство было выходом за черту, которую большинство людей не переступало. Она крала потому, что это щекотало ей нервы. Вот так просто. Потому что, как и все, что доставляло ей наслаждение, воровство было опасным, саморазрушительным и чуточку нездоровым.
Бар при отеле будним днем пустовал, однако здесь было уютно, темно и тепло, но не жарко. Большинство посетителей предпочли устроиться снаружи на залитой солнцем площади, так что Кэсси нашла местечко внутри. Она прихватила с собой книгу, хотя и не была из тех незамужних женщин, которые не желают есть и пить — особенно пить — в одиночестве. Она взяла книгу не в качестве реквизита и не для защиты от ухажеров. Она надеялась проверить, не сойдет ли на нее от «Смерти Ивана Ильича» нечто вроде духовного прозрения, которое поможет ей понять смерть Алекса Соколова. Сомнительно, конечно, но, прочитав в номере несколько страниц «Семейного счастья», Кэсси обнаружила, что книга отвлекает ее от водоворотов собственной жизни. Маша начинала ей нравиться, даже очень.
Кэсси улыбнулся бармен — стройный молодой человек с темно-рыжими волосами, гладко зачесанными назад, и подстриженными усиками. Его глаза цвета лунного камня идеально гармонировали с униформой — белой рубашкой и голубым жилетом. Кэсси заказала коктейль «Негрони» и отправилась с ним к столику рядом с копией классической статуи Меркурия, освещаемой лампой «Тиффани» с абажуром из цветного стекла. Прежде чем устроиться поудобнее на кожаном сиденье, она проверила, ловит ли сотовая сеть. Кэсси сделала большой глоток, наслаждаясь вкусом джина, обжегшего внутренности, и пососала корочку апельсина. Когда стакан наполовину опустел, она откинулась на спинку и набрала Меган. Подруга ответила почти сразу.
— Мой тариф в роуминге подходит для СМС, но не годится для разговоров, — сказала Кэсси. — Так что давай сразу к делу.
— Знаешь, женщине с маленькими детьми удобнее тариф для разговоров, но у меня подростки, и последнее, чего мне хочется, так это разбираться за границей с закидонами дочерей. Так что мы в одной лодке.
— У тебя чудесные дети.
— Зверята в гормональном шторме. Сегодня они меня обожают до безумия, а завтра мечтают запереть на чердаке.
— Прочитала твои сообщения. Ты одна? Можешь говорить?
— Да, сейчас могу. Зверят нет дома, — ответила Меган. — Слушай, я видела фотки. И остальные видели. Это ведь ты?
Кэсси тут же осознала свою ошибку — не надо было говорить с Меган. Надо было звонить только Ани. Да, они с Меган знакомы уже много лет, но в конце концов придется попросить подругу лжесвидетельствовать. Сейчас она была для этого слишком трезва. Но главная загвоздка была проще некуда. В Дубае Кэсси соврала подруге одно, а Дереку Майесу за обедом в Нью-Йорке — совершенно другое. И пока ничего не соврала ФБР. И если она собирается хоть чего-то добиться прямо сейчас, надо как-то осторожно, ощупью свести истории, рассказанные Меган и Дереку, воедино.
Она проглотила остатки «Негрони», и бармен, словно прочитав ее мысли, вышел из-за великолепной барной стойки и приблизился к Кэсси с вопросом, не принести ли еще. Та с энтузиазмом закивала.
— Какие фотки? — спросила Кэсси, прикидываясь дурочкой, чтобы потянуть время.
— Ты их не видела? Нет, правда?
— Не понимаю, о чем ты.
Подруга издала громкий вздох, в котором явственно слышалось раздражение.
— В сети гуляют два снимка женщины, похожей на тебя, и на ней шарф, похожий на тот, который ты купила, когда мы приземлились в Дубае. Ну помнишь, в аэропорту? Фото из отеля, где убили парня с места два-ц. Этого, из хедж-фонда. На первом снимке женщина с этим парнем, на втором она одна. Джейда уверена, что это ты. Шейн абсолютно убежден.
— А ты? — спросила Кэсси.
Ей бы хотелось, чтобы Алекс Соколов был не просто «парнем с места 2С» или «этим, из хедж-фонда». Он заслуживал большего.
— Что думаешь ты?
— Скажи мне, ты была с ним? Я знаю, ты его не убивала. Но ты была с ним? Просто скажи. Из ФБР постоянно звонят. Я встречаюсь с ними завтра, и мне нужно знать, что им говорить. Что мне им сказать?
«Что мне им сказать», — эхом отозвалось в голове Кэсси.
— Наверное, мне тоже позвонят из ФБР, когда я вернусь, — сказала она, не упоминая о том, что агент ей уже звонил.
Кэсси наблюдала, как бармен смешивает ей коктейль, пытаясь усилием воли заставить его поторопиться. Ей необходима доза обезболивающего, да поскорее.
— Да, наверное, — согласилась Меган с досадой и одновременно усмешкой в голосе.
— Здорово, что я сейчас в Италии. А ты куда летишь в этом месяце?
— В Берлин. Семьдесят третий вечерний.
— Мне нравится этот рейс.
— Ты не отвечаешь на вопрос. Мне воспринять это как намек?
— Нет, конечно нет.
— В таком случае что происходит? Что происходит на самом деле?
Бармен вернулся с коктейлем, и когда он ставил стакан на стол, Кэсси захотелось прикоснуться к его длинным красивым пальцам. Но она лишь пробормотала слова благодарности, сняла с ободка апельсиновую дольку и бесцеремонно бросила ее на стол рядом с книжкой. Потом отпила из стакана как минимум на полтора дюйма.
— Вот что я прошу тебя сделать, — заговорила она.
— Слушаю.
— Я прошу тебя забыть мой рассказ о том, как я подцепила парня в гостиничном баре в Дубае. Я прошу тебя забыть, что мы с тобой разговаривали в моем номере перед отъездом. Тебе известно только, что я никуда не выходила из номера той ночью. Я даже не заказывала еду. Это все.
Повисла долгая пауза, и Кэсси воспользовалась возможностью выпить еще. Она ничего не ела. Скоро ей станет намного лучше.
— Значит, ты просишь меня солгать, — наконец откликнулась Меган.
— Сомневаюсь, что до этого вообще дойдет.
— Дойдет.
— Тогда да. Пожалуйста.
— Можешь рассказать мне больше?
— Ох, Меган, я просто не хочу никого вводить в заблуждение. Я не хочу втягивать тебя в это дело. Прими как данность, что я не подцепила парня в нашем отеле. Просто поверь в это.
— Потому что ты шпионка?
— Ты же шутишь?
— Не знаю.
— И еще одно, — вспомнила Кэсси. — Ты же не рассказывала Джейде или Шейну о нашем разговоре в моем номере тем утром? О том, что я тебе тогда наплела?
— Не рассказывала.
— Вот и хорошо.
— Скинь мне свое расписание на август, чтобы я знала, когда мы будем в одном часовом поясе, — попросила Меган. — Нам нужно о многом поговорить. А лучше встретиться лично.
— Согласна, — ответила Кэсси. — Расписание скину. Может быть, встретимся в аэропорту завтра утром.
Она поблагодарила подругу — глубоко и искренне, — взяла стакан с остатками «Негрони» и подошла к барной стойке. Конечно, нужно позвонить Ани, но Кэсси понимала, что сейчас она не в состоянии. Просто не в состоянии.
Бармен, облокотившись о стену, разглядывал что-то в своем телефоне. На его груди висела золоченая табличка с именем: Энрико.
— Еще один? — спросил он почти без акцента, заметив Кэсси.
— Да, пожалуйста. У тебя хорошо получается.
Она не могла вспомнить, когда в последний раз занималась сексом на трезвую голову. Интересно, может, у ее тела — вернее, ощущения собственного тела — установилась некая синаптическая связь с алкоголем? Связь между интимностью и крепкими напитками? Она пробежалась пальцами по волосам. Нужно выпить еще, чтобы выкинуть из головы всю эту умственную гимнастику. Некоторые жизни, включая ее собственную, лучше не анализировать. Она уже достаточно пьяна, чтобы возжелать чего-нибудь постыдного. Чтобы возжелать этого юного бармена.
— К «Кампари» еще надо привыкнуть, — сказал он.
— О, я привыкла к нему очень давно.
— Вряд ли так уж давно.
Она пожала плечами:
— Ты бы удивился. — И добавила: — Ты хорошо говоришь по-английски.
— Моя бабушка американка. И у нас тут много гостей из Америки.
— Скажи мне кое-что, Энрико.
— Да?
— Они специально подобрали жилет под цвет твоих глаз?
Он улыбнулся, и один уголок его рта приподнялся чуть выше другого. Наверное, если бы он не был так молод, это выглядело бы нахально. Кэсси надеялась, что его смена закончится до ужина, — тогда можно будет сводить этого красавчика в свой номер и все равно успеть как следует выспаться.
FD-302: МЕГАН БРИСКО, БОРТПРОВОДНИЦА
ДАТА: 1 августа 2018 года
МЕГАН БРИСКО была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами НЭНСИ СОНДЕРС и ЭМОРИ ЛИРИ в офисе ФБР в округе Колумбия.
Интервью проводила СОНДЕРС, конспектировал ЛИРИ.
Во время первого интервью (см. FD-302 от 28 июля 2018 г., взятое в аэропорту имени Кеннеди) БРИСКО сказала, что она не видела КАССАНДРУ БОУДЕН в Дубае, за исключением того периода, когда они ехали в микроавтобусе авиакомпании из гостиницы авиакомпании в аэропорт. Она сказала, что, по ее предположениям, БОУДЕН провела ночь одна в своем номере отеля.
Когда ей показали два снимка с камеры наблюдения отеля «РОЯЛ ФИНИШИАН», на которых изображена женщина в солнцезащитных очках и шарфе, она сказала, что да, это может быть БОУДЕН. Она подтвердила заявление бортпроводницы ДЖЕЙДЫ МОРРИС: шарф женщины на фотографии похож на тот, который БОУДЕН купила, когда они приземлились в Дубае в четверг, 26 июля.
Она вспомнила, что видела БОУДЕН в пятницу, 27 июля в гостинице авиакомпании. Она видела, как та вернулась в свой номер, где они коротко поговорили. По воспоминаниям БРИСКО, кое-какие высказывания БОУДЕН позволили ей предположить, что та провела ночь в другом отеле Дубая.
БРИСКО сказала, что БОУДЕН не впервые исчезает таким образом, когда они путешествуют по работе. По словам БРИСКО, БОУДЕН часто так делает, когда находится за границей. Возможно, БОУДЕН вступает в контакты сексуального характера, однако БРИСКО признала, что там могло быть что-то еще, поскольку БРИСКО никогда не видела мужчин, с которыми БОУДЕН предположительно встречалась.
Она добавила, что ее коллега была рассеянна и расстроена, когда они ехали в аэропорт Дубая утром в пятницу, а вскоре после взлета расплакалась. Также она сказала, что БОУДЕН потеряла в Объединенных Арабских Эмиратах свою дамскую сумку, но паспорт и кошелек остались при ней.
Елена не считала всерьез, что убила своего отца, но время от времени, особенно в предутренние часы, порой думала, что ее действия, возможно, стали соломинкой, сломавшей спину верблюда. Много лет назад, когда она заканчивала второй курс колледжа, отец заболел. Случившееся с ним диагностировали как инсульт. Он выжил, но превратился в немощную тень себя прежнего. Ходил медленно, прихрамывал, левая сторона лица обвисла, как слабо натянутые занавески, и речь его — когда ему удавалось подобрать слова — звучала едва разборчиво.
Однажды Елена прилетела в Сочи навестить отца. Там началось строительство объектов будущей Олимпиады, но его летняя резиденция располагалась на небольшом озере далеко от всего этого безумия. Она помогала отцу выбраться с пассажирского сиденья БМВ, который он уже не мог водить, и старик, или потеряв равновесие, или споткнувшись о бордюр, внезапно повалился на подъездную дорожку. Елена успела только поддержать его голову, чтобы та не ударилась о мостовую, и на мгновение порадовалась тому, как быстро отреагировала. Но очевидно, хрупкий мозг внутри хрупкого черепа получил мощное сотрясение. Она догадалась об этом сразу после падения и убеждалась все сильнее с течением вечера. Сначала, за ужином, казалось, что с отцом все в порядке — по крайней мере, в том порядке, в котором он пребывал на этом этапе своей жизни, — то есть говорил он шепотом, ел очень мало, изо рта текла слюна. Но позже его нашли на полу гостиной в глубоком обмороке. Его круглосуточная сиделка — грузин, по случайному совпадению носивший то же имя, что и футбольная команда, за которую болел отец, — услышал шум, обнаружил своего подопечного и позвонил наверх Елене, разбудив ее. Медбрата, доброго великана с узкой бородкой, обрамлявшей нижнюю челюсть, звали Спартаком. Елена уже задремала в той самой спальне, где жила подростком, когда ее отправляли повидаться с отцом после развода родителей. (Вернее, она сама рвалась к отцу, потому что ужасно по нему скучала, когда родители разошлись.) Он умер в больнице несколько часов спустя. Причина смерти? Кровоизлияние в мозг. Разрыв кровеносного сосуда. Еще одного. К тому времени мозг отца утонул в крови.
Наверное, все произошло за мгновение до того, как он упал в гостиной. Скорее всего. А может, и нет. Может, кровотечение началось в тот момент, когда отец едва не ударился головой о мостовую.
Он всегда был немолодым отцом — ему исполнилось 56, когда родилась Елена, матери было 35. Родители развелись, когда ей стукнуло восемь, и происходило это отвратительно. Их брак не смог пережить то огромное состояние, которое сколотил отец, когда он, бывший офицер КГБ, располагавший данными секретных наблюдений, получил возможность приобрести тысячи акций нефтяного холдинга «Юкос» за мизерную долю их реальной стоимости. Эти средства он инвестировал в недвижимость в Санкт-Петербурге, Нью-Йорке, Дохе и Дубае. Создал фонд, частично подпитывающийся доходами от всех этих зданий и частично — во что Елена не верила — средствами, выведенными из российской казны по сложной схеме ухода от уплаты налогов. Она в это не верила, потому что знала, как близок был отец к президенту Российской Федерации. Ее отец покровительствовал будущему президенту, когда они оба служили в КГБ. Впрочем, кое-кто намекал, что президент тоже вовлечен в эту схему.
Даже много лет спустя, когда Елена уже окончила швейцарскую школу-интернат и поступила в американский колледж, ее родители общались между собой только через общих друзей. Ни один из них не вступил в брак повторно, так что именно Елене в ее двадцать лет пришлось решать, что делать с отцом, когда у него случился первый инсульт, и стало ясно, что он не сможет жить один ни в московской квартире, ни на сочинской даче. Она прилетела домой и провела там полгода. Она нашла Спартака, и тот оказался настоящим чудом. Он был лет на десять старше Елены, и рыдал на скромном прощании с ее отцом, устроенном на природе для черноморских знакомых. (Похороны прошли в Москве, и их посетило значительно больше народу. Сам российский президент не присутствовал, но отправил своих представителей.) Медбрат плакал так, как не могла плакать Елена. Она лила слезы, только когда оставалась в одиночестве, поскольку чувствовала, что на публике должна поддерживать репутацию семейства Орловых — сильных людей. Но наедине с собой она плакала. Она любила этого человека, как может девочка любить одновременно отца и дедушку. Она любила его потому, что он баловал ее — своего единственного ребенка — и уважал ее за ум и находчивость. Он видел в ней собственные черты и гордился ею, несмотря ни на что.
Елена быстро поняла, почему вспомнила об отце, лежа на кровати в своей квартире в Дубае. Частично из-за той заведомо проигрышной ситуации, в которую она попала, заглянув в первый раз к Соколову. Да, она могла убить его и бортпроводницу, когда представилась возможность. Просто поднять пистолет и покончить с обоими. Проблема заключалась в том, что Соколов должен был умереть, а бортпроводница — нет. Ставки в этой игре высоки, и, возможно, разумнее было бы нанести двойной удар. Но убийство Боуден наверняка имело бы свои неприятные последствия. Оглядываясь назад, Елена понимала, что дилемма была неразрешимой.
И все же, если бы Боуден не вернулась, сейчас Елена бы не жила в ожидании крупных неприятностей. Таковы факты. Она совершенно не представляла, как долго ей удастся оттягивать неизбежное.
Кроме того, Елена знала, что последствия ждут и ее — в ее профессии ошибки прощаются крайне редко, — а бортпроводницу все равно в конце концов убьют.
«Посмотри правде в глаза: одна из вас должна умереть. Решение за тобой».
Был ли ее отец таким же хладнокровным убийцей, как Виктор? Без сомнения. Просто она никогда не знала его с этой стороны. Она знала обожающего отца, который ни в чем ей не отказывал.
Сегодня, просматривая новости в телефоне, Елена набрела на сообщение об убийстве в Киеве известного лидера российской оппозиции. Она знала, что это произойдет. Убитый работал депутатом российского парламента, прежде чем переметнуться на сторону врага. Киллер был немного моложе Елены — лет 27. Он застрелил политика и его телохранителя, когда те шли по улице, и исчез. Но его узнал находившийся неподалеку коллега, и представитель украинского МВД предположил, что убийца — российский агент. Президент России назвал это заявление абсурдным.
Но оно таковым не было. Елена знала исполнителя.
Она перевернула подушку прохладной стороной вверх и перекатилась на бок, отчаянно мечтая забыться сном. Но только отвлекшись от бортпроводницы, ее мысли неизбежно переключались на отца. Она по нему скучала. Скучала, как ни по кому на свете. И похоже, она всегда думала о нем, получая такое задание, как нынешнее. Он был первым человеком, которого она, возможно, убила.
Нет, она только довершила начатое природой. Впрочем, вероятно, дело было даже не в этом.
Она знала, что вызвало первый инсульт. Из-за этого Елена занималась тем, чем занималась. Из-за этого она стала тем, кем стала.
И тем не менее мысли об отце и о поступках, которые она совершала, будучи его дочерью, не давали ей уснуть в предрассветный час.
Кэсси проснулась за несколько минут до четырех утра, вспомнила, где находится, и протянула руку на ту половину постели, где лежал Энрико. Она знала, что никого там не найдет, — бармен ушел семь часов назад. Примерно в девять вечера, вытянувшись рядом с Энрико и положив голову ему на грудь, она пробормотала, что совсем измотана и ей надо поспать. В силу молодости он не сразу сообразил, что она таким образом деликатно выставляет его за дверь. Он прижал Кэсси к себе, и ей пришлось объяснить, что она предпочитает спать в одиночестве (не всегда, но этой ночью — точно). Она заверила его, что они встретятся снова примерно через неделю, когда она опять прилетит в Рим, но в глубине души сомневалась в этом. Авиакомпания, с большой вероятностью, поселит экипаж в той же гостинице, но Кэсси постарается держаться подальше от бара. Сейчас, протрезвев, она ломала голову: о чем, ради всего святого, она думала, заигрывая с барменом отеля, в котором остановилась? Но и так уже знала ответ — она не думала. Она вливала в себя третий «Негрони». А к тому моменту, когда парень закончил смену и они отправились в номер, она добила пятый коктейль.
«Негрони» в Риме. Аквавит в Стокгольме. Арак в Дубае. Ее жизнь — алкогольная кругосветка.
Вот если бы в Эмиратах она привела Соколова в свой номер, а потом его выставила! Вот если бы она ушла, как и собиралась! Но вместо того она так набралась, что отключилась — в ту ночь на прошлой неделе.
Только на прошлой неделе! Господи. А где-то там рыщут гиены…
Внутренние часы подсказывали, что больше она сегодня не уснет. До отъезда оставалась уйма времени, так что она встала с кровати, включила свет и вытащила из шкафа махровый халат. Кэсси не возражала против созерцания своего обнаженного тела, отражающегося в зеркалах — а в этом номере было много зеркал, — но она замерзла. Температура на цифровом термостате была установлена в непонятных Цельсиях, поэтому Кэсси просто подкрутила на несколько градусов, понадеявшись, что в итоге не зажарится.
В голосовой почте обнаружилось несколько сообщений. Снова от адвоката. Снова от агента ФБР и от сестры. Кэсси прослушала только послание от Розмари, просто чтобы убедиться, что с племянниками не случилось ничего ужасного. Нет, не случилось. Розмари звонила, чтобы напомнить, что приезжает с семьей в Нью-Йорк на эти выходные. Она спрашивала, пойдет ли Кэсси с ними в субботу в Бронксский зоопарк, а потом поужинать в Чайнатаун.
Кэсси так и не заставила себя прослушать сообщения от Ани и Фрэнка Хаммонда. Но и не удалила их. Пожалуй, стоит кутнуть и заказать в номер овсяную кашу и кофе по-ирландски. Кухня работает круглосуточно. Но даже если на кухне не найдется никого, кто мог бы увенчать кофе густыми сливками, любимым ингредиентом Кэсси, пусть просто добавят в чашку порцию «Джеймсона». И вот тогда, должным образом подкрепившись, она будет в состоянии выслушать, что хотят сообщить Ани и Фрэнк, и критически оценить свое положение.
Медленно поедая овсянку и прихлебывая свой кофе, увенчанный шапкой сливок, Кэсси набрала в поисковике слово «травма». Ей стало интересно, может ли такое событие, как пробуждение рядом с трупом, оставить в душе след на всю жизнь. Она предполагала, что свидетельств недостаточно, чтобы делать выводы. Кэсси почитала статьи, где говорилось, что родственники убитых часто нуждаются в психотерапии и лекарствах, чтобы смириться с потерей. Поскольку она приравнивала себя к этим несчастным, статьи принесли ей некоторое утешение. Но потом она вспомнила о родителях Алекса Соколова и представила, что они сейчас испытывают.
Наконец, набравшись смелости, она прослушала сообщения от Ани и Фрэнка Хаммонда. Адвокат извещала, что хотела бы поделиться с Кэсси новой информацией по поводу закона об экстрадиции. По голосу Кэсси не смогла понять, хорошие новости или плохие. Агент ФБР сообщал, что он расставляет некоторые точки над «i», в связи с чем у него есть пара коротких вопросов, и интересовался, не согласится ли мисс Боуден прийти в офис бюро. Голос его звучал непринужденно, но Кэсси решила (она буквально почуяла опасность), что агент включил дурачка. Что он пытается ее обвести. Конечно, он заподозрил, что она и есть женщина со снимков. Если ему нужно всего лишь кое-что уточнить, почему он приглашает Кэсси в офис ФБР в Нижнем Манхэттене?
Она вспомнила, как стояла вчера на перроне метро, как испугалась, что кто-то ее преследует; вспомнила человека, которого увидела в окно отъезжающего такси. Возможно, она не зря встревожилась. Возможно, такие ощущения возникают, когда за тобой наблюдает агент ФБР — они всегда прячутся сразу за границей периферического зрения. Но с другой стороны, в ФБР свое дело знают. Так ли уж легко обнаружить слежку? Вероятно, нет. Может, все проще и такие ощущения — признак паранойи.
В Риме вставало солнце, а в Нью-Йорке еще была поздняя ночь. Звонить Ани или Хаммонду пока нельзя. И учитывая, что самолет отправляется из Фьюмичино в 11:05, Кэсси не сможет связаться с Нью-Йорком до приземления в аэропорту Кеннеди. К тому моменту, когда выйдут пассажиры и она освободится, на Восточном побережье перевалит за половину четвертого. Значит, так тому и быть. Кэсси отправила Ани СМС о том, что прослушала сообщение и выйдет на связь, как только приземлится в Нью-Йорке. Добавила, что Фрэнк Хаммонд звонил ей дважды, но она не будет ему перезванивать, пока не поговорит с адвокатом.
Кэсси раздвинула шторы и выглянула в окно. В нескольких кварталах от гостиницы виднелись близнецы-колокольни церкви Тринита-деи-Монти, стоявшей на вершине Испанской лестницы. А ведь Алекса Соколова со дня на день похоронят, дошло до нее. Наверняка его тело уже привезли в Штаты. Кем же он был? Кем же был на самом деле? Она вспомнила, как он мыл ей голову, массируя кожу умелыми руками, пока она сидела у него на коленях, а он — на той самой мраморной скамейке в роскошной ванной. Вспомнила, как он пил, не отставая от нее. На такое способны немногие.
Потом вспомнила Миранду с ее безмятежной улыбкой и французским пучком, бутылку «Столичной», принесенной в дар. Кто она?
Кэсси проглотила остатки кофе и попыталась вообразить, как она едет в Виргинию, чтобы что-то сказать родителям Алекса. Сказать, как она сожалеет о том, что бросила труп их сына в постели. Спросить, что им известно о женщине по имени Миранда. Но она понимала, что не может — точнее, ей не следует — так поступать. И оттого почувствовала себя еще хуже. Она сказала себе, что ее печаль и есть выражение ее травмы.
Ее чувства вины. Да. Вины.
Интересно, когда людям — обычным людям, а не серийным маньякам и не Тони Сопрано — удается избежать наказания за убийство, они обещают себе стать лучше? Дают клятву, что сделают что-то доброе? Приходят к Богу? Пытаются загладить вину? Она не была уверена, что способна на это. Ей хотелось бы. Но может, это не имеет значения? Ведь она не избегала наказания, она по-прежнему верила — даже если самым жалким образом себя обманывала, — что не причинила Алексу Соколову зла. Возможно, никто больше не поверит, но она верила. К тому же пока она еще ничего не избежала. С ней хочет встретиться агент ФБР. Ее снимки из отеля «Роял финишиан» уже разошлись по интернету. Ее неизбежно разоблачат, и очень скоро.
Кэсси наблюдала, как внизу по улице пронеслась на синей «веспе» светловолосая девушка в синих джинсах. Увидела на тротуаре пожилую женщину с холщовой сумкой, из которой, помимо других продуктов, торчала огромная чиабатта. У магазина, продававшего осветительную аппаратуру, стоял грузовик доставки, и двое мужчин разгружали большие картонные коробки. А в окнах здания напротив Кэсси видела жильцов. Мужчина ее возраста заправлял под рубашку шейный платок, прихлебывая эспрессо из чашечки и разглядывая что-то на кухонной стойке. Женщина в черном пиджаке и юбке сушила феном волосы в изящной маленькой гостиной. Другая женщина пылесосила.
Кэсси сняла халат и с минуту постояла обнаженной у окна, сама не понимая зачем. Она не встречалась ни с кем взглядом и понятия не имела, видят ли ее и заинтересовался ли кто-то таким зрелищем. Она же в гостинице. Жильцы дома напротив наверняка постоянно становятся свидетелями любовных свиданий и уже насмотрелись на эксгибиционистов.
Потом Кэсси пошла в душ, отерла слезы со щек и отскоблила бармена по имени Энрико от своего тела.
Позже, когда они вместе с Джексоном, молодым бортпроводником из Оклахомы, встречали у входа в самолет пассажиров, тот повернулся к ней и прошептал:
— У меня отличная идея.
— Я вся внимание.
— Надо всем в «экономе» выдавать снотворное. Вот бы это стало политикой авиакомпании! Только представь, как легко было бы работать, если бы мы пичкали людей лекарствами, прежде чем запихать их в эти кресла.
Кэсси услышала, как пассажиры верещат нестройным хором в середине тридцатых рядов в секции между двумя проходами, и на мгновение испугалась, что кто-то протащил на самолет канцелярский нож или пистолет. Их паника ассоциировалась у Кэсси с катастрофой вроде «самолет падает». Потом почти одновременно, как гирлянда на рождественской елке, замигали несколько лампочек вызова бортпроводника, и Кэсси успокоилась — если два-три здравомыслящих пассажира нажали на кнопки, значит все не так уж страшно. Она отложила большой пластиковый пакет с сервисными товарами — «мусор» на сленге авиакомпании — и бросилась из задней бортовой кухни к месту скандала. Самолет прибывал в аэропорт Кеннеди и спустился ниже десяти тысяч метров — все должны были сидеть пристегнутыми на своих местах. Сама Кэсси уже собиралась занять свое место и пристегнуться. Джексон бежал по параллельному проходу, и у 34-го ряда они оказались практически одновременно. Кэсси не знала, чего ожидать, но порадовалась, что их двое и один из них мужчина.
— Немедленно прекратите! Прекратите!
Эти слова Кэсси различила среди воплей наиболее отчетливо. В голове мелькнуло: «Что прекратите?», но потом она и сама все поняла. На месте D, одном из двух средних сидений в центральной секции, сидела бабулька и держала своего внука — точнее, маленький пенис своего внука — между большим и указательным пальцем наподобие самокрутки (перед мысленным взором Кэсси возникла защепка для косяка). Джинсы и трусы ребенка были спущены до лодыжек, он стоял между рядами и мочился в гигиенический пакет для рвоты, который бабушка держала в другой руке.
Вернее, пытался мочиться в пакет для рвоты. В основном он мазал, орошая спинку кресла 33D и пространство между креслами, а также поливая руки и колени пассажиров. И похоже, этот мальчик пил, как верблюд. Кэсси и Джексон велели женщине остановить ребенка, потом закричали на мальчика, требуя прекратить, но водопад не ослабевал. Бабушка или не знала английского, или делала вид, что не знает, но она не подтянула трусы внука, пока не стало ясно, что тот закончил. Пассажиры причитали, стонали и ругались, их крики слились в какофонию отвращения. Девочка-подросток с места 33E заливалась слезами и пыталась содрать с себя насквозь мокрую оранжевую толстовку.
— Фффу-у-у-у, — всхлипывала она на каждом выдохе, заходясь в трагических, почти библейских рыданиях.
Кэсси отчитала заботливую бабулю, сказав той, что ее поступок совершенно неприемлем. Старуха, проигнорировав нотацию, сомкнула верхние края пакета и протянула его Кэсси, улыбаясь с таким видом, словно одаривала ее свежим рассыпчатым печеньем.
Кэсси знала, что газеты выкладывают новости в интернет задолго до того, как бумажная версия отправляется в печать, поэтому могла бы не удивляться, увидев свои фото на сайте «Нью-Йорк пост» по дороге из аэропорта до Центрального вокзала. И все-таки снимки стали для нее сюрпризом. Ее чуть не стошнило, и несколько мгновений она боялась, что ее все же вырвет. Теперь она — таинственная женщина, безымянная «черная вдова», которая, возможно, убила в Дубае молодого и привлекательного инвестиционного менеджера. Более того, кто-то уже поговорил с персоналом ресторана и отеля, и все в один голос утверждали, что женщина, с которой видели Соколова, скорее всего, американка. Похоже, сначала все предположили, что она американка, живущая в Объединенных Арабских Эмиратах. Так сказала официантка из ресторана. Как она заявила полиции Дубая, Алекс произнес что-то, из чего стало ясно, что он в Эмиратах с визитом, а женщина, ужинавшая с ним, там живет. Кэсси понятия не имела, о чем речь, но сообразила, что это могла быть какая-то реплика о том, как хорошо она знает город. Да, она произнесла нечто в таком духе, потому что за последние полтора года летала в Дубай довольно часто. В общем, власти прочесывали местную американскую общину в поисках женщины, которая могла переспать с Алексом в его отеле.
Почему Ани не отвечает? Кэсси позвонила адвокату, как только вошла в терминал, и оставила сообщение.
Это как пытка водой. Как медленное, неустанное падение капель. Властям придется вернуться к началу, прежде чем они до нее доберутся. Теперь им нужно исключить всех, с кем Алекс мог быть знаком в городе, и всех прочих американок из Дубая, с которыми он теоретически мог встретиться.
Они покажут эти фото всем его друзьям и бизнес-партнерам. Возможно, уже сейчас они демонстрируют снимки всем сотрудникам «Юнисфер» в Америке. Похоже, пройдет целая вечность, прежде чем они, четко и уверенно, сосредоточатся на ней одной.
Но что бы ее впереди ни ждало, оно приближалось.
Добравшись до дома, Кэсси наконец связалась с Ани. Закатив чемодан в спальню, она плюхнулась на диван и уставилась на Эмпайр-стейт-билдинг в окно, испещренное пятнышками городской грязи и летней пыли. Солнце стояло высоко в синем небе, несмотря на то что наступил август и дни стали намного короче, чем месяц назад.
— Как провели время в Риме? — поинтересовалась Ани.
— Без излишеств. Просидела все время в отеле. Не хотелось никуда выходить. — Она набрала побольше воздуха и выпалила: — Я видела снимки на сайте «Нью-Йорк пост».
— Ну да. Когда я вам звонила, их в сети еще не было. Но я тоже их видела. Сильно сомневаюсь, что история окажется на первой полосе в завтрашней бумажной версии. В конце концов, новость пришла из Дубая.
— Это неплохо.
— Да. И могу вас обрадовать.
В то же мгновение Кэсси догадалась, что сейчас скажет Ани. Она закрыла глаза и поняла, что плачет. Опять. Ну и пусть. Ощущение было такое, как если бы ей позвонил доктор и сообщил, что биопсия дала отрицательный результат и рака нет.
— Не томите.
— Крайне маловероятно, что вас экстрадируют. Помните, я вам говорила про поправку? Американские граждане действительно составляют исключение.
— Это значит, что меня могли бы экстрадировать в Дубай, если бы я не была американкой?
— Верно.
— Итак, что дальше?
— Звоните в ФБР, но ничего не говорите. Ничего. Отвечайте: я не помню, позвольте мне все обдумать. Если будут настаивать на личной встрече — а это возможно, — я пойду с вами.
— Зачем им это нужно?
— Встречаться с вами? Думаю, много зависит от того, что за штучка этот Алекс Соколов, насколько серьезные связи у его семьи. Честно говоря, я в легком шоке от того, как глубоко, похоже, вовлечено в дело ФБР. Я немного покопала и выяснила, что полиция Дубая не нуждается в помощи ФБР, они и сами там не дилетанты, знают, что делают.
— Ясно.
— Также я поискала информацию о Соколове.
Зажав трубку между ухом и плечом, Кэсси почти бесшумно высморкалась.
— И?
— Все данные указывают на то, что он действительно был менеджером хедж-фонда. Да, базировался он в Нью-Йорке, но деньги шли через Карибы.
— Что это значит?
— Может быть, ничего. Но может, и кое-что. Когда деньги проходят через такие места, как Большой Кайман, стоит задуматься. Штатам не так уж легко их отследить, если вообще возможно. У Министерства финансов есть так называемый список Управления по контролю за иностранными активами. В списке целая куча весьма сомнительных персонажей и групп — иностранцев, от которых американские банки не имеют права принимать деньги. Тот, кто хочет работать с такими персонажами, вынуждены проводить транзакции через Карибы.
— Значит, он замешан в каких-то сомнительных делах? — спросила Кэсси. — ФБР считает, что он связан с людьми из этого списка?
— Возможно.
— И поэтому его убили?
— Ну, наши бы не стали его за это убивать. Если он делал что-то противозаконное, думаю, его бы просто арестовали.
— Тогда почему… они его убили?
— Может, он воровал деньги, — ответила Ани.
Кэсси испытала облегчение: адвокат не начала свой ответ с остроты типа «Если предположить, что это не вы его прикончили».
— Знаете, снимал сливки, — говорила Ани. — Или организовал финансовую пирамиду и зашел слишком далеко. Слишком глубоко увяз.
— Господи, если никто не перерезал горло аферисту Берни Мейдоффу, с чего вдруг инвесторы набросились на бедного Алекса? Его деяния наверняка просто мелочь в сравнении с махинациями Берни.
— Мы не знаем, была ли это мелочь. У нас просто нет фактов. В фонде могли крутиться миллиарды русских денег. Красть у русских нельзя. Я армянка, я знаю, поверьте. Они ребята крутые и суровые.
— Просто он не похож на такого человека.
— Нуждаясь в деньгах или испытывая к ним пристрастие, люди частенько принимают очень плохие решения, — напомнила ей Ани и добавила: — Родственники Алекса опубликовали первый полный некролог. Он есть в интернете, в газете «Шарлоттсвилль прогресс». Я добыла кое-какую дополнительную информацию. Дед Алекса эмигрировал из Советского Союза, когда Сталин еще был у власти, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Как именно, не знаю. Воевал во Второй мировой солдатом. После прибытия сюда всего добился сам. Обосновался в Виргинии. Стал адвокатом и женился на хорошей южанке из богатой семьи. Я уже дала задание частному сыщику покопать в этом направлении. И собираюсь поручить ему кое-что еще.
— Я могу себе это позволить?
— Нет. Но он не пойдет вразнос. Просто я хочу собрать немного информации об Алексе и его семье. Посмотреть на его интересы.
— Бизнес-интересы?
— Да. Полезно выяснить, что представляет собой фонд. Но я думала и о его личных интересах.
— Вы можете рассказать мне еще что-нибудь? — спросила Кэсси.
— Нет, но только потому, что пока рассказать больше нечего.
— А как насчет Миранды?
— А что насчет Миранды?
— Вы про нее узнали?
— Например, работала ли она с Алексом, держал ли кто-то из ее семьи деньги в этом волшебном фонде? — спросила Ани.
— Да.
— В «Юнисфер ассет менеджмент» работает шестьсот или семьсот человек, офисы находятся в Нью-Йорке, Вашингтоне, Москве и Дубае. И нигде нет сотрудницы по имени Миранда.
— Вы проверили?
— Да, сыщик проверял.
— Если Миранда была инвестором, он сможет это выяснить?
— Возможно, но я не уверена.
— Вдруг имя вымышленное?
— Если она его и убила? Безусловно, — ответила Ани решительно и добавила: — Вы должны переговорить с Фрэнком Хаммондом. Потом позвоните мне. Давайте назначим встречу на завтра, вне зависимости от того, пожелает ли он снова вас увидеть.
Завтра пятница. Кажется, у Кэсси были какие-то планы. Она мысленно пролистала воображаемый календарь, пытаясь вспомнить. А, вот — Розмари. Племянники. Нужно перезвонить Розмари, потому что сестра с семьей приезжает в Нью-Йорк. Сестра что-то сказала о походе в зоопарк в субботу. Похоже, завтрашний день свободен.
— Конечно, — ответила Кэсси. — На какое время?
— Приходите ко мне в офис примерно в четверть первого. Здесь за углом, на Пятьдесят третьей улице есть очень неплохая закусочная на колесах, где продают фалафель, а завтра ожидается прекрасная погода. Вы любите фалафель? Можем поесть на свежем воздухе.
— Ладно, — согласилась Кэсси, не ответив на вопрос.
— Хорошо. Но позвоните мне после разговора с ФБР.
— Воздушный маршал, летевший вашим рейсом, сказал, что вы с Соколовым много разговаривали. Он это заметил, — заявил Фрэнк Хаммонд по телефону.
— Не помню такого, — ответила Кэсси, открывая чемодан и вынимая вещи.
В глубине души она понимала, что не стоит делать несколько дел одновременно — необходимо сосредоточить все внимание на агенте ФБР. Но раскладывание вещей ее успокаивало.
— А другие члены экипажа говорят, что он был вашим парнем.
— Моим парнем?
— Сидел в вашей секции.
— Да, это правда.
— И что вы с ним много общались.
— Сомневаюсь, что я «общалась» с ним больше, чем с другими пассажирами, которых обслуживала, — солгала она.
«Общение» — довольно уклончивое, смешное понятие, которое невозможно охарактеризовать количественно. Интересно, остальные члены экипажа тоже с энтузиазмом называли ее имя или на нее указал только воздушный маршал? А еще можно предположить, что Хаммонд использует такие формулировки, потому что блефует, пытается запугать ее, заставить поверить, что ему известно больше, чем есть на самом деле.
— Вы знаете, что я имею в виду, — сказал он. — Вы много болтали. И не только о карте вин.
— Я была вежлива. Он был вежлив.
— Вы с ним заигрывали. Он с вами заигрывал.
— Ну, может, он и флиртовал со мной немного, — согласилась Кэсси. — Но пассажиры всегда флиртуют. Им скучно. Они заигрывают со всеми бортпроводниками во время долгого перелета.
— Я понял. В общем, именно поэтому мне хотелось бы пригласить вас поболтать. Может, он сказал вам что-то такое, что помогло бы нам и властям Дубая, вот и все.
— Можно я приду с адвокатом? — произнесла она и тут же пожалела, что сформулировала в виде вопроса.
А если он откажет? Но он не отказал. Она бросила грязную блузку в корзину для белья.
— Это ваше право, — ответил он просто.
— Ладно, я выясню, когда у моего адвоката есть свободное время.
— Но мы хотели бы встретиться завтра.
Нельзя сказать, что агент произнес эту фразу резковато, но впервые за все время его голос прозвучал менее небрежно, чем обычно. Менее вальяжно. Он вдруг на мгновение перестал прикидываться, что выполняет работу для галочки. Так что Кэсси позвонила Ани, потом позвонила агенту, и они договорились встретиться на следующий день в офисе ФБР в центре на углу Бродвея и Уорт-стрит. Кэсси сказала, что они придут ровно в два.
Она читала некролог в газете, сравнивая человека, в нем описанного, с тем, кто занимался с ней любовью в Дубае:
«ШАРЛОТТСВИЛЛЬ. Александр Питер Соколов, 32 года, умер 27 июля 2018 года во время деловой поездки в Дубай, Объединенные Арабские Эмираты. Алекс — он предпочитал, чтобы его называли именно так, — окончил Университет Виргинии, сообщество „Фи Бета Каппа“, специализировался по двум направлениям: математика и международные отношения. Затем получил степень магистра количественного менеджмента в Школе бизнеса Фукуа при Университете Дьюка. Он помогал управлять фондом „Сталвортс“ из офиса компании „Юнисфер ассет менеджмент“, расположенным на Манхэттене. Он был предан своей работе, потому что любил анализировать данные, и с удовольствием совершал частые деловые поездки в Россию, на Ближний и Дальний Восток. Он был бесстрашен — играя ли в свой любимый сквош, исследуя ли мир. Он был добрым и щедрым другом и сыном. Он любил кинематограф и книги, особенно русскую литературу, но больше всего любил все новое и неожиданное. Его безутешные родители Грегори и Харпер, а также дяди, тети, двоюродные братья и сестры горько оплакивают утрату».
Похороны были назначены на послезавтра, в субботу, в пресвитерианской церкви Шарлоттсвилля. Кэсси представила, как на похоронах толпятся бывшие однокурсники Алекса из Университета Виргинии, друзья детства и по меньшей мере несколько коллег из «Юнисфер». В глубине души она хотела пойти, но знала, что ей не следует этого делать. Она не пойдет.
Некролог был коротким, сообщалось в нем очень немногое. Что ж, в конце концов, это совсем не удивительно.
Она уставилась на СМС от того актера, Бакли. Он писал, что в пятницу у него прослушивание на роль в пилотном эпизоде сериала, который планируют снимать в Нью-Йорке осенью, и что утром ему пришлось постричься. Он интересовался, в какой она сейчас стране, и выражал надежду, что, где бы она ни была, она танцует там босиком. Кэсси вспомнила, как развеселила его историей о мертвом пассажире в туалете экономкласса. Она проигнорировала предыдущее его сообщение, но решила ответить на это. Написала, что только что прилетела из Рима, что ноги страшно болят, а последнее, что ей пришлось сделать перед посадкой, это вылить в унитаз мочу одного мальчика. Добавила, что пакет был неполным, поскольку большая часть мочи осталась на пассажирах, сидевших впереди. Посоветовала найти минутку и посмотреть, сколько яда излили на авиакомпанию в «Твиттере». Хештег, уже живший собственной жизнью, выглядел так: #ХудшийРейсКоторыйНеРазбился (вообще-то, планка задрана довольно высоко, подумала Кэсси, увидев, как стремительно хештег набирает обороты).
Он предложил пообедать вместе после прослушивания. Интересно, как бы он отреагировал, если бы Кэсси ответила, что на это время у нее назначена встреча с агентом ФБР и адвокатом? Она вспомнила, как они расстались в воскресенье утром, и вздохнула. Конечно, многие мужчины желали ее потому, что она привлекательна и умна, но еще и потому, что пьяна и доступна. А как насчет этого парня? Ради его же блага она надеялась, что он не такой, каким кажется, потому что со временем она или разочаровывала таких мужчин, или разбивала им сердце.
Кэсси написала, что завтра днем занята, а в субботу идет в зоопарк с племянниками. Она надеялась, что такой ответ выставит ее дамой благоразумной — конечно, более благоразумной, чем есть на самом деле. Предложила поужинать вечером, и он согласился.
Кэсси не могла представить, как будет чувствовать себя после второго интервью в ФБР и после того, как бумажная версия «Нью-Йорк пост» выйдет в продажу. Интересно, увидит ли снимки Бакли? Узнает ли ее?
В какой-то момент она скинула туфли и стащила колготки, но честно не могла вспомнить, в какой именно. Еще достала из чемодана книгодержатель в виде Ромула и Рема и поставила его на стеклянный кофейный столик. А это когда произошло? Наверное, во время телефонного разговора с агентом. Она размяла ступни, которые действительно ужасно болели. До маникюра так и не добралась, а теперь понадобится еще и педикюр. Вот и план на августовский вечер. Увлекательный четверг, посвященный себе любимой. Она не станет звонить ни Поле с ее пристрастием к «Драмбуи», ни Джиллиан с ее вечным стремлением подчищать за ней бардак (на мгновение ее озарила иронически отрезвляющая мысль, что подруги всегда ожидают от нее худшего; но, учитывая значительно более тревожную насущную реальность Кэсси, это откровение проскочило мимо). Она никому не позвонит. Она будет держаться подальше от баров и завтра, собранная и свежая, пойдет покупать «Нью-Йорк пост», а потом отправится на встречу с Ани и Фрэнком, где снова — в который раз — столкнется лицом к лицу с призраком бедняги Алекса.
В пять вечера она напомнила себе, что люди в это время еще работают. В офисе может кто-то быть.
И вот некая часть ее натуры, заставлявшая ее даже в трезвом состоянии беспечно перескакивать черту, которую привыкли уважать многие взрослые здравомыслящие люди, привела ее в парящее за облаками офисное здание на авеню Америк. Здесь располагался манхэттенский офис «Юнисфер» и здесь работал Алекс Соколов. Идея пришла Кэсси в голову, когда она снимала форму, планируя переодеться в летнее платье и пойти на маникюр и педикюр, а потом провести тихий вечер дома. Вместо этого она натянула юбку, блузку, колготки и доехала на такси до здания на Сорок девятой улице. Она попросту хотела узнать больше, чем написано в интернете, особенно перед завтрашним интервью в ФБР.
Она сказала двум мужчинам в униформе, стоявшим за высокой мраморной конторкой, что у нее назначена встреча с Алексом Соколовым на 17:30, показала свои водительские права и зарегистрировалась. Но потом ее попросили вписать свое имя в книгу, и она накорябала нечто похожее скорее на Алессандру, чем Кассандру, а фамилия выглядела совершенно неразличимой.
Как она и ожидала, через несколько минут в лифтовый холл вышла стройная, величавая дама в черном блейзере, с серыми глазами и волосами цвета «соль с перцем». Женщина представилась как Джин Миллер из кадровой службы и спросила:
— А ваше имя Кассандра?
— Алессандра, — поправила Кэсси и пожала плечами. — Звучит похоже.
— Алессандра… а дальше?
— Риччи. Алессандра Риччи.
Дама показала на мраморную скамейку вдалеке от лифтов и отвела к ней Кэсси.
— Давайте сядем.
— Все в порядке? — спросила Кэсси. — Я подумала, что вы помощница Алекса и отведете меня наверх. Но вы сказали, что вы из кадровой службы. Что-то случилось?
Собеседница кивнула.
— Да, кое-что случилось. Мне жаль, что вы не слышали, и жаль, что именно я вынуждена вам сообщить. — Она перевела дыхание. — Алекса убили на прошлой неделе в Дубае.
Кэсси прижала руки к груди и уставилась на Джин, надеясь, что не переигрывает.
— Боже мой! Убили? Как?
— Его зарезали. Вернее, перерезали горло. В номере отеля.
— Это ужасно. Просто кошмар, — пробормотала Кэсси, глядя вниз, на свои туфли, и покачала головой. — Почему? Убийцу поймали? Или убийц?
— Нет, не поймали. И мы не знаем почему. Вероятный мотив — ограбление.
— В Дубае? Город вроде считается безопасным.
— Полагаю, подобное может случиться где угодно, — проговорила Джин.
— Такой славный парень… Вы хорошо его знали?
— Я знала его лучше, чем некоторых других руководителей.
— Почему?
— Он из Виргинии, я из Северной Каролины. В нашем офисе не так уж много южан. И хотя наши пути на работе не так уж часто пересекались, мы иногда вместе пили кофе. Иногда болтали. «Гостевали», как сказали бы у нас на Юге.
Кэсси едва не ляпнула, что она из Кентукки, но успела себя одернуть. Вместо этого она сказала:
— Он познакомил меня с русской литературой. До нашей встречи я не читала Толстого, даже в колледже не читала.
Джин улыбнулась:
— Он был книгочеем, что странно.
— Странно?
— Руководителя хедж-фонда сложно представить с книжкой на диване.
— Какие книги вы с ним обсуждали?
— Ну, знаете…
Кэсси ждала, что собеседница продолжит, но та молчала. Тогда она решилась высказаться сама:
— Он любил Толстого и Пушкина. И Тургенева. Мы обсуждали, какие книги он берет почитать в самолет.
— Я рада, что вы разделяли его страсть к чтению.
— У него была подруга в Дубае. Не девушка, а просто друг. Ее зовут Миранда. Вы не знаете, кто бы это мог быть? Алекс не упоминал о ней, когда вы… «гостевали»?
— А что?
— Он сказал, что поужинает с ней, когда окажется в Дубае. С нетерпением ждал встречи. Они были просто друзьями, но он надеялся, что их отношения перейдут на новую ступень. Он в нее влюбился. Вы говорите, что немного его знали. Он когда-нибудь упоминал ее? Миранду.
Джин взглянула на нее более напряженно, чем раньше.
— А как ее фамилия?
— Не знаю.
— Я тоже, — сказала Джин. — Но я точно расскажу о ней полиции, вернее, ФБР. Думаю, вам тоже следует с ними поговорить.
— Да, конечно. Обязательно.
— Скажите, по какому поводу вы должны были встретиться? Помощница не нашла в его календаре записей на вторую половину дня. Он вообще был бы еще за пределами Америки. Я уточнила у его секретаря, прежде чем спуститься.
— Сейчас он был бы еще в Дубае?
— В Москве.
— Он много путешествовал.
— Верно. Так у вас планировалась личная встреча, Алессандра? Поэтому он ничего не сказал помощнице?
Кэсси пожала плечами:
— Да, мы друзья. Были друзьями. Но еще я его клиент. Ваш клиент. — Она припомнила текст некролога. — Я вложила деньги в «Сталвортс».
Джин явно призадумалась, оценивая информацию. Может, Кэсси попросту не выглядит достаточно богатой, чтобы быть инвестором? Но Джин заговорила, еле заметно качнув головой:
— Это такой фонд, знаете, для старых друзей. Для стариков. Почему вы в него инвестировали?
— Алекс посоветовал.
Джин вздохнула.
— По-моему, мы обзвонили всех клиентов бедняги Алекса, чтобы сообщить о его кончине.
— Может, я пропустила голосовое сообщение.
— Может. Но мы перезванивали, — настаивала Джин, и на этот раз в ее голосе прорезались нотки сомнения. — Ей-богу, у меня сложилось впечатление, что мы поговорили со всеми. С каждым.
— И я вам за это благодарна.
— Хотите, я организую встречу на следующей неделе с нашим сотрудником, чтобы обсудить ваши вложения? Или завтра же телефонный разговор? — Она достала из кармана своего блейзера телефон и открыла приложение «Календарь». — Можем сделать это прямо сейчас.
— Да, конечно. И с кем?
— У нас есть пара менеджеров, которые занялись этим фондом. В какое время вам будет удобно?
— Ладно, — согласилась Кэсси и предложила полдень вторника или среды.
Она продиктовала липовый номер телефона и липовый электронный адрес. Когда Джин встала, Кэсси поднялась вместе с ней и вышла на улицу в летнюю жару, полностью осознавая, что сотрудница запомнит все подробности разговора и внешность собеседницы. И наверняка позвонит в ФБР еще до того, как та пересечет улицу.
Идя по улице в южном направлении, она мысленно перечисляла то немногое, что удалось узнать. После Дубая Алекс должен был лететь в Москву. Он никогда не упоминал имя Миранды при коллеге, с которой она только что беседовала. Он управлял фондом, в который (по крайней мере, по мнению этой женщины) вкладывала деньги определенная группа инвесторов — старые друзья. Кэсси не вполне поняла, что имела в виду Джин, но, похоже, это выражение означало «русские». Старые русские. Перед ее внутренним взором замелькали фотографии членов Политбюро образца 1967 года. Толпа лысеющих мужиков с ужасными стрижками.
Итак, узнать удалось немного, но это уже кое-что. Хорошо, что она сходила в офис Алекса.
Пересекая Пятую авеню около библиотеки, она поймала себя на неприятном чувстве — кожу закололи иголочки смутного беспокойства, по спине пробежал холодок. Она вспомнила термин, который выучила в колледже на занятиях по психологии: эффект пристального взгляда. Смысл термина в следующем: вы можете уловить шестым чувством, когда за вами наблюдают. Это явление — дальний родственник скопофобии, панический страх перед пристальным взглядом постороннего. Такое же чувство возникло у Кэсси в тот день, когда она убежала со станции метро.
Она глянула вправо и увидела на другом пешеходном переходе типа в темных очках и черной бейсболке, который двигался параллельно. В его облике не было ничего необычного, но разве тот парень, что следил за ней на платформе метро — то есть, предположительно, следил за ней на платформе метро, — не носил такие же кепку и очки? Совершенно точно. Она попыталась рассмотреть цвет его волос, но не смогла. Попыталась угадать его возраст, но тоже тщетно. Ему могло быть и двадцать, и пятьдесят.
Шагая дальше, она задумалась, не следует ли выяснить, что ему нужно? Если и есть безопасное место для подобного наскока, так это центр Манхэттена в полдень поздним летом.
Она попыталась представить, что он ей ответит. Если это агент ФБР, то он, конечно, будет все отрицать, но совсем не так, как…
Как кто? Наемный убийца? Человек, прикончивший Алекса Соколова?
Она остановилась на углу Мэдисон-авеню, решив перейти на ту сторону, по которой шел незнакомец. Как минимум можно подобраться к нему поближе, чтобы получше разглядеть. А вдруг это не агент ФБР? Кэсси притормозила, засомневавшись, разумно ли спрашивать у типа, почему тот ее преследует. Но визит в «Юнисфер» придал ей храбрости. Вот сходила же туда — и теперь знает немного больше, чем раньше. И ничего страшного не случилось.
Но когда она перешла на противоположную сторону улицы, оказалось, что незнакомец исчез. Если вообще там был.
FD-302: ДЖЕЙДА МОРРИС, БОРТПРОВОДНИЦА
ДАТА: 2 августа 2018 года
ДЖЕЙДА МОРРИС, дата рождения —/—/—, номер социального страхования —, номер телефона (—) —, была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами АМАРОЙ ЛИНДОР и ДЖОНОМ НЬЮХАУЗОМ в офисе ФБР в Мелвилле, Нью-Йорк.
Интервью проводила ЛИНДОР, конспектировал НЬЮХАУЗ.
По словам МОРРИС, она уверена, что женщиной на снимках в камеры видеонаблюдения из ОТЕЛЯ «РОЯЛ ФИНИШИАН» является КАССАНДРА БОУДЕН. Также она сообщила, что зять БОУДЕН «имеет какое-то отношение к химическому оружию». Она узнала это недавно, утром 27 июля, когда об этом зашла речь в разговорах членов экипажа по дороге в аэропорт Дубая на микроавтобусе авиакомпании.
Она повторила свое заявление, что впервые встретила АЛЕКСА СОКОЛОВА 26 июля на рейсе из Парижа в Дубай.
МОРРИС сказала, что подавала заявки на рейсы в Москву четыре раза за прошедший год (и получила их дважды) просто потому, что никогда не бывала в России. По ее словам, она никого там не знает.
Поездка в Дубай 26–27 июля была ее четвертым рейсом за месяц, но в этот июль ее заявка была удовлетворена впервые. Она смогла подробно описать свое местонахождение за все время пребывания в Дубае, включая ужин в четверг, 26 июля в японском ресторане «КАГАЙЯ» вместе с тремя другими бортпроводниками.
Она сообщила, что потеряла контакты с ЭЛИЗОЙ РЕДМОНД ХАФ, своей однокурсницей из Государственного университета Мичигана, которая вышла замуж за оператора дронов КАПИТАНА ДЕВИНА ХАФА. Она сказала, что почти ничего не знает о том, чем занимается ее двоюродный брат инженер ИСАЙЯ БЕЛЛ, работающий над технологиями невидимости в «ВЕЛКИН АЭРОСПЕЙС СИСТЕМС» в городе Нашуа, штат Нью-Гэмпшир.
Она заявила, что никогда не слышала о производителе дронов под названием «НОВАСКАЙС», находящемся в Объединенных Арабских Эмиратах.
Высокие, от пола до потолка, распашные окна ресторана в Дубае смотрели на гавань. Сейчас сквозь открытые окна внутрь проникал утренний ветерок с залива. Ресторан находился в отеле, которому принадлежала бухта для яхт. Столы были застелены безупречно белыми льняными скатертями, гости сидели на белых кожаных банкетках. На белых мраморных стойках, разрисованных черными штрихами и точками, стояло угощение, разложенное по белым тарелкам: выпечка, сыры, экзотические фрукты и овощи. Эти стойки напомнили Елене огромные брикеты итальянского сливочного мороженого с шоколадной стружкой. Они с Виктором уже съели йогурт и салат с портулаком, но теперь тот ждал яичницу и турецкие колбаски, которые заказал дополнительно. Он настоял, чтобы Елена позавтракала, прежде чем лететь в Америку вслед за бортпроводницей.
— Мне сообщили, что флешка оказалась бесполезна, — сказал Виктор. — Ничего ценного. Ничего, что в «НоваСкайс» еще не знали бы, и ничего, что могло бы помочь с новым типом… заряда.
Он не отчитывал свою подопечную, но в голосе его звучало нечто большее, чем просто разочарование. В голове Елены промелькнула мысль (обычная паранойя, нельзя позволить этой мысли укорениться): неужели Виктор подозревает, что она что-то изменила на флешке Соколова? Неужели решил, что она удалила информацию, которую они ждали?
— Совсем ничего? — спросила она.
— Совсем.
— Мне жаль, — сказала она тихо.
— Мы ожидали большего.
Он обернулся, и Елена поняла почему. Старшая официантка как раз собиралась посадить за соседний столик двух западных бизнесменов. Виктор мгновенно встал и спросил официантку, не могла бы та устроить гостей немного подальше, мол, ему нужно обсудить с дочерью глубоко личные семейные вопросы и он был бы благодарен, если бы им дали дополнительное пространство для уединения. Молодая женщина, по виду уроженка Индии или Пакистана, улыбнулась и подчинилась. Бизнесменам, похоже, было все равно.
— Теперь я ваша дочь? — спросила Елена у Виктора, когда тот сел на свое место.
— Я бы гордился такой дочерью, — пожал плечами Виктор.
Она не поверила и закатила глаза. Виктор и ее отец едва терпели друг друга, не больше. В конце концов, она знала, что Виктор с ним сделал.
— Даже после этого фиаско?
— Да, даже после него. И самые успешные люди в мире ошибаются. Чаще всего они потому и лучшие, что исправляют свои ошибки и идут дальше.
Принесли яичницу и колбаски, и он одарил официантку счастливой улыбкой. Официантка поставила тарелку на стол и удалилась, тогда Виктор продолжил:
— Наша работа — предвидеть, в этом случае ты обманулась и теперь отвечаешь за последствия.
— Да, конечно.
Он показал на свою тарелку:
— Боже, это очень вкусно! Обязательно попробуй.
Несмотря на очевидный энтузиазм по поводу стоящего перед ним блюда, он почти бережно отрезал кусочек колбаски, положил его в рот, прожевал и улыбнулся — слишком восторженно, по мнению Елены. Если банальный завтрак приводит его в такой экстаз, то как он ведет себя в постели? Елену передернуло.
— Я разговаривал с полицией, — заметил Виктор, прожевав. — Они опросили большинство из нас.
— И?
— Все прошло нормально. Среди нас нет американок. Но могло выйти весьма неловко. Вот еще почему ты должна была сразу рассказать мне о бортпроводнице.
— Я понимаю.
— Уверен, что понимаешь.
— Сколько у меня времени? — спросила Елена.
— Сколько у нас времени, — поправил он. — Пойми, ты тут не одна.
— Я тут совсем одна.
— Эта женщина — или темная лошадка, или еще что похуже.
— Темная лошадка, — повторила Елена задумчиво.
Может, надавить на него, спросить, что он имел в виду под словами «еще что похуже»? Но она вспомнила замечание насчет бесполезной флешки. Если он ей не доверяет — если всерьез в ней сомневается, — нельзя даже нечаянно поставить его в ситуацию, когда он будет вынужден высказать свои сомнения вслух. Этого Елене не хотелось. Обвинение, облеченное в слова, станет реальным, отозвать его будет невозможно.
— Да. Темная лошадка. Алкоголичка, как я начинаю понимать, склонная к саморазрушению.
— В смысле, в придачу к пьянству?
Он положил вилку и впился в собеседницу напряженным взглядом.
— Что там в смысле, я не знаю. Я знаю одно: ее нужно убрать. Вряд это будет так уж трудно сделать.
— Наверное, вы правы, — откликнулась Елена, но в глубине души не согласилась.
Это будет нетрудно с организационной точки зрения, но чертовски вероятно, что это разозлит людей, что черти поднимут цену на ее душу. Убить Боуден — совсем не то, что убить Соколова, этого корыстного урода, который согласился передавать американские данные, потому что знал — он проворовался и теперь по уши в дерьме. Он сослужил свою службу. Ему точно нельзя было доверять. И это совсем не то, что грохнуть мерзкого полковника в Инджирлике, который работал на обе стороны и греб деньги лопатой. Этот гад трахнул какую-то несчастную езидку, которой было не больше четырнадцати-пятнадцати лет. Елена его пристрелила. Он был свиньей. Но бортпроводница? За такой добычей Елена не гоняется. Это же все равно что котенка утопить. Но сейчас она сама оказалась между жизнью и смертью.
— Больше всего меня раздражает необходимость тащиться в Америку.
— Ты и правда не любишь путешествовать?
— Я мечтала побыть здесь хоть недолго. Или слетать домой, в Сочи.
Кажется, Виктор немного расслабился. Он взял вилку и опустил взгляд на свой завтрак.
— И съездишь. Всему свое время. Считай эту поездку в Америку чем-то вроде «лежачего полицейского». Или объездным маршрутом. Объезд через западное полушарие. Тебе же нравится Америка. — В последней фразе прозвучала едва заметная насмешка. — А потом вернешься сюда. Или съездишь домой. Куда захочешь.
— Ладно.
Виктор бросил взгляд через ее плечо и показал в ту сторону. Оглянувшись, Елена увидела прямо за своей спиной на балюстраде птичек майна. Их желтые клювы поблескивали на солнце.
— Здесь даже птицы подслушивают, — заметил Виктор с улыбкой, но потом посерьезнел. — Ты спрашивала, сколько у тебя времени. Тот факт, что флешка оказалась совершенно бесполезна, служит тебе плохую службу. Ты должна понимать, что это никого не обрадовало. Я всего лишь честен с тобой. Так что, думаю, тебе надо пошевеливаться. Для твоего же блага, Елена. Ради самой себя. Чем скорее, тем лучше — для всех.
Кэсси увидела свои снимки на девятой странице в «Нью-Йорк пост» и на одиннадцатой в «Дейли ньюс». Покупая газеты в аптеке за квартал от своей квартиры, она приобрела новые солнцезащитные очки — большие, объемистые, совсем не такой формы, как те старые, со снимков. По дороге к своему дому она выбросила очки, которые носила в Дубае, а также шарф с арабесками. Симпатичный был шарф, она будет по нему скучать. Она кинула и то и другое в переполненный контейнер на углу. Мусор вывезут позже этим утром.
Текст статьи был идентичен публикации в интернете, и Кэсси удивило, насколько банальным он кажется после того, как она прочитала некролог Алекса. Обычно «Пост» публикует худшие и дичайшие догадки — то, о чем думают и подозревают все, но не произносят вслух. Однако в этой статье не звучало ни предположений, что Соколов работает на ЦРУ или КГБ, ни инсинуаций по поводу его шпионской деятельности. Алекса описывали просто как парня из хедж-фонда, которому доводилось ездить по работе в Москву и Дубай.
Приближаясь к своему дому, Кэсси обратила внимание на идущих ей навстречу трех школьниц в одинаковой форме: клетчатых юбках и белых блузках. На вид им было лет по одиннадцать — ровесницы племянника Кэсси. Каждая держала перед собой телефон, как зеркальце, переключив на фронтальную камеру, словно собиралась сделать селфи. Но Кэсси заметила беспокойство в их глазах, означавшее, что они не просто хотят поправить макияж — кажется, у них только губы и накрашены, — а исследуют свои лица в поисках непоправимых изъянов. У одной девочки по щекам рассыпались созвездия веснушек. У второй — казалось, она вот-вот расплачется — нос изгибался легкой горбинкой. Симпатичные девочки, их сомнения в себе и страхи выглядели излишними. Но Кэсси их понимала. Она знать не знала, куда они направляются. Вряд ли занятия — даже в частных школах — начинаются так рано, в августе. Может, у них какая-то летняя программа или однодневный тур по городу. Не важно. Она вспомнила собственные переживания в том же возрасте. И ее племяннице тоже вскорости это предстоит. Вся уверенность Джессики исчезнет, как воздушный шарик, унесенный шквальным осенним ветром. Возможно, частично эта уверенность вернется, но никогда уже девочка не станет такой же дерзкой и чистой, как раньше.
Когда троица прошла мимо, Кэсси снова взглянула на свой снимок в таблоиде. Испытав острый приступ отвращения, она тряхнула головой точно так же, как девочка с веснушками.
Войдя в квартиру, она почти сразу услышала телефонный звонок. Посмотрела на экран — звонила Меган. Кэсси секунду помешкала, потом подняла трубку:
— О, привет. А ты разве не в Берлине?
— В Берлине. Вылет отложили, поэтому решила спросить, как ты там. Все нормально?
— Сама посуди: в полдень снова беседую с ФБР, а тут еще эти газеты, и я в истерике. Куда уж хуже?
— Понятно. Агенты ФБР и со мной разговаривали.
Кэсси уставилась на визитку Хаммонда, прикрепленную к холодильнику. Внезапно у нее возникло чувство, будто она увернулась от пули, не сообщив Меган ничего больше. Наверное, она сходит с ума, но ей пришла в голову мысль, что их разговор записывается. ФБР использует Меган, чтобы заставить Кэсси выдать себя. Поэтому на всякий случай она ответила осторожно:
— Надеюсь, они вот-вот докопаются до сути. И мне так жаль родственников этого бедняги.
Про себя Кэсси молилась: пусть Меган не упомянет тот факт, что во время их предыдущего разговора она попросила подругу солгать.
— Вону тоже жаль его семью, — ответила Меган, имея в виду своего мужа. — Он почитал газеты, позвонил и сказал мне, что не понимает, почему в них так много говорится про таинственную женщину и так мало про убитого парня.
— Как дела у Вона?
— Хорошо. Все по-старому.
— Над чем он сейчас работает? — спросила Кэсси.
Ее совсем не интересовало, чем зарабатывает на жизнь консультант Вон Бриско, но вопрос показался ей безобидным и безопасным. Неприятно не доверять подруге, но на всякий случай лучше увести этот разговор как можно дальше от Дубая.
— Над какой-то правительственной ерундой. Сейчас он снова в Эджуотере, это в Мэриленде. Ему больше нравится работать с частными клиентами, но семье намного проще, когда он в Мэриленде или поближе к столице. Когда девочки были младше, а он консультировал фармацевтическую компанию в Колорадо, было страшно неудобно, просто кошмар — заниматься детьми было некому. Дома мы его почти не видели. Постоянные разъезды. Типа как у меня. А теперь он каждый вечер дома и этой осенью сможет вместо меня забирать девочек отовсюду, куда они ходят после школы. А таких мест не счесть.
— Как там в Берлине?
— Нормально. Нервничаешь перед встречей?
— Нет, — солгала Кэсси. — Сколько еще раз они могут спросить, как Соколов вел себя по время полета и не сказал ли что-нибудь необычное?
— Они больше ничего не спрашивают?
— Пока нет. Может, на сегодня припасли вопросы поинтереснее.
— Кэсси, слушай…
— Слушаю.
— Тебе что-нибудь нужно? Я могу что-то для тебя сделать?
— Например?
— Не знаю. Просто я так тебе сочувствую. Просто я…
— Я в порядке, — перебила Кэсси, желая остановить подругу прежде, чем та ляпнет что-нибудь такое, о чем они обе потом пожалеют. — Мне пора бежать. Родственники приезжают из Кентукки, у меня еще куча дел. Я очень благодарна тебе за предложение, рада была услышать твой голос. Очень рада. Но я в норме.
— Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.
— Ага, в Берлине, — рассмеялась Кэсси.
Если ей потребуется помощь, возможно, подруга в этот момент будет на другом континенте на расстоянии шести часовых поясов.
Пытаясь на время забыть о газетах и предстоящем допросе, Кэсси устроилась на диване и дочитала «Смерть Ивана Ильича», периодически отвлекаясь от России девятнадцатого века и бросая взгляд на Эмпайр-стейт-билдинг. Она не рисовала мысленно свой образ: вот сидит дама — вся из себя благонравная и добродетельная, читает Толстого. И не испытала облегчения, когда Иван Ильич избавился от страха и приветствовал тот великий неотвратимый свет. Нет, ее мысли постоянно возвращались к Алексу Соколову вместе с надеждой, что он не проснулся в тот момент, когда ему перерезали горло.
Пятница тоже выдалась жаркой и солнечной, так что, купив в закусочной фалафель, Ани повела Кэсси к стеклянному столику в тенистом уголке внутреннего двора. Город показался Кэсси тихим даже для начала летнего уик-энда.
— Нельзя сказать, что по пятницам в августе наше здание превращается в дом с привидениями, но многие сотрудники смываются с работы, особенно те, кто работает на других этажах. Даже не пытайтесь организовать встречу после обеда в августовскую пятницу, — заметила Ани.
— Мы тут на Манхэттене становимся все больше похожи на парижан, — пробормотала Кэсси.
Ей было трудно сосредоточиться. Она не смогла уснуть, пока около полуночи уже на грани отчаяния не проглотила две порции водки, пару таблеток адвила со снотворным эффектом и несколько таблеток мелатонина. Обычно по эту сторону Атлантики она не нуждалась в мелатонине. Но обычно ее не ждали встречи с адвокатом, а потом с ФБР. Она чувствовала себя нормально — немного рассеянной, но в целом нормально, — когда вылезла из постели и отправилась за газетами.
Ани улыбнулась ее шутке, но Кэсси заметила беспокойство в ее глазах.
— Выглядите усталой, — сказала адвокат.
— Так и есть.
Она уставилась на фалафель с соусом в лепешке. Конвертик, обернутый вощеной бумагой. У нее снова пропал аппетит, и она пыталась понять, испытывает ли меньший голод, чем обычно.
— С вами все будет в порядке?
— Думаю, да.
Ани вытерла пальцы салфеткой и взяла Кэсси за руки.
— Постарайтесь не волноваться. Вы не в Дубае. Вас никто не предаст суду за греховную связь.
— В Дубае судят за такое?
— Да. Как и за секс вне брака.
Она опустила взгляд на свои руки в ладонях Ани. Какая же она бледная по сравнению с собеседницей! Сейчас август. Почему она не съездила на море? Или на озеро? Господи, могла бы хоть автозагар сделать, что ли! Она вытянула руки из ладоней Ани, надеясь, что та не воспримет этот жест как недружеский.
— Нам нужно поесть, — добавила она торопливо, пытаясь объяснить тот дискомфорт, который у нее вызвала доброта Ани, ее прикосновение.
— Да, — согласилась адвокат.
— Вчера я ходила в «Юнисфер». После нашего с вами разговора.
— Что?!
— Хотела больше узнать об Алексе, — сказала она, осознавая, как жалко это прозвучало.
— Вы что, напились?
— Нет! Наверное, мне следует обидеться на этот вопрос.
— Господи! Расскажите подробно, что произошло, — потребовала Ани.
Кэсси подчинилась: описала свой разговор с дамой из отдела персонала и то немногое, что ей удалось из него извлечь.
— Они скоро поймут, что это были вы. Если уже не поняли, — подытожила адвокат.
— Подозреваю, что так. Но я должна была попытаться.
— Пообещайте мне, что больше никогда ничего подобного не сделаете.
— Обещаю, — согласилась она и спросила: — А вы больше ничего не раскопали про Алекса?
— Нет. Но вчера я опять вызвала своего друга-сыщика, — ответила Ани. — Читали некролог?
— Да.
— И?
— Не знаю. Вам не кажется, что он прям кричит о шпионаже?
Ани откусила немного фалафеля, казалось тщательно обдумывая ответ.
— По-моему, не кричит. Может, намекает. Я обратила внимание, какой он короткий.
— А города?
— Многие люди работают в Москве и Дубае, не имея ничего общего со шпионажем.
— Когда сыщик что-то выяснит?
— На следующей неделе, — ответила Ани. — Может, в начале следующей недели.
— Хорошо.
— Теперь насчет агента, занимающегося этим делом. Фрэнк Хаммонд попытается влезть к вам в душу. Возможно, в какой-то момент вы подумаете: вот ведь болван недоделанный. Но это не так, уверяю вас. ФБР вонзает нож очень медленно. Агентов учат, как заставить человека против своей воли рассказать правду. Что еще? Я уверена, ему известно больше, чем пишут в газетах. Он знает все, что известно атташе по правовым вопросам в Дубае, и они опережают нас часов на восемь. Возможно, сегодня они выяснили еще что-то, о чем мы вообще не в курсе.
— Господи…
— Не волнуйтесь. Многое зависит от того, согласятся ли Эмираты сыграть на стороне США. Может, и не согласятся. Это их страна. И хотя их может беспокоить, что это событие ударит по туризму, на Ближнем Востоке полно исламских стран, которые чертовски опаснее для большинства американцев, чем Эмираты. Кроме того, нельзя сказать, что там часто происходят насильственные преступления против туристов. По правде говоря, нет причин, побуждающих Дубай обратить хоть сколько-нибудь пристальное внимание на убийство какого-то инвестиционного менеджера в их благопристойном городе.
— Если только они не захотят подчеркнуть, что его прикончила другая американка — пьяная бортпроводница из Нью-Йорка.
— Наверное. Но если предположить, что он просто какой-то умник из «Юнисфер ассет менеджмент», я и правда не могу понять, почему ФБР не плевать на это дело. А им явно не плевать.
— Как думаете, они все еще ищут американку, живущую в Дубае?
— Нет.
— Нет? — Кэсси услышала страх в своем голосе.
— В смысле, не факт. Но к этому моменту они поговорили со всеми, кого Алекс знал или мог знать. Со всеми, кто должен был участвовать в той встрече, со всеми сотрудниками «Юнисфер». Со всеми в отеле. Они движутся назад во времени. К этому моменту любая женщина, с которой он общался на рейсе Париж — Дубай, особенно бортпроводница, находится под подозрением.
— Понимаю.
Ани опустила на стол свой бутерброд и перевела дыхание.
— И вот еще что. Эта беседа в ФБР — не та ситуация, когда вас могут обвинить в лжесвидетельстве. Вы не под присягой. Но они постараются поймать вас на лжи, а ложь агенту ФБР — федеральное преступление. Вы можете даже не почувствовать, как в вас входит нож, пока они его не провернут.
— Когда мы приземлились, я приготовилась врать напропалую. Но они ни разу не задали вопрос, который потребовал бы солгать в ответ.
— Это хорошо.
— И что мне делать?
— Самое главное — не лгите. Но вы можете взять Пятую поправку. Знаете, что это?
— Да. Но тогда я, конечно, буду выглядеть как жена мафиозо.
— В том-то и проблема с Пятой поправкой. Возможно, ФБР забрасывает удочки наугад, а на самом деле у них нет ничего конкретного. Но как только вы берете Пятую, они сразу понимают — рыбка клюнула, и нешуточная. Поэтому я хочу, чтобы вы перед ответом на любой вопрос поглядывали на меня. Если я кивну — говорите правду. Если покачаю головой — берите Пятую.
Кэсси проводила взглядом тихо проплывший в небе самолет. Даже сейчас, после стольких лет, проведенных на десятикилометровой высоте, магия полета все еще завораживала ее.
— Разве вы будете сидеть не рядом со мной?
— Вероятно. Но мне плевать, если они увидят, что я вас опекаю. Это не важно. Господи, да если возникнет такая необходимость, я сама выскочу вперед и скажу, что вы берете Пятую. Дело в том, что… — Ани умолкла.
— Продолжайте.
— Я хотела сказать вам это лично. Возможно, вас нельзя экстрадировать за убийство, но рано говорить, что опасность миновала. Есть и другие поводы, по которым вас могут отдать под суд в США за смерть Соколова. Терроризм, например.
— Что?!
— Это маловероятно. Но есть такая цепочка: Министерство юстиции и Управление правосудия для жертв международного терроризма. Управление отчитывается перед Агентством национальной безопасности. Директор Управления еженедельно встречается с людьми, которые занимаются противодействием терроризму и контрразведкой. Алекс Соколов — американский гражданин, которого убили за рубежом, и расследование его смерти могут передать Управлению, тем более если он представлял какую-то ценность для правительства.
— Но это же нелепо. Может, я иногда и выпиваю лишку, но я не террористка.
— Само собой. Но прежде чем мы отправимся на встречу, я хочу убедиться: вы понимаете, что стоит на кону. А теперь необходимо поесть. Правда необходимо. Если вам не нравится фалафель, не надо есть его из вежливости. Скажите мне, мы найдем вам что-нибудь еще. Потерпите мои наставления еще пару минут, я хочу быть уверена, что вы как следует подкрепились перед встречей с ФБР.
Кэсси кивнула и принялась есть, стараясь сосредоточиться. Она вдруг почувствовала себя жертвой, и от этого стало только хуже. Стыдно считать себя потерпевшей в ее ситуации. В конце концов, это ведь не ее труп бросили валяться в постели.
Кэсси редко заглядывала на Уолл-стрит, но, оказавшись там, всегда поражалась узости улочек по сравнению с Мюррей-Хилл и Средним Манхэттеном. Офис ФБР располагался в небоскребе на Бродвее, но Бродвей в этой части центра, так близко к Бруклинскому мосту, представлял собой тонкий наконечник воронки. Здание на Федерал-плаза было несколько более приземистым, чем Сигрем-билдинг, но главное, что отличало Уолл-стрит, — клаустрофобия, возникавшая там из-за сочетания высоких строений и тесных улиц. Под зданием раскинулся небольшой сквер, где стояли три высокие темные колонны — скульптурная группа под названием «Страж»; а еще несколько деревьев — какой-то подвид ивы, как решила Кэсси. На боковых улочках вокруг здания располагались будки охранников и шлагбаумы в черно-желтую полоску, которые полицейские поднимали или опускали, чтобы впустить на парковку автомобили избранных. Кэсси вспомнила скульптуру Бесстрашной девочки, стоящей напротив быка, в нескольких кварталах к югу отсюда. Кэсси понимала, что в ней самой нет ничего героического, что в ее поступках нет никакой храбрости, — она оказалась здесь только потому, что ее наконец настигли последствия полутора десятка лет, когда она слишком много пила и принимала негодные решения. Особенно той ночью в Дубае. Но она подумала о бронзовой девочке с завязанными в хвостик волосами, упертыми в бока руками и выпяченной грудью. Девочке, вступившей в поединок с быком, который был в разы крупнее ее. Кэсси хотелось быть столь же отважной и поступить правильно.
Что бы это ни значило.
— Готовы? — спросила Ани.
Они не обменялись ни словом с того момента, как вышли из такси минуту назад и приостановились у «Стража».
— Нет, — покачала головой Кэсси. — Но теперь ведь у меня все равно нет выбора.
Ани заглянула ей в глаза:
— Все будет хорошо. Только запомните — ни в коем случае не лгите.
В помещении не было окон, но Кэсси не переживала на этот счет. Ее поразил сверкающий, как накладные зубы, квадратный стол и стулья, обитые оранжевым кожзаменителем того оттенка, какой идет разве что тыквам. Опрос снова вел Фрэнк Хаммонд, а Джеймс Уошберн записывал.
— Я так рад, что вам удалось выкроить время, — сказал Хаммонд, после того как Кэсси представила друг другу агентов и адвоката и все уселись. — Я очень вам благодарен. Понимаю, что причиняю вам неудобства, но мы хотим помочь Эмиратам и завершить нашу часть расследования. Нам пора двигаться дальше.
— Конечно, — согласилась Кэсси.
— Просто я терпеть не могу, когда работа висит над душой все выходные, особенно летом.
— Все в порядке.
Он улыбнулся. Ее в очередной раз поразило, каким до смерти уставшим он выглядел для мужчины, которому едва стукнуло сорок или сорок один. Кэсси снова отметила про себя безупречную кожу Уошберна, его очки без оправы и задалась вопросом, выпускают ли Хаммонда на свежий воздух хоть изредка.
— Когда у вас следующий рейс? — спросил тот.
— В воскресенье.
— Опять в Дубай?
— В Рим. В этом месяце у меня Рим.
— Люблю Италию.
— Я тоже.
Он грустно покачал головой, и Кэсси предположила, что он вспомнил какую-нибудь очаровательную площадь в тосканской деревушке или отменный нескончаемый ужин во Флоренции.
— Впрочем, я никогда там не был. Но надеюсь когда-нибудь добраться, — сказал он. — Так что, пожалуй, я скорее люблю само представление об Италии.
Его слова застали Кэсси врасплох, но она быстро взяла себя в руки и ответила:
— Я тоже надеюсь, что вы туда доберетесь. Там очень красиво. Эта страна оправдывает свою репутацию. По-моему, это одно из самых прекрасных мест на свете.
— А вы повидали мир.
— Типа того.
— Поэтому вы и стали бортпроводницей? Любите путешествовать?
Она пожала плечами, не понимая, к чему все это: он пытается болтовней ослабить ее бдительность или ему зачем-то нужно это знать? Уошберн переводил взгляд с нее на блокнот, лежащий перед ним на столе, но ничего не записывал.
— Думаю, да, — ответила она просто.
Кэсси вспомнила речь, которую тщательно отрепетировала, готовясь к собеседованию при поступлении на работу в авиакомпанию много лет назад: «Я люблю общаться с людьми и считаю обслуживание клиентов настоящим искусством».
— Не думали стать летчицей?
— Не-а.
— Почему?
— Не моя квалификация. Я, знаете ли, думаю, что людям вроде меня не стоит доверять даже такси или школьный автобус.
Кэсси намеревалась пошутить, но увидела, как Ани едва заметно расширила глаза, и сообразила, что юмор — по крайней мере, такой, который описывает ее как безответственную особу, — исключительно плохая идея.
— И почему же?
— Я хотела сказать, что живу в центре города. У меня даже машины нет.
Хаммонд кивнул, и Уошберн застрочил в своем блокноте.
— Итак, мы уточним кое-какие вопросы из вежливости по отношению к Дубаю, — перешел к сути агент. — Это не займет много времени. Вы сказали, что беседовали с Алексом Соколовым, когда подавали еду во время перелета из Парижа в Дубай двадцать шестого июля.
— Верно.
— И вы сказали, что он флиртовал.
— Вроде как.
— Каким образом? Что он говорил?
— Сказал, что ему нравится наша форма. Вообще у нас три вида: брючный костюм, юбка с блузкой и платье. Я обычно ношу платье.
— Почему?
— Оно мне больше всего идет.
— Интересно.
— Что именно?
— Не знаю. Наверное, я бы носил то, что более удобно.
— Это потому что вы мужчина.
— Видимо, да, — кивнул он, хохотнув.
— Но, честно говоря, в платье вполне удобно.
Кажется, он задумался. Потом сказал:
— Что еще он говорил?
— Алекс Соколов? Не помню. У меня с тех пор было, — Кэсси посчитала в уме, — четыре рейса.
— Воздушный маршал припоминает, что вы много общались.
— Ну не знаю. Я стараюсь хорошо выполнять свою работу, а одна из моих задач сделать так, чтобы пассажиры расслабились и были довольны.
— Он рассказывал вам что-нибудь о себе?
— Вообще-то, нет. Он в принципе не так уж много мне рассказывал.
— По вашим словам, он сообщил, что он инвестиционный менеджер. Что еще?
— Ничего не могу вспомнить.
— Вы обсуждали жизнь на Манхэттене?
— Да.
— Другой пассажир припомнил, как он сказал вам, что он — единственный ребенок в семье. А вы ответили, что у вас есть сестра. Вспоминаете?
— Вообще-то, нет.
— Может, что-то еще о семье? — спросил Хаммонд. — Кто-то еще сказал, что вы говорили о Кентукки. О семье вашей сестры, которая там по-прежнему живет.
Она бросила взгляд на Ани, потом обратила внимание, что Уошберн уже исписал почти целую страницу в своем разлинованном блокноте. Когда успел?
— Не знаю. Возможно.
— Он говорил вам, для чего летит в Дубай? О своей работе?
— Не помню, чтобы он много об этом говорил.
— Ладно. Он сказал, что он инвестиционный менеджер. Что еще?
— Что он руководит хедж-фондом.
— Хорошо. Продолжайте.
— Это все. Я даже не в курсе, что это за хедж-фонд, — призналась Кэсси.
— Он упоминал какие-то встречи?
— Я знаю, что у него была запланирована встреча, но мы ее не обсуждали.
— Она была запланирована на следующий день?
— Да.
— И кто должен был на ней присутствовать?
— Инвесторы, полагаю.
— Инвесторы из Дубая? — уточнил Хаммонд.
— Я просто рассуждаю.
— Можете назвать имена?
Она мгновенно вспомнила Миранду и чуть было не произнесла ее имя. Но насколько известно ФБР, она не видела Алекса с того момента, как он покинул телетрап в Дубае. Она поразмыслила, не стоит ли сказать, что Алекс упомянул это имя во время полета, но сообразила, что вряд ли справится с вопросами, которые посыплются после такого откровения. Поэтому ответила так:
— В самолете он никаких имен не называл.
— Ладно. А как насчет друзей? Он говорил что-то о знакомых, приятелях, женщинах, с которыми, возможно, планировал встретиться во время своего пребывания в Эмиратах?
— Нет, он никого не упоминал.
— Кажется, мы не спрашивали вас об этом в аэропорту имени Кеннеди. Простите. Вы встречались с Соколовым в Дубае?
Кэсси вспомнила, как Ани предупреждала, что она не почувствует входящий в ее тело нож. Но она знала, что почувствует. Вот он. Вопрос, третий в цепочке коротких фраз, лезвие, коснувшееся ее кожи. Встречалась ли она с Соколовым в Дубае? И еще она вспомнила, что Ани велела ей ни при каких обстоятельствах не лгать. Лучше взять Пятую. Она сделала глубокий вдох и ответила:
— По совету моего адвоката я воспользуюсь своим правом, защищаемым Пятой поправкой, не отвечать на этот вопрос.
Чтобы произнести эти слова, потребовалась смелость — не бесстрашие девочки, которую не в силах запугать бык-задира, но все-таки некоторая храбрость. Кэсси не была уверена, что способна на такое. Ей хотелось соврать. Насколько это проще. Она в жизни так много лгала. Нет, и у нее случались приступы откровенности, особенно в такие моменты, когда после особенно бурных возлияний она вынуждена была взглянуть самой себе в глаза и ответить на вопрос, что она собой представляет. Или после постельной возни с незнакомцем, когда отвращение к себе становилось невыносимым. Но обычно она врала.
Хаммонд бросил быстрый взгляд на Ани, которая сидела с абсолютно каменным лицом, потом снова посмотрел на Кэсси. И улыбнулся.
— Да неужели? — воскликнул он почти весело. — И как же вас может скомпрометировать этот вопрос?
Она промолчала.
— Значит, в последний раз вы видели Алекса Соколова, когда он покидал самолет после посадки в Эмиратах? — надавил он.
— По совету моего адвоката беру Пятую поправку.
Хаммонд обратился к Ани:
— Не понимаю, что, по-вашему, мы тут ищем, мисс Мурадян, и почему, ради всего святого, вы дали мисс Боуден такой совет.
Та оглядела свои ногти, потом перевела взгляд на Хаммонда. Она сидела нога на ногу, и ее юбка на несколько дюймов задралась на бедрах. Кэсси отметила ее черные прозрачные колготки и узнала оттенок, который рекомендовала авиакомпания для ношения с униформой бортпроводниц.
— А что вы тут ищете, агент Хаммонд? — спросила адвокат.
— Мы просто пытаемся собрать всю возможную информацию о смерти американского гражданина в Дубае. Пытаемся понять, что он делал в ночь до убийства. Из уважения к другой стране. Из уважения к семье американцев. Может, Алекс Соколов сказал вашей клиентке что-то, что поможет нам найти убийцу.
— Почему бы вам так и не спросить?
Он кивнул:
— Ладно. — И повернулся к Кэсси: — Алекс Соколов сказал вам что-нибудь, что поможет нам найти убийцу?
— Нет, — ответила та.
— Это было не так уж трудно, правда? — спросила Ани у агента.
Он не обратил на нее внимания.
— Соколов сообщил вам, куда отправится из аэропорта?
— Агент Хаммонд, — вмешалась Ани, — вы наверняка уже задали этот вопрос сотрудникам «Юнисфер ассет менеджмент», и они вам ответили. Хоть убей, не пойму, зачем вы постоянно обращаетесь с подобными вопросами к моей клиентке. Вам наверняка известно, с кем именно Алекс Соколов планировал встретиться в Дубае. Вам наверняка известно, зачем он туда поехал.
— А вам известно, мисс Мурадян?
— Нет. Не потрудитесь нам рассказать?
Он выглядел взбешенным, но ничего не ответил адвокату. Вместо этого он повернулся к Кэсси и спросил:
— Сформулирую проще: он сказал вам, в котором отеле планировал остановиться?
— Мы все это знаем, агент Хаммонд, — снова вмешалась Ани. — Господи боже мой, об этом написали в газетах!
— Да, но сказал ли он это вашей клиентке? Вот мой вопрос.
— Я воспользуюсь Пятой поправкой, чтобы не отвечать.
Кэсси заметила, что Уошберн записал даже это.
— Мисс Боуден, неужели вы всерьез думаете, что мы или полиция Дубая в чем-то вас подозреваем?
Хаммонд напустил на себя одновременно удивленный и обиженный вид, и Кэсси могла бы поверить в его искренность, если бы адвокат ее не предупредила.
— Полагаю, вопрос риторический, — заметила Ани.
— Нет. Я пытаюсь помочь раскрыть преступление. Я пытаюсь помочь семье узнать правду. И так, между делом, я пытаюсь спасти жизнь другим людям, поймав убийцу.
— Весьма благородные цели. Желаю вам успехов, — сказала Ани.
— Другие бортпроводники, пассажиры и воздушный маршал, летевшие тем же рейсом, что и Алекс Соколов, в один голос уверяют, что ваша клиентка постоянно с ним разговаривала. Подолгу. И существует как минимум отдаленная вероятность того, что во время этих продолжительных бесед он сказал мисс Боуден нечто потенциально полезное.
— Значит, вы ни в чем ее не подозреваете?
Поразительно, подумала Кэсси, все вдруг начали говорить о ней в третьем лице, словно ее не существует. Она. Мисс Боуден. Ей захотелось поднять руку и сказать, что она все еще здесь, во плоти. Она вспомнила строчку из старой песни «Битлз»: «Я знаю, каково это, быть мертвым».
— С чего бы нам ее подозревать? — нахмурился Хаммонд. — С того, что вчера после полудня она ходила в нью-йоркский офис «Юнисфер»?
И тут все умолкли, словно за игрой в покер с высокими ставками. Кэсси видела, что Ани и Хаммонд пытаются предугадать следующий ход друг друга, уловить те почти незаметные изменения в выражении лица и жестах, которые позволят им вычислить карты на руках оппонента и воспользоваться своим преимуществом. Тишину нарушил Уошберн, секретарь.
— Просто хотел бы уточнить, — начал он тихо, взглянув на Кэсси. — Вы утверждаете, что Соколов не сказал вам, в каком отеле остановится. Вы узнали, где он остановился, много позже, из газет. Все верно?
Он снова наклонил голову и словно бы уставился на свою шариковую ручку, которую держал в дюйме над желтым блокнотом, расчерченным тонкими синими линиями.
— Я беру Пятую, — робко ответила Кэсси, и слова на мгновение застряли в горле.
Она стиснула в замок лежавшие на коленях пальцы, иначе бы все заметили, как дрожат ее руки.
— Где вы были в ночь убийства Алекса Соколова? — спросил Хаммонд.
— Я беру Пятую.
— Вы были в своем номере в отеле «Фейрмонт», который заказала для вас авиакомпания? Другими словами, вы были там же, где остальные члены экипажа? Или провели ночь где-то еще?
— И снова беру Пятую.
— Вы же понимаете, что Пятая поправка — не какая-то волшебная броня? — спросил Хаммонд.
Кэсси не ответила. Она старалась дышать медленно. Она старалась не думать о том, что выпьет, когда выберется отсюда, а сосредоточиться на этой игре в покер, на этой шахматной партии. Знают ли они — и знают ли абсолютно точно, — что ее не было в номере, предоставленном авиакомпанией, или просто предполагают, что ее там не было, основываясь на записи с камер наблюдения в отеле «Роял финишиан»?
— Да, — ответила за нее Ани. — Она это понимает. Но это ее конституционное право.
— И надеюсь, вы понимаете вот еще что, — сказал Хаммонд. — Пользуясь Пятой поправкой, вы только создаете у меня впечатление, что вы действительно совершили нечто подозрительное, что вам действительно есть что скрывать.
— Я… — Кэсси запнулась, она сама не знала, что хотела сказать.
— Послушайте, — заговорил Хаммонд несколько более мягким тоном. — Давайте проясним некоторые мелочи. Простые мелочи.
— Хорошо, — согласилась она.
— Когда вы познакомились с Алексом Соколовым?
На мгновение ее смутила нелепость вопроса, и ей пришлось сделать паузу, чтобы его обдумать.
— В самолете, — ответила она. — Когда он взошел на борт.
— Вы никогда не встречались с ним в Нью-Йорке?
— Нет.
— Этот город до странного тесен. И в конце концов, вчера вы зашли в офис Соколова.
Кэсси молчала.
— Кто-нибудь говорил вам, что он полетит этим рейсом? — спросил агент.
— Нет. С чего бы кому-то это говорить? Это…
— Что это?
— Это не так устроено. Никто нам не рассказывает о пассажирах, пока мы не получаем список перед взлетом.
Агент ФБР бросил на нее серьезный взгляд:
— Я пытаюсь вам помочь, мисс Боуден. Но я не смогу вам помочь, если вы не поможете мне.
— По-моему, она неплохо вам помогает, — заметила Ани.
Проигнорировав адвоката, он продолжил:
— А газеты? Уверен, вы их видели. На снимках вы, мисс Боуден?
— Какие газеты? Какие снимки? — спросила Кэсси.
Она тянула время, и агенты наверняка это понимали — она не могла пропустить эти публикации. Но такой уж у нее сложился рефлекс — если не можешь ответить грандиозной ложью, отвечай ложью поскромнее.
Хаммонд явно решил ей подыграть.
— Что же, позвольте вам объяснить. В некоторых газетах опубликованы снимки с камер наблюдения в отеле, где нашли тело Алекса Соколова. Таких снимков два. На одном Алекс изображен под ручку с женщиной в вечер накануне убийства. На втором та же самая женщина выходит из отеля на следующее утро. Одна. И на ней та же самая одежда.
Уошберн вынул из конверта, лежащего рядом с блокнотом, две фотографии и положил их перед Кэсси.
— Вот они, — сказал он.
Ани улыбнулась, даже не взглянув на снимки.
— На утро после бурной ночи? Вы серьезно? Почему мы вообще это обсуждаем?
Хаммонд вновь проигнорировал ее и пояснил:
— Атташе по правовым вопросам в Эмиратах утверждает, что женщина на этих изображениях подходит под описание некой американки, которую трое сотрудников отеля видели в обществе Соколова накануне убийства. По-видимому, она подходит и под описание женщины, с которой он ужинал во французском ресторане тем же вечером.
Снимки размером восемь на десять дюймов были отчетливее, чем копии в газете или те, что Кэсси увидела со своего телефона. Но все-таки они не были идеально четкими. Можно ли бесспорно утверждать, что эта женщина — Кэсси? Не бесспорно. Первый, крупнозернистый, сделан издалека. На втором женщина в темных очках. На обоих она кутается в шарф. Но любой разумный человек мог бы резонно предположить, что это Кэсси.
— Узнаете шарф? — спросил Хаммонд.
Она пожала плечами, разглядывая арабески, почти гипнотическое сплетение завитков и листьев.
— Бортпроводница, летевшая одним с вами рейсом из Парижа в Дубай, вспоминает, что вы купили точно такой же шарф после приземления, — говорил Хаммонд. — Это было в аэропорту недалеко от магазина беспошлинной торговли. Может даже, в соседнем с ним.
Интересно, кто? Меган? Джейда? Это мог быть любой из них или кто-то еще. На том рейсе работало еще девять бортпроводников.
— Может быть, — ответила она просто.
— Итак, это вы?
Кэсси взглянула на него, потом на Ани. Бросила взгляд на Уошберна. Стиснула пальцы, но не сумела унять дрожь в ногах, ходивших ходуном под столом. Она знала — нужно брать Пятую, но вдруг поняла, что не сделает этого. Она снова вспомнила строчку из песни «Битлз» — «Я знаю, каково это, быть мертвым» — и отчетливо поняла, что сейчас солжет. Потому что ее не изменишь, потому что от своих генов не убежишь, как не убежишь с самолета, пикирующего в океан из-за (выбери что-то одно, сказала она себе, выбери что-то одно) механической поломки, пилота-самоубийцы или бомбы в багажном отделении. Она была той молнией, которая поражает самолет; она была пилотом, впавшим в панику при посадке в буран.
Они, наверное, уже нашли ее губную помаду в номере Алекса. Или бальзам для губ. Нашли там, где она их оставила или где они выпали из сумки. Рядом с зеркалом в спальне, или ванной, или на ковре под стулом, на который она положила свою сумку. Они нашли неопровержимые доказательства того, что она была в номере Алекса в ночь убийства.
— Ну? — надавил Хаммонд.
Ани, напряженно глядя на нее широко распахнутыми глазами, неслышно произносила губами два слова: «Берите Пятую».
Однако вместо этого Кэсси надолго задержала взгляд на снимках, растягивая последние секунды перед тем, как самолет рухнет на землю. Станут ли ее слова успешной аварийной посадкой, или воздушное судно развалится на части и взорвется от столкновения с землей? Она глубоко вдохнула носом и произнесла:
— Конечно, это я. Мы с Алексом познакомились в самолете, вместе поужинали в Дубае, а потом пошли в его номер. Мы занимались любовью в спальне и в ванной, под душем. А утром, когда я уходила, он был живехонек. Могу вас в этом заверить. Он поцеловал меня в лоб перед тем, как я попрощалась, и сказал, что скоро тоже поднимется. Я вам собственной жизнью клянусь: когда я уходила из отеля, Алекс был цел и невредим.
FD-302 — ВЫДЕРЖКА: КАССАНДРА БОУДЕН, БОРТПРОВОДНИЦА
ДАТА: 3 августа 2018 года
БОУДЕН несколько раз воспользовалась Пятой поправкой, включая тот момент, когда ее спросили, сказал ли ей СОКОЛОВ название отеля, в котором планировал остановиться, однако когда ей показали фотографии с камер наблюдения, призналась, что на обеих изображена она.
Она сказала, что она и СОКОЛОВ поужинали в ресторане «МАЛЕНЬКАЯ ФЕРМА», а потом вернулись в отель «РОЯЛ ФИНИШИАН». Там между ними дважды произошли половые сношения по взаимному согласию, потом они заснули. Она утверждает, что, когда покидала номер 27 июля, он был жив. Он не спал и поцеловал ее.
Она призналась, что покинула номер примерно в 10:45. Она считает, что у него не было запланировано встреч до обеда, почему он и предложил ей принять душ и одеться первой, а он тем временем понежится в постели еще несколько минут. Он даже пошутил: «В конце концов, это тебе надо успеть на самолет».
Наконец, она сказала, что вечером в номер СОКОЛОВА заходила женщина. СОКОЛОВ представил ее как МИРАНДУ (ФАМИЛИЯ НЕИЗВЕСТНА). На вид американка, примерно тридцати лет, карие глаза, каштановые волосы, средний женский рост. Без очков. Была одета в просторные черные брюки и красно-черную блузу. Женщина принесла с собой бутылку водки, которую они распили втроем.
В тот момент БОУДЕН подумала, что МИРАНДА имеет какое-то отношение к «ЮНИСФЕР АССЕТ МЕНЕДЖМЕНТ». Предположила, что та является или сотрудницей, или инвестором (БОУДЕН настойчиво утверждает, что посетила «ЮНИСФЕР» 2 августа в надежде разузнать что-то еще об этой женщине или о СОКОЛОВЕ). БОУДЕН думает, что МИРАНДА также как-то связана с рынком недвижимости в ДУБАЕ. По ее словам, у нее сложилось впечатление, что МИРАНДА должна была присутствовать на той же встрече (или встречах) на следующий день, что и СОКОЛОВ.
Она не считает, что СОКОЛОВ и МИРАНДА были близкими друзьями или давно знакомы. Возможно даже, они встретились в тот вечер впервые.
По словам БОУДЕН, МИРАНДА провела в номере меньше часа, но БОУДЕН в этом не уверена, поскольку находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения. БОУДЕН припоминает, что они больше говорили о ее работе (СОКОЛОВ и МИРАНДА проявили интерес), чем об их делах. БОУДЕН трудно вспомнить подробности разговора, поскольку она пила.
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ: Управление директора Национальной разведки проинформировало нас, что они обнаружили в компьютере Алекса Соколова данные на нескольких российских вкладчиков фонда «Юнисфер сталвортс», которые внесены в список Управления по контролю за иностранными активами, включая Виктора Оленина. Записи о движении средств на счете позволяют предположить, что Соколов похитил из фонда сумму, превышающую два миллиона долларов.
Управление директора Национальной разведки утверждает, что они обнаружили в электронной почте два письма от русских оперативников, по нашей информации имеющих отношение к сирийской программе химического оружия. Один из них, как мы полагаем, входит в группу «Казаки». Однако в письмах обсуждаются лишь рутинные деловые вопросы — доходы от вложений в фонд. В них не упоминаются зарин, Ви-Икс, военный склад «Блю-Грасс» в Кентукки, оборонительные средства химического вооружения.
Также в письмах отсутствуют упоминания о технологиях беспилотников-невидимок или реактивных беспилотников.
Однако на флеш-накопителе обнаружена информация о Химико-биологическом центре Эджвуда (впрочем, источник в «Блю-Грасс» исключить полностью мы пока не можем).
И наконец, в компьютере не обнаружены никакие документы или электронные письма, в которых упоминалась бы бортпроводница Боуден.
Вообще-то, Елена не боялась, что пассажир, засевший в туалете, окажется террористом. Сикх лет семидесяти в оранжевом тюрбане. Но дело происходило в самолете американских авиалиний, летевшем из Дубая в Амстердам, а бородатый персонаж, голова которого была обмотана тканью, проторчал в туалете уже минут десять. Американцы на борту забеспокоились.
— Ей-богу, не смогу расслабиться, пока он оттуда не выйдет, чтоб ему пусто было, — произнесла какая-то женщина.
— Конечно, дорога дальняя, но сейчас мы на высоте десяти километров, и я начинаю жалеть, что не поехал на машине, — пошутил один из пассажиров, обращаясь к соседу.
Даже двое бортпроводников — мужчины среднего возраста, довольно накачанные и явно знавшие свое дело, — совещались между собой. Елена сидела в первом ряду экономкласса — лучшее, что можно заполучить в этом салоне — и слушала, как пассажиры «бизнеса» подталкивают бортпроводников к каким-то действиям, впрочем тщательно подбирая слова, чтобы заретушировать свои расизм и паранойю:
— Уверена, он бы вышел оттуда, если бы знал, что причиняет неудобство другим людям, — рассудила дама, по прикидкам Елены, старше ее лет на десять, сидевшая рядом с сыном семи-восьми лет.
— Наверное, все дело в ближневосточной кухне, — произнес джентльмен через проход (муж дамы, судя по тому, как он потянулся и похлопал ее по руке).
Даже неформально одетый мужчина — как подозревала Елена, воздушный маршал — встревожился настолько, что расстегнул ремень безопасности, свесился в проход и вперился взглядом в дверь туалета, приготовившись помогать бортпроводникам, если до того дойдет.
Но Елена так не думала. Террористы — не семидесятилетние сикхи.
Наконец, когда в голове салона выстроилась очередь из пяти человек, один из бортпроводников постучал в дверь и спросил застрявшего за ней старикана, все ли в порядке. Тот не ответил, и Елена увидела, как над спинками широких удобных кресел в бизнес-классе начали подниматься головы пассажиров. Наверное, представляют сейчас, как взрыв разносит левую часть фюзеляжа и кабину пилотов и с неба на Венгрию или Румынию обрушиваются мертвые тела. Бортпроводник постучал настойчивее, но голос его по-прежнему звучал спокойно. Последнее, чего бы ему сейчас хотелось, это пороть горячку.
Интересно, как повела бы себя Кассандра Боуден? Попадала ли она в такие ситуации?
Попадала наверняка. Эта женщина при стрессе явно руководствовалась мощной реакцией «бей или беги», которая могла либо сработать со сверхъестественной точностью, либо разрушить все на своем пути. Если бы Елене пришлось выбирать, она бы поставила на второе — сломанный магнит, разбитый гироскоп. И тут вышел сикх, несколько раздраженный тем, что в личное, по его мнению, пространство так грубо вторглись. Воздушный маршал откинулся на спинку своего кресла, а бортпроводник пояснил заинтересованным пассажирам первого класса:
— Съел что-то не то на завтрак.
Сикх испепелил его взглядом и вернулся на свое место.
Елена вспомнила, как Виктор определил Кассандру Боуден: алкоголичка, немного склонная к саморазрушению. Четверть века назад, когда отец Елены набирал в группу «Казаки» самых патриотичных (читай, русских, придерживающихся старых взглядов) офицеров КГБ, ему известных, Виктору было примерно столько же лет, сколько ей сейчас. Ельцин, осознававший легендарную мощь казачества, впервые реабилитировал самых свирепых оппонентов большевиков, каковыми они стали с начала революции. Теперь «Казаки» представляли собой одно из самых загадочных подразделений ФСБ, преемницы КГБ. Они часто работали с российской военной разведкой, ГРУ, в этом проекте. И да, они входили в число самых коррумпированных. Елена это знала. Ее отец это знал. И очевидно, американцы тоже это знали. «Казаки» были безжалостны и богаты.
Виктор умен. Он точно уже вывел из фонда Соколова все свои вложения. Они все так сделали. Инвестиции наверняка исчезли еще до того, как Елену отправили в номер 511 отеля «Роял финишиан». Конечно, следователи попытаются пойти по денежному следу, но рано или поздно упрутся в стену — непробиваемый коралловый риф где-то на Карибах. Возможно, они найдут деньги Соколова — она оставила в его компьютере дорожку из хлебных крошек. Но не деньги Виктора.
Елена отлично представляла, что произойдет с ней, если она не убьет бортпроводницу, — Виктор выразился исключительно прозрачно. Но также она знала, что, даже если разберется с этой пока не решенной проблемой, довольно серьезные сотрясения все равно последуют. Пожалуй, многое зависело от того, что Соколов сказал Боуден (если вообще что-то сказал). И что она говорит сейчас всем остальным.
Но Елена никогда не забудет ту ярость, которую она испытала, когда наконец поняла, что́ «Казаки» сделали с ее отцом.
Йодистый метил. Четыре года она считала, что это был инсульт.
Елена старалась педантично проанализировать все, что она не знает, а знала она немало. Она вспомнила матрешку, которая была у нее в детстве. Деревянная фигурка стояла на комоде сначала в Москве, а потом в Сочи — улыбающаяся крестьянка в цветастом сарафане. Елена снимала верхнюю половину куклы, а внутри находилась вторая фигурка, поменьше. Внутри той — третья, более изящная, но тоже крестьянка. Всего четыре куклы одна в другой, и только самая маленькая не была полой.
Она вздохнула. Виктор отправил кого-то присматривать за ней в Америке. Это уж наверняка.
Опустив глаза на лежавший на коленях журнал авиакомпании, она наткнулась взглядом на фотографию Сильвии Плат, и ее посетила идея. Смерть Боуден надо представить не как несчастный случай. Это будет самоубийство, что даст всем по обе стороны Атлантики возможность правдоподобно отрицать свою причастность. Елена подождет, пока газеты и телевидение изобличат бортпроводницу как алкоголичку и убийцу, которую не экстрадируют (по крайней мере, экстрадируют не сразу), чтобы она предстала перед судом.
И тогда, не выдержав общественного осуждения, Кассандра Боуден покончит с собой.
Они вышли из здания на Федерал-плаза и отправились в сторону Черч-стрит, чтобы поймать такси, идущее на север, и лишь тогда Ани набросилась на свою клиентку:
— Каков ваш план, Кэсси? Вы хотите сесть в тюрьму здесь или в Дубае? Бога ради, о чем вы думали?
Ани шла так быстро, что Кэсси чуть ли не бежала, чтобы не отстать, а она была в туфлях на высоких каблуках.
— Мне показалось, что так… Проще, — ответила Кэсси. — Может, выпьем где-нибудь и поговорим?
— Можем поговорить у меня в офисе. Не в такси.
— Мне правда не помешало бы выпить.
— Вам не помешала бы хоть капелька здравого смысла! Теперь уже почти не важно, виновны вы или нет: любой ваш поступок предполагает виновность. Вы сбежали с места преступления. Вы никому не сказали, что были в номере. Вы непреднамеренно солгали на первом интервью, умолчав о…
— Вообще-то, нет. Никто меня ни о чем не спрашивал.
— Ладно, допустим. Вы солгали преднамеренно прямо сейчас.
— Знаю. Просто…
Ани остановилась, повернулась к собеседнице и смерила ее гневным взглядом.
— Просто что? — спросила она обвиняющим тоном.
— Просто очевидно же, что на снимках я. Просто они наверняка нашли мою помаду. А теперь это не имеет значения, потому что я призналась, что была там.
— И что? Взяли бы Пятую. Кроме того, вовсе не очевидно, что на снимках вы. Вероятно вы. Большая разница. Очень большая разница. А ваша чертова помада может оказаться где угодно. Вы знаете, что будет теперь?
Кэсси помотала головой.
— У коронера в Дубае они выяснят приблизительное время смерти. Точное время они не определят, но если покажут, что убийство произошло до десяти сорока пяти, вы в дерьме. Простите мой французский, Кэсси, но вы по уши в дерьме.
Пару мгновений они постояли молча, и Кэсси показалось, что ее стошнит прямо здесь, на тротуаре. Она опустила глаза и несколько раз медленно вдохнула и выдохнула, чтобы взять себя в руки.
Может, это признак саморазрушения? Где-то в глубине души она знает, что убила Алекса, и жаждет наказания. Правосудия. На противоположной стороне улицы виднелся бар с неоновой вывеской в виде четырехлистного клевера.
— Пожалуйста, — произнесла она дрожащим голосом, показывая на бар. — Мне нужно выпить. Очень, очень нужно.
Голосом тихим, но напряженным — фиоритура досады и ярости, едва смягченная джином с тоником, который она прикончила большими глотками, — Ани поведала Кэсси, что, по ее мнению, произойдет дальше. Все зависит только от времени, которое потребуется, чтобы на Аравийском полуострове, где приближалась полночь, сошлись вместе три человека: атташе ФБР по правовым вопросам, его контактер в полиции Дубая и коронер этого огромного города у моря. На прошлой неделе, сказала Ани, когда тело Алекса Соколова обнаружили, патологоанатом произвел вскрытие. Он — Ани предполагала, что патологоанатом в Дубае скорее мужчина, чем женщина, — увидел, какое количество непереваренной пищи осталось в желудке Соколова (если что-то осталось), померил температуру тела и проверил, как далеко зашло трупное окоченение.
— Я не очень разбираюсь в судебной энтомологии, там черт ногу сломит, но могу представить, что они обследовали насекомых, которые начали поедать труп этого парня. Вероятно, не было жуков и точно не было личинок, но могли быть комнатные мухи, — говорила Ани. — В любом случае коронер назвал приблизительное время смерти.
Сразу по прибытии в бар Кэсси осушила стопку текилы, и от разлившегося внутри тепла стало полегче. Приятная оказалась текила. Хорошо пошла. Кэсси хоть чуть-чуть успокоилась. Текила напомнила ей о Бакли и танцах босиком — воспоминание, со временем становившееся все более сладостным и расплывчатым. Она уже приканчивала «Маргариту», которую заказала сразу после текилы.
— Вы сказали, время смерти приблизительное, а значит, есть некое окно. Не знаете, насколько большим оно может быть? Час? Три часа? Может, пять? — спросила Кэсси.
Она выпрямилась на табурете и повернулась лицом к Ани. Иногда ей нравились места, подобные этому: темная облицовка, мало света — не совсем забегаловка, но небо и земля по сравнению со знаменитым баром «Бемельманс» в отеле «Карлайл».
В дальнем конце бара сидели двое пожилых мужчин в унылых коричневых костюмах, других посетителей в этот полуденный час в заведении не было.
— Вероятно, часа два-три. Но трупное разложение, ей-богу, не мой конек. Может, больше. Может, меньше.
— Тело нашли во второй половине дня, так?
— Да.
Мысль витала где-то поблизости, но Кэсси не удавалось ее поймать. Может, получится ее подманить, если проговорить вслух.
— Скажем, Алекса нашли в пять вечера. Мы с вами знаем, что его убили до того, как я проснулась, а это было примерно в без четверти десять утра. Если окно составляет три часа, будем надеяться, что его убили за час до того, как я открыла глаза.
— Особо на это не надейтесь. В восемь сорок пять по коридорам начинают ходить люди. Уборка номеров. Выезжающие постояльцы. Те, кто идет завтракать. Никто не станет совершать убийство в гостинице, если ему придется пройти сквозь строй горничных и жильцов.
— Я вышла из номера в десять сорок пять и никого не увидела. И потом, если до этого там ходили люди, разве это не подтверждает мою правоту? В толпе легче затеряться. Может, убийца как раз на толпы и рассчитывал?
Ани сложила руки на груди.
— Я сказала, что там были бы люди. Я не говорила про толпы. Это же пятый этаж «Роял финишиан», а не железнодорожный вокзал.
— И все же. Нам только одно и нужно — чтобы было окно.
— Причем большое. Просто огромное. Панорамное, Кэсси.
Она с надеждой покивала.
— И они ведь постараются найти эту Миранду?
— Да, постараются.
Кэсси расстроилась, услышав в голосе Ани сомнение.
— Вы говорите так, будто есть «но».
— Именно. Мы уже знаем, что среди коллег Соколова нет женщины по имени Миранда. В «Юнисфер ассет менеджмент» нет Миранды.
— И что?
— А если в его жизни не было никакой Миранды?
— Слушайте, я же ее не выдумала. Алекс едва ее знал или не знал вовсе. Говорю вам, может, она просто подруга или родственница инвестора.
Бармен бросил на них взгляд, и Ани насторожилась. Кэсси поняла — адвокат хочет, чтобы она понизила голос.
— Повторить? — спросил бармен.
— Нет, спасибо, — ответила ему Ани, и Кэсси ощутила укол разочарования.
Потом адвокат сделала глубокий вдох и заговорила:
— Вы слишком много пьете. Вы отключаетесь. Пьете до провалов в памяти. И по собственному вашему признанию, вы лгунья. Вы постоянно лжете.
Слова повисли в воздухе, разоблачительные и ранящие.
— Я думала, вы мне верите, — пробормотала Кэсси почти по-детски.
Она почувствовала опустошенность, словно Ани ее предала.
— Вы сами себе не верите, — едва слышно откликнулась та.
— Бывает! — выпалила Кэсси. — Но чаще всего я совершенно уверена: я его не убивала.
— Хорошо, — сказала Ани. — Если это вас немного успокоит, я тоже считаю, что вы его не убивали. Но какая от этого польза и какая разница? Никаких. Будем надеяться, что в номере найдут улики, которые подтвердят существование этой Миранды.
— Найдут. Разве там не будет ее ДНК?
— Это номер в отеле. Там остались ДНК сотен, даже тысяч постояльцев.
— Конечно, — согласилась Кэсси, но потом ей пришла в голову идея. — Ее ДНК может быть на стакане, из которого она пила. А еще отпечатки пальцев. Я протерла стаканы, но кто знает, насколько тщательно. Я же была в панике.
— Не считая того факта, что вы протерли пару стаканов (а это просто кричит о вашей виновности), с чем следователи сравнят образцы ДНК человека, которого не могут найти? С чем они сравнят отпечатки пальцев? Не существует базы данных, в которой сложены образцы ДНК и отпечатки пальцев людей, представившихся Мирандой.
— Понятно…
— Я просто не понимаю, о чем вы думали, когда сами, без принуждения выложили ФБР информацию о том, что переспали с этим парнем и провели ночь в его номере. Поверить не могу.
— Или я вообще не думала, или подумала: они уже догадались по снимкам, что я провела ночь с Алексом, и найдут мою ДНК, или отпечатки пальцев, или эту дурацкую помаду где-то в номере. Я честно не знаю, что именно.
— А вы бы вообще позволили залезть к себе в рот и взять образец ДНК или снять отпечатки пальцев? Как вы полагаете? Я все-таки попытаюсь оттянуть этот момент как можно дальше, но вы серьезно усложнили мне работу.
— Мне очень жаль. Простите.
Лицо Ани стало задумчивым.
— В тот день, когда мы познакомились, вы сказали, что порезали руку о разбитый бокал. Это правда?
— Да. А почему вы спрашиваете? Думаете, я пыталась себя убить?
— Нет, конечно нет. Вы же ладонь порезали, а не на запястье. Я подумала, вдруг это следы самозащиты. Вдруг вы прикрывались от ножа или той самой разбитой бутылки. Скажите мне честно, Соколов напал на вас в ту ночь? Может — простите, но я должна спросить — какие-то извращенные сексуальные игры вышли из-под контроля?
— Он не нападал на меня, по крайней мере как мне помнится. И это на него не похоже. Он был…
— Продолжайте.
— Он был очень хорошим любовником. Мы только-только познакомились, а он обращался со мной довольно нежно. Знаете, откуда взялись порезы? Я увидела в новостях из Дубая две свои фотографии и уронила бокал, который держала в руке. Это произошло в ванной вечером, а на следующий день мы с вами встретились.
— Вы пьете даже в ванной?
— Просто залегла в ванну и взяла с собой бокал вина. Не худший из моих поступков, — ответила Кэсси.
— Так, порезы не имеют отношения к нападению, — подытожила Ани. — Я поняла. Вы говорили про шею Соколова. Вы не заметили никаких ран на его ладонях и предплечьях? Как если бы он прикрывался от разбитой бутылки?
— Вы хотите сказать, как если бы я на него напала?
— Или кто-то еще.
— Там повсюду была кровь. Но нет, не думаю.
— Вы не заметили абсолютно никаких следов борьбы?
— Если бы мы подрались, думаете, я бы не запомнила?
В ответ адвокат лишь приподняла бровь.
— Да, — сдалась Кэсси. — Вы правы. Я бы не запомнила. Но я не думаю, что мы подрались. И я не припоминаю ран на его ладонях и предплечьях. Это хорошо или плохо?
— Я бы не сказала, что это хорошо. Вот только жаль, что я не сфотографировала ваши порезы тогда, в понедельник утром. Это моя ошибка. Если они решат обвинить вас в убийстве, было бы неплохо заявить, что вы с ним поссорились и вам пришлось отчаянно защищаться.
Кэсси взглянула на свою руку. Сегодня даже пластырь не понадобился. Царапины почти исчезли.
— Кажется, уже слишком поздно.
Тем не менее Ани достала телефон и сделала несколько снимков, расположив ладони Кэсси поверх белой салфетки на барной стойке.
— Возможно, они бесполезны, поскольку вы поранились пять дней назад, а я снимаю на телефон, ну да черт с ним, — прокомментировала адвокат. — Где я найду фотографа во второй половине дня в августовскую пятницу? Пока буду искать, порезы окончательно заживут.
— В том, что на руках Алекса не было ран, как если бы он защищался, есть хорошее, — заметила Кэсси.
— И что же?
— Может, это означает, что он не почувствовал боли. Я все время надеюсь, что он так и не проснулся.
— Мило с вашей стороны. Но нам от этого никакой пользы.
— Знаю.
— Напомните, — сказала Ани, — в какое время вы отключились?
— Скорее, я потеряла память. Такое ощущение, что я все равно оставалась на ногах. В активном состоянии, скажем так. Лучше бы я просто отключилась.
— Ладно. Что последнее вы помните?
Кэсси прикрыла лицо ладонями и задумалась. Пальцы, только что державшие запотевший стакан, были влажными. Потом она посмотрела на собеседницу и заговорила:
— Хронология такая. Я одета, там Миранда, мы пьем. Мы сидим в гостиной. Она говорит, что уходит, и я собираюсь уйти вместе с ней.
— Но вы не ушли? — перебила ее Ани. — Вы были там, когда Алекс разбил бутылку из-под водки.
— Правильно. Он убедил меня остаться, что было не так уж сложно. Мы еще выпили и опять занялись сексом, на этот раз в спальне. Но потом я оделась.
— Вы уверены?
— Нет. Но почти уверена. Практически убеждена. Я на самом деле планировала вернуться в гостиницу авиакомпании. Во всяком случае, намеревалась. Миранда ушла, и я тоже собиралась уходить.
— Вы помните, в какое время Миранда с вами попрощалась? Возможно, ее найдут на записях с камер наблюдения.
— В одиннадцать? Полдвенадцатого? Полночь?
— Полезная информация. Значит, в какое время ушли вы?
Кэсси пожала плечами:
— В полпервого? В час? Думаю, через час после нее.
— Хорошо.
— Но никто меня в это время не видел. По крайней мере, никто не опубликовал снимки с камер слежения в лобби, как я выхожу из отеля посреди ночи. А из этого можно предположить, что я оставалась в гостинице до утра.
— Или вы как минимум не дошли до лобби.
— Да, — согласилась Кэсси.
В голове начал зарождаться расплывчатый пока образ. Она попыталась оформить его, собрать воедино, представить, куда еще могла пойти. Сосредоточилась мыслями на коридоре. Она видела много гостиничных коридоров, но далеко не все были так элегантны, как в «Роял финишиан». Длинные, бесконечные проходы, что как раз типично, но полы устланы красивыми восточными коврами, а створки лифтов — если до них добраться — окрашены в черный и золотой; на стенах висят бра — одновременно и футуристичные, и словно вышедшие из сказки про Аладдина, как если бы джинн был марсианином; а двери в номера отделаны по краям штриховкой в мавританском стиле. У лифтов, под окнами и в уютных уголках расположены диваны с изысканной сине-золотой обивкой. Она постояла около такого дивана, когда в первый раз вышла на этаже Алекса, держа в руке ключ, который он дал ей за ужином, и по дороге к его номеру полюбовалась видом из окна. Нет, это было за его номером. Она прошла в конец коридора, чтобы посмотреть на город оттуда.
— Иногда, выйдя из номера, я поворачиваю не туда, даже если трезвая, — сказала Кэсси. — Просто я перевидала так много отелей. Мы все совершаем эту ошибку. Пилоты, бортпроводники. Например, в Берлине, чтобы добраться до лифта, нужно пойти налево и повернуть за угол, а в Стамбуле — направо и прямо. Такое случается постоянно.
— И?..
— Не знаю. Может, это прозвучит жалко, но у меня возникло смутное воспоминание, как в коридоре меня накрыла паника.
— Потому что кто-то вас преследовал? — ошеломленно спросила Ани.
— Нет. Потому что я заблудилась. Я застряла в коридоре посреди ночи и не могла найти ни лифты, ни номер Алекса. Я даже не помнила номер комнаты. В смысле, теперь-то число пятьсот одиннадцать впечаталось в память. Но не тогда. Только представьте, сколько гостиниц я видела каждый месяц за всю свою жизнь. В общем, я не знала, что делать. Кажется…
— Что кажется?
— Кажется, я упала на диван в одном из углов холла. По-моему, около окна, смотревшего на город.
— Это было после того, как ушла Миранда.
— Да, это было после ее ухода. И значит, я стояла там в коридоре одна. Но я же была пьяной — очень, очень пьяной. Может, я заблудилась и сдалась. Может, я просто села на этот диван и попыталась сообразить, что мне, черт возьми, делать дальше. И может, я отключилась. Другими словами, я так и не добралась до лобби. Заблудилась на этаже, подремала на диване, не знаю, с полчаса-час. Может, больше, может, меньше. Но пока я там спала, в этот коридор не выходил никто из охранников или горничных.
— А потом вы нашли дорогу в номер?
— Точно. У меня был ключ. Наверное, поспав, я смогла сосредоточиться. Или протрезветь настолько, чтобы вспомнить номер комнаты.
— Вряд ли вы отсутствовали в номере так уж долго. Полагаю, кому-то другому хватило бы и десяти минут, чтобы зайти туда и убить Соколова.
— Ну, вполне возможно, я отсутствовала дольше десяти минут. Диваны и кушетки в отеле вполне удобные.
— А когда вы вернулись, в номере было темно?
— В спальне было темно, — ответила Кэсси. — Может, в гостиной горел свет.
Вряд ли даже она способна напиться настолько, чтобы влезть в постель, зная, что там труп. По крайней мере, ей необходимо в это верить. И все же ее предположения выглядели все более реалистичными.
— Господи, Кэсси! Что, если Алекса убили между часом и двумя ночи? Вот почему вы должны были взять Пятую. — Ани, явно раздраженная, сделала паузу, чтобы последним большим глотком допить свой коктейль. — Хотела бы я лучше знать, насколько точно вскрытие позволяет определить время смерти.
— Разве вы не рады, что я рассказала им о Миранде? По крайней мере, теперь им есть кого подозревать, кроме меня.
Адвокат обожгла ее взглядом, но промолчала.
— Послушайте, мне жаль, — понурилась Кэсси. — Правда жаль. Просто вот такая я… странная.
— Более подходящее слово — безответственная. И не вполне здоровая.
— Мы узнаем, что происходит, до моего рейса в Рим?
Ани положила руки на колени Кэсси:
— Предположительно, к моменту нашей следующей встречи вас не арестуют, и в другой раз мы увидимся не на слушаниях по поводу, скажем, выхода под залог. Предположительно, к этому времени ваш паспорт не аннулируют. Предположительно, вы сохраните работу.
Кэсси взяла свой опустевший бокал и слизала с ободка остатки соли.
— Завтра я веду племянников в зоопарк, — сказала она, слыша собственный голос словно издалека, словно через наушники, и добавила: — Меня уволят?
— Зоопарк. Работа. Вы серьезно? Вы вообще слышали, что я вам сказала?
— Да, — кивнула она.
— Профсоюз вас прикроет. Мой дядя вас прикроет. Позвоните ему вечером и расскажите, что происходит. Я тоже ему позвоню. Сомневаюсь, что авиакомпания вас уволит. Презумпция невиновности и все такое. Но в какой-то момент они могут отправить вас в неоплачиваемый отпуск. Существует свод законов, точно описывающих, когда можно уволить сотрудника за проступки в нерабочее время, а когда нельзя.
— Понимаю.
— Я не уверена, что понимаете. Вот ей-богу не уверена.
— А знаете, в чем самый ад?
— Теперь? После того, как вы решили просто заглянуть в «Юнисфер»? После спектакля, который вы сегодня устроили в ФБР? Вы чертовски высоко подняли планку. Я не знаю. Удивите меня.
— Выражение, которое вы только что использовали. Презумпция невиновности. Кто знает, на что я способна, когда напиваюсь в стельку, а память оказывается случайной жертвой? Но сердце мне подсказывает, что я не убивала Алекса. Я и правда вытворяю всякие глупости по пьяни, веду себя безответственно, но я не поступаю… так. Я не режу людям глотки. И если молот упадет на меня именно теперь, в этом будет какая-то чудовищная ирония.
— Кэсси…
Она ждала.
Ани уже не сердилась, волна гнева опала, а на смену ей пришли печаль и тревога.
— Скажу вам честно, вы не сделали ничего страшного настолько, чтобы заслужить то, что может на вас обрушиться.
Кассандра, рожденная в Трое дочь царя Приама и царицы Гекубы, видела будущее, но никто ей не верил. Аполлон наградил ее даром пророчества, будучи уверен, что она с ним переспит. А когда она отказалась, бог плюнул ей в рот, наложив тем самым проклятие — никто никогда не поверит ни единому ее слову. Так и провела она свою жизнь — в отчаянии и разочаровании.
Кассандра, рожденная в Кентукки дочь людей, которых никто не отнес бы к царскому роду, осознала, что недоверие следует по пятам и за ней, что мрачные предчувствия и страхи отныне отмечают каждый ее шаг. В ее мыслях то, что она сделала (или не сделала), превратилось в неопровержимый факт, но она сильно сомневалась, что ФБР хоть немного ей поверит, если она изложит им правду в хронологическом порядке: она попрощалась с Алексом Соколовым и покинула роскошные хоромы, прятавшиеся за дверью номера 511, в промежутке между половиной первого и часом ночи, а потом долго бродила по коридорам в поисках лифта. Алекс точно был жив, когда она уходила. Но до лифта она так и не добралась. Просто не нашла его. И тогда она противной пьяной, бесхребетной марионеткой рухнула на изысканный восточный диван и задремала. Проснувшись, она снова не добралась до лифта — или опять не смогла его найти, или забыла, что изначально направлялась к нему. В любом случае она вернулась в номер Алекса, разделась догола и улеглась в постель… совершенно не заметив, что постоялец скончался. Или почти скончался.
Нет, утром она видела его шею. Он истек кровью очень быстро. Он был мертв.
И она проспала остаток ночи рядом с трупом. На тех же самых простынях. Ее голова лежала на подушке рядом с его подушкой. Его кровь налипла на ее волосы.
Это был впечатляющий, отвратительный крах даже по ее меркам самоуничижения и позора. Пожалуй, если бы она уже не была алкоголичкой, после такого откровения она бы ударилась в горькое пьянство.
И все же по неизвестной причине, несмотря на спектакль, устроенный ею в офисе ФБР, тем вечером власти не пришли по ее душу. Они с Ани взяли одно такси на двоих, Кэсси сошла на Тридцать седьмой улице и без четверти шесть открыла дверь в свою квартиру. Она позвонила Дереку Майесу, дяде Ани и профсоюзному деятелю, и рассказала все, начиная с трупа в постели и заканчивая своим признанием агентам ФБР, что провела ночь с Соколовым. Странно, но Майес был не настолько шокирован ее рассказом, как она предполагала. Скорее всего потому, что он не ждал многого ни от нее лично, ни от бортпроводников в целом. Он заверил ее, что поговорит с Ани и вместе они за ней присмотрят. Он пытался ее успокоить. Напомнил, что она определенно никого не убила. Впрочем, подпустил шутку, скорее зловещую, чем смешную: «По крайней мере, вам будет о чем вспомнить».
А потом, вдохновленная решительностью Майеса и бутылкой рислинга из штата Вашингтон, из которой она налила вина в бокал со льдом, Кэсси позвонила Бакли. Даже не стала писать сообщение. Актер предложил встретиться и выпить вечером, после того как он посмотрит шоу своего друга на Барроу-стрит. Кэсси редко отказывалась от предложений выпить, согласилась она и на этот раз. Они договорились встретиться в баре в Вест-Виллидж недалеко от театра.
Кэсси повалилась на диван и уставилась на Эмпайр-стейт-билдинг. Она вытащила из сумки книгу Толстого и принялась читать, потягивая вино, в надежде, что рассказ отвлечет ее от реалий собственной жизни и каким-то образом поможет лучше понять Соколова. Противоречивая, нерешаемая задача. Если она читает, чтобы узнать что-то о человеке, который умер в постели, где они занимались любовью, то как она при этом собирается отвлечься от мысли об абсолютной шаткости собственного будущего?
Прежде чем вернуться к «Семейному счастью», она остановилась на одном запавшем в память абзаце об Иване Ильиче: «Была в провинции и связь с одной из дам, навязавшейся щеголеватому правоведу». Но для него эти отношения ничего не значили: «все это подходило только под рубрику французского изречения: il faut que la jeunesse se passé». Что в переводе означало: молодость должна перебеситься.
Из-за этой фразы она почувствовала себя старой. И напомнила себе, что воспринимала Алекса как безобидного сорванца.
Через некоторое время она позвонила сестре, которая уже устроилась в отеле в Вестчестере, и они договорились о походе в зоопарк — встретятся у фонтана рядом с морскими львами сразу за входом с Фордем-роуд. Сейчас она благодарила судьбу, что не ведет детей сама. Более того, испытывала облегчение. Если бы ее арестовали во время прогулки наедине с племянниками, это была бы катастрофа.
Бакли взял ее за руку, когда они шли из бара в его квартиру. Только-только наступила полночь, и в Вест-Виллидж бурлила жизнь. По узким улочкам разгуливали толпы людей, за столиками бистро на мостовой не было свободных мест.
— Ты часто проверяешь телефон, — заметил Бакли.
Кэсси ничего ему не рассказала, вообще ничего. Или он сегодня не видел снимков в газетах, или просмотрел их так быстро, что не обратил внимания на сходство между изображенной женщиной и Кэсси.
— Я много лет не попадала в резерв, но авиакомпания попросила быть на связи, — соврала она.
— Ты же говорила, что летишь в Рим в воскресенье вечером.
— Они могут отправить меня завтра.
На улице было прохладно, и Кэсси пожалела, что не надела ничего теплее блузки без рукавов. Волоски на руках встали дыбом.
— Но в зоопарк ты все-таки успеешь? Неприятно думать, что ты не увидишь морских львов. И своих родственников.
— Посмотрим, — ответила Кэсси.
«Если я и не попаду в зоопарк, — подумала она, — то в лучшем случае потому, что пойду на встречу со своим адвокатом и буду сдавать мазок на ДНК. А в худшем меня арестуют за убийство».
Но вслух она ничего этого не сказала и решила сменить тему:
— Что за пилотная серия? Ты говорил, это будет драма.
— Типа того. Судя по сценарию, с элементами черной комедии. История про семью наркобарыг со Статен-Айленда. Видимо, будет много сцен на пароме и ночных съемок, а еще много стрельбы. Персонажи будут снимать друг друга, а операторы — актеров. В общем, сплошное насилие. Моя роль — младший брат, кто-то вроде Эдмунда в «Короле Лире». Настоящий ублюдок, в прямом и переносном смысле.
— Как думаешь, у тебя есть шанс?
— Да, но только потому, что роль маленькая. Сквозной персонаж, но в четверку главных героев не входит. — Он показал на белку, которая цеплялась за оконную сетку на втором этаже, заглядывая внутрь, и прошептал: — Любопытный Том, как в фильме.
Снизу за белкой наблюдал огромный рыжий котище с таким густым мехом, что Кэсси лишь с трудом разглядела ошейник. Он мел хвостом мостовую. Она подумала о своих кошках в приюте — многих из них она считала своими, по крайней мере пока они не найдут себе дом, — и задалась вопросом, как они справятся без нее. Да, конечно, были и другие волонтеры, но насколько они добросовестны, часто ли приносят кошачью мяту, угощение и игрушки, расчесывают ли несчастных животных часами напролет?
— Когда выяснится? — спросила она.
— Получил ли я роль? Наверное, на следующей неделе. — И добавил: — Еще в сценарии много всякого про отношения между братьями. Эта тема меня будоражит. У меня довольно сложные отношения с братом и сестрой.
— Ну да. У меня тоже.
— Вы с сестрой близки?
— Не очень.
— Вы бы дружили, если бы не были сестрами?
— Наверное, нет.
— Даже после всего, что пережили вместе в детстве?
— Даже после этого.
Он спросил, чем ее сестра зарабатывает на жизнь, потом — где работает зять. Работа зятя заинтересовала его значительно больше. Что ж, неудивительно: никто не засыпает ее вопросами, когда она говорит, что сестра бухгалтер. Но инженер на военной базе, где утилизируют ядовитые газы и нервно-паралитические вещества? Людей это завораживает, особенно мужчин.
— Держу пари, он особо об этом не распространяется, — заметил Бакли.
— Потому что тема насквозь секретная? — спросила Кэсси.
— Просто она насквозь мрачная. Химическое оружие — это же безумие. Все мы видели снимки из Сирии.
— По-моему, он как раз главный по обезвреживанию. Во всяком случае, один из главных. Но да, все засекречено.
— И уж точно не тема для застольных разговоров в День благодарения.
— Да уж. — К своему удивлению, Кэсси вдруг почувствовала потребность защитить своих близких и добавила: — Вообще-то, он совсем не мрачный человек. Он классный. И очень милый. Мне гораздо легче общаться с ним, чем с Розмари.
— Ну, вы с Розмари многое пережили вместе.
— Да уж. И по большей части довольно скверное.
Она попросила Бакли рассказать о своей семье, он рассмеялся, а потом начал отпускать шуточки про Уэстпорт, белых англосаксонских протестантах, о том, что Дни благодарения в его семье могли бы соперничать с теми, что устраивала Марта Стюарт, если говорить о внимании к деталям и постановочных достоинствах.
Она прижалась к нему, и он потешил ее историями о блейзерах с символикой школы, которые носил в детстве, и безупречных рождественских елках его матери. Кэсси была слегка под хмельком, в таком состоянии она нравилась себе больше всего. Ей казалось, что на этой стадии опьянения она и выглядит лучше. Она подглядывала за собой (или изучала себя) во множестве зеркал: на вечеринках, в самолетах, в своей пудренице, — и знала, что взгляд ее становится более блудливым, а губы выглядят более соблазнительно в тот момент, когда она только-только начинает выходить из печальной трезвости. Во время работы, накатив тайком порцию-другую, она замечала, что мужчины смотрят на нее иначе, более жадно. Передвигаясь по проходам, она чувствовала их взгляды на своих бедрах, своей заднице.
И тут она остановилась. Притормозил и Бакли. Ей захотелось изгнать из своих мыслей и детство этого доброго мужчины, и приютских кошек, и выпивку — все, чего она, возможно, скоро лишится.
Она чувствовала, что сейчас за ней никто не следит. Никто. Бакли уставился на нее, пытаясь оценить ее состояние.
— В чем дело? — спросил он.
— В тебе. В этой звездной городской ночи.
И потом, сама не очень понимая почему, она поднесла его руку к своим губам и поцеловала пальцы.
Настало утро, а Кэсси, похоже, никто не искал. По крайней мере, никто за ней не пришел. Она получила только короткое сообщение от Ани с вопросом, нет ли чего нового. Кэсси ответила, что нет. А потом несколько мгновений понаблюдала за спящим Бакли. Ей пришло в голову, что, возможно, она его больше никогда не увидит. Она просто не знала, что ждет ее в ближайшие часы. В ближайшие дни. Унижения. Обвинения. Публичная и скрытая боль.
Бакли еще спал, когда она выбралась из-под простыни и опустила ноги на пол. Даже сквозь закрытые жалюзи было видно, что на улице солнечно. Прогулка по зоопарку пройдет чудесно.
Она проверила на телефоне погоду, выбрав Шарлоттсвилль, Виргиния. Там тоже ожидался жаркий солнечный день. Прекрасный день для похорон.
Два морских льва без усилий выпрыгнули из воды на каменную платформу и окатили водой молодую женщину с корзинкой рыбы, словно игривые лабрадоры, прибежавшие с дождя. Дрессировщица улыбнулась и бросила каждому по паре сардин.
Кэсси стояла у ограждения рядом с Розмари. С другой стороны от сестры крутились ее дети, Тим и Джессика. Деннис, муж Розмари, отошел на несколько десятков ярдов, чтобы в кадр попали и животные, и его семья. Джессика готовилась пойти в третий класс, но, по сути, была еще малышкой, поэтому визжала и смеялась над выкрутасами морских львов. Кэсси заметила, что Тим наблюдает за животными с притворным безразличием, как и подобает почти взрослому ученику средней школы. По крайней мере, она предположила, что его безразличие притворное, ибо как можно не радоваться проказам морских львов субботним августовским утром? Его же, казалось, больше занимал маленький дрон, висевший над животным и снимавший видео, которое транслировалось на экран в соседнем магазине сувениров. Кэсси знала, что дома у него есть такой же, не менее сложный. Дроны — мужская игрушка, подумала она. У мужчин это в крови.
Дети были внешне довольно симпатичными. Тим вошел в стадию стремительного роста, вымахал высоким и стройным, волосы у него были такие же светлые с рыжеватым оттенком, как у тетки. Джинсы сидели на нем мешком, а футболка с символикой «Роялс» выгорела до бледно-голубого цвета. Джессика явилась в зоопарк чересчур нарядной, но, по словам Розмари, девочка вообще любила наряжаться. Она была одета в фиолетовые босоножки на танкетке, черную юбку — часть ее костюма для июльского концерта в школе танцев — и красную бархатную блузу с открытой шеей и длинными рукавами. Кэсси узнала и блузу из магазина «Американ герл», и усыпанный стразами ободок для волос. Кэсси приобрела эту блузу племяннице, когда весной водила ее за покупками, а ободок купила за доллар на большом базаре в Стамбуле.
— Хочу себе такого, — сказала с улыбкой Розмари, глядя на животных.
Сестра устроилась на работу год назад и теперь оперировала цифрами в компании по страхованию здоровья, находившейся в Лексингтоне. Она стала ходить в спортзал и на велотренажеры, располагавшиеся в офисе компании. Кэсси подумала, что сестра никогда раньше не выглядела такой здоровой.
— По-моему, из морского льва получился бы отличный домашний любимец.
— Это же просто смешно, — строго произнес Тим, закатывая глаза.
— Знаю, — ответила Розмари. — Но все равно хочу себе такого.
— Я бы тоже не отказалась, — призналась Кэсси и посмотрела на часы.
В Виргинии полным ходом шли похороны Алекса Соколова. Она мысленно нарисовала южную кирпичную церковь с чистенькой колокольней и пологим ухоженным газоном насыщенного зеленого цвета. Представила его родителей и дальних родственников в первом ряду на полированных деревянных скамейках, лучи солнца, проникающие через витражи. Она увидела черную одежду и белые носовые платки. Увидела старых и молодых, услышала приглушенные всхлипы. И смех — кто-то из выступавших поделился историей о том, каким очаровательным и остроумным был Алекс, или рассказал, почему Алекс был особенным.
Что бы это ни было…
Как получилось, что она так мало знает о человеке, умершем рядом с ней в постели? Как такое возможно? Но она понимала как. Конечно понимала. Истина, часто шутила она, в вине. В этом море водки. В этом море арака.
По ее догадкам, к этому моменту семью Соколовых уже проинформировали, что подозреваемая в убийстве, предполагаемая «черная вдова» — не американка, живущая в Эмиратах, а бортпроводница из США. Она представила, как отец Алекса требует от ФБР новостей и активных действий и как кто-то из агентов заверяет его, что удавка затягивается, арест неизбежен.
Но так ли уж неизбежен? Эмираты не могут арестовать ее в Штатах. Как и власти ее страны, если не решат, что это был теракт. На экстрадицию уйдут долгие годы. Возможно ли, что все люди в мире, следящие за этой историей, сочтут Кэсси убийцей и ничего не смогут сделать?
Кое-что все-таки смогут. Над головой Кэсси на тонкой нити висит дамоклов меч гражданского иска. И ею интересуется ФБР — это факт. Вот почему адвокат так за нее беспокоится.
Она снова взглянула на телефон: по-прежнему ничего от Фрэнка Хаммонда и Ани Мурадян.
— От кого ждешь звонка? — спросила Розмари. — Прям как подросток, постоянно проверяешь телефон.
— От авиакомпании, — ответила Кэсси, решив, что ложь, которую она выдала вчера Бакли, сойдет и для семьи. — Могут вызвать меня на сегодняшний рейс в Рим.
— Я думала, мы вместе поужинаем, — поджала губы сестра.
— И поужинаем. Это еще вилами по воде писано. Уверена, что проведу вечер с вами.
Но уверена она не была. Несмотря на молчание адвоката и ФБР, Кэсси все еще гадала, удастся ли поужинать с семьей. В холщовой сумке, висевшей на ее плече, лежали книгодержатель, который она украла из отеля в Риме, и серьги в виде маленьких золотых кошек. Она купила их для себя много лет назад в антикварном магазине во Франкфурте, но, вернувшись домой, решила, что на взрослой женщине они будут смотреться слишком манерно. Сегодня утром она упаковала их в коробочку из сувенирного магазина по соседству и взяла с собой в качестве подарка для племянницы. Она решила не ждать до Рождества, чтобы вручить племяннику книгодержатель, — возможно, сегодня ее последний (и единственный) шанс, — и хотела подарить что-нибудь и Джессике.
На слове «подарок» она мысленно запнулась. Вспомнилось, как мать читала ей перед сном книгу. Та сидела на узкой односпальной кровати, облокотясь о спинку, а Кэсси, ей тогда было лет шесть, в пижаме, свернувшись калачиком, прижималась к маминому боку. Они читали один из рассказов Беверли Клири о Бизус и Рамоне.
— «Вот будет подарок, если ты здесь сядешь», — читала мама.
В книге рассказывалось, как Рамона пришла в первый раз в школу и учительница велела ей сесть за стол. Рамона послушно села и отказывалась пошевелиться, ошибочно решив, что получит за это подарок. Кэсси запомнилось ощущение счастья в тот вечер. Ей было примерно столько же лет, сколько Рамоне, ей понравился первый день в школе, а от мамы пахло цветочными духами, смягчавшими запах меди, обычно сопровождавший ее после прихода с фабрики, где она работала секретарем.
Кэсси услышала, как смеются вокруг. Один из морских львов протянул дрессировщице свой ласт для пожатия, а потом хлопнул по ее раскрытой ладони, словно отвечая на просьбу «дай пять».
— У меня кое-что для тебя есть, — обратилась Кэсси к Джессике.
Девочка перевела на нее взгляд. Она сияла. Племянница любит животных, это очевидно. Кэсси отметила, что в ушах Джессики сережки-гвоздики в виде морских звезд, которые ей подарила Розмари, когда в начале лета проколола дочке уши.
— Считай, что это подарок к началу школы, — добавила Кэсси, протягивая коробочку.
Тим повернулся к сестре и улыбнулся.
— Хорошо тебе! Можешь теперь и это потерять на той свалке, которую называешь своей спальней.
Хаос в комнате Джессики, которую будто перевернула вверх дном банда наркоманов, стал семейной легендой. По-видимому, каждое утро перед школой она примеряла три или четыре наряда, бросая отвергнутые вещи на ковер у кровати или на подоконник.
— Есть кое-что и для тебя, — сказала Кэсси, вручая племяннику упакованную статуэтку. — Джессика, подарок для тебя я купила во Франкфурте. Тим, а твой из Рима.
— Тяжелее, чем кажется, — прокомментировал тот.
— Боже, твоя жизнь кажется такой гламурной. Франкфурт, Рим. Если бы только люди знали, — пробормотала Розмари.
Многие годы Кэсси делилась с сестрой историями — иногда противными, иногда унизительными, — случавшимися с ней на работе, так что та знала.
— Нет худа без добра, — сказала она.
Тим благородно дожидался, пока младшая сестренка откроет свою коробочку, прежде чем самому разорвать красную бумагу, в которую был завернут его подарок. Девочка заворковала, увидев сережки, и Кэсси наклонилась, чтобы племянница могла ее обнять.
— Ой, как мне нравится! — объявила та и добавила странную фразу, не по годам изысканную для такой маленькой девочки: — Безупречно элегантные.
Тим за ее спиной закатил глаза.
— Я рада, что тебе понравилось, — сказала Кэсси. — Тим, теперь твоя очередь.
Тим стащил синюю ленточку и разорвал красную бумагу.
— Статуэтка, — только и сказал он, и на мгновение Кэсси вспомнила старую шутку.
Когда кто-то открывает подарок и произносит вслух, что там (соковыжималка, пылесос для машины, кольца для салфеток), это значит, что подарок отвратительный. Она распереживалась, но мгновение длилось недолго, потому что Тим продолжил:
— Я знаю эту историю! Про нее написано в мифах, которые нам задали читать на лето. Никто не думает об этих близнецах как об оборотнях, но, по-моему, это было бы круто!
— Это пресс-папье?
Все повернулись на голос. Отец детей появился будто из ниоткуда. Он протирал носовым платком солнцезащитные очки, фотоаппарат висел на его шее. Деннис Маккоули был привлекательным крупным мужчиной — не толстым и не мускулистым, но высоким и плотным. И у него уже начало отрастать пузико. Его волосы, уже больше белые, чем черные, тем не менее оставались блестящими и густыми. Он разделял их на прямой пробор и зачесывал назад. Розмари часто шутила, что у мужа шевелюра как у кинозвезды и что в военной форме он похож на актера. Впрочем, сегодня он был одет не в форму, а в бриджи цвета хаки. По мнению Кэсси, такой наряд мгновенно уничтожал все шансы Денниса быть принятым за актера. Иногда сестра говорила, что он витает в облаках, но Кэсси предполагала, что на работе он собран и сосредоточен. Он был инженером и, возможно, просто систематизировал данные. Все знали, что он чертовски талантлив. Кэсси пожалела, что не сказала это вчера Бакли. Могла бы выказать больше гордости за своего зятя. Она описала Денниса словом «милый», а должна была назвать «умным». В конце концов, этот парень уничтожает химическое оружие. Кэсси подозревала, что Деннис утаивает от семьи истинную опасность своей работы.
— Нет, книгодержатель, — ответила Кэсси. — Я купила его в антикварном магазине неподалеку от Испанской лестницы в Риме.
— У них было только полкомплекта?
Она кивнула.
— Красотища! От парных статуэток, изображающих близнецов, осталась только одна, — заметил Деннис. — Воплощенная ирония. Тим, как думаешь ее использовать?
— Не знаю, — пожал плечами мальчик. — Но мне нравится. Круто.
— Согласен, — сказал Деннис.
Он наклонился, чтобы рассмотреть сережки, которые Кэсси подарила его дочери. Поохав и поахав над их красотой, он выпрямился и надел темные очки.
— Ты привозишь из поездок дьявольски интересные вещи, Кэсси.
— Типа того.
— Нет, я серьезно. Такие необычные штуки! А я? Спроси этих двоих. Я из командировок тащу им всякую скучную ерунду.
— Только потому, что ты бываешь лишь в местах типа Мэриленда и Вашингтона, — подбодрила его Розмари.
— Не-а. У Кэсси глаз наметан на всякие прикольные вещи, — сказал он. — Правда, подарки просто идеальные!
— Спасибо, — откликнулась та.
Она была тронута. «Он всегда намного добрее ко мне, чем Розмари, — подумала Кэсси, — хотя знает о моих грешках не меньше, чем она. Просто он не так склонен к осуждению».
Она подозревала, что, услышав о ее связи с убийством в Дубае, Деннис удивится куда больше своей жены.
В ответ на обвинения своего народа в зверствах отец Елены улыбался и напоминал о Большом театре. О Чехове. О Чайковском.
— Мы можем быть безжалостны, — заметил он однажды, изучая взглядом коньяк «Арарат» в своем бокале, — но в нас не больше и не меньше от зверей, чем в любом другом народе.
Разговор происходил за ужином с его старыми товарищами из КГБ, большинство из которых теперь интересовались только своими элитными дачами и статусными женами, а также богатствами, которые они извлекли из обломков некогда культовой стены. Он напомнил им, что Ленин любил романы, что литература была частью политического мира, в котором рос вождь. Желая принизить своих врагов, тот обзывал их именами особенно глупых и особенно ненавистных персонажей из произведений Чернышевского, Пушкина и Гончарова.
— В чем разница между Обломовым и олигархом? — спросил он тем вечером, готовясь выдать афоризм. — Если олигарх проводит день в постели, то только потому, что с ним шлюха и он хочет получить за свои деньги сполна.
В глубине души он, конечно, понимал, что разница не в этом. Вовсе не в этом. Нынешние олигархи богаты, как Обломов, но не ленивы, свои громадные состояния они получили не в наследство. Большинство из них всего добились сами. Конечно, они погрязли в коррупции. Коррупции поистине титанических масштабов. Но они тяжело трудятся. И возможно, единственный человек, перед которым склоняют головы, — российский президент. Они — альфа-самцы, не берущие пленных.
По мнению Елены, Виктор представлял собой идеальный пример этого балансирования между варварством и утонченностью. Под его безупречно сидящими костюмами скрывался хладнокровный дикий зверь, который вставил себе искусственные зубы и был вынужден откусывать пищу небольшими кусочками. Он свободно говорил на нескольких языках и мог оценить эстетику фильмов Тарковского. И он был такой не один. Предположительно, даже Сталин, человек абсолютно далекий от культуры и не интересовавшийся искусством ради искусства, умер в 1953 году под пластинку с записью моцартовского концерта № 23 в исполнении пианистки Марины Юдиной.
Елена открыла приложение в телефоне и понаблюдала за маленькой синей точкой, бившейся, как крохотное сердце. Точка пульсировала, расширялась и сужалась, распространяя вокруг себя более светлые волны в виде идеального круга. Волна исчезала, на ее месте появлялась новая. Эта точка была добычей Елены, и добыча сейчас гуляла по зоопарку.
Она положила телефон рядом с собой на деревянную скамейку и скрестила на груди руки. Бросила взгляд на небоскреб Флэтайрон-билдинг, возвышавшийся в полутора кварталах к югу, потом на молодых родителей, игравших с детьми в траве, на людей, выгуливавших собак по тропинкам Мэдисон-сквера. Эта картинка во всей ее простоте и нормальности подействовала на Елену удручающе, напомнив ей о собственной неприкаянности, и она тряхнула головой, пытаясь отогнать меланхолию. Это не ее мир и не ее жизнь, и они никогда таковыми не будут. Ни в Москве, ни на Манхэттене.
Она надела неприметные шорты цвета хаки, белую блузку без рукавов и бежевые сандалии. При ней были журнал и пакет с бейглом, но только для того, чтобы оправдать в глазах возможных наблюдателей свое сидение на скамейке. Было солнечно и жарко, во влажном воздухе не ощущалось ни малейшего движения, и Елена мечтала о ветерке.
Она почти ничего не знала об этом районе. Наиболее хорошо знакомая ей часть города находилась в Среднем Манхэттене к западу от Пятой — огромные кварталы небоскребов, в одном из которых располагался нью-йоркский офис «Юнисфер», где она побывала раза четыре-пять за всю жизнь. Семейные деньги. Семейный бизнес — или, по крайней мере, его часть. Часть, окончательно сформировавшаяся после коллапса 1991 года. Елена тогда еще пешком под стол ходила.
Думая об этом городе, первым делом она вспоминала ужины в роскошных дубовых столовых в обществе отца и американских менеджеров фонда. До того, как его отравили. Она тогда училась в колледже. За столами сидели администраторы и управленцы, которые ели и пили так, словно попали в иную эпоху. Люди постарше время от времени обращались друг к другу «товарищ» — они без тени иронии называли товарищами даже американцев.
Еще Елена вспоминала ужины наедине с отцом в окрестных ресторанах, как правило полупустых, поскольку они подгадывали момент, когда театральная публика начинала расходиться, отправляясь на спектакли. Отец получал удовольствие от поездок в Америку и любил, когда Елена приезжала из Массачусетса в Нью-Йорк, чтобы с ним повидаться. Он наслаждался общением с местными людьми. Ему наверняка понравилось бы общество Соколова — по крайней мере, он выбивал бы из него дурь, пока тот не показал бы свою истинную суть, — потому что кровь Алекса была богата русскими генами. Однако отец был русским до мозга костей, так что его поездки в Штаты длились недолго. Он гордился своим акцентом (Елена же прикладывала массу усилий, чтобы избавиться от малейших его следов). Она определенно никогда не посетила бы Эмпайр-стейт-билдинг, музей «Метрополитен» и Бронксский зоопарк.
Елена закатила глаза, словно перед невидимым собеседником. Зоопарк, подумала она. Серьезно? Жизнь трещит по швам, а Кассандра Боуден как ни в чем не бывало гуляет по зоопарку. Судя по информации, которую Елена собрала о бортпроводнице, скорее всего, та проводит время с сестрой и ее семейством. И поскольку они из Кентукки, наверняка пробудет с ними весь день. А завтра вечером у нее рейс в Рим.
Проблема, как Елена объяснила Виктору, прибыв на место, заключалась в том, что дом, в котором жила Боуден, охраняли привратники и портье. Их было много. Этим утром, в субботу, наблюдая за домом, Елена насчитала как минимум троих: один стоял за стойкой у входа, другой мел мостовую, третий открывал двери жильцам, вежливо провожая их в августовскую жару. Также она обнаружила три камеры: в вестибюле, лифте, идущем из подвала, и на парковке, соединявшейся со зданием через сложенный из шлакоблоков подземный коридор. По собственному опыту она знала, что спрятаться от камер в частном жилом доме гораздо сложнее, чем в отеле. Вестибюль значительно меньше, и людей по нему проходит не так много. А значит, проникнуть в квартиру Боуден будет трудно, что очень неудачно, поскольку большинство самоубийств, процентов восемьдесят, происходит дома. (Десять процентов людей кончают с собой на работе, но даже Виктор пошутил, что такой жертвы от Елены не требуется. Конечно, время от времени пилоты обрушивают воздушные суда в припадке суицидального безумия, но никто и не думал избавиться от свидетеля ценой гибели «Аэробуса».) И если Елене не удастся войти в квартиру Боуден и выйти незамеченной, придется бортпроводнице совершить самоубийство в каком-нибудь укромном уголке относительно людного места.
Вторая, удручающе очевидная для всех проблема — время. Совершенно невозможно представить, какой вред способна причинить столь безрассудная и неуправляемая особа, как Кассандра Боуден, если Алекс все-таки что-то ей рассказал. А если она вдруг почувствует острое желание разболтать каждому, кто пожелает ее выслушать, историю о женщине, заглянувшей тем вечером в номер 511 отеля в Дубае?
И конечно, часы Елены тоже тикали. Наверняка в Москве кое-кто покачивает головой при мысли, что слишком проникшаяся Америкой дочь Дмитрия позволила бортпроводнице покинуть Дубай. В лучшем случае эти люди были озадачены, в худшем — встревожены. По их мнению, Боуден работает на ЦРУ. Возможно, в боевом спецподразделении военной разведки. Кого-то поступок Елены наверняка взбесил. И все они входили в группу «Казаки». Елена знала, что случается с теми, кто злит эту тайную старую гвардию. И ее отец был бы крайне недоволен тем, что она сделала, — точнее, тем, что не сделала. Она знала, что ходит по тонкому льду. Виктор ясно дал ей это понять, даже не потрудившись из вежливости прикрыть угрозу недосказанностью.
Она снова понаблюдала за синей точкой. Было бы отлично так или иначе разобраться с этим делом до того, как Боуден улетит в Рим завтра вечером, но сейчас можно подождать, пока история с Соколовым не всплывет. Если имя Боуден не появится в интернете и прессе завтра утром, Елена сама позвонит в газету или на кабельное телевидение и предложит информацию. Анонимно.
А тем временем она будет следить за Боуден и ждать — может, возможность представится сама собой. Интересно, где бортпроводница поужинает с родственниками и придется ли ей ехать домой на метро?
Субботним вечером Кэсси присоединилась к Розмари и ее семье за ужином в переполненном кантонском ресторане, который сестра нашла в интернете. Он располагался в одном квартале к югу от Канала, ближе к зданию ФБР на Бродвее и Уорт-стрит, чем хотелось бы Кэсси. По ее прикидкам, от ресторана до места ее вчерашнего позора можно было дойти минут за пять.
Огромный ресторан обслуживал толпу туристов, которые хотели попробовать димсам. Было шумно и тесно. Но Кэсси удивило, насколько вкусными оказались китайские пельмени и жареная лапша, и ей стало стыдно за приступ кулинарного снобизма, который она испытала до того, как их маленькая компания слилась с толпой. Да, она часто путешествует и перепробовала местную кухню во многих странах, но если какое-то заведение или блюдо нравится туристам, это же не значит, что оно не окажется потрясающим. Наглядный пример? Мятные макаруны в кондитерской рядом с Эйфелевой башней. Кроме того, она бортпроводница. Не сказать, что, попадая в Рим, она ужинает в шикарной «Перголе».
Кэсси высоко ценила абсолютную заурядность Розмари и ее семьи, отсутствие надрыва в отношениях и то, как все четверо чувствовали ритм друг друга. В этом были комфорт и предсказуемость. Кэсси понимала, что ей никогда не доведется познать такое — любовь, рожденную стабильностью и рутиной.
— Помнишь тот ужасный китайский ресторан в Гроверс-Милле? — спросила ее Розмари.
Сестра редко упоминала их детские годы в присутствии Тима и Джессики. На этом пространстве закопано столько мин, никогда не знаешь, о какую споткнется память.
— Конечно, помню, — кивнула Кэсси.
— Теперь там чудовищно дорогой бутик одежды. Типа «Антропологии». У них есть блузки по двести баксов.
— Им же нужно где-то отмывать деньги, заработанные на метамфетамине, — пошутила Кэсси. — Не вижу других объяснений.
— Согласна.
— Даже не знаю, что меня больше удивляет — существование этого магазина или тот факт, что ты о нем знаешь. Ездила недавно в Гроверс-Милл?
— Мы все вместе ездили, — ответил за жену Деннис. — Возили детей в новый парк развлечений, который открылся в конце июня. А оттуда недалеко.
— У них самая крутая водная горка в Кентукки, — добавила Джессика.
Девочка старалась зачерпнуть спринг-роллом как можно больше арахисового соуса, как ложкой.
— И оттуда вы завернули в Гроверс-Милл? — поинтересовалась Кэсси.
— Да, — ответила сестра. — Я подумала, что пришло время показать детям город, в котором выросла их мать.
— Думаю, нам показали версию «детям до тринадцати», — вклинился Тим.
Кэсси поразилась тому, сколько пельменей умял племянник, но, похоже, он наконец насытился. Поставив локти на стол, он пристроил подбородок на руки и наблюдал, как официантки катят тележки по узким проходам между столами.
— Может быть, — согласилась его мать. — Но вы, по крайней мере, увидели дом.
— Он такой крохотный, — сказала Джессика.
Так и есть, подумала Кэсси. Маленький потрепанный временем дом стоял на участке не более половины акра. Он имел два этажа в передней части и один, под длинным скатом крыши, в задней. В Новой Англии такой тип строений называли «солонками». Родители хранили выпивку в кухонном шкафчике на нижней полке — там помещались высокие бутылки. Кэсси начала разбавлять их содержимое водой, когда ей было девять. Отец тогда заявился в младшую школу — был июнь, конец учебного года, и школа устроила традиционные детские соревнования на свежем воздухе. Бег парами. Бег в мешках. Метание мокрых губок. (Кэсси тогда так и не выяснила, как отец смылся из старшей школы, где должен был находиться в тот полдень. Видимо, придумал какое-то оправдание. Разве его не уволили бы, если бы он просто исчез или если бы кто-то заметил, что уходил он пьяным?) Дело было сразу после обеда. Посреди эстафеты по бегу с яйцом отец поймал Кэсси и попытался показать, как лучше переложить яйцо в ложку партнера по команде. Кэсси была потрясена, увидев отца посреди поля, а не на краю вместе с учителями и кучкой родителей. Стараясь ей помочь, он нарушил все мыслимые правила и случайно уронил яйцо на землю, оно разбилось. Яркое солнышко желтка взорвалось, как звезда — сверхновая позора. Кэсси чуть не умерла от стыда, отчаянно надеясь, что все примут отца за неуклюжего жулика, а не пьянчужку. В отчаянии своего унижения она надеялась, что его сочтут всего лишь идиотом.
Он почти сразу ушел, промямлив, что пора возвращаться в старшую школу.
Той ночью Кэсси впервые вылезла из постели, когда все в доме спали, и открыла дверцу шкафчика, в котором родители держали выпивку. Само собой, там стояла бутылка «Джек Дэниэлс», но Кэсси знала, что ее хранят для «особых случаев».
Чаще всего отец пил шотландский виски под названием «Блэк боттл», и уровень жидкости стоял чуть выше этикетки — бутылка была заполнена на три четверти. Кэсси вылила виски примерно на дюйм и добавила воду из-под крана. То же она сделала с водкой, бурбоном и джином. Ей хотелось провернуть то же самое и с пивом из холодильника, но каждая банка была запечатана, так что это оказалось невозможно.
— Но там у меня была собственная спальня, — говорила Розмари, и Кэсси внутренне вздрогнула, услышав слово «там».
Из родительского дома Розмари переехала в приемный, где делила чужую спальню с чужой девочкой — очередным подростком, попавшим в систему опеки. Соседка была злой и агрессивной, но умело прикидывалась пай-девочкой перед приемными родителями, чтобы ее не выгнали. Трудно представить, что дом-солонку с разбавленным джином, пьющим отцом, матерью, плакавшей после еженедельных ссор по поводу денег и пьянки, кто-то счел бы кладезем счастливых воспоминаний, которыми хочется поделиться с детьми. Сколько вечеров Кэсси пыталась спрятаться от родительских ссор за стеной музыки, звучавшей из наушников плеера? Сколько ночей перепуганная Розмари, всхлипывая, забиралась к ней в постель?
— Еще чаю, Кэсси? — Деннис занес чайник над ее чашкой.
— Да, пожалуйста.
Но она предпочла бы другой чай — ледяной «Лонг-Айленд»: текила, джин, водка, ром, трипл-сек. Содержимое всего чертова шкафчика в одном высоком стакане. Посетители за соседним столиком потягивали пиво «Циндао». От него Кэсси тоже бы не отказалась.
— А еще у нас были очень милые качели и игровой домик на заднем дворе, — говорила Розмари. — Он был деревянный, а не из металла, который заржавел бы после первого же дождя. Мы с подружками играли там в «Маленький домик в прериях». Доски были толстые и крепкие, прям как у настоящей лесной хижины.
— Что за игра такая? Наверное, самая отстойная в мире, — прокомментировал сын.
— О да! — согласилась Розмари. — Настоящий отстой. Но мы были маленькие.
Прихлебывая чай, Кэсси вспомнила тот момент после колледжа, когда нарушила свою клятву воздерживаться от алкоголя. Ей было 23, и она сидела у бассейна в отеле в Майами. На северо-востоке бушевали полуденные грозы, их рейс до Нью-Йорка отложили, и экипаж отправили в отель с бассейном на крыше, находившийся в Корал-Гейблс. Стояло лето, туристическое межсезонье, и в отель поселили экипажи трех разных перевозчиков. Пили все, кроме Кэсси. Бортпроводница на соседнем шезлонге, по-матерински заботливая и бывалая (она летала уже 25 лет), потягивала пина-коладу, и от коктейля пахло божественно. Кэсси поразмыслила, не выпить ли ей безалкогольную коладу, но не увидела поблизости официанта, а чтобы встать и в пять часов вечера, да по жаре потащиться к бару самой, потребовалось бы значительное усилие. И она глотнула из бокала соседки. Ей понравилось. Вкус был острее, чем у безалкогольной колады. Глубоко-глубоко внутри закололи крошечные иголочки. Кэсси вдохнула ароматы кокоса и ананаса, но было там кое-что еще. Кое-что большее. Ром. Держали родители в своем шкафчике ром? Возможно. Но у нее не осталось воспоминаний, как она разбавляет ром или как мать выливает его в раковину. Вкус был ни на что не похож и нов, и хотя она чувствовала, что заигрывает сейчас с чем-то чудесным, но опасным для нее, способным ее убить, все-таки поднялась на ноги и пошла к бару прямо в купальнике. Она заказала пина-коладу. Потрудилась ли она хотя бы пососать дольку ананаса? Кажется, нет. Она выпила коктейль быстро, потому что он был сладким, и почувствовала, как он согрел ее изнутри, прогоняя все тревоги. Она вдруг перестала беспокоиться из-за своих бедер. Нормальные бедра. И с ней все нормально. Она вдруг перестала быть испуганной девочкой, скорчившейся на заднем сиденье их уродливого голубого «доджа», контроль над которым пытается удержать пьяный отец, вихляя по дороге между Лэндаффом и Гроверс-Миллом, а мать кричит: «Пожалуйста, прошу тебя, ради бога, дай я поведу!» Она перестала быть тревожной студенткой колледжа, сидящей в пять утра за коммутационной панелью и молящейся про себя: пусть младшую сестренку не обижают в приемном доме. Она перестала быть прилежной, невеселой, неуклонно ответственной двадцатитрехлетней бортпроводницей, стремящейся к совершенству во всем, потому что любое отклонение от этого пути приведет ее на край наклонной плоскости, по которой она скатится обратно в унылую деревушку, где отец пьет, мать плачет, а она сама выливает в раковину «Блэк боттл». Она почувствовала себя… свободной. И ей это понравилось. Да, она наслаждалась вкусом, но еще больше ей понравился собственный смех, когда второй пилот отпустил шутку (не особо смешную, но парень был симпатичный) о том, что облако в небе над Майами похоже на щенка с сигарой. Вечером он ее соблазнил или она его — впрочем, задним числом, даже на следующее утро она не смогла бы ответить на вопрос, кто кого соблазнил. Она сразу заметила, что музыка звучит гармоничнее, люди кажутся приятнее, а сама она симпатичнее, если сгладить острые углы небольшой дозой алкоголя. А еще лучше — большой. Кому от этого станет хуже? Всем станет только лучше.
И сейчас в китайском ресторане Кэсси понадобились все ее силы, чтобы не нарушить правила Розмари, не позвать официанта и не попросить его принести бутылку «Циндао». А еще лучше — джин с тоником, смешанный на основе «Бифитера», «Сакреда» или «Сипсмита», если у них есть.
— Я читаю книгу о пилоте, — говорила ей племянница.
Кэсси повернулась к ней и попыталась сосредоточиться.
— Правда? Расскажешь?
И больше полутора десятков лет, до Дубая, она подсознательно верила в силу выпивки. Потому что до Дубая она еще отличалась от своего отца, не позволяла своей зависимости привести ее к смерти. Все поправимо, кроме смерти. После уже ничего не исправить.
Ну что ж, похоронила мертвых и живет дальше. Сожгла копирки.
Истина в вине.
И все же ей так хотелось выпить джина с тоником! Даже сейчас. Даже когда она ждала звонка от Ани Мурадян или Фрэнка Хаммонда. Ужасно хотелось.
— Дашь мне почитать эту книжку? — спросила она у Джессики.
— Конечно, но она же детская.
— Среди лучших в мире книг много детских, — пожала плечами Кэсси. — «Паутина Шарлотты». «Дающий». «Матильда». Список длинный.
Она улыбнулась племяннице и сказала остальным, что ей нужно в туалет. По дороге она планировала сунуть бармену десятку, свернуть язык трубочкой и осушить стопку джина.
Деннис довез семью в Нью-Йорк на машине. Ему даже нравилось порулить. Единственное, что его смущало, — стоимость парковки. Но они нашли в Уайт-Плейнс гостиницу со вполне приемлемыми ценами, так что в зоопарк они приехали на машине, откуда вместе с Кэсси и отправились в Чайнатаун. После ужина он предложил подвезти Кэсси до дома. Она пригласила всех к себе, но день выдался долгий, да и Деннис не хотел снова искать парковочное место. Так что она попрощалась со всеми в машине и, выйдя на углу Третьей авеню и Двадцать седьмой улицы, помахала привратнику Ною. В своей квартире она была в восемь вечера.
Если бы она не выпила джин в баре китайского ресторана, осталась бы она дома, раз уж дошла до своей квартиры? Вероятно, нет, потому что позвонила Пола, и ее голос, как пение сирен, снова поманил к ледяным скалам — магическим кубикам, придававшим необычайную красоту переливающейся коричневой жидкости «Драмбуи» и поднимающим облака в араке. Увидев, что звонит Пола, Кэсси сначала решила не отвечать, но самоконтроль никогда не был ее сильной стороной. Она сняла трубку и уже в девять вечера пила в баре мексиканского ресторана неподалеку от Юнион-сквер в обществе Полы и Сюзанны, коллеги Полы по рекламному агентству, а в десять рассказывала им свою версию ночного кошмара в Дубае, в которой сам Алекс Соколов не появился, но фигурировали некий вымышленный торговец Алекс Ильич и бурная ночь с ним — эту квазифамилию она на скорую руку позаимствовала у Толстого. Но конечно, она представляла себе Соколова, когда описывала собеседницам эксцентричные пристрастия своего выдуманного персонажа к русским и русской литературе. По ее словам, на этой неделе Алекс собирался вернуться в Штаты и навестить родителей в Виргинии. Кэсси добавила, что он обещал связаться с ней, но так этого и не сделал, даже сообщение не прислал.
Видимо, поэтому собутыльницы теперь уговаривали ее позвонить родителям Алекса в Шарлоттсвилль.
— Давай уже! — прохрипела Пола, перекрикивая шум толпы, звон бокалов и треньканье бас-гитары из колонок в дальнем углу бара. — Давай! Позвони ему! Вставь ему по первое число, а то потрахался и забыл!
Кэсси уставилась на подругу и ее коллегу — в их глаза, тяжело одурманенные текилой. Поджатые губы собутыльниц изгибались в глумливых, характерных для субботнего вечера усмешках, но чувствовался в них и страстный порыв закруглить выходные пульсирующим вибрато веселья и хаоса.
— Я не знаю его номер, — сказала она.
— И что? Звони его родителям! Звони в Шарлоттсвилль! Сколько там у них людей с непроизносимыми русскими фамилиями?
Желая их задобрить, она притворилась, что ищет фамилию Ильич в этом виргинском городе, но на самом деле искала она Соколовых. И немедленно нашла. Вбила цифры, услышала гудок и тут же нажала отбой. Она осознала всю трагичность и жестокость такого поступка. Она понимала, что это будет невыносимо — услышать голос матери или отца Алекса, или автоответчик, или любого другого человека, кто отвечал в доме на звонки этим вечером после похорон.
— Занято, — сказала она.
— Черта с два занято! — воскликнула Сюзанна.
Она треснула кулаком по деревянной барной стойке, потом одновременно рассмеялась и застонала — уж очень сильно треснула, до боли.
— Трусиха и размазня!
— Нет, занято, — настаивала Кэсси. — Правда-правда!
— Не верю! — расхохоталась Пола, закидывая назад голову.
Со скоростью атакующей змеи она выхватила из руки Кэсси телефон и нажала на номер, который та только что набирала. Кэсси попыталась отнять телефон, но Сюзанна прижала сначала ее правую руку, потом левую, а после, хихикая, сдавила ее в объятиях. Кэсси не сопротивлялась. Не потому, что боялась устроить скандал — вот уж что ее никогда не пугало, — а потому, что какой-то частью своего существа должна была увидеть, во что врежется этот разгоняющийся поезд и сколько крови прольется в результате катастрофы.
— Привет, это Кассандра Боуден, — проговорила Пола, когда на том конце ответили. — Я познакомилась с Алексом на прошлой неделе в Дубае и хочу с ним поговорить. Прямо сейчас! Я хочу знать, почему он мне не позвонил!
Кэсси наблюдала, как пьяные глаза Полы недоверчиво расширяются, а челюсть отваливается. Больше она ничего не сказала, вообще ничего. Просто протянула телефон Кэсси, когда Сюзанна разжала свои объятия.
Кэсси посмотрела на экран — соединение прервалось.
— Он… э-э-э… — начала подруга и остановилась.
Кэсси ждала. Сюзанна сильно пихнула Полу в плечо, буквально подталкивая ее к продолжению.
— Что? — спросила Сюзанна, ей еще было весело. — Что?
— Он умер, — пробормотала Пола.
— Что-что? — не отставала Сюзанна.
— Он умер, — ответила Пола. — Кто-то в доме, но не его родители, я в этом уверена, реально разозлился и бросил трубку. Так что больше я ничего не знаю.
— Как странно и грустно, — сказала Сюзанна.
Голос ее смягчился, как если бы новость обломала ей весь кайф. Но ее ошеломление длилось недолго.
— Давайте погуглим, как он умер, — предложила она. — Может, есть некролог.
Кэсси забрала свой телефон, показавшийся ей сейчас радиоактивным.
Вдруг он скоро затрезвонит? Вдруг мать или отец Алекса перезвонят? Нет, вряд ли. Скорее к ней обратится Фрэнк Хаммонд или какой-нибудь другой представитель власти с требованием не досаждать семье. Но может, и нет. Ну конечно, кто-то из родственников расскажет полиции, что она звонила. А те передадут в ФБР.
И рано или поздно эта информация дойдет до Ани.
Но чем больше она об этом думала, тем больше гадала, станет ли эта глупая выходка чем-то посерьезнее очередной черной метки в ее досье, хранящемся где-нибудь там.
Она вздохнула. Оставалось только надеяться, что, когда Ани позвонит в следующий раз, она не сообщит, что ее это все достало и она отказывается от дела.
— Не трать время, Сюзанна, — произнесла Кэсси. — Я в подробностях знаю, как он умер.
Пола расправила плечи:
— Погоди-погоди, ты знала, что он умер, и дала мне позвонить его родителям? Совсем рехнулась?
— Я пыталась тебя остановить.
— Да, — подтвердила Сюзанна, — она пыталась.
— Плохо пыталась!
— Его убили в Дубае после того, как я ушла из его гостиничного номера, — объяснила Кэсси. — Если хотите почитать об этом, открывайте сразу «Нью-Йорк пост». Полюбуетесь на меня заодно. Его настоящее имя — Алекс Соколов. Не Ильич. Соколов.
Она планировала заказать еще одну «Маргариту» и с некоторой тоской уставилась на симпатичную толстенькую бутылку трипл-сека за барной стойкой. Но, разглядывая лица подруг, когда те достали свои телефоны и начали читать о смерти американского трейдера в Дубае и разыскиваемой женщине на снимках с камер наблюдения, передумала. В кошельке у нее нашлись купюра в двадцать долларов и две по одному, что наверняка не покрывало ее счет. Она протянула деньги Поле, сказав, что ей очень жаль — ей и правда было жаль очень многих вещей, среди которых невозможность полностью оплатить свою часть выпитого в баре представлялся чертовски несущественным, — и попрощалась.
На следующее утро она не знала, чему больше удивляться — тому, что она спокойно проспала всю ночь, или тому, что ее по-прежнему не арестовали. И Ани не проявилась с вопросами о вчерашнем звонке родственникам Алекса Соколова.
Впрочем, день только начался.
Она встала и отправилась в приют для животных, как сделала бы в любое другое августовское воскресенье. Дорога до него прогулочным шагом занимала минут пятнадцать, и значительно меньше, если поторопиться. Но проходя мимо супермаркета, она снова отчетливо почувствовала, что за ней следят. Она напомнила себе, что такое же чувство появилось у нее на днях, что у нее просто галлюцинации. Но также она понимала, что у ФБР есть все причины установить за ней наблюдение. И наверняка найдутся другие люди, включая убийц Алекса, которые захотят узнать побольше о женщине со снимков из отеля «Роял финишиан».
При мысли о том, что эти люди — кто бы они ни были — о ней знают, по спине, несмотря на удушающую летнюю жару, пробежал холодок. Она остановилась и открыла пудреницу, чтобы посмотреть назад, почти надеясь увидеть Фрэнка Хаммонда или еще кого-то, чей вид кричал бы: «Я из ФБР!» Лучше так, чем безликий человек в очках и черной бейсболке.
Разве что тот тип как раз из ФБР. Вполне может быть. Она подумала, что и воздушные маршалы носят гражданскую одежду во время полетов.
Глядя в зеркальце, она не увидела на тротуаре никого особенного. Этим августовским воскресным утром дорожное движение было не слишком плотным, и среди такси, автобусов и фургонов Кэсси тоже не заметила ничего подозрительного. И все же она доверяла своим инстинктам. Опять же, есть такой дар миндалевидного тела — дар страха. Впереди, на углу, располагался магазин, двери которого выходили и на авеню, по которой она шла, и на перпендикулярную улицу, к которой она приближалась. Кэсси захлопнула пудреницу и вошла в магазин. Не купив себе даже чашку кофе, она пересекла помещение и вышла через другую дверь. В нескольких ярдах дальше по улице находилась химчистка, сегодня закрытая. Кэсси прижалась к стене, невидимая со стороны авеню, и принялась ждать. Медленно сосчитала до ста, прибавляя слово «Миссисипи» после каждой цифры, как ее учили в детстве. Потом, вместо того чтобы вернуться на авеню и продолжить путь к приюту, она прошла квартал на восток. На следующем перекрестке повернула на север. Крюк получился немаленький, но панику удалось приглушить.
Войдя в приют, Кэсси почувствовала себя в безопасности, хотя и понимала, что это неразумно. Арестовать ее могут где угодно. Приют для животных — не посольство какой-нибудь дальней страны, дающей убежище. Соответственно, если ее преследует кто-то еще, то они ее найдут. Их… компетенции очевидны.
Она сразу прошла в комнату для встреч, где жили коты и кошки постарше. Этим утром она насчитала восемь — хвостатые дремали в домиках и на лежанках, расположенных в книжных шкафах. Герцогиня и Дульчи все еще были здесь — пара одиннадцатилетних кошек, чей пожилой хозяин умер, а его сын не захотел забрать их к себе. (Кэсси не встречалась с человеком, который принес животных в приют, но ненавидела его и рассматривала его поступок как абсолютно омерзительный.) Кошки узнали ее голос, и когда она села на пол, сразу пришли к ней на колени. Она гладила их и шептала нежности, они мурлыкали в ответ — звук чем-то напоминал воркование голубей, — терлись о нее и вытягивали лапы. Кэсси показалось, кошки немного похудели с тех пор, как она была здесь в последний раз, и она надеялась, что они не отказываются от еды из-за тоски. Она достала из сумки угощение и облегченно улыбнулась: с аппетитом у кошек оказалось все в порядке.
Она вздохнула. Есть ли на свете место, где от нее больше пользы, чем в приюте? Есть ли на свете место, где она чувствует себя на трезвую голову счастливее, чем здесь? Она знала ответ на оба вопроса. Нет и нет.
Возвращаясь домой, Кэсси снова остро почувствовала, что за ней наблюдают. Видимо, так и есть. Она вспомнила историю, как единокровного брата северокорейского лидера убили быстродействующим нервно-паралитическим веществом средь бела дня в главном зале малайзийского аэропорта, и поймала себя на том, что старается держаться подальше от людей, идущих ей навстречу по тротуару.
И все же вскоре, без происшествий, Кэсси добралась до дома. И ее все еще не арестовали. Она села на диван и позвонила Ани.
— Ох, хотела бы я сказать, что вас сняли с крючка и все наладится, — откликнулась адвокат. — Может, просто нужно время.
— В таком случае я могу лететь в Рим? Если да, я ухожу из дома через час.
— Поезжайте.
— Ладно. Может, стоило бы там и остаться? — заметила Кэсси с оттенком иронии.
— Может быть, — согласилась Ани, но Кэсси понимала, что адвокат говорит не всерьез.
— Я выкинула вчера финт, — призналась она и рассказала Ани о происшествии в баре.
Но вместо того, чтобы отказаться от нее или хотя бы прочитать нотацию, Ани ответила так, словно ждала от клиентки любых закидонов. В ее голосе прозвучала нотка разочарования, но по большей части он был печален.
— Когда-нибудь вы ударитесь о дно, — сказала она. — Для большинства людей этим дном стал бы Дубай. Видимо, не для вас. Посмотрим.
— Я вляпалась? — спросила Кэсси.
— Из-за того, что позвонили Соколовым в Виргинию? Вероятно, не глубже, чем до звонка. Вам бы следовало устыдиться, но я не уверена, что вас вообще можно усовестить, Кэсси.
— Можно, — сказала она. — Правда можно.
— Просто…
— Что просто?
— Просто, пожалуйста, ведите себя как взрослая.
Укладывая чемодан, Кэсси позвонила Дереку Майесу.
— Авиакомпания ничего про меня не говорила? Например, что мне надо взять отпуск за свой счет? — спросила она. — Моей работе что-нибудь угрожает?
— Пока нет, — ответил он.
— В авиакомпании знают, что я — та женщина на снимках?
— Возможно. Если бы мне предложили угадать, я бы ответил, что да. Уверен, с ними связался кто-то из ФБР. Никто из авиакомпании на вас не выходил?
— Нет.
— Что ж, и мне они не звонили.
— Ваша племянница говорит, что мне следует махнуть на все рукой и лететь в Рим.
— Моя племянница очень умна. Слушайтесь ее во всем.
— Обязательно, — сказала Кэсси и немедленно вспомнила, что в пятницу, беседуя с агентами ФБР, все-таки не послушалась Ани.
Полчаса спустя она попрощалась с привратником Стенли, не понимая, что ее беспокоит: то ли августовская влажная жара, то ли раздражающее ощущение, что кто-то за ней наблюдает, прячась сразу за границей ее поля зрения. Кэсси наскоро прикинула, не поехать ли на метро до «Дикинсона», чтобы успеть на автобус экипажа, отправляющегося на рейс в Мадрид. Но поняла, что не в силах. Просто не сможет. Тогда она села в такси, стоявшее неподалеку от входа в ее дом. Инстинкт подсказывал, что следует попросить таксиста отвезти ее на Центральный вокзал, где она сядет на автобус до аэропорта, но эта перспектива ее тоже пугала. Не сейчас. Не сегодня. И хотя Кэсси не могла себе позволить такую поездку — с чаевыми получалось 75 баксов, — она попросила таксиста ехать в аэропорт. И там, в машине, с трудом пробивавшейся сквозь пробку, которая не рассасывается на скоростной автомагистрали «Ван Вик» даже в августе, даже в воскресенье, телефон Кэсси зазвонил. Незнакомый номер. Женщина на том конце поздоровалась и представилась репортером, но Кэсси немедленно забыла ее имя и вынуждена была переспросить минутой позже, потому что ее мозг сумел сосредоточиться только на названии таблоида, в котором работала журналистка. Придя в себя, она ответила, что ей нечего сказать, разъединилась, внесла номер в «черный список» и позвонила Ани Мурадян.
В конце концов Елена остановилась на «Нью-Йорк пост» по той простой причине, что в «Нью-Йорк таймс» подошли к этой истории более ответственно. Они поняли, что смерть Алекса Соколова не является терактом, и, судя по всему, двинулись дальше. Возможно, сейчас они готовят большую публикацию о менеджере хедж-фонда и связях «Юнисфер» с избранными представителями российских политических элит. Возможно, в ней прозвучат обычные намеки на коррупцию и преступность, а также упоминания о том, что Белый дом задолжал Кремлю. Но финансовые махинации хедж-фонда — предмет одновременно слишком сложный и слишком скучный, чтобы вызвать массовый читательский интерес. А если они готовят публикацию о том, насколько случайны и хаотичны смерти в деловых поездках вдали от дома? По мнению Елены, репортаж на эту тему мог бы получиться захватывающим и прекрасным, но он ни за что не завоюет популярность в эпоху «троллей». В эпоху массовых школьных расстрелов. В эпоху террористов-смертников.
Посеяв семена (закинув анонимное сообщение), она позвонила Виктору. Тот заканчивал ужинать, но ответил на звонок и вышел из ресторана. Елена задумалась, с кем он встречался, и забеспокоилась, когда он сам не назвал имя сотрапезника. Обычно он это делал, потому что рядом почти всегда оказывался человек, с которым Елена была знакома или, по крайней мере, о котором слышала. Еще один признак масштабности проблемы, в которую она влипла. Виктор ей не доверял. Во всяком случае, доверял не полностью.
— Ты собираешься лететь вслед за бортпроводницей? — спросил он.
— В Италию?
Она услышала в собственном голосе скепсис, а не покорность (так получилось рефлекторно) и сделала глубокий вдох, чтобы усмирить свои эмоции.
— Да, раз уж она туда направляется.
— Нет, я не планировала, — призналась Елена.
Все-таки она не пилот и не бортпроводница, ее организм совсем не пришел бы в восторг от перелета на восток в Рим сразу после недавнего перелета на запад из Дубая.
— Тебе стоило бы рассмотреть такой вариант.
«Тебе стоило бы». Пассивно-агрессивная форма как она есть. За этой фразой стояла угроза, практически незавуалированная, а еще в ней содержалось послание. Елена ответственна за Боуден. Она устроила весь этот бардак. Терпение людей на исходе.
— Вы хотите, чтобы я доделала работу в Риме? — спросила она осторожно.
Елена услышала, как он прикуривает сигарету и втягивает дым глубоко в легкие.
— Знаешь, идея с самоубийством мне понравилась. И в некотором смысле, для него больше подходит Рим, чем Нью-Йорк. Только убедись, что прошло достаточно времени и рой журналистов хорошенько ее покусал. Что, так сказать, установилась причинно-следственная связь. Самоубийство в римском отеле после публикации в «Нью-Йорк пост». Просто идеально.
— Значит, я лечу.
— Только не попади на ее рейс.
— Виктор…
— Да?
Она чуть не сказала, что не вчера родилась. Ей очень хотелось защититься и хотя бы слегка намекнуть на свое раздражение, вызванное требованием снова пересечь Атлантику. Но она знала, что проявлять непокорность в ее ситуации опрометчиво, поэтому просто сказала:
— Вы совершенно правы. Сделаю все возможное, чтобы попасть на другой рейс.
Это был дипломатичный ответ, и она ненавидела себя за него.
Она полетела из Ньюарка, поскольку Боуден была приписана к аэропорту Кеннеди. Не стоило рисковать случайной встречей в терминале на Лонг-Айленде.
Сотрудники службы безопасности остановили ее для досмотра, ощупали и прошлись металлодетектором. Охранник открыл ее кожаную сумку и прокомментировал как парик, так и соломенную шляпу с фальшивыми прядями, прикрепленными по бокам и сзади. Елена объяснила, что это для ее сестры в Орвието, у которой вот-вот начнется курс химиотерапии. По ту сторону рентгеновских сканеров пассажиры натягивали ботинки, кеды и босоножки, кто-то, как цапля, подпрыгивал на одной ноге, обувая вторую.
Мгновение спустя, перекладывая парик и соломенную шляпу в сумке так, как было удобно ей, а не как запихал охранник, она задумалась: если придется это надеть завтра или послезавтра, вспомнит ли кто-то в аэропорту Ньюарка женщину, в сумке которой лежали эти предметы маскировки? Вряд ли. Все были слишком поглощены поисками взрывчатки в подошвах.
На вечернем воскресном рейсе в экономклассе пустовало лишь несколько кресел, включая то, рядом с которым сидела Елена. После знакомства с Боуден в номере Алекса ее интерес к бортпроводникам усилился как никогда, и теперь она почти с любопытством наблюдала за стройной блондинкой со спортивными ногами, которая шла по проходу, толкая тележку, и спрашивала пассажиров, что они будут пить. Время от времени она отвечала и на вопросы вроде: когда приглушат свет в салоне и можно ли получить дополнительную подушку или плед.
Тележка поравнялась с Еленой, и бортпроводница взглянула на нее сверху. Елена в очках без диоптрий в черепаховой оправе, купленных месяц назад в магазине костюмов, оторвалась от своего журнала «Вэнити фэйр» и задержала на блондинке взгляд лишь настолько, сколько требовал хороший тон (грубость запоминается). Она попросила (пожалуйста) диетическую колу безо льда. Уголком глаза она наблюдала, как женщина наливает напиток в пластиковый стакан, и отметила, что ногти бортпроводницы покрыты лаком почти такого же красного оттенка, как у нее.
Засунув журнал в карман переднего кресла, она опустила столик, потом вошла в беспроводную сеть самолета и немедленно загрузила сайт «Нью-Йорк пост». Вот она, публикация, во всей красе! Несколько секунд Елена всматривалась в имя Кассандры Боуден, словно слоги складывались в заклинание, а два слова стали эпонимом. Она едва не забыла, что именно связывает ее с бортпроводницей. Елена моргнула, пытаясь сосредоточиться.
Боуден не дала никаких комментариев, ФБР тоже, но анонимный источник в полиции Дубая сообщил, что Кассандра Боуден из Нью-Йорка как минимум представляет интерес для правоохранителей. Другая проводница подтвердить происшествие не смогла, но сообщила, что Боуден «любит потусить» и «немного сумасбродная». Она добавила еще кое-что, на первый взгляд противоречивое, но для Елены ее слова выглядели весьма логично, к тому же женщине перед интервью наверняка подсказали, что говорить: «Кэсси милая, и она одиночка. Часто ходит в приют для животных, потому что правда любит бездомных кошек. Думаю, периодически она впадает в такую же депрессию, как у них. А во время работы она не всегда кутит где-то до часу ночи, порой запирается в своем номере и спит. Я хочу сказать, наша работа слишком многого требует, Кэсси подзаряжается как может».
Елена знала, что людей, склонных к загулам, бросает из крайности в крайность. Она понимала, что человеку иногда просто хочется спрятаться в норку, и тогда он заворачивается в кипенные простыни в «Хилтоне» или поглаживает шерстку столь же нуждающейся во внимании, столь же несчастной кошки. Но Елена сомневалась, что Боуден и правда пребывает в депрессии, — просто авторы публикации искусно обходят правду из практических соображений.
В статье также цитировали слова адвоката — женщина по имени Ани Мурадян утверждала, что Боуден сотрудничает со следствием и не имеет никакого отношения к смерти Алекса Соколова. И наконец, представитель авиакомпании заявлял, что бортпроводнице не предъявлены обвинения ни в ОАЭ, ни в США, что политику компании она не нарушила. Следовательно, без комментариев.
Тем не менее «Пост» придумала прозвище и для Боуден, и для преступления. Поскольку женщина со снимков больше не была загадкой, то и довольно обобщенная кличка «черная вдова» ей уже не подходила. Теперь, когда стала известна ее профессия, журналисты окрестили ее «убойная бортвертихвостка».
Не бог весть как умно, подумала Елена, но в целом неплохо. Есть ритм и созвучие, а главное — авторы прозвища объединили распущенность и убийство.
Елена закрыла сайт и откинулась на спинку кресла. Подумала о коротком знакомстве с Боуден, пьяненькой и одуревшей от алкоголя (хотя Алекс был не лучше), в Дубае. Впрочем, она казалась довольно доброй и веселой.
И тут Елену осенило — она вспомнила, как напрягся Алекс, когда Боуден упомянула место работы ее зятя. Прозвучало название военной базы. Дело в том, сказала тогда Боуден, что он больше инженер, чем военный.
Елена поморщилась. Как она могла такое упустить? Это же очевидно! Соколов все знал. Он знал о зяте Боуден. Видимо, она сказала что-то в самолете, и он немедленно сложил два и два. Вот почему он привел Боуден в свой номер. Может, все и закончилось попойкой и бардаком, но начиналось-то иначе. Не Боуден соблазнила Соколова — фактически это он ее соблазнил. Поступок, показывающий одновременно и блеск его ума, и наивность. Курьер — кем бы он ни был, ведь Виктор ни при каких обстоятельствах не раскрыл бы его личность Елене, строжайше следуя принципу минимальной осведомленности и секретности, присущих шпионскому ремеслу, — почувствовал внимание ФБР и забеспокоился. Тогда Виктор завербовал Соколова, предложив поучаствовать в передаче, на что тот с радостью согласился, зная, насколько серьезны его проблемы с русскими клиентами. И тут в его жизнь входит некая бортпроводница — у нее родственные связи в «Блю-Грассе», и она наверняка нуждается в деньгах. Должно быть, все в облике Боуден кричало Соколову: «Завербуй меня!» Она была идеальной фигурой, чтобы привести к «Казакам» психа, готового оснастить беспилотники химическим оружием.
Отец Елены придерживался правила, которое, по его словам, сослужило ему хорошую службу и до, и после коллапса: доверяй своим инстинктам. Говорил, оно спасало ему жизнь во время службы в КГБ и спасало его богатство, когда он оттуда ушел.
Тележка с напитками проехала дальше, но тут словно из ниоткуда появился еще один бортпроводник. Красивый парень с гривой угольно-черных дредов, затянутых сзади в безупречный хвост, предложил Елене долить напиток в ее стакан.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — ответил он с улыбкой. — Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится.
Она подняла стакан в знак благодарности, но мыслями уже унеслась далеко. Ничего страшного на самом деле не произошло и ничего не изменилось, уверяла она себя. Но в глубине души зажегся и замигал красный маячок.
В цифровую эпоху новости распространяются быстрее летучих вирусов, и хотя Кэсси не знала никого из членов экипажа, летевшего ночным рейсом в Рим, они ее знали. Все они прочитали статью со своих телефонов по дороге в аэропорт, или при прохождении проверки на безопасность, или в ожидании посадки. Ссылки на публикацию им переправили друзья, родственники и коллеги, увидев ее в «Фейсбуке» или «Твиттере». Еще бы. Ведь героиня работает в той же авиакомпании, что и они.
И хотя на ее форменном платье не была вышита красная «А» — правила авиакомпании этого не допускают, мрачно подумала Кэсси, — все настороженно за ней наблюдали, и она чувствовала себя Эстер Прин из «Алой буквы». Нет, у всего этого безумия русский флер. Анной Карениной, поправила себя Кэсси. Но конечно, Анна никого не убивала. Она лишила жизни только себя.
Старший бортпроводник — сорокалетний мужчина по имени Брендон, поджарый и строгий, в свободное от работы время он руководил занятиями на тренажерах, — спросил, сможет ли она работать. Да, ответила она. Само собой. Публикация не стала для нее неожиданностью. И добавила — она столько раз это повторила за те полчаса, когда экипаж прошел по телетрапу и приступил к подготовке самолета, что сама себе поверила, — что Алекс Соколов был жив, когда она покидала его номер. Понятия не имею, кто его убил, подчеркнула она убежденно, впрочем пребывая в уверенности, что ей это известно. Алекса убила или Миранда, или какой-то ее знакомый. Эта женщина имеет отношение к преступлению.
Возможно даже, Миранда наняла того парня в черной бейсболке.
К несчастью, время от времени на нее все еще накатывали сомнения — может, она зря обвиняет Миранду, потому что сама же и убила Алекса Соколова? Чаще всего, когда такое происходило, ей удавалось отвести свой разум от края пропасти. Просто в течение многих лет на утро после загула ей пересказывали отвратительные подробности ее поступков, совершенных по ту сторону провала в памяти.
«Кэсси, ты что, не помнишь, как пинала музыкальный автомат? Ни с того ни с сего взбесилась, что в нем нет песен Тейлор Свифт. У тебя утром нога, часом, не болела?»
«Подруга, ты стонала, как порнозвезда. Народ из соседней квартиры колотил в стену».
«Ты чуть не отдала бездомному чуваку все свои кредитки, Кэсси, все до единой. Чуть не вывернула свой кошелек. Мило, конечно, но тупо».
«Ты назвала это „Гудини-бикини“. Сняла с себя верхнюю часть купальника и норовила стащить нижнюю».
Однажды Пола, протрезвев, начала причитать, что одной из них суждено умереть от несчастного случая. Видимо, именно это пишут коронеры в свидетельствах о смерти, когда люди гибнут в результате какого-нибудь монументально глупого поступка, обычно по пьяной лавочке. Тонут, падают с крыш или скатываются с лестниц. Пола тогда пошутила, что это не худший способ уйти из жизни.
Члены экипажа довольно быстро почувствовали неловкость. Обычно они беззаботно болтали и задавали друг другу простые вопросы, желая получше познакомиться. Но как вести светские беседы с персоной, которой интересуется полиция в связи с расследованием убийства в Дубае? Кэсси все понимала. Ее ни в коем случае не превращали в парию, но как в разговоре переключиться с убийства фондового менеджера на вопрос о хобби?
«Да, у меня есть хобби, — ответила бы она. — Я выпиваю. Хочешь секрет „грязного мартини“? Брось в стакан кубик льда, плесни немного воды, вермута и маринада из-под оливок».
И все-таки вот уже три часа ей удавалось нормально выполнять свою работу. На этом рейсе ей достались бизнес-класс и коллега примерно ее возраста по имени Макайла — просто героически компетентная, что очень помогло. Она во всем опережала Кэсси на шаг, обеспечивая пассажиров горячими полотенцами и подогретыми орешками, открывая бутылки с вином. Она осторожно — очень осторожно — помогала Кэсси, когда они разогревали контейнеры со стейками, лососем и ризотто. Представляясь, Кэсси использовала свое второе имя, Элизабет, и просила пассажиров называть ее Элли. Она сняла бейдж со своим именем, что технически было нарушением правил авиакомпании, но в этот вечер ей было наплевать. Просто наплевать. Наверняка вон тот пузатый мужик в уродливой жаккардовой рубашке с короткими рукавами узнал Кэсси, но он путешествовал один и не потрудился поделиться своим открытием ни с кем в самолете. Он просто многозначительно таращился на нее, будто говоря: «А я знаю! Это наш с тобой секрет».
И вот теперь, где-то над темной Атлантикой, когда большинство пассажиров начали засыпать, ей впервые удалось опуститься на откидное сиденье и уставиться в телефон. Чтобы читать и перечитывать статью. Чтобы увидеть собственное «без комментариев», звучавшее чрезвычайно подозрительно во всем этом кошмарном контексте. А также искусный ответ Ани Мурадян, которой удалось защитить свою клиентку и отвести обвинения.
Не удержавшись, Кэсси просмотрела комментарии читателей — в основном в них мелькали какие-то глупости. Лишь в некоторых комментариях звучали обвинения, но все были жестокими и очень обидными. Она посмотрела, как ее сага обсуждается в социальных сетях. Потом вернулась к своей электронной почте, где ждали письма от Ани Мурадян и Розмари. Сестра писала, что она не понимает, как Кэсси могла не рассказать ей о происходящем — или по телефону сразу после возвращения в США из Эмиратов, или лично в субботу. В конце концов, они провели вместе целый день, подчеркивала сестра. Она злилась, печалилась и беспокоилась. Между строк читалось осуждение, и Кэсси знала, что заслужила каждое нелестное слово.
А еще пришло письмо от Джиллиан. Подруга, конечно, написала его с добрыми намерениями, но ее шутка вызывала отвращение — мол, как, наверное, плох был этот парень в постели, если ты перерезала ему глотку.
Брендон, Макайла и остальные члены экипажа оставили ее в покое, без сомнений прекрасно понимая, с чем она столкнулась.
Она искренне не знала, что хуже — интернетовские остроты или интернетовская ненависть. В сети было много и того и другого, и все дышало злобой и сексизмом. В статье не содержалось информации о ее признании (квазипризнании, если быть честной с собой) агентам ФБР в том, что она действительно провела ночь с Алексом Соколовым, и никто из ФБР не слил эти сведения. Но статья предполагала именно это на основе снимков с камеры наблюдения и интервью с сотрудником отеля, утверждавшим, что он видел бортпроводницу в обществе убитого бизнесмена.
Она прихлебывала колу, чтобы успокоить желудок, но мечтала о чем-нибудь покрепче.
Кэсси вздохнула. Она не осмелится на выпивку. Не сегодня.
Самым странным, как она решила, в статье были слова отца Алекса. Он довольно прямо выразил веру в то, что ФБР и полиция Дубая найдут убийцу. Он прекрасно описал своего сына — как мягок был Алекс, как «по-детски» увлекался цифрами и как сумел построить карьеру на своем увлечении. И после всего этого Грегори Соколов без наводящих вопросов сообщил, что считает поразительными и ничем не обоснованными обвинения сына в шпионаже.
Подобная мысль много раз приходила Кэсси в голову, проклюнувшись из зернышка, посаженного Дереком Майесом во время их совместного завтрака. Но отец Алекса, казалось, возражал излишне громко. Более того, раньше Кэсси не осознавала, что это соображение может быть популярно. Однако теперь, погуглив Соколова, она обнаружила инсинуации и слухи, расцветшие внезапно, как одуванчики по весне. На нее в изобилии посыпались досужие рассуждения, что он работал на ЦРУ, «Моссад», Ми-6 и ФСБ. Мелькали даже конспирологические теории, что он входил в тайный отряд убийц, значительно более страшных, чем сотрудники ЦРУ или ФСБ, что он отчитывался напрямую перед американским или российским президентом. Она увидела названия таких подразделений: «00» (британская), «Казаки» (русская), «Феникс» (американская) и «Кидон» (израильская). Ничто из этого никак не вязалось с молодым человеком, с которым она ужинала в Дубае, с нежным парнем из Виргинии. Ради всего святого, бедняга обожал деньги и цифры! Ему нравились книги девятнадцатого века. Да она сама наверняка знает об оружии больше, чем знал он.
Но у него действительно была русская фамилия. Русские увлечения. Русский одеколон, книги и алкоголь.
Кэсси заметила, что рядом с ней стоит, улыбаясь, стройная молодая женщина в легинсах с леопардовым принтом, которые неприятно напомнили роскошные банные халаты в отеле «Роял финишиан». Кэсси предположила, что пассажирка хочет пройти мимо нее в туалет. Ее волосы, темные и длинные, были расчесаны на прямой пробор. Глаза смотрели немного сонно. Но она никуда не пошла. Вместо этого она облокотилась о ручку рядом с наружной дверью — ту самую ручку, прикрепленную к фюзеляжу, за которую бортпроводнику полагалось держаться в момент эвакуации, чтобы паникующие пассажиры в потасовке не вышвырнули его наружу.
— Туалеты свободны, — подсказала Кэсси незнакомке.
Та кивнула, но не сдвинулась с места.
— Просто решила размять ноги, — пробормотала она. — Что в мире происходит?
— В данный момент ничего. Слава богу. В основном обычное предвыборное безумие.
— Мне нравятся дни, бедные на события. Это значит, ничего не взорвалось ни в одном уголке планеты. Никто не бомбил больницу на Ближнем Востоке. На школу в Кентукки не напал псих с автоматом.
— Я выросла в Кентукки, — сказала Кэсси.
— Я никогда там не была. Слышала, очень красивые места.
— Да.
— Меня зовут Мисси.
— Привет. Я Элли.
— Можно тебя кое о чем спросить, — она сделала паузу, прежде чем произнести имя, — Элли?
Кэсси ждала. Обычно, обращаясь к ней посреди рейса таким умиротворенным тоном, пассажиры задавали какой-нибудь безобидный вопрос о ее работе. Им не спалось и хотелось поболтать, например, об истинном чуде авиации, возможности летать, становившемся для них реальностью в моменты, подобные этому.
— Конечно.
— Когда ты подливала мне вино за ужином…
— Давай, спрашивай.
— У тебя дрожали руки. А сейчас кажется, будто ты вот-вот расплачешься.
— И в чем вопрос?
— Зачем ты себя мучаешь, все это читая? Я веду блог о стиле для «Энтайсмент», там нет никаких криминальных новостей, но и я получаю в интернете свою порцию дерьма. Может, даже больше. Люди обзывают друг друга жирдяями и шлюхами. Критикуют манеру одеваться. Я знаю, кто ты, и знаю, что о тебе пишут. Думаю, я прочитала те же статьи и комментарии, что и ты. Эта дрянь абсолютно токсична. Может, лучше ты, не знаю… скачаешь какую-нибудь книжку и почитаешь ее вместо этих гадостей?
— Вообще-то, у меня с собой есть обычная книга, — ответила Кэсси на автомате.
— Вот и хорошо, — кивнула Мисси. — Окажи себе услугу, побудь какое-то время офлайн.
Что это — доброта или наглое вторжение, издевательски ухмыляющееся из-за плеча доброты? Но взгляд Мисси был мягким.
— Мои родители — мозгоправы, — пояснила она. — Я знаю, что такие разговоры, даже из благих побуждений, могут закончиться форменной катастрофой. Так что прости, если мой совет бесполезен. Но ты выглядела такой… отчаявшейся. Я не могла сидеть сложа руки.
— Все в порядке, — сказала Кэсси, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Хороший совет.
— Ты знала, что люди плачут в самолетах чаще, чем где бы то ни было?
— Не знала как факт, но, проработав здесь столько лет, могла бы догадаться.
— Да уж, наверняка ты понимаешь в этом лучше меня. Дело в том, что в самолете ты часто один. Или в стрессе. Или только что получил некий значимый опыт. Книги и фильмы глубже трогают на высоте десяти тысяч метров.
— Ты права.
Кэсси выдавила на пальцы дезинфицирующее средство, втерла его в кожу и смахнула слезы с щек.
— Ты удалила свой «Тиндер»?
— Еще нет.
— Так удали. Просто сотри, и все. Удали «Тиндер», «Фейсбук», «Инстаграм», «Твиттер». «Твиттер» первым делом. Все, что у тебя есть. Возьми паузу.
Кэсси шмыгнула носом:
— Хороший совет. Я так и сделаю. Спасибо тебе.
Мисси улыбнулась — ее улыбка была прекрасна. Кэсси встала и обняла свою новую знакомую, удивляясь, почему у нее нет таких подруг — подруг, общение с которыми не ограничивается разговорами о выпивке и последствиях пьянства, — и мечтая продлить это объятие до посадки.
Когда Мисси вернулась на свое место, Кэсси последовала ее совету и взяла паузу. Она не просто удалила свои аккаунты в соцсетях, а вообще стерла приложения с телефона.
Потом дочитала повесть Толстого, которую отложила несколько дней назад. К ее немалому удивлению, название «Семейное счастье» оказалось вовсе не ироничным. Она поплакала над финалом. Маша, подумала она. Маша. Какое красивое имя.
Многие рейсы из США приземляются во Фьюмичино примерно в одно время — поздним утром. Очередь на паспортный контроль состояла далеко не только из американцев, но так почему-то казалось. Кэсси расслышала в толчее южный акцент, акцент Новой Англии и нью-йоркский.
Члены экипажей стояли в отдельной очереди, поэтому продвигались быстрее, чем пассажиры.
Кэсси шла рядом с Макайлой, они только что миновали паспортный контроль и двигались к залу с багажными транспортерами (куда им не нужно было заходить), а потом к выходу, где их ждал микроавтобус до гостиницы. Макайла рассказывала о вегетарианском ресторане на Виа Маргутта, который ей нравился, и предлагала вместе поужинать. Чемодан Кэсси слегка заносило в сторону — кажется, что-то неладно с одним колесиком. Она старалась прислушиваться к словам коллеги, но мысли ее блуждали — что там происходит сейчас в Нью-Йорке и Дубае? Да, большинство ньюйоркцев спят, но ФБР вряд ли. Мысленно она представляла, как следователи ФБР и детективы в Дубае пишут друг другу электронные письма и сообщения, обмениваются закодированными файлами. Ее фотографиями. Видео с ней. Возможно, ее письмами, скачанными с серверов. Протоколами допросов сотрудников отеля.
Она представила, как кто-то (возможно ли такое?) копается на городской свалке за пределами Дубая в поисках вещей, которые она выбросила. Может, они увеличили изображение ее сумочки и ищут точно такую в горах мусора где-то в пустыне. А может, ищут пропавшие гостиничные полотенца. Или нож. Ведь мог же коронер на основании имеющихся данных определить, чем зарезали Алекса, ножом или разбитой бутылкой, по характеру раны? Наверное. Она твердила себе, что никто никогда не обнаружит такой маленький предмет, как дамская сумка или осколок стекла, в столь огромном городе, как Дубай. Подобные мысли ее беспокоили, но по большей части ей удавалось приглушить свои страхи.
Тут Кэсси замерла и схватила Макайлу за руку. Там, в дальнем конце зала паспортного контроля, за многочисленными рядами пассажиров не из Европейского Союза (в основном американцев, прилетевших в понедельник утром по делам, хотя в толпе определенно стояли и отпускники, и люди с паспортами других европейских стран), Кэсси увидела женщину с каштановыми волосами, уложенными во французский пучок. В этот момент женщина убирала в сумочку очки в черепаховой оправе, на плече ее висел красивый саквояж из телячьей кожи. Когда путешественница подняла взгляд, Кэсси убедилась, что знает ее. Она не сомневалась ни секунды. И шепотом выругалась себе под нос:
— Вот дерьмо! Миранда!
Елена знала, что Запад воспринимает президента Российской Федерации как злодея из фильмов о Джеймсе Бонде. Ради всего святого, этот парень опаивает своих врагов радиоактивным чаем! Его спецслужбы взламывают почту американских политических партий и публикуют переписку, чтобы повлиять на президентские выборы.
На него смотрят как на персонажа одновременно опасного и комичного. Относятся к нему серьезно — весьма серьезно, — но насмехаются за глаза.
Также она знала: хотя пару лет назад граждане Канады принимали у себя иммигрантов-мусульман во время худшего из кризисов, вызванных наплывом беженцев, тем не менее большинство обычных американцев предполагает, что ислам — синоним ИГИЛ. Они убеждены, что любая мечеть — не важно, в Фаллудже или во Флориде — создает питательную среду для террористов-смертников, и обзаводятся полуавтоматическим оружием. Они убедили себя, что, купив винтовку и спрятавшись за стенами, они будут в безопасности.
Хотелось бы Елене, чтобы все было вот так просто. Она вспомнила слова, сказанные ей когда-то в Сочи другом отца, сотрудником ФСБ, когда тот прощупывал почву, выясняя, можно ли ее завербовать.
— Мы живем в ужасную эпоху, когда идиоты ведут слепых. Возможно, я не очень удачно перефразирую Шекспира, но уверен, ты меня поняла. Этот мир — сумасшедший дом, Елена. Всегда таким был и всегда таким будет. Сложно устроенный сумасшедший дом. Сейчас у нашей страны есть шанс стать лучшей. После всего, через что нам довелось пройти. После всего, что пришлось пережить нашему народу. Но планка очень низкая.
И тем не менее холодная война закончилась. По крайней мере, в том смысле, в каком отец Елены и ее дед воспринимали это понятие. А мировая война не началась. Пока. В Соединенных Штатах и России разрастался национализм — как следствие, страны все чаще задирали друг друга. Поначалу серьезных конфликтов не возникало. В свое время Соединенные Штаты лили крокодиловы слезы по жертвам в Алеппо, понимая при этом, что Сирия — так же, как Украина и Крым, — не их вотчина, а вотчина России. Так что долгое время никто в Северной Америке, кроме оппозиционных авторов, особо не беспокоился, даже когда Российская Федерация разместила ядерные ракеты «Искандер» в Калининграде, до Второй мировой называвшемся Кенигсбергом.
Господи боже, да половина американцев убеждены, что их собственный президент — марионетка русских!
Правда заключалась в том, что лишь немногие в Индианаполисе или Канзас-Сити встревожились, когда русские взломали компьютерную систему Агентства национальной безопасности. Никто не потерял сон, когда они завербовали контрактника агентства, прятавшего у себя в кладовке коробки с папками, как некоторые люди берегут старые журналы «Лайф», фигурки персонажей «Звездных войн» и фарфоровые статуэтки сиамских кошек.
Но все изменилось.
Елена думала так: если и есть на Земле лоскуток суши, способный разжечь следующую мировую войну, то это Сирия. Да, Северная Корея располагает баллистическими ракетами и ядерным оружием, тогда как сирийская армия деградировала до такой степени, что часто, очень часто сбрасывает с вертолетов кустарные бомбы. Но в небе над Сирией тесно, а потоки беженцев привели Запад к краю пропасти. Нации, великие и малые, в ужасе перед безумными самоубийцами — иногда местными, иногда приезжими, — которые приматывают к груди взрывчатку, или берут в руки автоматы, или просто на очень большом грузовике утюжат толпу. Утюжат так, словно пешеходы — не более чем стайка енотов, пересекающих деревенскую дорожку тихой ночью. Они, ходячие мины, появляются ниоткуда и уничтожают несчастных мужчин и женщин вокруг себя в ночных клубах, аэропортах и кинотеатрах. Они убивают людей десятками и сотнями. Бессистемно. И убивают себя.
Можно ли сказать, что эти психи хуже сирийских солдат, бросающих бочковые бомбы с вертолетов? Наверное, но только потому, что они самоубийцы. Сирийская армия сбрасывает бомбу, например, на район проживания мятежников, дожидается, пока спасатели не начнут вытаскивать своих соседей из-под обломков, и сбрасывает вторую. Бочковые бомбы убили в десятки тысяч раз больше мирного населения, чем химическое оружие.
Но именно химическое оружие заставляет избирателей в Мюнхене, Манчестере и Миннеаполисе обратить внимание на происходящее. Появляются видео, где дети задыхаются и умирают, где взрослых тошнит и изо рта у них идет пена. Если хочешь, чтобы тебя заметил Белый дом, — убей детей зарином. Доставь отравляющее вещество ракетами класса «земля — земля» или сбрось с МиГа.
Российские дроны медленно передвигаются в том же пространстве, что и американские. Операторы на земле удаленно перемещают их к цели, и беспилотники отправляют на базу видеоснимки и координаты. Так было на Украине, так было в Сирии. Российские дроны, конечно, далеко не примитивны, однако, в отличие от американских и китайских моделей, могут заниматься только разведкой.
Представьте, сколько денег можно сэкономить, если не тратить их на безопасность пилота. И при этом вы сохраняете возможность терроризировать мирное население с помощью инструментов варварских, как бочковые бомбы, и бесчеловечных, как зарин.
Иногда, глядя на Виктора или на фотографии президентов в Вашингтоне, Москве и Дамаске, Елена мрачно говорила себе: «Вот где все концы. Здесь».
Но увы, обратного пути просто не было.
Поэтому она делала, что могла, — не так уж много, на самом деле. И возможно, ее работа не стоила той дани, которую Елена платила собственным душевным здоровьем.
Но в отличие от террористов, анархистов и джихадистов, она по-прежнему могла сосчитать по пальцам одной руки всех людей, которых казнила (правда, задействовать бы пришлось все пальцы). Большая часть ее работы — та, к которой она надеялась приступить в Дубае после смерти Соколова, — носила скорее бюрократический характер. Она не смогла бы рассказать ни Виктору, ни кому бы то ни было еще, что подчас ненавидела себя, даже если (как было до сих пор) все мертвецы на ее совести заслуживали смерти. Возможно, даже Соколов. Обе стороны с этим согласились бы.
Впрочем, по поводу Соколова она была уверена меньше всего. Говоря объективно, он не воплощал собой зло. Тем не менее ему нельзя было доверять. Не следует красть у Виктора. И все-таки он не был похож на подонка, которого она казнила в Латакии, или на кретина, которого прикончила в Донецке. Соколов просто ступил в бурные воды, в которых надеялся удержаться на плаву. Он скорее походил на Елену — такая же пешка. D2 или E2 на шахматной доске. Пешка, которой делают ход, чтобы атаковать слоном. Пешка живет недолго. Соколов сделал свою работу, что-то перевез. Она сделала свою работу — убила его. Убила по одной-единственной причине — ее попросил об этом Виктор.
Она закрыла глаза, слушая в темноте успокаивающий гул двигателей. Ей хотелось вернуться назад во времени. Вернуться в ту ночь, в отель «Роял финишиан».
Нет, ей хотелось вернуться в тот момент, когда она позвонила Соколову, прежде чем отправиться к нему.
«Алекс, привет! Я так рада, что мы завтра встретимся. Ты один?»
Вот этот последний вопрос. Ей приходило в голову его задать. Следовало так и сделать. Он бы ответил: «Вообще-то, нет. Со мной новая подружка. Но ты все равно приходи, пожалуйста».
И она бы не пошла. Она бы подождала. Может быть, она отправилась бы в «Роял финишиан» позже той ночью. А может, нет. Может, разобралась бы с Соколовым днем. Или следующей ночью.
Увы, в прошлое не вернуться. Остается идти вперед. Делать свою работу. Исправлять последствия того, что она натворила, а потом рассматривать имеющиеся у нее варианты.
Re: АЛЕКС СОКОЛОВ
ДАТА: 6 августа 2018 года
Полиция Дубая известила нашего атташе по правовым вопросам в ОАЭ, что этим утром в 9:15 по местному времени сотрудница из обслуживания номеров в отеле «Роял финишиан» обнаружила возможную дополнительную улику в расследовании убийства Алекса Соколова.
ИЛМА БАКРИ, сотрудница отеля, пылесосила северо-западный коридор на пятом этаже. Заглянув за диван, она нашла на полу тюбик губной помады и коробочку бальзама для губ с логотипом авиакомпании, в которой работает КАССАНДРА БОУДЕН. Такие бальзамы входят в дорожные наборы для пассажиров первого класса.
Без образцов ДНК и отпечатков пальцев мы не имеем возможности определить, принадлежат ли эти предметы КАССАНДРЕ БОУДЕН, но полиция Дубая сохранила их в качестве предполагаемых улик.
По пьяной лавочке Кэсси была не прочь устроить бедлам. Впрочем, она обладала исключительной способностью совершать дурацкие поступки и на трезвую голову. Наглядный пример? Пятничная беседа с агентами ФБР на Федерал-плаза. Но она понимала, что не сможет добраться до Миранды, пока та стоит в очереди на паспортный контроль.
Возвращение в зал паспортного контроля невозможно — это не просто заплыв против течения, это заплыв в сторону стены, состоящей из стеклянных и стальных кабинок, узких проходов и толпы вооруженных людей, чья работа — выявлять (и останавливать) потенциальных террористов. И хотя Кэсси отчаянно хотелось вломиться в толпу, зубами и когтями пробить себе путь к Миранде, она не осмелилась. Ее задержат, возможно, даже арестуют до того, как она доберется до этой женщины. Но она пришла в такое возбуждение, что ее заметно трясло. Не отрывая взгляда от Миранды, она сказала Макайле:
— Можно тебя кое о чем попросить? Задержи экипаж ненадолго. Подождите меня, ладно? И не могла бы ты присмотреть за моим чемоданом?
— В чем дело? — спросила коллега.
— Там в очереди к шестой кабинке стоит одна женщина. Мне нужно с ней поговорить.
Кэсси призадумалась — откуда взялись очки, которые Миранда у нее на глазах убрала в сумочку? Во время их встречи в Дубае Миранда очки не носила. Возможно, просто не стала надевать контактные линзы в ночной рейс, чтобы поспать. Или это очки для чтения. Не важно. Кэсси предположила, что на фото в паспорте Миранда без очков — может, поэтому и сняла их сейчас, когда на нее взглянул пограничник, сравнивая живую Миранду с изображением в темно-синей книжице.
Если она темно-синяя. С таким же успехом паспорт может быть красным, черным или зеленым. Кэсси исходила из предположения, что эта женщина — обычная американка с обычным паспортом. Возможно, нет. Возможно, она не американка. Или у нее вообще дипломатический статус.
— Ты о ком?
Не желая долго объяснять Макайле, кто такая эта пассажирка, Кэсси ответила просто:
— Да так, одна тетка из Дубая. Имеет отношение к потоку дерьма, который на меня обрушился.
Все, что нужно, — произнести слово «Дубай», и любой член экипажа тут же догадается, о чем идет речь. Фразу про поток дерьма она добавила рефлекторно в кратком приступе жалости к себе. Но в этом не было необходимости — все уже придумали для себя теории о том, что могло или не могло произойти в Дубае, что натворила или не натворила Кэсси. Из одного только праздного любопытства они ее здесь не бросят.
Проследив, как женщина остановилась перед пограничником и как он поставил штамп в паспорт (цвет обложки так и остался загадкой), Кэсси побежала к узкому коридору, из которого пассажиры выходили в зал выдачи багажа, раздосадованная тем, что ради этого пришлось оторвать взгляд от Миранды. Но у нее не было выбора, она не могла позволить Миранде затеряться в толпе путешественников, которым не нужно было получать багаж. Обычная после рейса усталость исчезла, глаза Кэсси горели, и она не думала, что скажет, что спросит. Она и так знала. Знала!
Кэсси отправила Ани сообщение: мол, понимаю, в Нью-Йорке глубокая ночь, но я сейчас во Фьюмичино и вот-вот потребую объяснений от Миранды.
Она собиралась спросить, кто такой на самом деле Алекс Соколов и кто такая сама Миранда, раз уж совершенно, черт возьми, очевидно, что она не работает в его хедж-фонде. Отчасти Кэсси понимала, что играет с огнем. Если Миранда убила Алекса, кто знает, как она поступит, будучи загнанной в угол? Но Кэсси была готова. Скорее всего, противница не вооружена, раз только что сошла с борта, совершившего трансконтинентальный перелет. И даже если она как-то протащила в самолет оружие, не пустит же она его в ход между багажными транспортерами в забитом до отказа международном аэропорту?
Но пролетали секунды, а Миранда не появлялась. Люди двигались мимо бесконечным плотным потоком, но никого похожего в нем не промелькнуло. Может, Кэсси ее прозевала, пока писала сообщение? Вряд ли. В тот момент она опускала взгляд ненадолго — на доли секунды, не переставая следить. Кэсси вытянула шею, чтобы еще раз осмотреть зал паспортного контроля, — и там ни следа Миранды. Поискала взглядом женский туалет, куда та могла зайти, но между паспортным контролем и залом выдачи багажа туалетов не было. Только тот, перед которым стояла Кэсси.
Но потом она увидела сумку — красивый саквояж из телячьей кожи, висевший на плече женщины, проходящей мимо. Блондинка в солнцезащитных очках и широкополой соломенной шляпе уже поравнялась с первым транспортером. Кэсси еще раз осмотрела выход из зала паспортного контроля и, не увидев там Миранду, приняла решение. Она развернулась и бросилась за соломенной шляпкой, прекрасно осознавая, что действует как сумасшедшая. Но ей уже было плевать.
Кэсси догнала пассажирку на выходе из зала, схватила ее за плечо и развернула лицом к себе. Глаза женщины скрывались за очками, спадавшие из-под шляпы пряди были значительно светлее, чем волосы Миранды. Она ли это? Кэсси не могла понять. Она попыталась сравнить блузку незнакомки с той, в которую была одета Миранда в очереди. Но белая свободная блузка была такой обыденной и неприметной, что Кэсси засомневалась.
Женщина посмотрела поверх ее плеча, ничем не показав, что узнала ее.
— Это же ты? — умоляюще спросила Кэсси.
Она не сорвалась на крик, но чувствовала, что любой, кто пожелает прислушаться, уловит в ее голосе истерику.
— Простите, мы знакомы? — невозмутимо поинтересовалась женщина.
Слышала ли Кэсси этот голос раньше? Может быть. А может, и нет.
— Ты же Миранда? Ты должна пойти со мной в полицию.
— Простите, я не Миранда. Я могу вам чем-то помочь?
— Дубай, номер пятьсот одиннадцать, отель «Роял финишиан», — настаивала Кэсси, едва сдерживаясь, чтобы не завопить.
— Не понимаю, что все это значит, — отозвалась незнакомка. — Я никогда не бывала в Дубае.
Кэсси тряхнула женщину — не потому, что все еще верила, что это Миранда, а потому, что поняла: это не она. Не она. Или в очереди на паспортный контроль не было никакой Миранды, или той удалось уйти. Кэсси испугалась, что именно последнее и произошло. В отчаянии она повела себя с незнакомкой агрессивнее, чем намеревалась. Она уже готова была сорвать шляпу в последней надежде, последнем жалком жесте, но тут краем глаза заметила кое-кого еще — другую пассажирку. Та протянула к ней руку, в которой держала красный тюбик губной помады. И прежде чем успела среагировать, Кэсси поняла, что произойдет дальше. Что уже происходит. Она почувствовала на лице брызги и покалывание, более мучительное, чем от солнечного ожога. И хотя она закрыла глаза и прижала к лицу ладони, из глаз брызнули слезы, нос превратился в тающий ледник, а каждый вдох — в приступ резкого астматического хрипа. Она упала на колени и вытерла лицо шейным платком. Она пыталась позвать кого-то, что-то объяснить, извиниться. Она осознавала, что кто-то стоит над ней, как над побежденным тяжелоатлетом, и чувствовала, что это та самая добрая самаритянка, которая брызнула ей в лицо из перцового баллончика. Пассажирка звала на помощь, к ним бежали люди — пол под Кэсси подрагивал. А потом женщину с перцовым баллончиком оттащили от нее.
— Она напала на ту даму, я сама видела, — объяснила защитница на английском с легким бостонским акцентом.
Кэсси услышала итальянский (это полицейские), а потом почувствовала, как кто-то положил руки ей на плечи и потер спину. И откуда-то очень издалека до нее доносились голоса Макайлы и Брендона, старшего бортпроводника, которые говорили, что ее надо немедленно отвести в туалет и промыть глаза, а потом найти медпункт. Но полицейские — хотя нет, военные — ничего этого делать не собирались. У них на нее были другие планы.
— Пожалуйста, скажите ей, что мне очень жаль, — умоляла Кэсси. — Пожалуйста.
Но было слишком поздно. Преодолевая боль, она открыла глаза — женщина в солнцезащитных очках и соломенной шляпе исчезла. Испарилась. И с резким уколом отчаяния Кэсси поняла, что вся эта стычка попала на камеры наблюдения, и выглядеть все будет так, будто чокнутая бортпроводница — та самая, что, вероятно, в Дубае чуть не отрезала голову молодому американцу — напала на путешественницу в темных очках и элегантной соломенной шляпе на выходе из зала, а кто-то с перцовым баллончиком, замаскированным под губную помаду, защитил бедную женщину.
Макайла осталась с Кэсси, а весь остальной экипаж двинулся на автобус до Рима. В какой-то момент, когда пыль улеглась, Кэсси, стоя на коленях на полу багажного зала, подняла вверх слезящиеся обожженные глаза и разглядела трех высоких мужчин в камуфляжной форме и бронежилетах, с оружием в руках — итальянских военных. Они возвышались вокруг нее, напоминая состоящую из трех колонн скульптурную группу рядом со зданием ФБР в Нижнем Манхэттене. Стражи. Кэсси моргнула, закрыла глаза и почувствовала, как Макайла обнимает ее за плечи. Та спросила, может ли Кэсси идти. Кэсси ответила утвердительно. Коллега бережно помогла ей подняться на ноги, обхватив за талию.
Женщину из Бостона уже куда-то увели. Ее поблагодарили и сказали, что ей нужно будет сделать заявление. И конечно, эта дуреха до конца своих дней будет рассказывать каждому встречному, какой героизм проявила в первый же свой день в Италии. Кэсси ее ненавидела.
Макайла и один из военных отвели Кэсси в медпункт, где медбрат, щеки и подбородок которого покрывала неровная щетина, а дыхание пахло перечной мятой, успокоил ее глаза обезболивающими каплями, а потом промывал, пока не убедился, что спрей удален. Он протер ей лицо жидкостью, которая, по его словам, представляла собой нечто вроде средства для мытья посуды, сильно разбавленного водой, и выдал крем для лица, чтобы она нанесла его вечером. Военный стоял тут же, время от времени переговариваясь на итальянском со своим начальством по рации. В какой-то момент он взял паспорт Кэсси, снял с него копию и вернул. Когда процедуры закончились, военный отвел ее и Макайлу в конференц-зал без окон, где их встретили двое мужчин в элегантных костюмах и сияющих белых рубашках — работники службы безопасности аэропорта. Они предложили Кэсси воду (которую она приняла) и кофе (от которого отказалась). Если бы в горле не жгло так сильно, она бы попросила чего-нибудь алкогольного, да покрепче. Потом они предложили Макайле подождать снаружи и усадили Кэсси за прямоугольный стол по одну его длинную сторону, а сами сели напротив. Один из них выставил перед собой ноутбук. Их фамилии не задержались в памяти, но Кэсси запомнила, что парня повыше с тщательно выбритой загорелой головой — явно старшего в этой паре — зовут Марко. Второй, похоже ответственный за ноутбук, кажется, носил имя Томмазо.
— Пожалуйста, расскажите в точности, что случилось, — начал Марко на прекрасном английском, правда, с сильным акцентом. — Некоторые пассажиры испугались, что произошло некое нападение, террористический акт. Одна сказала, что ждала взрывов и стрельбы. Вроде второго Амстердама. Или второго Стамбула.
Когда медбрат промывал ей глаза от перцового спрея, Кэсси чувствовала, что весь адреналин из нее вытек, словно вода из ванны без затычки. Сейчас ей хотелось только одного — доехать до гостиницы и завалиться спать. Она провела на ногах почти сутки и в результате, трезвая, устроила скандал, сродни тем, что учиняла по пьяни. А еще ее беспокоило, что надо позвонить Ани и рассказать о случившемся. Кэсси хотела отметить три важных момента. Первое: на паспортном контроле она видела женщину, необычайно похожую на Миранду, и та исчезла, так и не выйдя в зал выдачи багажа. Второе: у транспортеров Кэсси заметила другую женщину с таким же саквояжем на плече, и в остальном незнакомка была похожа на Миранду, отличался только цвет волос. Потом она по ошибке пристала к этой женщине и получила в глаза перцовым спреем — это третье.
Пока Кэсси не была готова признать, что ошиблась. Она начинала думать, что это вероятно, но какой-то частью мозга верила (или старалась верить), что все-таки засекла Миранду, но той удалось ускользнуть. Именно эта часть мозга раньше, на Манхэттене, посылала отчетливые сигналы, что Кэсси преследуют. Поэтому она хотела выяснить, знает ли Ани способ проверить списки пассажиров, летевших в тот день во Фьюмичино, и есть ли в этих списках некая Миранда. И еще она хотела обсудить вот что: если это все-таки была Миранда, зачем она сюда прилетела? Вряд ли возможно такое совпадение. Это наверняка означает, что предполагаемая убийца последовала за Кэсси в Рим.
Она пыталась вспомнить черты лица Миранды из отеля в Дубае — глаза, губы, прическу — и сравнить их с чертами лица женщины, которую она случайно заметила в очереди на паспортный контроль. Проблема заключалась в том, что в Дубае Кэсси была пьяна в хлам. Ну в самом деле, насколько точны ее воспоминания? А теперь она прицепилась к бедной невинной пассажирке, обладавшей отдаленным сходством с персоной, которую Кэсси видела всего один раз в обстоятельствах, когда ее разум (а такие обстоятельства возникали в ее жизни частенько) был затуманен алкоголем. Тогда как, вполне возможно, женщина, которую она искала, обошла ее и исчезла.
— В конце прошлого месяца, — заговорила Кэсси, — я провела ночь в Дубае с мужчиной, с которым познакомилась в самолете в тот же день. Мы были в его номере. После того как я утром ушла, чтобы успеть на свой рейс в Париж, кто-то убил этого мужчину. А женщина, с которой я пыталась сейчас поговорить… напомнила мне ту, что приходила в его номер тем вечером.
Марко приподнял бровь.
— Она тоже провела с вами ночь, вы были втроем?
— Нет. Вовсе нет. Она просто зашла выпить. Потом ушла.
— Как ее зовут? — спросил он.
— Фамилию я не знаю. Но в Дубае она представилась Мирандой.
— И вы напали на пассажирку, потому что приняли ее за эту Миранду?
— Я ни на кого не нападала. Эта женщина с газовым баллончиком явно перестаралась и напала на меня.
Марко и Томмазо переглянулись, и в то же мгновение Кэсси почувствовала их осуждение. Томмазо снова уткнулся в свой ноутбук.
— Я перефразирую, — снова заговорил Марко. — Значит, этим утром вы подошли к пассажирке, поскольку решили, что она ваша знакомая?
— Да.
— Почему?
— Я пыталась ее остановить.
— Для чего вам ее останавливать? — допрашивал Марко.
— Чтобы она не ушла. Она…
Марко опередил ее, выставив вперед раскрытую ладонь.
— Прошу вас. — Он наклонился вперед, положил руки на стол и скрестил пальцы. — Прошу вас, давайте начнем заново. Если не возражаете, вернемся к началу. К Дубаю.
— Мне стоит позвонить в американское посольство? Мне нужен адвокат?
— Зачем? Мы не собираемся вас арестовывать. Женщины, к которой вы… приблизились, здесь уже нет. Скорее всего, она ушла. Скорее всего, уже наслаждается своим итальянским отпуском.
— Она ушла?
— Да.
И снова Кэсси ощутила внутри толчок, словно сильно нажали на педаль, которая запускала тревожные предчувствия. Тот факт, что женщина сбежала, что-то значил. Разве нормальный человек не остался бы?
— Вы можете ее найти?
— Сомневаюсь.
— Вы хотя бы попытаетесь? Может, посмотрите записи с камер наблюдения или опросите свидетелей? Наверняка у вас есть возможность.
— Она стояла спиной к камере, расположенной в этом секторе. Там освещение не такое хорошее, как нам бы хотелось. И еще на ней были красивая шляпа и очки. Мы даже не можем с уверенностью сказать, какого цвета ее волосы.
— Светлые.
— Отлично. Вы считаете, что светлые.
— У вас есть свидетели. Господи, как минимум у вас есть эта дурища с перцовым баллончиком! — воскликнула Кэсси и услышала, как дрогнул ее голос.
Ей была знакома эта дрожь, в которой утомление и раздражение смешивались в ядовитый состав. Она поразмыслила, не добавить ли «с запрещенным баллончиком», поскольку такие аэрозоли, особенно замаскированные под губную помаду, нельзя проносить в ручной клади.
— Есть, — подтвердил Марко. — И все, включая американку с перцовым баллончиком, прекрасно могут вас описать. А еще то, как вы накинулись на даму в шляпе.
— Я на нее не накидывалась.
Снова двое напротив переглянулись. Она поняла, что хотя они ее не арестуют, но и помогать не станут.
— Давайте вернемся к Дубаю, — предложил Марко. — Расскажите о той ночи.
— Думаю, мне следует просто уйти.
— Мы хотим понять, что случилось.
— Тогда звоните в посольство США, или пусть они мне позвонят. Я слишком устала, чтобы разговаривать с вами прямо сейчас без поддержки представителя посольства.
— Чтобы привезти их сюда, потребуется минимум час, а то и больше. И то при условии, что найдется сотрудник, готовый приехать немедленно. Уверен, вы не захотите так долго ждать.
— Тогда спасибо вам большое, я, пожалуй, пойду. Вы сказали, что я не арестована.
— Верно.
Повисла долгая пауза, потом Марко взял со стола копию паспорта и помахал ею в воздухе почти пренебрежительно.
— Но мы в точности знаем, кто вы такая, мисс Боуден. Интерпол в точности знает.
— Тогда зачем вы зря тратите мое время и задаете вопросы про Дубай? — огрызнулась она. — Я страшно устала, и на меня только что напали!
— Усталые люди более склонны к сотрудничеству. Более разговорчивы.
— И что дальше? Пытка утоплением?
— В отличие от вашей страны, здесь такие методы не практикуют, — пожал плечами Марко.
— Я ухожу.
— Как пожелаете.
Он спросил название гостиницы, в которой она остановилась, и номер телефона. Все это он записал на листке с копией паспорта, а Томмазо вбил в ноутбук.
— Как долго вы пробудете в Риме?
— До завтра. Улетаю поздно утром.
— Рейс два-один до аэропорта имени Кеннеди?
— Именно.
Он кивнул несколько самодовольно.
— Я хорошо помню расписание вашей авиакомпании. Я помню расписания многих авиакомпаний. — Потом он встал, за ним Томмазо, и Кэсси поднялась со стула. — Если нам понадобится с вами поговорить, мы вам позвоним. Но, мисс Боуден…
— Да?
— Пожалуйста, ради вашего же блага, не нападайте… Пардон, не приближайтесь к незнакомым женщинам, пока вы здесь.
Он улыбался, но в его голосе прозвучали настолько приторные и зловещие нотки, что Кэсси почудилась в его тоне скорее угроза, чем совет.
Аэропорты завораживали Елену: попадая туда, люди словно получают заряд электричества. Все на взводе. Бывают пассажиры нервные и напряженные, испытывающие стресс, — все состояния тревожного спектра, поскольку боятся не успеть на стыковку, или вообще до дрожи боятся летать, или держатся начеку, постоянно ожидая, что вот-вот вспыхнет пламя, и барабанные перепонки разорвет грохотом террористической атаки. Более часто летающие пассажиры дергаются из-за стыковок или изменений в расписании, а еще есть те, кого раздражает требование выкладывать жидкости в прозрачный пакет, проходить через сканер, снимать ботинки и кеды. Что больше всего бесило Елену? Идиоты, которые ставят грязную обувь в контейнеры для верхней одежды, рядом со своими же куртками и сумками. Ее передергивало, когда, укладывая свой кашемировый жакет в пластиковый поддон, она думала о том, что мгновение назад с его дном соприкасались подошвы ботинок, которые регулярно встают рядом с писсуарами.
Елена спрятала соломенную шляпу в саквояж, еще не выйдя из зала выдачи багажа. Поразмыслила, не зайти ли в туалет, чтобы надеть парик, но решила, что беспокоиться больше не о чем — все равно в ближайшее время Боуден из аэропорта не выберется.
В том, что бортпроводница заметила ее на паспортном контроле в Риме, заключалась некая ирония, и от Елены она не ускользнула. Виктор определенно хотел донести до нее некую мысль. За словами могло последовать дело. Страшное дело. Именно из-за риска наткнуться на Боуден Елена полетела из Ньюарка, а не из аэропорта Кеннеди.
С другой стороны, Боуден, заметив Елену и напав на нее, невольно сделала ей подарок. Потом на помощь пришла удача в лице народной мстительницы из Массачусетса. Елена держала наготове собственный перцовый баллончик, но он не потребовался. Она незаметно опустила в сумку предмет, похожий на элегантную итальянскую авторучку, после того как Боуден рухнула на колени, закрыв лицо руками.
Она помедлила, когда, стоя в очереди на такси, учуяла запашок авиакеросина. Она ненавидела запах авиакеросина. Ее от него выворачивало. Но она стряхнула это ощущение, потому что светило солнце, а столкновение в зале выдачи багажа обернется в ее пользу. Прекрасно, что оно случилось. Она так и скажет Виктору. Для мира, наблюдающего с разинутым ртом за этой историей, стычка станет лишним подтверждением того, что бортпроводница окончательно слетела с катушек. Причинно-следственная цепочка очевидна. Боуден убивает Соколова в Дубае. «Нью-Йорк пост» выводит ее на чистую воду. Она набрасывается на незнакомую женщину в аэропорту Фьюмичино. На следующее утро, когда ее тело найдут в Риме, все подумают: а ведь было более чем вероятно и абсолютно предсказуемо, что бортпроводница покончит с собой.
Конечно, если все пойдет по плану. Но сначала Елена хотела как следует разобраться, чем занимается зять Боуден на военной базе «Блю-Грасс» и какую информацию Соколов мог собрать в интернете. Она знала, что ей самой выяснить все довольно просто — достаточно одного ее звонка и одного ответного, — но ей было важно понять, что мог накопать Соколов. Это разные вещи. А еще она собиралась нырнуть в теневую сеть и использовать свои тайные ресурсы, чтобы понять, не ошибается ли она насчет Боуден, ее зятя Денниса Маккоули и курьера. Потом нужно будет проконсультироваться с куратором. Она знала, что дольше тянуть нельзя. И они это знали.
Интересно, что принесут следующие двенадцать часов? Или, если уж на то пошло, следующие сутки. Либо они ее отзовут, либо Боуден умрет. Зависит от того, как сильно они хотят побольше узнать о Викторе Оленине и его мечтах совместить беспилотники и ядовитый газ.
По дороге в Рим, сидя на заднем сиденье маленького такси, Макайла рассказала Кэсси, что ей 36 лет, что у нее есть муж, топ-менеджер рекламного агентства, и пятилетняя дочь, которую они собираются скоро отдать в детский сад. Они живут в Дугластоне, районе Квинса, родители мужа обитают неподалеку, и это дар божий, поскольку родственники могут присмотреть за дочкой. Она говорила и говорила, почти не задавая вопросов, и это было идеально, потому что из-за августовской жары в такси стояла духота, а Кэсси хотелось только слушать. Она даже могла бы немного поспать, но, въехав на огибающее Рим транспортное кольцо, водитель повел машину довольно резко, тормозя и стартуя с непредсказуемой (и ненужной) агрессивностью. Тихий голос Макайлы звучал успокаивающе, и Кэсси представляла себе, как этим голосом коллега читает своей дочери книжку в те вечера, когда не летит во Франкфурт или Рим.
Господи, подумала Кэсси, каково это — когда у тебя есть дочь? Когда у тебя есть дети?
Однажды она увидела фразу, написанную синим и желтым мелками на информационной доске, стоящей у магазина одежды в Вест-Виллидж: «Помнишь, кем ты мечтал стать? Время еще есть». Ей хотелось в это верить, ей отчаянно хотелось в это верить. Хотелось стать другим человеком — полностью противоположным тому, какова она сейчас. Но с каждым днем перемены становились все менее и менее вероятны. Жизнь, думала она, сидя на заднем сиденье такси, это сужающиеся возможности. Воронка.
— А вот и наша гостиница, — сказала Макайла и заплатила таксисту прежде, чем Кэсси успела достать из сумки кошелек.
— Пожалуйста, позволь мне вернуть долг, — сказала Кэсси.
Авиакомпания забронировала для них тот же отель, что и на прошлой неделе. Кэсси с досадой вздохнула, глядя на вход в здание. В голове промелькнула мысль, что надо всеми силами избегать Энрико. Увидев других членов экипажа в их знаменитой униформе черного, синего и красного цветов, он заинтересуется, нет ли среди них Кэсси.
— Ерунда, — откликнулась Макайла. — Можешь вечером угостить меня глоточком чего-нибудь крепкого. Что скажешь?
Кэсси улыбнулась. Тот факт, что для Макайлы алкоголь — не более чем спутник дружбы и товарищества, не прошел мимо нее незамеченным. Как и для большинства людей.
— Ладно.
Кэсси очень надеялась: если они пойдут выпить, боги окажутся милостивы к ней и выяснится, что сегодня не смена Энрико.
Таксист достал их чемоданы из багажника.
— Спасибо тебе, — сказала Кэсси Макайле. — Искреннее спасибо за все.
— Пожалуйста. Хотя, вообще-то, я ничего не сделала. А теперь иди поспи. Мне бы точно не помешало вздремнуть.
Кэсси кивнула и проследила, как привратник протащил ее чемодан вверх по шести мраморным ступенькам и вкатил в вестибюль. Она поспит. Но сначала позвонит своему адвокату в Нью-Йорк. На Западном побережье почти семь утра. Ани наверняка уже проснулась.
— Вы ее видели?! — Это был вопрос, но Кэсси расслышала в голосе Ани шок и недоверие.
— Может быть, — ответила она. — Я в сомнениях. В тот момент я была уверена, что это она. Но чем дольше я размышляю, тем больше мне кажется, что я могла ошибиться. Может, это просто очередной признак надвигающегося безумия. Просто мне все сложнее и сложнее контролировать себя. Сейчас это пугает меня не меньше всего остального.
Она сидела на стуле в гостиничном номере, подогнув под себя ноги, поскольку боялась, что если сядет на кровать, то не устоит перед соблазном прилечь и уснет посреди разговора. И может, уже не проснется. Ее номер располагался на другом этаже, но на той же стороне здания, что и в прошлый раз, и она снова любовалась колокольнями церкви Тринита-деи-Монти.
— Расскажите в точности, что произошло, — потребовала Ани, и Кэсси рассказала обо всем, включая беседу с сотрудниками службы безопасности.
— Вы только что зевнули? — спросила Ани, дослушав до конца.
— Я без сил.
— Понимаю. Но и вы должны понять, что такое поведение — преследование какой-то бедной женщины в зале получения багажа — ровно тот повод, который позволит авиакомпании отправить вас в отпуск без содержания. Не статья в «Нью-Йорк пост». Они не отстранят «убойную бортвертихвостку», которая безумна всего лишь предположительно. Но отстранят бортпроводницу, которая у всех на глазах в одном из крупнейших аэропортов мира демонстрирует свою психическую нестабильность.
Подавленная важностью этого замечания, Кэсси кивнула, хотя и сидела одна в номере.
— Это приходило мне в голову, — признала она.
— И очевидно, вы подкинули более веский повод для уголовного преследования, когда они до вас доберутся. Это в сто раз хуже, чем субботний звонок в Виргинию родственникам Соколова.
— Я знаю.
— И все же побежали за женщиной только потому, что у нее был такой же саквояж, как у той, которую вы увидели в очереди? Вы подумали, что она замаскировалась?
— Да. Может быть. Не знаю. Просто на меня нашла такая досада, когда женщина, которую я приняла за Миранду, вдруг исчезла.
— Господи, Кэсси, я по-настоящему за вас беспокоюсь. Вы вообще себя не контролируете.
— Знаю. И мне страшно, Ани. Я опасаюсь, что больше не могу думать четко даже на трезвую голову. Например, в Нью-Йорке мне казалось, что за мной следят.
— Что?!
— Я дважды видела на улице за своей спиной парня в черной бейсболке и солнцезащитных очках. И однажды у меня возникло ощущение, что он где-то поблизости.
— Но вы его не видели?
— В третий раз — нет. В том-то и дело. По-моему, я схожу с ума.
— Может быть. А может, и нет. Я бы не удивилась, узнав, что за вами наблюдает кто-то из ФБР.
— Значит, я все же не чокнутая?
— О, вы чокнутая, Кэсси. Вы абсолютно не в себе. Но это не значит, что за вами не следят. Пожалуйста, отнеситесь к этой истории с перцовым баллончиком как к тревожному звоночку. Предупреждению. Мне жаль, что это случилось. Правда жаль, мне неприятно думать о дискомфорте, который вы испытываете. Но еще я немного благодарна, что кто-то притушил ваши порывы, пока вы не совершили какую-нибудь совсем уж несусветную глупость.
— Я бы не причинила ей вреда. Я же не агрессивна. — По крайней мере, пока, подумала она. — Схватила ее чисто рефлекторно.
— Вам еще больно? Есть неприятные ощущения?
Кэсси старательно избегала зеркал в номере. Ей не хотелось видеть свое лицо, скорее всего усыпанное пятнами. Она опасалась, что глаза у нее все еще красные, как у вампира. Медбрат сказал, что к ужину она будет выглядеть намного лучше. Оставалось только надеяться на это.
— Вообще-то, нет. Но я тут подумала: можете ли вы или ваш сыщик для меня кое-что сделать?
— Слушаю.
— Можете проверить списки пассажиров со всех рейсов, прибывших в Рим этим утром? Посмотреть, нет ли там женщины по имени Миранда?
— Вы ведь пришли к выводу, что ошиблись.
— Говорю же, я в сомнениях. Меня кидает из стороны в сторону.
— Ну, я этого выяснить не могу, — сказала Ани. — Но передам своему сыщику. Сомневаюсь, что и у него получится. По-моему, это работа для ФБР.
— Ладно, — смирилась Кэсси, хотя ответ адвоката ее испугал. — Он рассказал вам что-нибудь еще о прошлом Алекса?
— Нет. Я позвоню ему после окончания нашего с вами разговора.
— Спасибо. И простите, что не сказала сразу, спасибо за то, как вы разобрались с репортером из «Нью-Йорк пост». Я очень это ценю.
— Знаю, что цените. И поверьте, мой босс тоже, — с иронией ответила Ани, а потом спросила: — Что будете делать днем? И вечером?
— Беспокоитесь, что побегу искать Миранду?
— Нет.
— Но вы верите, что она существует? В смысле, может, она не в Риме. Может, тут я ее не видела. Но где-то же она есть!
Даже через Атлантику Кэсси почувствовала, что Ани колеблется.
— Чаще всего я вам верю. Правда-правда. Но вы нагнали страху на незнакомую женщину в аэропорту, а это не внушает полной убежденности в вашем душевном здоровье.
— Я знаю. Мне жаль.
— Может, вам просто нужно немного остыть? Не ходите ужинать. Не ходите осматривать достопримечательности. И ради всего святого, не пейте. Представьте, что вы под домашним арестом.
Кэсси подумала о двух агентах ФБР на Федерал-плаза. Видимо, из-за слова «арест». Есть ли предел проблемам, которые она создала? Беде, в которую загнала саму себя?
— И еще, Кэсси…
Она ждала.
— Просто на всякий случай, окажите себе услугу. Вечером заприте дверь на замок.
Поспала она совсем не так долго, как предполагала. Ее внутренние часы — слишком точные, слишком предсказуемые — пробудили ее от дремоты примерно в три часа дня. Голая, она вылезла из постели, раздвинула шторы, впустив в номер летнее солнце, и снова закопалась в простыни на прохладной стороне кровати. Некоторое время она пялилась в окно на синее небо, потом на стены своего номера. На большую черно-белую фотографию собора Святого Петра. На телевизор. На платяной шкаф. На столе она заметила карандашницу, в которой стояла единственная ручка с названием гостиницы. Ручка дерьмовая, но карандашница очень даже ничего. Она была в виде руин гранитной колонны наподобие тех, что поддерживают огромный портик Пантеона (коринфского ордера, вспомнила Кэсси из какой-то предыдущей поездки в Рим). Пожалуй, она украдет карандашницу в подарок племяннику, а может, зятю. Красиво будет смотреться на его рабочем столе.
Нет, не украдет. Нужно лучше себя контролировать. Неделю назад она свистнула из этой гостиницы книгодержатель. Возможно, горничная заметила его исчезновение сразу после отъезда постоялицы, и она попала в какой-нибудь список отеля, куда вносят гостей, за которыми следует присматривать особенно тщательно. И получится еще один типичный пример иронии судьбы, если дело кончится тем, что, не заметив многолетних пьянок, компания уволит ее за кражу из гостиничного номера в Италии.
Да, пожалуй, единственное, что в ее жизни не меняется, — это пьянство. Алкоголь дарит ей удовольствие, дарит ей храбрость и комфорт. Самооценку он не повышает (по крайней мере, на следующее утро), но вселяет веру в то, что достаточно быть собой. Она больше не дочь инструктора по вождению, пьянчуги из Кентукки. Она больше не студентка колледжа, одиноко сидящая перед коммутационной панелью в самые печальные предутренние часы. Да, случались дни, когда она не пила, но они были лишь интермедиями между действиями. Между актами, когда она паясничала на сцене. Между моментами, когда она по-настоящему была собой.
И она знала, что эти интермедии случаются все реже и становятся все короче.
Она проверила телефон. Ничего от Ани. Ничего от Фрэнка Хаммонда. Ничего от авиакомпании. Ни от кого ни строчки. Наверное, это хорошо.
Наконец она спустила ноги с кровати и пробежалась рукой по волосам. К дьяволу все! Наверное, Ани права — нужно запереть дверь и сидеть тихо, будто она находится под домашним арестом. Но ее не переделаешь. Она как никто другой знала, что люди не меняются, достаточно было взглянуть на ее отца. Зо́ву «Лимончелло» — «Негрони», «Беллини», «Россини», «Кардинале» — невозможно сопротивляться. Она примет душ. Наденет жизнерадостное платье в цветочек. Потом нанесет на лицо крем, который дал ей медбрат, накрасится и пойдет гулять. Найдет бар, где никто не знает ее имени (на память пришла песня из ситкома, вышедшего на экран еще до того, как она научилась говорить).
Выйдя из ванной — Кэсси только что насухо вытерлась и собиралась одеться, — она заметила под дверью записку. Послание было от Энрико, молодого бармена, и похоже, писал он по-английски хуже, чем говорил, так что ему пришлось воспользоваться Гугл-переводчиком. Он действительно заметил в гостинице других членов ее экипажа и спросил у друга из обслуживания номеров, прилетела ли с ними Кэсси. Потом уговорил приятеля с ресепшен посмотреть, в каком она номере. Он выражал надежду, что она оценит его поступок как «предприниматель», а не «навязчивый». Он попросил коллегу подменить его на работе и «был желанный» пригласить ее на прогулку и ужин. Очаровательная записка!
Но Кэсси подумала о Бакли, оставшемся в Нью-Йорке. Похоже, ее отношения с актером на прошлой неделе выросли в нечто большее, чем пьяная интрижка. Они переспали дважды, и вторая встреча походила на свидание. Фанатка «Драмбуи» Пола назвала бы эти отношения «Тиндер-плюс» — серая зона, уже не «Тиндер», но еще не близость. Они с Бакли не клялись друг другу в верности, но связь между ними вышла за пределы случайного секса, выпивки и социальной сети, помогающей подцепить незнакомца на одну ночь.
Кроме того, возможны ли серьезные отношения с Энрико, учитывая разницу в возрасте? Разумеется, нет. С другой стороны, возможны ли для нее серьезные отношения в принципе? Разумеется, нет. Рано или поздно ее ждет тюрьма.
Кэсси взглянула на послание, написанное на гостиничном бланке синими чернилами, и обратила внимание на почерк. Энрико писал старательными аккуратными взмахами. Он добавил, что будет ждать ее внизу в баре и готов пойти с ней куда угодно и в любое время.
Она понятия не имела, где окажется через год. Даже через месяц или неделю.
Вообще-то, Бакли уже какое-то время не писал и не звонил. Наверное, прочитал «Нью-Йорк пост» и испытал вполне оправданное отвращение. Он не хотел иметь с ней ничего общего. Неудивительно. Боже, да она сама чаще всего не хотела иметь с собой ничего общего! Еще и поэтому она искала утешение в пьянстве до потери памяти. Знаете, когда легче всего смотреть на себя в зеркало? Когда необходима лишняя секунда, чтобы навести резкость. Когда еще не успела вспомнить, как ужасно вчера выглядела и как нелепо себя вела.
Застегивая на спине крючки бюстгальтера, Кэсси выглянула в окно и полюбовалась на прекрасные колокольни Тринита-деи-Монти. Она в Риме, в городе, где Нерон якобы играл на скрипке, пока вокруг все полыхало. Кэсси понятия не имела, правда ли это. Она даже не знала, существовали ли в первом веке скрипки. Не важно. Главное — суть. Сказано же: «В Риме веди себя как римлянин».
Она спустится вниз и… тоже сыграет на скрипке.
Как она и ожидала, Энрико был в баре. Он не работал, а сидел на табурете по другую сторону великолепной полированной стойки из красного дерева. Расположился с ближнего края, напротив раковины и выстроившихся стройными рядами шейкеров, мерных стаканчиков, миксеров и шпажек. Он болтал с миниатюрной девушкой в форменной белой рубашке и голубом жилете. Ее волосы струились роскошной темной волной. Видимо, именно она согласилась подменить Энрико. На вид ей было слегка за двадцать. Мир так молод, подумалось Кэсси. На этот раз бар не пустовал, поскольку приближался вечер. Но посетители — она насчитала около десятка — сидели за столами, а не за длинной гостеприимной стойкой.
Энрико заметил Кэсси сразу, словно постоянно поглядывал на вход, и встал, чтобы поздороваться. Он тоже надел белую рубашку, но на сей раз она была заправлена в узкие джинсы, а не черные брюки, как на прошлой неделе. До чего же хорош! Может, после первого коктейля (или второго, третьего, четвертого) все же отвести этого красавчика в свой номер?
— Я боялся, что не увижу тебя, — сказал он, обнимая ее за талию и притягивая к себе.
Расцеловав ее в обе щеки, он отклонился назад и окинул ее оценивающим взглядом. Она чувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья.
— С прошлой недели ты похорошела еще больше.
— Нет. Но постарела на целую неделю.
— И выходила на улицу без солнцезащитного крема! Как тебе не стыдно?
Она смущенно кивнула. Было проще кивнуть, чем объяснять, что сегодня утром в аэропорту ее облили из перцового баллончика.
— Тебе очень идет это платье.
— Боюсь, я для него старовата.
Он выпустил ее из объятий и улыбнулся. Потом показал рукой на женщину за барной стойкой — та как раз готовила «Беллини» для британцев, устроившихся в углу. Она сделала пюре из свежих персиков, просекко выглядело прекрасно.
— Это София. Она тоже делает превосходный «Негрони». Я сам ее учил. Но позволь, твой я смешаю сам.
Кэсси проследила взглядом, как София ставит бокалы на поднос и несет их к столику. Поскольку она молчала, Энрико спросил:
— Или сегодня ты настроена на «Беллини»? Хочешь его вместо «Негрони»?
Она встретилась с ним взглядом. Да, она хотела «Беллини». Она хотела этого парня. Она хотела пропасть в выпивке, обхватить голыми ногами его голые бедра и ощутить его внутри себя. Она хотела забыть об Алексе Соколове, Фрэнке Хаммонде и женщине, представившейся Мирандой. Это что-то новенькое — выпивать, чтобы забыть. Обычно она пила только для того, чтобы забыться, и хотя это родственные понятия, есть между ними определенная разница.
Тренькнул телефон, извещая о новом сообщении.
— Извини, — сказала она Энрико, — нужно посмотреть, что там.
Кэсси залезла в сумку и достала телефон. Сообщение было от Ани, которая просила немедленно ей перезвонить. Кэсси сделала долгий, глубокий вдох, чтобы успокоиться. В ушах зазвенело, сердце забилось быстрее.
— Мне нужно позвонить сестре, — сказала она бармену.
— У тебя встревоженный вид. Все в порядке?
Она смотрела, как британцы поднимают свои бокалы с «Беллини» и аккуратно чокаются. Моя жизнь, подумала она, это постоянная жажда. Жажда, желание и нужда.
— Вот сейчас и выясним, — ответила она и поспешила в гостиничный вестибюль, где никто никого не замечает.
Елена сделала автозагар спреем в салоне напротив «Булгари» и «Гуччи», велев мастеру думать о пляжах Сан-Тропе. Ей хотелось выглядеть как девушка со старой рекламы крема для загара «Бан де солей». Потом она отправилась в аптеку в конце Виа Систина — подальше и от своей гостиницы, и от гостиницы Боуден — и купила пару резиновых перчаток и краску для волос, тон которой назывался «натуральный иссиня-черный».
Вернувшись в номер, она тщательно нанесла краску на волосы и установила таймер в телефоне на сорок пять минут. У нее еще не появилось ни единого седого волоса, но ей хотелось, чтобы цвет распределился равномерно. Пожалуй, было бы неплохо сохранить этот тон воронова крыла на остаток лета и начало осени.
Ожидая, пока прокрасятся волосы, она села на кровать и вошла со своего ноутбука в закодированную сеть, чтобы поглубже копнуть под Денниса Маккоули. Посмотреть, нет ли чего-то нового, чего-то, что они не смогли ей рассказать. Она спустилась в подземный мир, вломилась в жизнь Маккоули через теневые сайты, словно попала в Зазеркалье Льюиса Кэрролла. Она воспользовалась программами удаленного администрирования, которые предпочитали «Казаки». Просмотрела календарь его встреч на военной базе в Кентукки и в Химико-биологическом центре Эджвуда в Мэриленде на следующей неделе. Отметила, что его предпочтения в порнографии значительно более умеренные, чем у многих военных и контрактников Министерства обороны, с которыми Елене приходилось иметь дело. Обратила внимание, что его виртуальная бейсбольная команда на этой неделе отыграла особенно хорошо. Прошерстила сведения о банковских счетах и инвестициях его семьи.
Но так и не нашла ни намека на то, что он оказывал услуги «Казакам» и разбогател, продавая им информацию.
Елена еще раз обдумала откровение, снизошедшее на нее прошлой ночью в самолете, — мысль о том, что историю с соблазнением в Дубае она довольно долго воспринимала как бы задом наперед. Она предполагала, что Кассандра Боуден подкатила к Соколову во время рейса в Эмираты, тогда как с большей вероятностью произошло обратное.
Господи, какой же дилетант! Вздумал тягаться с людьми, выросшими в культуре, где паранойя — условие выживания. Убив его, Елена подменила флешки и отдала Виктору ту, на которой хранились предельно упрощенные данные. Спецификации на дрон-невидимку, в которых не было ничего такого, что Россия не могла сделать самостоятельно или получить через «НоваСкайс» в течение нескольких месяцев. Они надеялись, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить Виктора. Они ошиблись.
Потом Елена оставила в компьютере Соколова доказательства того, что он крал деньги фонда. Не заметить их было невозможно. ЦРУ знало, почему его убили, и рано или поздно Национальная разведка поделилась бы сведениями с ФБР. А полиция Дубая просто восприняла бы убийство как проделки русских — хладнокровные и бескомпромиссные, как обычно. Когда сделка разваливается, устранить виновного почти ничего не стоит. Однажды отец Елены заплатил мелкой сошке мизерную сумму в пятьдесят штук за убийство торговца сырьем, который пытался (и безуспешно) обманом выманить у него сталь, купленную на Липецком заводе. В другой раз он заплатил сущие копейки, пять тысяч долларов, чтобы убить в Донецке какого-то бедолагу, менеджера по контрактам, когда его боссы в Лондоне отказались пересматривать условия договора (в итоге пересмотрели, тут же). Американские спецслужбы не пришли в восторг от смерти Соколова, но он не был славным малым, и никто не захотел бы увидеть его в суде. Он слишком много знал. Скорее они обрадовались, что ничье прикрытие не пострадало. Была в этом какая-то странная вежливость. А также не случилось публичной эскалации конфликта, чего не хотел никто.
Елена выключила компьютер и попыталась пристроить последние детали пазла, но их было слишком много, а она слишком устала. Поэтому она постаралась расслабиться. Пролистала несколько итальянских и британских модных журналов, которые купила в киоске на улице, почитала новости с планшета. Но мысли ее постоянно возвращались к бортпроводнице — к способу, которым та якобы собирается покончить с собой. Ведь их так много! Можно выпить таблетки, перерезать вены в ванне. Можно прыгнуть с большой высоты, или в океан, или в реку, или в глубокое красивое ущелье. Броситься под машину, поезд в метро или автобус. Повеситься. Застрелиться из самых разных видов оружия.
Интересно, не приготовила ли эта ходячая катастрофа Кассандра Боуден напоследок очередной сюрприз? Если бы Елене предложили пари, она бы сделала ставку на бармена — в конце концов, тот успешно совмещает в себе два главных пристрастия Боуден. Это было бы ужасно. Меньше всего Елена хотела вешать на свою совесть еще одну невинную душу. К сожалению, убийство плюс самоубийство с участием Кассандры Боуден и некоего итальянца, которого та подцепила на одну ночь, выглядело бы для всего мира столь же достоверно, как и просто самоубийство. Возможно, чего-то такого публика от нее и ждет.
Елена пообещала себе несколько дней наедине с собой в Сочи, когда покончит с этим делом. Впрочем, побыть совсем одной ей вряд ли удастся. Без сомнений, к ней будут заглядывать старые друзья отца. Те, кто давно уже не у дел и не в курсе, как мощно Елена облажалась с бортпроводницей. Возможно, кто-то, знающий только то, что Соколов мертв, решит ее поблагодарить. Ведь все довольно просто — она исключила слабое звено. Всего лишь сухой расчет, как говорили они.
Но у Елены еще будет время понаблюдать за медведями с террасы и послушать сов, подремывая в беседке. Она постарается восстановить душевное равновесие, нарушенное в Диярбакыре, Дубае, а теперь еще и в Риме.
Она откинулась на изголовье кровати, наслаждаясь прохладным ветерком из кондиционера, не в силах, однако, избавиться от тревоги. Ее беспокоило все то, что оставалось для нее загадкой. Все то, о чем, вероятно, они решили ей не рассказывать.
В вестибюле Кэсси села на роскошную рубиново-алую потертую кушетку в стиле Ренессанса, пристроившись с края без спинки. Она улыбнулась консьержу. Улыбнулась симпатичному парню в темном костюме и с наушником — очевидно, охраннику гостиницы.
— Итак, вы у себя в номере? — спросила Ани.
— Да, — солгала она.
— Хорошо. Я уверена, что репортеры уже разнюхали через авиакомпанию, где вы находитесь. Кто-нибудь найдет ваш отель. Еще один повод залечь на дно.
— Да ну, вряд ли. Преступление произошло в Дубае. С чего вдруг оно заинтересует итальянских репортеров?
— А что интересует любого репортера? Секс и убийства.
— Ах да, конечно.
— Пришла информация от моего сыщика.
— Списки пассажиров?
— Нет. Он сомневается, что их удастся раздобыть. Но кое-что он разузнал.
Кэсси внимательно слушала, пытаясь сосредоточиться.
— И?
— Он выяснил интересные вещи. Помните, я вам как-то рассказывала, что за люди инвестировали в этот фонд?
— Да. Вы говорили, среди них много русских.
— Верно. Пара-тройка из них включены в список Управления по контролю за иностранными активами. Несколько инвесторов, по-видимому, безумно богатые олигархи. Некоторые, как считает сыщик, бывшие сотрудники КГБ. Те самые ребята, которые чудовищно разбогатели в первые годы после распада Советского Союза. Он считает, что ФБР, с большой вероятностью, изучает «Юнисфер» и конкретно этот фонд.
— Потому что Соколова убили?
— Нет. В данном случае ФБР расследует деятельность компании из-за инвесторов. Из-за их рода деятельности.
— Понятно.
— Возможно, под их пристальным вниманием и сам Соколов. Может, он плохо управлял фондом — прикарманивал излишки. Или, как я говорила, фонд этот и вовсе финансовая пирамида. Может, он выплачивал дивиденды старым инвесторам из вложений новых пайщиков и в конце концов зашел слишком далеко.
— И каким боком это касается ФБР, если он воровал у русских, а деньги шли через Карибы?
— «Юнисфер» — американская компания, а Соколов, возможно, смошенничал. Насколько нам известно, некоторые российские инвесторы живут в Америке и абсолютно чисты.
— И ваш сыщик думает, что Алекса убил какой-то русский бандит?
— Вероятно, — ответила Ани. — Не забывайте, если крадешь у этих ребят, ты труп.
— Интернет-тролли вот уже несколько дней разглагольствуют, что Алекс — шпион. Такое возможно?
— Да, вполне. Если Соколов вовсе не жулик и не позволял себе вольности с чужими деньгами, тогда, наверное, он был внедренным агентом.
— Нашим?
— Или их. Если нашим, то «Юнисфер» его прикрытие потому, что мы знаем, кто вкладывал свои деньги в фонд и каковы связи некоторых инвесторов с российским президентом. Если он работал на другую сторону, то «Юнисфер» его прикрытие потому, что должность в компании позволяла ему жить и работать в США, а также общаться с русскими инвесторами, не вызывая подозрений. Он мог быть их мальчиком на побегушках. Насколько я знаю, они таких называют курьерами. Так что парень с места «два-ц» мог работать как на нас, так и на них. Или он играл за обе стороны. Мой сыщик говорит, что такая вероятность тоже есть. Может, именно за это его и убили. Мир ведь не черно-белый. Может, он просто был мелким пакостником.
Кэсси обдумала это соображение, вспомнив мужчину, с которым переспала в Дубае.
— Но, Ани, он не походил ни на жулика, ни на мерзкого типа. Я встречала разных, простите, мудаков, он был совсем не таким.
— Ну, вор же не будет на каждом углу кричать о своих кражах. То же касается шпионажа. Разведчик не станет раздавать налево-направо визитки с указанием своей настоящей профессии.
— Да уж, — согласилась Кэсси.
— Однако Соколов не оставил никаких следов, указывающих на шпионаж. У него не было связей в Лэнгли или Госдепе, друзей в посольствах.
— Но его семья родом из Советского Союза.
— Да.
— Значит, более вероятно, что он российский шпион, — пробормотала Кэсси.
— Возможно. И вот еще что… — Ани прокашлялась. — Мы получили полный отчет коронера из Дубая.
Кэсси заметила, как адвокат оборвала себя на середине предложения, словно рефлекторно пытаясь оттянуть момент.
— Плохие новости?
— Нет, вообще-то, вполне хорошие. Правда хорошие. Но есть кое-какие шероховатости, довольно любопытные.
Кэсси прижала ладонь ко лбу и закрыла глаза. Она ждала.
— Тело обнаружили в пять часов вечера. Кровь почти вся высохла. Желудок опустошается примерно за четыре часа, а если был еще и алкоголь, то за пять. Желудок Соколова был абсолютно пуст. Таким образом, его однозначно убили до часа дня или даже до полудня. Возможно, до обеда. Но в комнате было прохладно, градусов двадцать по Цельсию. В теле, извините, не накопились газы. Оно не распухло и только-только начало разлагаться.
Кэсси содрогнулась, сама не зная от чего — то ли от отвращения вообще, то ли от мысли о посмертном разложении Соколова.
— Звучит многообещающе, — заметила она. — Впрочем, простите меня, если я не прихожу в безумный восторг, представляя, как труп бедняги гниет в постели, которую мы с ним делили.
— Это и правда многое обещает. Сосредоточьтесь на этой мысли. Если Дубай продолжит расследование или семья Соколова потащит вас в гражданский суд, у вас есть убедительные аргументы в пользу того, что Соколов был еще жив, когда вы покидали номер. Они не смогут доказать обратное.
— Тогда хорошо, — откликнулась Кэсси.
Но она знала правду. Если придется защищаться, то, как это часто случалось в ее жизни, в основе аргументации окажется ложь. Она гадала, звучит ли ее голос вслух так же мертво, как звучал в ее голове. Она слишком хорошо понимала, почему новости из Дубая не внушили ей оптимизма.
— Но вот какое дело, — продолжила Ани. — Согласно отчету, убийство совершено (это их слова, не мои) профессионально. Кем бы ни был убийца, он перерезал сонную артерию. Точно знал, где она находится. Повредил трахею. Алекс умер через тридцать секунд. Кэсси, я уверена, что вы способны убить спящего человека кинжалом, разбитой бутылкой или даже канцелярским ножиком, но вы бы не сделали это так, простите меня, эффективно. С такой хирургической точностью. Смерть не наступила бы так быстро. Вы вообще знаете, где находится сонная артерия?
Кэсси уставилась на затейливый рисунок восточного ковра у себя под ногами. На кончики своих пальцев, выглядывающих из босоножек. На розовый лак для ногтей.
— Нет. И правда не знаю.
— Предположим, у вас провал в памяти и вы действительно убили этого парня. Но думаю, у вас вышло бы чертовски неаккуратно.
— Я и была чертовски неаккуратна.
— Позвольте мне перефразировать. Он бы проснулся, он бы сопротивлялся, а значит, на его предплечьях и ладонях остались бы уколы и порезы. Но ничего этого нет. Вы бы промахивались, вонзали эту разбитую бутылку в его грудь, лицо. Но этого не случилось.
— Вы хотите сказать, я могу быть абсолютно уверена, что не убивала его?
— Да, абсолютно. На сто процентов, — ответила Ани.
— Угу.
— Не слышу в вашем голосе облегчения. Вы с самого начала твердили о своей уверенности в том, что не убивали его. Я думала, информация вас обрадует. Что происходит?
— Просто…
— Просто что?
— Просто все это в голове не укладывается. Так или иначе, бедняга мертв, а я, так или иначе, бросила его в постели.
Доказательства невиновности, подумала она, не утешают, если все твои поступки позорны. Она так слабо верила в себя, что сбежала, лгала и не сделала ничего, чтобы помочь найти человека, убившего этого симпатичного парня, который мыл ее волосы в ванной и был великодушен, щедр и добр. По крайней мере, по отношению к ней.
— Итак, я не вижу серьезных оснований зачислить вас в подозреваемые. Если только ФБР и полиция Дубая не считают вас шпионкой или наемной убийцей. Тот, кто его убил, отлично обучен. Это профессиональный киллер. Вы видели кого-нибудь подобного в ресторане? Или в вестибюле отеля?
— Понятия не имею, как выглядят киллеры.
— Вы говорили, что после ужина Алекс куда-то уходил и вернулся в номер после вас. Не знаете, где он был?
— Нет.
— Миранда была единственной, кто разговаривал с ним при вас?
— Верно.
— И эта Миранда как сквозь землю провалилась, — сказала адвокат. — Камеры наблюдения в лобби сняли всех людей, пользовавшихся лифтами в ту ночь. Но все изображения, похоже, принадлежат постояльцам, у которых были причины не сидеть в номере: либо ранний вылет, либо поздняя вечеринка. И нет ни единого кадра с одинокой женщиной, которая подходила бы под ваше описание Миранды.
— И что это значит?
— Не представляю. Может, она покинула номер, но осталась на этаже? Такое возможно?
— Наверное. Это огромный отель, как минимум три крыла.
— И множество лифтов?
— Думаю, да, — ответила Кэсси и добавила: — Вам не звонили из ФБР?
— Нет.
— Может, и к лучшему. Может, им плевать. Может, они, как и вы, пришли к выводу, что я не убивала Алекса. Или решили оставить дело полиции Дубая. А у тех, как вы говорили, уйдут годы. Может, теория вашего сыщика верна, и в основе истории мошенничество и месть злых русских, а я не имею к ней никакого отношения. Они просто расследуют финансовые махинации.
— Возможно. Но прошу вас, особо не расслабляйтесь.
— Почему?
Энрико вышел в лобби и прислонился к колонне, сложив на груди руки и наблюдая за Кэсси. Вид у него был встревоженный.
— Во-первых, в Нью-Йорке всего лишь первая половина дня. Как я понимаю, из ФБР могут позвонить в любой момент. Может, минут через десять. Или через два часа. Или завтра. Понимаете, что я имею в виду? Еще рано. Кроме того, я рассказала вам свою интерпретацию отчета коронера. Они могут посмотреть на него совершенно иначе.
— А во-вторых?
— Во-вторых? Чем больше я думаю об этом отчете, тем больше убеждаюсь, что внимание к вам ФБР не так уж и важно. Те, кто убил Соколова, теперь знают, что вы были в его номере после того, как ему перерезали горло. Вы видели тело, вы видели женщину, которую зовут или не зовут Миранда. И даже если вам удастся увернуться от пуль ФБР, вы должны помнить, что в вас целятся и эти люди.
Когда они вышли из отеля, Энрико взял Кэсси за руку. Они двинулись по улице в сторону виллы Боргезе и вошли в парк через древние ворота на площади Бразиле. Кэсси оглянулась через плечо, высматривая головные уборы: черную бейсболку и соломенную шляпу. Она была как никогда уверена, что они маячат где-то там, за ее спиной. За ней кто-то следит. Она это чувствовала.
Было уже достаточно поздно, чтобы не прятаться в тени деревьев, и еще достаточно рано, чтобы работали кафе и рестораны, в которых толпились туристы и местные жители, наслаждавшиеся жарким, влажным августовским деньком. Энрико сказал, что живет вместе с двумя другими молодыми мужчинами, одним из которых был его брат, в квартире по другую сторону парка.
— Этим путем я хожу на работу.
Он указал на сосны, которые напоминали Кэсси скорее леденцы на палочке или раскрытые зонтики, чем те сосны, к которым она привыкла с детства в Кентукки.
— Приятный маршрут, правда?
— Правда, — согласилась она.
— Рядом с виллой много лимонных деревьев. Очень красивые. Мне не по пути, но иногда я делаю крюк и прохожу мимо них.
По его рассказам, квартира была маленькой, трое жильцов использовали гостиную как третью спальню, а столовой не было вовсе. Но квартира находилась на втором этаже четырехэтажного дома с общей террасой на крыше, и Энрико заметил, что вид на окрестности во время заката открывается прекрасный. Он уверял, что его соседей — оба работали официантами — в это время не будет дома, и Кэсси поняла, что он предлагает сначала выпить что-нибудь на крыше, а уж потом переместиться в постель. И сейчас она позволила Энрико вести ее, куда ему вздумается.
— Можно тебя кое о чем спросить? — решилась она.
— Конечно.
— У тебя есть оружие?
Энрико остановился как вкопанный и отпустил ее руку. Он поднес ладонь к ее щеке и бережно повернул к себе ее лицо.
— Оружие? Тут Италия, а не Америка.
— Как я понимаю, это значит нет.
— Моя бабушка из родом Флориды, и я слежу за новостями. Почему ты спросила?
— Не важно.
— Нет, пожалуйста, скажи мне. У меня есть дядя, он охотник. Охотится на диких кабанов. Оленей. Не так чтобы очень серьезно, но в сезон ездит в Монтизи. У него там podere — сельский домик. Но вообще он живет в Риме в нескольких кварталах от меня. Квартира у него не чета моей.
Она отвернулась и пошла дальше, потому что не могла смотреть ему в глаза. Он последовал за ней, сложив руки за спиной.
— Я подумывала о пистолете, — сказала Кэсси.
— Здесь нельзя носить оружие в общественных местах, это противозаконно.
— Я этого не знала.
— У тебя есть разрешение на такие вещи? Может, в Америке?
— Нет.
— А ты вообще когда-нибудь стреляла?
— Да.
— Правда?!
Кажется, он был шокирован.
— Много лет назад. Не из пистолета. Из помпового ружья «Ремингтон». Оно принадлежало моему отцу. Вспомни, я выросла в деревне. Пару раз ходила на охоту и прошла обучение для детей по безопасной охоте.
— Для детей?
— Да, для детей. Как думаешь, у твоего дяди есть пистолет? Или только охотничье ружье?
— У него есть пистолет.
Десяти- или одиннадцатилетний большеглазый мальчик, сияя широкой улыбкой, подбежал к Кэсси и протянул ей великолепную белоснежную розу из пары десятков тех, что держал в руках. Кэсси улыбнулась и понюхала цветок. Он пах свежестью. Энрико дал мальчику два евро, и тот убежал. Неподалеку шла женщина в соломенной шляпе, но это была другая шляпа и другая женщина. Потом Энрико спросил:
— Ты кого-нибудь подстрелила?
— Ранила оленя. Ужасный выстрел. Животное потом очень долго умирало.
— Откуда такой интерес? Зачем тебе оружие?
Она пожала плечами.
— Может, понадобится. Может, нет. Честно говоря, не знаю.
— Это имеет отношение к звонку сестре там, в гостинице?
— Да.
— Рассказывай.
— Знаешь, Энрико, я могла бы тебе соврать. Я виртуозная лгунья. Вру постоянно. Вру всем подряд, вру себе.
— Но сейчас ты не собираешься мне врать.
Она улыбнулась:
— Нет, не собираюсь. Но и рассказывать тебе все не стану. Можешь сам посмотреть в интернете. Просто погугли мое имя. Но, Энрико, у меня такое чувство, что тебе лучше не знать.
— Я бармен. Смешиваю коктейли. Занимаюсь любовью с красивыми бортпроводницами…
— Значит, я не первая? — задорно перебила она.
— Ты первая и единственная.
— Ты тоже неплохо лжешь.
— Я только хотел сказать, что у меня нет врагов.
— А у меня есть. Могут быть.
— Здесь, в Риме?
— Вероятно.
— Значит, тебе нужна защита?
— Да.
Он обнял ее за плечи и притянул к себе.
— Тогда я тебя защищу.
— Не уверена, что это в твоих силах.
— Но я попытаюсь.
— Нет, — покачала она головой. — Самое большее, что ты можешь сделать, — это отвести меня к своему дяде.
— Даже если он сейчас дома, вряд ли он даст мне свой пистолет. У него «Беретта».
— Всего на одну ночь.
— Он побоится, что я попаду в беду.
— А если его нет дома?
— Ты предлагаешь просто взять пистолет?
— Предлагаю позаимствовать на время.
— У меня есть идея получше, — задорно сказал Энрико.
Она ждала продолжения.
— Останься на ночь в моей квартире. Со мной. Никому в голову не придет, что ты там. А если даже и придет, тебя защитят два сильных молодых официанта и один сильный молодой бармен.
Она обдумала это предложение, шагая дальше и время от времени поглядывая на кафе с мороженым, людей на арендованных мопедах, туристов, фотографирующих древнеримский храм у маленького пруда. Она увидела двух американцев в бейсбольных майках, мальчиков на пороге подросткового возраста, бежавших впереди своих родителей. Увидела молодого человека в солнцезащитных очках, стоявшего рядом с потускневшим серебристым мотоциклом. Незнакомец бросил взгляд на нее, когда она проходила мимо.
Она втянула в себя воздух, пронизанный обещанием сумерек, и вспомнила ледяное тело Алекса Соколова рядом в постели, кровь на своих волосах. Вспомнила рану на его шее и подушку, которая пропиталась кровью, как губка. Представила себе процесс разложения, упомянутый Ани в телефонном разговоре. После беседы с адвокатом она понимала, что не имеет права подвергать Энрико опасности. Более того, доставшейся нам от рептилий частью мозга, которая контролирует витальные функции тела, Кэсси ощущала, как внутри взорвалось и начало шириться ожесточение. Поэтому ей и понадобился пистолет.
— Мне надо все обдумать, — сказала она. — Давай чего-нибудь выпьем.
Елена покрутилась перед зеркалом, оценивая свой новый облик жгучей брюнетки. Увиденное ей понравилось, в самом деле понравилось. Потом она заглянула в телефон, лежавший на кухонной стойке, и проверила, где находится синяя точка, она же Кассандра Боуден. Бортпроводница прогуливалась мимо храма Асклепия в парке виллы Боргезе. Или не считала, что ей угрожает опасность, или махнула на все рукой. Учитывая характер Боуден, возможно и то и другое. Елена сомневалась, что женщина прогуливается в одиночестве.
Она полила медом кусочек сыра пекорино, который заказала в номер, насладилась сочетанием сладкого и соленого, промокнула губы салфеткой. Елена уже сняла номер в отеле бортпроводницы. Она будет там до того, как жертва вернется. Точно так же она поступила в Дубае. Однако на этот раз она подождет Боуден — одну или в компании бармена — в ее номере. Если будет похоже, что Боуден планирует провести ночь в другом месте, Елена попросту отправится туда.
Если только не объявится ее куратор и не отдаст другой приказ.
Надев черное платье, она сложила в сумочку все необходимое. Ранее в номер доставили пакет со всем, что она затребовала. Два десятка таблеток фенобарбитала. Бутылка «Столичной». «Беретта» с глушителем и магазином. Спрятанная в маркере печатная плата «Ардуино», представляющая собой мастер-ключ для отпирания электронных замков. Наручники, обшитые искусственным мехом (они могут быть полезны не только в секс-играх, так как не оставляют следов на запястьях, в отличие от обычных наручников или клейкой ленты). Электрошокер, замаскированный под фонарик. И даже на всякий случай нож с четырехдюймовым титановым лезвием, вкладывающимся в рукоять, как перочинный ножик.
«Очень похож на тот, который я опробовала на Соколове», — подумала Елена.
Впрочем, она надеялась, что «всякий случай» не возникнет, и нож ей не понадобится.
Все это вплотную уместилось в ее сумку вместе с кошельком, пудреницей, губной помадой, солнцезащитными очками и телефоном.
Заглянув в приложение, она увидела, что синяя точка остановилась на боковой улочке неподалеку от Британской школы. Елена проверила адрес. Ну конечно, в здании располагался бар. Она не удивилась.
Разгоряченная прогулкой по парку, Кэсси страстно жаждала «Беллини». Она вспомнила поднос с коктейлями, который видела в баре гостиницы. Но брать алкоголь не стала. Она перевела дух и заказала газированную воду. Потом попросила еще и капучино — все-таки она в Риме. Наверняка ее ждет ломка — не физическая, так эмоциональная, но Кэсси понимала: если и наступал в ее жизни день, который потребует всех ее умственных способностей, то это именно он. Вернее, ночь. Однако Энрико, словно посланный на Землю только для того, чтобы искушать Кэсси, заказал себе именно «Беллини». Они устроились за столом во дворике бара. Всего час назад дворик заливало солнце, но сейчас на него легла тень, дышалось легко и свободно, насколько это вообще возможно в августе в Риме. Когда принесли напитки, Кэсси понаблюдала, как Энрико дегустирует свой коктейль.
— И что скажешь? — спросила она.
Казалось, он воспринял вопрос серьезнее, чем предполагала собеседница.
— Я смешиваю лучше. Трудно испортить просекко и персиковый сок, но лучше бы они взяли свежие персики, а не сок из бутылки. Разница колоссальная. — Он наклонился над круглым столиком, опираясь локтями о кованую столешницу, и спросил: — В какую беду ты попала, mio amore? Если расскажешь, возможно, будет проще добыть пистолет.
Кэсси полезла в сумку за телефоном, планируя показать Энрико статью в «Нью-Йорк пост». Она пока не знала, чем еще готова с ним поделиться, но тут увидела сообщение от Бакли. Он спрашивал, какая разница между бортвертихвосткой и птицей феникс, и тут же признавался, что питает явное пристрастие к обеим. Чудесное игривое сообщение. Кэсси обнаружила, что улыбается. Получив известие от Бакли, она почувствовала облегчение и одновременно некоторое разочарование от того, как ее обрадовало это короткое послание.
— Хорошие новости? — спросил Энрико.
— Да. По правде сказать, да.
— Значит, пистолет тебе больше не нужен?
Она надолго остановила взгляд на «Беллини», стоявшем перед Энрико. Как же красиво! Алкоголь красив во всем. Цвета, бутылки, этикетки, бокалы. Ритуалы. Этот бар подавал «Беллини» в высоком стакане с красными и зелеными завитками вдоль ободка. Он был еще почти полон. Кэсси представила, как Бакли читает газету — печатную газету, динозавра, сумевшего как-то сохраниться с тех дней, когда цифровой астероид уничтожил всех его сородичей, — в кофейне в Вест-Виллидж.
И всего полтора часа назад в баре при отеле Кэсси фантазировала, как приведет молодого бармена в свой номер? Ну да.
Она открыла новостное приложение, нашла статью о себе, протянула Энрико телефон и сказала:
— Вот, наслаждайся.
Он дочитал публикацию, положил телефон на стол и откинулся на спинку стула, сложив на груди руки.
— Значит, они думают, что его убила ты? — спросил он почти прокурорским тоном.
— Да, они так думают, — ответила Кэсси, впрочем не вполне понимая, кто подразумевается под словом «они».
ФБР? Полиция Дубая? Собственно, это могли быть либо те, либо другие, или и те и другие.
— Но ты этого не делала.
Она едва не сказала правду. Едва не сказала, что это предположение сначала ее беспокоило, что она надеялась на свою невиновность, а теперь в ней уверена. Но лучше всем выдавать одну и ту же версию. Поэтому она ответила:
— Когда я уходила из номера, он был жив. Собирался одеться и приготовиться к встрече.
— Значит, кто-то убил его после твоего ухода.
— Верно.
— А теперь ты просишь у меня оружие.
— Да.
Он вскинул бровь:
— Не думаю, что ты собираешься убить меня.
— Что ты, ни в коем случае.
Энрико сделал глубокий вдох и посмотрел ей в глаза.
— Я достану тебе оружие.
— Спасибо, — ответила Кэсси.
— Знаешь, а ведь наверняка итальянские папарацци захотят с тобой поговорить. Они в курсе, где ты остановилась?
— По словам моего адвоката, они это выяснят. Но сегодня в лобби ко мне никто не подошел. Никто пока не маячит перед входом.
— Еще одна причина переночевать в моей квартире.
Неприятно, но придется его разочаровать. Кэсси опустила взгляд на свои сложенные на коленях руки, собираясь с силами. Ей было бы гораздо легче, если бы она выпила. Хотя бы один коктейль. Но за первым коктейлем последовал бы второй, потом третий, и в результате все свелось бы к постели.
— Мы не пойдем в твою квартиру, — сказала она. — Так нельзя. Я не могу.
— Почему? — огорченно спросил он.
— Я не хочу подвергать опасности твоих брата и друга. Я не хочу подвергать опасности тебя.
— Значит, идем в твой номер?
Вряд ли он совсем уж не догадывался, что она хочет сказать, но цеплялся за соломинку. Она была польщена.
— Нет, — отрезала Кэсси.
Она подняла чашку с капучино и загляделась на завиток молочной пены, почти загипнотизированная его очарованием. Глотнула кофе.
— Не мы, а я. Я пойду одна. Раздобудем пистолет, потом ты проводишь меня в отель, но только до вестибюля. Прошу тебя. А завтра утром, перед выездом, я спрячу пистолет в какой-нибудь коробке и оставлю его для тебя на ресепшене.
— Думаю, я тебе нужен.
— О, мне столько всего нужно, Энрико! Поверь, список очень и очень длинный. Но я не могу позволить тебе рисковать. Просто не могу. И…
— И?
— С прошлой недели кое-что изменилось.
— Из-за статьи в газете? — спросил он.
— Из-за того, что у меня появился другой мужчина.
— На прошлой неделе его не было?
— Был, но не так, как сейчас.
Он кивнул. Его разочарование углубилось, но Кэсси показалось, что больно ему не стало. Есть разница.
— И все же я могу остаться с тобой, — настаивал он.
— Нет. Я этого не позволю. По той же причине я не пойду ужинать ни с кем из других бортпроводников. Это было бы нечестно.
— Есть ли хоть один шанс, что ты зря беспокоишься?
— Есть, — ответила она, сама себе не веря.
Она вспомнила, что сказала ей сегодня адвокат по телефону. Недаром она почуяла слежку тогда, на платформе метро в Манхэттене. Эти люди за ней наблюдали.
— Конечно, это приходило мне в голову, — успокаивала она Энрико. — Будем надеяться, что так и есть.
Он глотнул из стакана, и вид у него при этом был значительно менее довольный, чем вначале. Кэсси сомневалась, что он захочет допить коктейль.
— У меня есть к тебе еще один вопрос, — сказал он очень серьезно.
— Спрашивай что угодно.
— А тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты слишком много пьешь?
Ровно в тот момент, когда они вышли из бара и направились к дому дяди Энрико, у Кэсси зазвонил телефон. Она увидела, что это сестра, и приняла вызов, жестом показав своему спутнику, что ей нужно остановиться и сосредоточиться. Она вспомнила, как прочитала письмо Розмари в самолете над Атлантикой, и с сожалением осознала, что не ответила. Кэсси едва успела поздороваться, когда Розмари обрушилась на нее.
— К нам в дом только что приходили два агента ФБР! — выпалила она в ярости. — В кабинете Денниса на военной базе только что побывали два агента ФБР и два военных полицейских. На. Военной. Базе. Что за чертовщина, Кэсси?! Все так плохо? Что ты натворила?!
— Прости, милая. Я должна была ответить на твое письмо. Просто я…
— Что просто?
«Просто я отвлеклась, преследуя в римском аэропорту какую-то женщину, с которой, кажется, встречалась в Дубае. Просто мне в лицо брызнули из перцового баллончика. Просто я потеряла счет времени, пока меня допрашивали в аэропорту Фьюмичино. Просто я уснула без задних ног. Просто я поговорила с адвокатом. Просто я убедила итальянского бармена раздобыть мне пистолет».
Но ничего этого Кэсси не сказала. Она отошла на несколько шагов от Энрико и произнесла:
— Просто я забыла.
— ФБР, Кэсси! ФБР!
— О чем они тебя спрашивали? О чем спрашивали Денниса?
Энрико встревоженно наблюдал за ней.
— Они хотели знать, какие у тебя отношения с моим мужем, черт возьми! Они хотели знать, обсуждала ли ты когда-нибудь со мной денежные проблемы. С ним. С нами. Они хотели знать, не вела ли ты себя странно в последнее время. Или вообще когда-нибудь. Они хотели знать, много ли ты пьешь. Я могу продолжить.
— Тогда продолжай.
— Они хотели знать, видела ли я тебя с какими-нибудь странными людьми или с этим Алексом Соколовым — ну, тем, кого убили. Видимо, он тоже жил в Нью-Йорке. Они хотели знать, что ты рассказывала о Дубае. О Европе. Истории о твоих путешествиях.
— И что ты им сказала?
— Я им сказала, что у тебя не было никаких отношений с Деннисом, кроме родственных. Сначала мне показалось, что они намекают на мерзкую интрижку между вами. Может, и намекали, но дело не в этом. По крайней мере, не это главное.
— Нет у нас никакой интрижки! Он любит тебя. Я тебя люблю.
— Они пытались раскопать что-то другое. Судя по их вопросам, они думают, что Деннис выболтал тебе какие-то тайны!
— Клянусь, я бы не поняла ни слова.
— Думаю, они не это имели в виду, Кэсси. Ты знаешь, что его работа засекречена. Ради всего святого, он служит в химических войсках!
— Что еще ты им сказала?
Розмари высморкалась. Кэсси сообразила, что сестра не только разозлилась, она еще и напугана. Наверное, плакала, перед тем как позвонить. В ее голосе звучало гораздо больше страха, чем гнева.
— Я сказала им, что ты слишком много пьешь, но — насколько я могу знать — ты не такая безответственная, каким был наш отец. Я сказала, что ничего не знаю ни о каких странных людях в твоей жизни, потому что не знакома с твоими друзьями. Или любовниками. Я сразу подумала, что это прозвучало подозрительно, но меня саму это скорее печалит. До меня дошло — я ничего не знаю о твоей жизни, кроме того, что ты ездишь по всяким крутым местам и привозишь моим детям симпатичные подарки.
Кэсси едва не вспылила, ей хотелось возразить, сказать, что на самом деле только мысли о сестре удерживали ее хоть в каких-то рамках. Но сестра и так была расстроена, а Кэсси виновата в том, что Розмари втянули в этот кошмар. Поэтому она сдержалась и спросила:
— Денниса они тоже спрашивали о чем-то подобном?
— Не знаю. Он был на базе и не мог говорить. Но думаю, да. Они отвели его в какую-то комнату для совещаний и начали мурыжить.
— Ну, наверное, ему скрывать нечего.
— Нечего скрывать? Работа Денниса имеет отношение к химическому оружию! Ты думаешь, он какой-то занудный инженер не от мира сего, но этот инженер целыми днями помогает избавляться от зарина, Ви-Икс и прочих самых страшных гадостей, которые только есть в нашем арсенале!
— Знаю.
— То есть у него очень высокий уровень секретности!
— Я поняла, — промолвила Кэсси мягко.
— И теперь его допрашивает ФБР!
— Но он не сделал ничего плохого.
— Я это знаю. Ты это знаешь. Но просто все это…
— Что?
— Просто все это плохо пахнет. Очень плохо!
— Прости меня, — пробормотала Кэсси. — Мне очень жаль.
Сестра пропустила ее извинения мимо ушей.
— Они хотели знать, что ты говорила мне о том убитом мужчине. Я ответила правду: ты не упоминала его раньше, потому что никогда не рассказываешь о легионах мужиков, с которыми спишь.
— Да ладно тебе, Розмари, какие легионы?!
— Что я скажу Джессике и Тиму?
— Насколько я понимаю, ты не думаешь, что они будут гордиться теткой.
— Кэсси, я тебя люблю. Правда. Но какого черта ты творишь? Раньше такого не было. Я боюсь за мужа и детей. Скажи мне, во что ты вляпалась?
— Я ничего не сделала, — ответила она, убеждая себя, что не лжет (врать нужно всем одинаково). — Провела ночь в Дубае с интересным мужчиной. Когда я уходила, он был еще жив. Что случилось потом? Понятия не имею.
— Неужели? — воскликнула сестра. — Кто-то практически отрезал ему голову. И ты говоришь «интересный»? Подозреваю, ФБР использует совсем, совсем другой эпитет.
Входная дверь оказалась не заперта, и Энрико, не постучав, провел Кэсси в квартиру. Миновав темные, содержащиеся в идеальном порядке гостиную и кухню, гости вышли на террасу. Дядя, одетый в белую рубашку без галстука и тонкие синие костюмные брюки, сидел на террасе под маленьким навесом, потягивал «Куантро» и читал газету. Пиджак висел на спинке стула. Здесь же располагались фонтан высотой в четыре фута, изображавший богиню с кувшином, кадки с декоративными томатами и лимонными деревьями. Прелестный частный оазис посреди города.
По прикидкам Кэсси, Пьеро Бьянки было лет 45, и когда он встал, чтобы поприветствовать ее, она ощутила дуновение вербены. Он работал в банке, был младшим братом матери Энрико и выглядел ухоженным, как и его племянник, но его с проседью волосы уже начали редеть. Сообразив, что по возрасту Пьеро значительно ближе к ней, чем к Энрико, Кэсси пришла в замешательство.
По дороге сюда Энрико позвонил дяде, чтобы убедиться, что тот дома, но причину визита не назвал. Кэсси он велел не заикаться о пистолете и сказал, что сам обо всем позаботится.
— Вы бортпроводница, — заговорил Пьеро почти без акцента, когда они расселись вокруг стола. — У меня есть друзья, которые летают «Алиталией» и «Американскими».
— Пилоты или бортпроводники?
— И те и другие. Но больше последних.
— Мне нравится этот стиль жизни.
— Моим друзьям тоже. Уверены, что не хотите чего-нибудь выпить?
— Нет, спасибо.
Кэсси взглянула на Энрико — тот отрицательно покачал головой.
— Где ваша база?
— В аэропорту имени Кеннеди.
— Один из самых моих нелюбимых аэропортов в мире. Сущий динозавр.
— Согласна.
Энрико резко встал и сообщил, что идет в туалет.
— Итак, расскажите, как вы познакомились с моим племянником?
— Авиакомпания забронировала нам номера в его гостинице. Он сделал мне великолепный «Негрони».
— Неудивительно. Недалек тот день, когда я дам ему ссуду на покупку бара. Ресторана или бара. Но сначала ему нужно найти партнера, который умеет готовить. Вы умеете готовить?
— В моем холодильнике не бывает ничего, кроме остатков индийской еды и просроченного йогурта.
— Я так понимаю, ответ «нет»?
— Совершенно правильно понимаете.
Он допил свой «Куантро». Кэсси уставилась на пустой стакан. Кажется, ее жажда была настолько сильна, что Пьеро ее почувствовал.
— Энрико хороший мальчик, — сказал Пьеро, и от Кэсси не ускользнуло, что он выбрал слово «мальчик».
Было непонятно, осуждает ее собеседник, поддразнивает или добродушно критикует. Или просто говорит о своем племяннике, как говорил бы любой другой дядя, на чьих глазах ребенок вырос и стал мужчиной.
— Так и есть, — согласилась она просто.
— Когда он сказал, что хочет меня кое с кем познакомить, я ожидал увидеть кого-то совсем другого.
— Женщину помоложе?
Он издал громкий безотчетный смешок.
— Нет. Итальянку.
— Правда?
— Нет, конечно. Шучу. Не знаю почему, но мне показалось, что он хочет сообщить нечто важное. И я подумал, что, наверное, он скажет: я познакомлю тебя с человеком, который исключительно вкусно готовит свинину, ракушки или цукини, и я хочу основать с ним или с ней ресторан.
— Простите.
— Боже праведный, почему вы просите прощения?
— Я не тот человек, которого вы ждали. По-моему, вы разочарованы.
— Вовсе нет. Но я все пытаюсь понять, зачем вы захотели со мной познакомиться. Вы встречаетесь с Энрико?
— Нет, мы просто друзья.
— Теперь я и вправду удивлен. Даже если бы вы с ним не встречались, я бы решил, что ваши отношения — нечто большее, чем дружба. Я хорошо знаю увлечения своего племянника.
— Может, в другой жизни.
— Может быть.
Через секунду вернулся Энрико. Кэсси заметила, что его рубашка больше не заправлена в брюки. Он улыбнулся ей и наклонился вперед, притворившись, что чешет поясницу. Кэсси посмотрела ему за спину и увидела, что он натягивает ткань рубашки большим и указательным пальцем так, чтобы она разглядела очертания рукоятки. Вот оно что — он засунул пистолет за пояс своих джинсов.
Елена наблюдала, как Кэсси и Энрико вышли из дома. Дядя бармена долго стоял в дверном проеме под янтарным светом уличной лампы, глядя вслед уходящей парочке. Он не помахал им рукой. Выглядел он поникшим и немного печальным. Интересно, почему? Елена пыталась понять, зачем Энрико привел сюда бортпроводницу. Если хотел представить ее своей семье, то почему повел сначала к дяде, а не к родителям?
В ожидании их выхода Елена поискала информацию о Пьеро Бьянки, и никаких секретных ресурсов ей для этого не понадобилось. Ей нужны были только основные сведения. Итак, он банкир, впрочем, кажется, не имеет дела с иностранной валютой, хедж-фондами и международными банковскими системами. В основном он финансирует местную недвижимость — коммерческое строительство в пределах римского кольца. Утешительно, но не исчерпывающе. В конце концов, и фонд Алекса Соколова занимался недвижимостью. Возможно, Алекс рассказал что-то Боуден о своей работе, а та рассказала бармену, и они отправились к дяде Пьеро за консультацией. Любой банкир с опытом Пьеро мог ответить на базовые вопросы по поводу инвестиций или на примитивном уровне объяснить, чем занимался Соколов в «Юнисфер».
Но если у Боуден появились вопросы, у нее была масса возможностей поговорить с банкирами дома, на Манхэттене. Разве эта ее адвокат не держала все на контроле? Разве Боуден не следовало побеседовать об этом с кем-то в Америке, вместо того чтобы ходить в приют для животных и зоопарк или развлекаться со своим актером?
Нет, решила Елена, визит к дяде Пьеро не имеет абсолютно никакого отношения к хедж-фонду.
Она вспомнила, что однажды сказал ей отец: умная девочка ни перед кем не прогибается и ни с кем не враждует. Умная девочка побеждает мечом и улыбкой. (В тот момент она подумывала, не сказать ли, что его бывшая жена побеждает одним лишь мечом и у нее неплохо получается, спасибо большое, конечно. Но она поняла, какую мысль хотел донести до нее отец.)
Ее куратор в Абу-Даби сформулировал теорию, объясняющую связь между Соколовым и Боуден.
— Может оказаться, что эта бортпроводница на самом деле умнее, чем прикидывается? — спросил он. — Что, если она все это время воровала вместе с Соколовым, а их пьяные бесчинства — лишь маскировка?
— Попробуй развить мысль, — попросила она.
— Ладно. Допустим, ты позвонила в пятнадцать минут шестого в номер, и Боуден там еще не было. Она пришла незадолго до тебя, а когда ты их застала, они придумали, как тебя развести. Сделали вид, что пьянствуют и развратничают.
— Нет, они были пьяны в хлам, — заверила она. — Они не притворялись.
В ответ она изложила свою теорию. В самолете Боуден сказала что-то о работе своего зятя, и Соколов воспринял это как возможность. Вот есть бортпроводница, которая регулярно летает в Арабские Эмираты, а ее зять — майор на военной базе, где уничтожается химическое оружие. Он инженер по утилизации. Бортпроводница могла бы помочь им завербовать или шантажировать его. Но у Виктора уже был свой человек, поставлявший сведения о программе химического оружия. У ФСБ был свой курьер, работающий в авиакомпании. В Боуден они не нуждались.
Конечно, ирония заключалась в том, что ФБР теперь придется расследовать деятельность майора Маккоули. Убедиться, что он не нарушил присягу и не рассказал свояченице что-то, чем она могла поделиться с Соколовым. Так что сейчас они его допрашивают. И допрашивают его родню.
Тем временем Виктор, вероятно, подозревал — но не был уверен на сто процентов, — что бортпроводница работает на ФБР и интересуется Соколовым или работает на ЦРУ и надеется с его помощью проникнуть в группу «Казаки». А даже если нет? Она же очутилась в номере. Может, она просто жадная до секса вертихвостка, оказавшаяся не в то время не в том месте, а может — персонаж значительно более опасный.
Так что Виктор вполне резонно (и с полным на то правом) ожидал, что его доблестная подопечная убьет эту женщину, когда увидит ее в номере.
Но она не сделала этого.
С момента происшествия в Дубае Виктор постоянно напоминал Елене о своих опасениях — бортпроводница может выдать по-настоящему важную информацию, которой с ней поделился пьяный Соколов. Боуден видела Елену, а следовательно, легко может ее спалить. И вот вам пожалуйста — эта чокнутая узнала ее во Фьюмичино. Елена опасалась того же. Но происходило что-то еще, и это что-то становилось все более явственным. Елена подвела Виктора не только потому, что не убила Боуден, но и потому, что сразу не рассказала о ней. Она непоправимо подорвала его доверие. Их доверие. Они решили, что Елена помиловала человека, предположительно работавшего на ФБР или настоящего агента. Они никогда больше ей не поверят, как бы убедительно она все ни объясняла и сколько бы ни нашла синонимов слова «пьяный» в английском и русском языках.
Они догадались, что она работает на ЦРУ, догадались, что она перебежчица.
Шпионы (ей не нравилось так себя называть, чудилась в этом слове некая самовлюбленность, но оно было лучше других, которые подчеркивали смертоносные аспекты ее работы) переходят на сторону врага по разным причинам. Чаще всего потому, что у них нет выбора — они скомпрометированы или их шантажируют и смена команды становится платой за свободу. Или в некоторых случаях — за жизнь.
Причины ее перехода были одновременно и прозаическими, и глубинными. Обосновавшись в Бостоне, Елена смогла более объективно посмотреть на коррупцию, которая распространялась в новой России, как чума. Кроме того, она отказывалась поддаваться той уникальной смеси фатализма и цинизма, которой подвержен ее народ. Она хотела, чтобы новая Россия была лучше, чем прежняя, а это требовало ослабления старой гвардии. Но одного этого было бы недостаточно. Вмешался еще мужчина, выпускник, старше ее на пять лет. Американец. Ей исполнилось 24, она была молодым агентом ФСБ. Она уже никогда не узнает, ухаживал ли он за ней только ради вербовки. Оглядываясь назад, она признавалась себе, что каких-то особых романтических отношений между ними не сложилось. Он всегда отчетливо давал понять, что их не должны видеть вместе на тот случай, если кого-то из них раскроют. Но именно он огорошил ее информацией, что несколько лет назад ее отца скосил не инсульт. Его отравили йодистым метилом, выбрав пестицид по той причине, что смерть походила бы на смерть от инсульта. Это сделали «Казаки». Виктор Оленин. В своем преклонном возрасте отец начал слишком недвусмысленно критиковать президента Российской Федерации. Он сорвался с поводка, стал мешать. Он знал слишком много, чтобы остаться в живых.
Токсин не убил его. Но жизнь в нем еле теплилась.
А тот молодой человек стал профессором политологии в Берлине. Елена прекратила просматривать его страницы в социальных сетях, когда узнала, что его немецкая подружка стала его немецкой женой.
Елена вздохнула. Возможно, доверие Виктора к ней начало ослабевать раньше — до того, как она решила не убивать бортпроводницу. Если так, то когда они усомнились в ее преданности? В ее лояльности? Впрочем, не важно. Главное вот что: они считали, что Елена пощадила Боуден по причинам, значительно более для них неприятным, чем простой гуманизм. Возможно, они планируют убить ее, даже если она разберется с бортпроводницей. Точнее, сразу после того, как она с ней разберется.
И все же, анализируя расстановку шахматных фигур, она приходила к выводу, что убийство Боуден по-прежнему кажется самым целесообразным решением для всех сторон. Она высказала свои соображения куратору, и в Вашингтоне обсуждали, не пора ли вмешаться. Но Елена была агентом, наиболее глубоко внедренным в группу «Казаки», и единственным человеком, знающим, чем занимается Виктор Оленин. И это имело значение.
А еще ее всем сердцем тянуло в Сочи. Это был зов крови. Она не готова от этого отказаться. Пока не готова.
Насколько она знала, у отца никогда не было безопасного убежища — квартиры в Амстердаме или коттеджа в пригороде Йоханнесбурга, — где он мог бы скрыться в случае чего. Потайной норы с едой, деньгами и комплектом документов, из которой он выбрался бы с новыми крыльями и новой личностью. Но то, что Елена не знала о таком убежище, не означало, что его нет. О таком нельзя рассказывать близким. Ради их же блага. Елена тоже не позаботилась о пристанище и теперь задавалась вопросом, не получится ли так, что юношеский гонор (мне оно не понадобится, я слишком умна, у меня полно друзей в высших сферах) тяпнет ее за задницу.
Она следовала за барменом и бортпроводницей на безопасном расстоянии. Наступили сумерки — самое удобное время для слежки. Более того, по улицам разгуливали туристы, народ искал, где бы поужинать, и если Боуден внезапно обернется, Елена смешается с толпой. Впрочем, маловероятно, что Боуден узнает ее с новым цветом волос. Елена покрасила их специально, поскольку не могла рисковать снова попасться, как в аэропорту.
Она заметила, что бармен и Боуден не касаются друг друга, хотя по-прежнему сохранялась вероятность, что они возвращаются в отель. Однако вместо того, чтобы пройти через парк виллы Боргезе, они неспешно пошли по Виа-ди-Вилла-Руффо. Елена предположила, что по пути они зайдут в ресторан.
Поскольку прогуливались они медленно, Елена тоже была вынуждена плестись, а значит, сносить свист и непрошеные комплименты мужчин, проходивших мимо по тротуару или притормаживавших посреди дороги на своих разноцветных «веспах». Она улыбалась тем, чьи замечания казались наименее оскорбительными — потому что было важно не устраивать сцен — и игнорировала остальных.
На Пьяцца-дель-Пополо, когда парочка прошла мимо чудесной черной кованой ограды высотой в половину человеческого роста и приблизилась к величественному обелиску в центре парка, Елену осенило. Она поняла, зачем Энрико повел Боуден к своему дяде. У Пьеро есть небольшое имение в сельской Тоскане. Наверняка у него есть и охотничья лицензия. Возможно даже, разрешение на скрытное ношение оружия. Энрико повел бортпроводницу к своему дяде, чтобы раздобыть для нее пистолет.
— Значит, ты все-таки не разрешишь смешать для тебя идеальный «Негрони»? — спросил Энрико, когда они вошли в лобби отеля, где остановилась Кэсси.
Она непроизвольно огляделась, чтобы проверить, нет ли здесь членов ее экипажа. Никого. Вестибюль был маленьким по сравнению с «Роял финишиан» — скорее гостиная, чем бальный зал, — с низкими потолками и скромным декором. Она приметила фальшивые шпалеры на стенах в стиле Ренессанса и выцветшую кушетку, на которую присела днем.
— Не разрешу, — ответила Кэсси.
Она все-таки бросила тоскливый взгляд в сторону бара, когда они проходили мимо. Слух уловил звон бокалов, смех и музыку, время от времени перекрывавшую звуки вакханалии.
Они поужинали в романтичной траттории, где стены были выложены кирпичом, а зал освещали свечи в кованых канделябрах. Энрико дружил с помощником шеф-повара, и они поели как короли, причем за мизерные деньги. Ровно такую сумму они и могли себе позволить. Кэсси никогда не пробовала настолько вкусный салат «Панцанелла», все помидоры в нем были разных оттенков оранжевого и красного. Энрико сказал, что домашние вина тут великолепны, но Кэсси упорно отказывалась от алкоголя, поэтому воздержался и ее спутник. Она сидела спиной к стене, прихлебывала газированную воду и поглядывала на дверь. Она сама не знала, что высматривает. Она сама не знала, кого высматривает. По правде говоря, она не верила, что Миранда — или кто-то еще — появится в зале ресторана, но после Фьюмичино ей не хотелось сидеть спиной ко входу.
Вечер получился чудесным, несмотря на стоический отказ Кэсси от привычных удовольствий — никакого бухла, никакого секса (ни сейчас, ни в ближайшем будущем). Энрико проводит ее в номер, чтобы отдать пистолет. Фактически она знает о стрелковом оружии больше, чем он. Он не осмелился достать «Беретту» в ресторане, поэтому они договорились, что спрячутся в ее номере. Она отчетливо дала понять, что секса не будет, но знала — он все равно не теряет надежды. Ну конечно, юноша, столь не по годам очаровательный, не привык, чтобы ему отказывали.
Войдя в номер, она увидела, что на стационарном телефоне мигает красная лампочка, и встревожилась не на шутку. Энрико отошел к окну, повернулся к ней спиной и терпеливо застыл в обрамлении штор. Кэсси взяла трубку. Выяснилось, что ей пришло два сообщения.
«Привет, это Макайла. Я только вселяюсь. И как я не додумалась спросить номер твоего мобильника? Хотела убедиться, что у тебя все в порядке. Ты как, в настроении чего-нибудь выпить? Не присоединишься к нам за ужином? Я в семьсот тринадцатом. Сейчас почти пять часов».
Запомнив номер комнаты коллеги, Кэсси прослушала второе сообщение.
«Алло, Кэсси, это снова я, Макайла. Мы встречаемся в лобби в семь тридцать. Приходи, если хочешь. Разумеется, не давлю. Может, отправишь мне СМС, когда проснешься или вернешься в гостиницу?»
Далее следовал номер телефона. Записав его, Кэсси набрала сообщение. Она сожалеет, что не прослушивала автоответчик, сейчас она в своем номере, с ней все в порядке, выходить никуда не хочет и благодарит Макайлу.
— Все о’кей? — спросил Энрико.
— Да. Просто коллега хотела убедиться, что я в своем номере и у меня все нормально.
— Хорошо.
Он взял книжку Толстого, лежавшую на прикроватной тумбочке рядом с гостиничными цифровыми часами.
— Ты читала Карло Леви?
— Нет.
— Почитай, если тебе нравится Толстой. Он прекрасно писал об итальянских крестьянах. О моем народе. Они с Толстым родственные души. «У будущего древняя душа». Если я правильно помню.
— Спасибо. Вряд ли я найду его в киосках при аэропорте.
— Поищи, когда вернешься домой.
Что-то в его тоне навело Кэсси на мысль, что дом может оказаться для нее несбыточной мечтой — гаванью, которую она больше никогда не увидит. И все же Энрико улыбнулся, сел в изножье кровати и похлопал по матрасу, приглашая Кэсси устроиться рядом. Уходя днем из номера, Кэсси не заправила постель. Когда она села, Энрико достал пистолет, отдал его ей и полез в передний карман джинсов за патронами.
Пистолет был тяжелее, чем она ожидала, но ей понравилась его простая цельность. Его увесистость. Он казался надежнее ружья. А запах (запах металла и смазки) мгновенно вернул ее в классную комнату — в тот ранний осенний полдень, когда она сидела на курсах по безопасной охоте, и отставной полицейский рассказывал, какие типы магазинов существуют (трубчатый, коробчатый, барабанный) и где в патроне порох. Потом Кэсси оказалась в лесу, погрузившись в совсем другие воспоминания: осенний холод, запах мокрых листьев и прелой земли. Гниющего дерева. Сырой одежды.
Она вспомнила пивное дыхание отца, когда он показывал следы оленя в мягком грунте или олений помет среди листьев сразу за узкой тропой.
«Беретта-92» была совершенно черной. Кэсси вынула магазин, чтобы убедиться, что он пуст. Передернула затвор — там тоже не было патрона.
— Такие маленькие пульки, — заметил Энрико.
Он высыпал четыре патрона себе на ладонь, а пятый покатал между большим и указательным пальцем. Кэсси забрала у него патроны.
— В пистолет поместятся все пять?
Кэсси осмотрела магазин:
— Да. По-моему, поместилось бы втрое больше.
— Нужно было стащить побольше, — покачал головой Энрико.
— Боже, нет, этого хватит.
Заряжая магазин, Кэсси подумала, что процесс очень похож на заполнение игрушки-дозатора для леденцов, когда вставляешь в трубочку по одному леденцу зараз. Кэсси вложила магазин в рукоять пистолета и вжала его ладонью до упора. Она надеялась, что все сделала правильно.
Кэсси положила пистолет на прикроватную тумбочку рядом с телефоном. В присутствии Энрико ей не хотелось знакомиться с пистолетом, примеряя рукоять к своей ладони. Она сделает это, когда останется одна.
— И что теперь? — спросил гость.
По дороге в отель они купили большую металлическую коробку с шоколадными конфетами из Перуджи. Планировалось, что завтра утром, выезжая вместе с остальными членами экипажа из гостиницы, Кэсси оставит коробку на ресепшен, где будет работать друг Энрико. Разряженный пистолет она спрячет на дне под конфетами.
— Я тебя поблагодарю и провожу до двери.
— И примешься поедать шоколад?
Она улыбнулась. Какой же он все-таки очаровательный! Безупречная игрушка.
— Может, и слопаю пару штук. Надо же освободить место для пистолета.
— И попытаешься хоть немного поспать? — спросил он.
— Пожалуй. Если кто-то и хочет меня убить, у него за полдня была куча возможностей.
Энрико взял ее кисть обеими руками и заглянул в глаза. В искусственном освещении номера его глаза казались сонными.
— Но тебе страшно. Ты попросила оружие.
— Сейчас мне страшно гораздо меньше.
— Но что будет завтра? А послезавтра? А послепослезавтра? Ты составила план?
Она поднесла его руку к своим губам и поцеловала пальцы. Потом еще раз.
— Нет у меня плана, — ответила она. — Хотела бы я, чтобы он был, но его нет.
Честно говоря, с того момента, когда, проснувшись в Дубае, обнаружила рядом мертвого Алекса Соколова, она жила даже не сегодняшним днем, а ближайшим часом. Сначала ей хотелось сбежать от трупа и ареста, добраться до аэропорта де Голля. Потом ей просто хотелось приземлиться в Америке. Потом — найти адвоката. Потом — как-то пережить допросы ФБР. Потом. Потом. Потом…
Но она не могла рассказать все это своему гостю, поскольку он верил — или притворялся, что верит, — в то, что Алекс Соколов был жив, когда она покидала номер.
— Ну а у меня есть план, — произнес он игриво, вскинув бровь.
Кэсси покачала головой.
— Это не то, что ты подумала!
— Я тебя насквозь вижу! Считаешь, я не устою перед таким красавчиком, как ты. Что ж, ты и правда красавчик, и я тобой очарована. Но я стараюсь сделать все правильно. Быть лучше. Поэтому, пожалуйста, хватит меня искушать. Мне не так просто держать себя в руках.
— Нет. Я предлагаю включить телевизор и поиграть в приставку. Или фильм посмотреть. И думаю, надо бы позвонить вниз и заказать целый жбан кофе — для меня.
— Я не могу этого позволить. Говорю же, я не хочу так рисковать.
— Можно я тебе кое-что скажу?
— Конечно.
— Я уже поговорил с охраной. Сказал им, что у нас остановилась «убойная бортвертихвостка», а значит, репортеры из газет и с телевидения постараются пробраться в отель. Мимо ребят в лобби и муха не проскочит.
Она отклонилась назад и окинула Энрико оценивающим взглядом.
— Ничего себе! А ты молодец!
— Впечатлена?
— Еще бы.
Он взял в руку пистолет.
— И у нас кое-что есть. Мы останемся тут вместе, посмотрим телевизор и поиграем в приставку. И никто на свете не сделает нам ничего плохого.
Кэсси забрала пистолет, опасаясь случайного выстрела.
— Хотела бы я, чтобы так и вышло. Но нет.
Она встала и, потянув Энрико за руку, подняла его с кровати. Потом отвела к двери.
— Коробка конфет с «Береттой» твоего дяди завтра утром будет на ресепшене, — сказала она.
— Напиши мне, — попросил он.
— Ладно.
— Увидимся на следующей неделе?
— Да, разумеется, — ответила она, сама себе не веря.
У Кэсси было чувство, что больше она никогда не увидит этого парня. Она торопливо чмокнула его в щеку, еще раз поблагодарила и пожелала доброй ночи.
После ухода Энрико она по совету адвоката заперла дверь на замок.
Кэсси села на стул напротив двери и потренировалась с «Береттой», поднимая ее двумя руками. Она зажмурила один глаз и уставилась через прицел на дверной глазок, потом прицелилась в ручку двери. Сняла пистолет с предохранителя, снова поставила на предохранитель.
В Риме наступила ночь, но на Манхэттене только приближалось обеденное время. Кэсси написала сообщение Ани с вопросом, есть ли новости. Та ответила, что новостей нет. Кэсси написала сестре. Она просила прощения за то, что нагородила проблем — не только сейчас, но и за многие годы, — и добавила, что любит ее. Кэсси написала Джиллиан, поблагодарила за все те случаи, когда подруга отвозила ее домой и придерживала волосы, пока ее тошнило над унитазом. Нет, унитазами. Множественное число. Унитазами в барах, унитазами в клубах, унитазами в домах других людей. Кэсси посоветовала Поле «следить за майкой», намекая на их общую шутку о том, что вместе они напиваются с неимоверной скоростью и подчас одна из них оказывается без майки. Кэсси вспомнила, что тоже придерживала волосы Полы — в точности, как Джиллиан помогала ей. Кэсси написала Меган: «Передавай от меня привет Бранденбургским воротам» и добавила, что работа с Меган всегда доставляла ей удовольствие. В конце сообщения она поставила хештег «филе-миньон» — напоминание о том случае, когда Меган обслуживала в первом классе исключительно мерзкого и злобного зануду. Он уронил филе-миньон на пол салона и принялся жалобно причитать, словно виновата была Меган. Та с искренней улыбкой ответила: «Какое счастье, что у нас есть еще!» Потом отправилась в туалет, вымыла мясо водой из-под крана, подогрела заново и подала его этому гнусному типу на тарелке.
И Кэсси написала Бакли ответ на его недавний вопрос:
«В чем разница между бортвертихвосткой и птицей феникс? И та и другая — чудо в перьях. Та и другая рискует опалить перышки и сжечь все живое. Но бортвертихвостка не твой вариант».
Она надеялась, что шутка развеселит его, но сама поежилась от того, насколько правдиво прозвучали ее слова. И дело даже не в пьянстве. Реальность заключается в том, что она отравляет все вокруг себя. Она в любой момент может унизить человека, которого любит или полюбит когда-нибудь. Слишком часто она или тащит своих близких за собой вниз по наклонной, или выталкивает их из своей жизни. В лучшем случае людям, оказавшимся рядом, приходится о ней заботиться. Сегодня, даже будучи трезвой, она заставила добросердечного молодого человека украсть у своего дяди пистолет. Макайла потратила на нее время, чтобы отвезти в отель, когда в нее брызнули из перцового баллончика. И она напала на незнакомую женщину в международном аэропорту.
Она написала Бакли второе сообщение.
«Я пошутила. Но знай, это правда, Бакли. Я никогда еще так не откровенничала. Я не твой вариант. Вообще ничей. И дело даже не в том, что я вру или что пьянствую. Дело в том, кто я. Какая я. Поэтому… не жди меня. Ничего от меня не жди. Я только разочарую тебя, а ты заслуживаешь большего. И это тоже чистая правда».
Поймет ли он, что она с ним прощается? Возможно, нет.
Но поймет, когда она не ответит на следующее сообщение и на следующее. Или потому, что поступит правильно, или потому, что умрет.
В конце концов Кэсси включила телевизор и нашла американские каналы. Устроилась на кровати, прислонившись к изголовью, положила пистолет рядом с собой и стала смотреть ситком про гениальных, но стеснительных и неуклюжих молодых физиков. Она решила смотреть что угодно, только не новости.
Кэсси уже задремала, когда ее разбудил оглушительный визг пожарной сирены.
Кто на самом деле сжег дотла Москву в 1812 году? Толстой, похоже, считал, что французская армия по недосмотру — слишком много солдат развели слишком много костров. Мириады огоньков слились в один пожар, выгнавший Наполеона из Кремля. Впрочем, ненадолго. Он снова поселился там за месяц до начала великого исхода французской армии. Но Елена знала, что отец и его друзья считали иначе — сами русские, те немногие, кто оставался в городе, подожгли деревянные строения. Разве русское командование не распустило пожарные бригады? Разве оно не приказало демонтировать пожарные упряжки? Никто никогда не узнает, в какой точке шкалы между самоубийством и саботажем разгорелось это всепожирающее пламя, но Елена росла в уверенности, что сами москвичи — как солдаты, так и горожане — разрушили великий город.
Что, по ее мнению, как нельзя больше соответствовало русскому характеру. Она видела себя в языках этого пламени. Она знала свой народ и знала, что Запад смотрит на него сверху вниз. Так он смотрел в 1812 году и так смотрит сейчас. Разве она этого не чувствовала, учась в Швейцарии и Массачусетсе? Разве не слышала на занятиях по политологии презрительные комментарии о крепостном рабстве, ГУЛАГе и олигархах? Что ж, североамериканцы тоже совершали преступления: геноцид, работорговля. И у них есть собственные олигархи. Значит, так тому и быть. Она и ее предки таили в душе обиды, провоцировавшие их одновременно на бунтарство и фатализм. И одолеть ее народ мог только он сам. Издревле повелось, что именно русские в конце концов покоряли, уничтожали или в результате ломали русских.
Она значительно больше боялась Виктора, чем любого человека, которого только могла встретить на Западе.
Ее мысли, как это теперь часто случалось, перескочили на Сочи и отцовскую дачу. Ее дом в России. Безумие олимпийской стройки по большей части миновало, но вид на горы с юго-западной стороны дома изменился: на расстоянии можно было разглядеть дороги, прорезавшие лес, а зимой, когда выпадал снег, проявлялись горнолыжные трассы. Если бы отец дожил до этих дней, он пришел бы в ужас от такого зрелища. Но вид на восток не изменился, остался таким же пасторальным и первозданным, как в те времена, когда сюда на лето приезжал Сталин. И Елене казалось, что отец, несмотря на разочарование, приспособился бы. Возможно, приучился бы сидеть на террасе с восточной стороны дома, а не с западной и организовал бы свой день так, чтобы любоваться восходами, а не закатами. В Советском Союзе не выживали люди, не умевшие приспосабливаться. В постсоветской стране добивались процветания лишь те, кто обладал даром мимикрии, как хамелеон. Отец этим даром, несомненно, обладал. Но также он был человеком рациональным и дисциплинированным. В том числе поэтому Елена одновременно уважала его и любила.
И он был русским, а значит, никакие заграничные силы не могли его покорить. Единственное в жизни поражение отцу нанесла его русская жена.
Она прочитала послание из Вашингтона дважды, чтобы убедиться, что поняла все правильно. Потом в третий раз.
Ситуация складывалась недвусмысленная. Елену отзывают, ее миссия завершена. В ЦРУ согласны: «Казаки» догадались, что она переметнулась.
Внутри бушевали эмоции — нечто, совершенно Елене не свойственное. Среди них было (признание в этом далось ей болезненно — ей нравилось верить, что она выше какого-то заурядного страха) чувство облегчения, поскольку она являла собой доказательство того, насколько жесток Виктор со своими врагами. Она знала, какая тень над ней нависла. А еще ее угнетало чувство стыда, потому что она оказалась неудачницей. Она подвела своего работодателя, но что важнее — подвела отца. Ведь все это она делала, чтобы поиметь Виктора.
Волны других, путаных и бессвязных эмоций накатывали на нее одна за другой, и каждая начиналась и заканчивалась туманной дымкой, в которой терялось будущее.
Ей приказывали хватать бортпроводницу и валить. А она рискует свалить в пропасть их обеих.
Она пойдет напролом. Включит пожарную сигнализацию, как и планировала: Елена заподозрила, что Боуден раздобыла пистолет, а словить пулю на пороге номера ей не хотелось. Но дальше все пойдет совершенно иначе.
Значит, так тому и быть.
Забавно, что она только-только вспоминала о любимом Сочи. У Елены больно кольнуло в сердце, когда она осознала, что больше никогда не увидит Россию.
Синяя точка в программе слежения могла с большей или меньшей точностью показать, по какому адресу находится бортпроводница, но не могла однозначно подтвердить, сидит ли та в своем номере. Пульсирующее сердце бьется на карте, но не позволяет распознать, прячется Боуден в комнате или, например, болтается в баре.
Так что Елена включила пожарную сигнализацию на том этаже, где был номер бортпроводницы, но в другом крыле. Потом быстро прошла в нужный коридор и приступила к наблюдению, смешавшись со стайкой выскочивших из своих комнат постояльцев. Она старалась выглядеть такой же сонной. Одета она была в неприметную черную толстовку и спортивные штаны.
Похоже, все решили, что это тренировочная или ложная тревога, но большинство послушно, хоть и с неохотой, отправились к лестнице, а не к лифтам, чтобы выбраться в лобби. Многие натянули одежду, хотя и выглядели далеко не такими нарядными, как, возможно, всего несколько часов назад. Елена видела людей в синих джинсах и спортивных штанах, как у нее; незаправленные майки свободно болтались, а шнурки на кедах и ботинках были едва затянуты. Она видела шлепанцы. Она видела женщин без макияжа и растрепанных мужчин, только что вылезших из постели. Она отметила парочки, которые до пожарной тревоги явно занимались сексом, — их можно было отличить по одновременно смущенным и раздраженным лицам, а также по тому, с какой жадностью они цеплялись друг за друга. Она заметила троих детей — все девочки, видимо сестры. Младшая, лет трех-четырех, сидела на руках отца и терла глаза кулачками.
А потом Елена увидела Боуден.
Та шла одна, в том же платье, в котором гуляла с барменом, но спутника рядом с ней не оказалось. Неизвестно, что это значит, но задачу Елены это облегчало.
Перед выходом из номера бортпроводница надела босоножки и прихватила сумку, в которой наверняка лежал пистолет.
На этот раз она не заметила Елену. Безумная сцена, разыгравшаяся утром в аэропорту Фьюмичино, не повторится.
В это время тренькнул телефон. Елена достала его и увидела, что звонит Виктор. Даже в такой момент она не осмелилась проигнорировать его вызов. Убедившись, что Боуден ушла, Елена нажала кнопку и удалилась на лестницу.
— Да?
— Ты где?
Она рассказала, а он в ответ в малейших подробностях описал блюда, которыми наслаждался за ужином.
— Мне надо идти, — сказала Елена.
— Да, — согласился он.
Когда она вернулась с лестничной клетки, в коридоре было пусто, пожарные еще не прибыли, чтобы обойти этаж. Елена подошла к номеру бортпроводницы, достала маркер и вложила его кончик в маленькое отверстие в нижней части замка, где находится разъем питания. Замок открылся с успокаивающим щелчком.
Елена проскользнула в комнату. Боуден оставила включенными свет и телевизор. Шторы были задернуты, что Елена восприняла как нежданную удачу. Она собиралась в случае чего сама их задернуть, но был шанс, что бортпроводница, открыв дверь, заметит изменения и тогда сбежит или выстрелит. Хоть одним поводом для беспокойства меньше.
Она тщательно обследовала номер, отметив открытый чемодан с одеждой, свернутой в опрятные рулоны или аккуратно сложенной и прижатой. Эта женщина превратила свою жизнь в полный бардак, но багаж упаковывает чертовски умело. Елена увидела на комоде жестяную коробку конфет из Перуджи, планшет и зарядку на прикроватной тумбочке, а на столе — довольно симпатичную карандашницу в виде основания древнеримской колонны. Как в большинстве гостиниц, почти все пространство номера занимала кровать с изголовьем, прикрученным к стене. И что важнее, Елена отметила расположение двух зеркал.
Она замерла у двери, решив дожидаться бортпроводницу здесь. Ванная находилась по левую руку. И тут она скорее почувствовала, чем увидела какое-то движение и попыталась обернуться. Но было слишком поздно. Она это знала, и ее охватил не ужас от осознания надвигающейся смерти, а ошеломление. Как она могла так сглупить?! Кто-то вошел в номер Боуден, пока Елена стояла на лестнице, отвлеченная звонком Виктора. Сильная рука обвила ее шею, сдавливая локтем гортань, и потащила в ванную. Елена ощутила мучительное прикосновение ножа к спине, услышала собственный хриплый вскрик, до странного звучный. Несмотря на обезоруживающую боль, она знала, что произойдет дальше, и через мгновение все случилось в точности так, как она увидела мысленным взором: нападавший поднял нож и резанул лезвием ее горло. Инстинктивно Елена попыталась закричать, но уже захлебывалась собственной кровью. Ей рассекли мышцы и хрящи точно так же, как она — Соколову. Послышался тихий звук, словно кто-то полоскал горло. Но конечно, ее казнили не совсем так, как она казнила Соколова. Тот-то спал глубоким сном. И в последние секунды жизни, на пике боли и потрясения, в самое глубокое отчаяние Елену привела мысль, что ее убили не во сне.
Кэсси стояла в толпе, высыпавшей на улицу перед отелем, и смотрела, как приехали пожарные машины и огнеборцы побежали в здание. Она порадовалась, что была одета в тот момент, когда заверещал сигнал и замигали красные лампочки. Кэсси только-только начала погружаться в дремоту и перестала следить за происходящим на экране. Потребовались считаные минуты, чтобы надеть босоножки, бросить в сумку пистолет, паспорт, кошелек, ключ и покинуть номер. Хорошо, что на дворе август. Стояла глубокая ночь, но было довольно тепло и приятно. По ее прикидкам, вокруг толклись сотни две людей, многие — в пижамах или трениках. Никто не выказывал ни малейшего беспокойства. Лишь несколько женщин были одеты в платья и юбки, как Кэсси.
Пару мгновений она наблюдала за юной целующейся парочкой, одновременно завидуя и радуясь за них. У парня была бородка клинышком, отнюдь не придававшая ему сатанинский вид, а девушка явно скрывала наготу, полную или частичную, под ярким оранжевым платком, которым небрежно обмотала свое тело. Они заметили, что на них смотрят, и улыбнулись Кэсси, поэтому та поспешно опустила взгляд на свой телефон. Она прокручивала рекламные сообщения, когда услышала, что кто-то зовет ее по имени, и оторвала взгляд от телефона. К ней приближалась Макайла в черных легинсах и белой футболке. Кэсси обратила внимание, что на ночь коллега заплетает волосы в косы.
— Ну что, было весело, — сказала Макайла, встав рядом под уличным фонарем.
— Ты спала? — спросила Кэсси.
— Дрыхла без задних ног. Видимо, ложная тревога.
— Ага. Я тоже так думаю. Не вижу ни дыма, ни огня. Никаких признаков.
— Разве что на кухне что-то подожгли по глупости.
— Может быть.
Коллега оперлась о фонарный столб и сказала:
— В такие моменты я жалею, что бросила курить.
— Ты курила? — удивилась Кэсси.
Макайла кивнула:
— Бросила, когда мы с мужем решили, что пора создавать семью.
— Тяжело было бросить?
— Совсем не тяжело. Я думала, придется помучиться, но нет. Я просто перестала курить. Мы решили, что пришло время завести ребенка, а на следующий день перед отъездом в аэропорт я выкурила у банкомата сигарету, зная, что она станет последней. В пачке еще оставалось девять-десять штук, я ее выбросила. И зажигалку следом. Впрочем, до этого я не так чтобы много курила. Начала только из-за роли в школьном спектакле.
— Шутишь!
Макайла закатила глаза:
— Не-а. Мы ставили «Изюминку на солнце», и я играла Руфь. Режиссер дал мне сценические сигареты. У них внутри мел или что-то вроде того, чтобы выглядело так, будто идет дым. Но я не умела держать сигарету. Поэтому после репетиции купила пачку, чтобы потренироваться. Ну, знаешь, как настоящие актрисы, типа войти в роль.
— И когда ты курила?
— В смысле, раньше?
— Угу.
— Обычно именно в такие моменты.
— Во время пожарной тревоги? — вскинула бровь Кэсси.
— Когда мне было скучно. Или на прогулке. Или после секса.
— Как Алекс Соколов.
Кэсси не планировала произносить это вслух. Интересно, с чего бы она о нем вспомнила?
— Парень, убитый в Дубае?
— Да. Он курил, только когда уезжал за границу: в Европу, Россию или на Ближний Восток. По крайней мере, так он сказал.
Макайла, похоже, задумалась.
— Ты хорошо его знала? Я считала, вы познакомились на рейсе из Парижа.
— Так и есть. Я не горжусь тем, что в итоге провела с ним ночь. Но да, мы познакомились в самолете.
— Он был хорошим парнем?
К ним подошел еще один член экипажа, Джастин, мужчина чуть старше Кэсси. Перед эвакуацией он надел синие джинсы и белую оксфордскую рубашку. По крайней мере, Кэсси предположила, что ему пришлось одеться. Вероятно, как многие ее коллеги, во время путешествий он спит голым, чтобы не возить с собой пижаму. Или ему становится жарко, как Кэсси, и, засыпая, он наслаждается прикосновением прохладных простыней. Может, ему нравится эротический заряд, возникающий от такого прикосновения. Кэсси уж точно нравится.
— Добрый вечер, дамы, — поздоровался он. — Ничто не сравнится с парой часов крепкого сна, который прерывает визг сирены. В смысле, пожарной тревоги.
— Да уж, — согласилась Кэсси.
А после, наверное, потому, что достигла стадии, когда ей стало абсолютно наплевать, что подумают о ней люди, снова обратилась к Макайле, отвечая на ее вопрос:
— Да, Алекс Соколов был хорошим парнем. По крайней мере, со мной. Может, он замышлял какую-то гадость. Может, занимался темными делами. Я плохо его знала и была слишком пьяна, так что моей оценке вряд ли стоит доверять. Но мне он понравился.
Она повернулась к Джастину и голосом, настолько безучастным, насколько вообще возможно, голосом женщины, уверенной, что все ее мечты и надежды прошли мимо, пояснила:
— Мы говорим о человеке, с которым я переспала в Дубае, о том, кого убили в нашем номере. Простите, в его номере.
Джастин помолчал пару секунд, потом поднял руки вверх в универсальном жесте, показывающем, что человек сдается.
— Я могу отойти, если вам надо поговорить наедине. Не хотелось бы влезать в личный разговор, — произнес он беззаботно.
— Нет, — остановила его Кэсси. — По-моему, у меня уже не осталось никаких тайн.
Как только слова сорвались с губ, она осознала, насколько они нечестны. В них не было ни капельки правды. В каком-то смысле это был худший вид вранья, поскольку оно предполагало, что она отказалась от всех секретов и лжи. Но конечно, она просто жила в другом круге секретов и лжи.
— А ты надеялась на продолжение после прилета в Америку? — поинтересовалась Макайла.
— Наших отношений? Вообще-то, нет. Но ту ночь мы провели весело. Может, захотели бы встретиться снова. Может, нет. — Она положила телефон в сумку рядом с пистолетом и добавила: — Маловероятно, учитывая, что это не в моем стиле.
Джастин смущенно опустил взгляд. Все трое заметили, что шнурки на его кедах развязаны, поэтому он присел на корточки. Кэсси подумалось, что он, наверное, рад заняться хоть чем-нибудь, лишь бы не слушать разговоры о печальном финале ее похождений в «Роял финишиан».
— Мой вечный порок — пьянство, — сказала она Макайле. — Я никогда не курила. Не уверена, что смогу бросить пить так же, как ты перестала курить. Черт, да я точно знаю, что не смогу!
— Ты пила, когда включилась пожарная тревога?
— Одна ночью в гостиничном номере с бутылкой текилы? Это на меня похоже. Но не в этот раз. Я сегодня вообще не пила.
— Ну вот видишь, ты в порядке.
— Нет, я не в порядке, — вздохнула Кэсси. — Я в полном беспорядке. Ты же видела, что я устроила утром в аэропорту.
Джастин выпрямился и сказал:
— Случай во Фьюмичино не имеет никакого отношения к пьянству. Ты была трезвая.
На несколько мгновений повисла пауза, и Кэсси показалось, что он хочет обнять ее, утешить, но опасается, что это будет истолковано как недостаточно галантный жест.
— Ты же была трезвая?
— Да, — ответила Кэсси.
— Вот видишь.
Из отеля вышли двое пожарных, следом за ними — джентльмен в черном костюме и галстуке, ярком, как кленовый лист поздним сентябрем в Новой Англии. Сначала на итальянском, потом на английском он обратился к гостям. Представился ночным администратором, принес глубокие извинения за неудобства, вызванные ложной, как, к счастью, оказалось, тревогой. Сказал, что все могут вернуться в свои номера или, если пожелают, заглянуть сначала в бар, который откроют на час, чтобы постояльцы могли пропустить стаканчик перед сном за счет заведения. Бесплатные напитки, объяснил он, наименьшее, что может предложить отель, чтобы извиниться перед гостями за то, что их вытащили из постели посреди ночи.
— Я выпью, — сказал Джастин. — А вы хотите?
Но Макайла пронзила его взглядом своих темных глаз. От Кэсси не укрылся его смысл.
— Думаю, нам всем нужно пойти спать, — отрезала Макайла.
— Все в порядке, — сказала Кэсси. — Правда-правда. Я к вам не присоединюсь, но если вы хотите пойти, не дайте мне испортить вечеринку.
Но Джастин помотал головой и смущенно произнес:
— Наверное, ты права, Макайла. До команды «Убрать шасси» осталось гораздо меньше времени, чем нам кажется.
— Вот именно.
Все трое вернулись в лобби отеля. Из лифта каждый вышел на своем этаже, и Кэсси, чей номер был на шестом, в какой-то момент осталась в кабине одна. Видимо, все постояльцы пошли в бар.
Выйдя из лифта, она надолго застыла, оглядывая коридор — совсем не такой богатый и длинный, как в «Роял финишиан», но элегантный, полностью соответствующий стилю прелестного итальянского бутик-отеля. Ковер немного поистерся, но рисунок вызывал в памяти гобелены эпохи Ренессанса. Кэсси подумала о море и облаках на картинах Боттичелли. Сколько труда нужно было вложить в создание необходимого оттенка пятьсот лет назад — задолго до того, как краска на кончике кисти стала акриловой.
Наконец Кэсси двинулась в свой номер. Ее одолевало смутное беспокойство, но она жила с ним с тех пор, как проснулась рядом с трупом, поэтому сейчас постаралась от него абстрагироваться. Она молча шла по коридору в полном одиночестве, сжимая в руке ключ и глядя прямо перед собой. Она твердила себе, что в воздухе нет напряжения, что бояться совершенно нечего, что нет причин унывать. Она просто идет в свой номер одна посреди ночи, как бывало сотни раз, не стоит тревожиться и страшиться.
В конце концов, сейчас она хотя бы трезвая. Осознав это, Кэсси улыбнулась.
Но улыбка тут же померкла, потому что, повернув за угол, она увидела мужскую фигуру — сердце подпрыгнуло. На долю секунды она подумала, что это особенный страх — так пугается каждая женщина, которая идет одна в безлюдном месте и видит мужчину на своем пути. Он сидел ярдах в двадцати от ее номера. Кэсси уже готова была развернуться и убежать, но тут поняла, что это всего лишь Энрико, и расслабилась. Он примостился на стульчике у стены прямо под бра, поэтому лицо его оказалось в тени. Рядом стоял стол с гостиничным телефоном. Завидев Кэсси, Энрико поднялся и пошел ей навстречу, чтобы обнять. Но она его оттолкнула.
— Ты напугал меня сам знаешь, до чего, — сказала она.
— Я подумал, сюрприз будет приятный, — оправдывался он. — Извини, не хотел тебя напугать.
— Боже, Энрико, мне лучше остаться одной! Я же тебе объясняла.
— А я и не собирался нарушать твое одиночество. Я был в баре, когда сработала сигнализация, помогал перед закрытием. И забеспокоился, что моя прекрасная бортпроводница в ужасе.
— Полагаешь, меня может испугать пожарная сигнализация?
Он покачал головой:
— Но тебе пришлось выйти на улицу, а там темно. Вместо того, чтобы сидеть в безопасности в своем номере.
— Я вернулась, все в порядке.
— Тогда я просто провожу тебя до комнаты.
Он оттопырил локоть, и она взяла его под руку. Вместе они дошли до номера. Потом Кэсси вставила ключ в прорезь и открыла дверь.
Он едва успел свалить тело Елены в ванну, когда услышал в коридоре голос Энрико. Времени скорректировать план не оставалось. По крайней мере, он успел подготовиться.
В тот момент, когда бармен и бортпроводница вошли в номер и за ними захлопнулась дверь, он выскочил из темной ванной. Левой рукой ударил рукоятью пистолета по голове Энрико, а правой прижал электрошокер Елены Орловой к тонкому платьицу Боуден — в верхней задней части бедра. Бармен немедленно рухнул без сознания на ковер, и кровь Елены быстро впиталась в его рубашку. Бортпроводница громко хрюкнула, содрогнулась и обвисла у него на руках, как тряпичная кукла. Она с ужасом таращилась на него, пока он укладывал ее рядом с барменом. Довольно скоро она сможет заговорить, а он хотел с ней побеседовать. Но сначала надо обдумать, что делать дальше.
Он вытряхнул на пол содержимое ее сумочки и обнаружил пистолет. Отлично! Не важно, где Боуден его достала, теперь он пригодится. Позвонив в газету, Елена подготовила подходящий антураж для убийства. Бортпроводница умрет не от передозировки барбитуратов, принесенных американской шпионкой. Вместо этого он создаст мизансцену, из которой всему миру станет очевидно, что Кассандра Боуден убила своего итальянского любовника и свою новую богатую подругу из Сочи, а потом застрелилась из пистолета, который ей, должно быть, удалось раздобыть с большим трудом.
Но сначала нужно перенести глушитель со своей «Беретты» на пистолет Боуден.
Боль от электрошока была невыносима, Кэсси хотелось кричать. Мысленно она представляла поток ругательств, изрыгаемых во время родов матерщинницей с впечатляющим словарным запасом, но сама могла испускать лишь стоны, тихие и протяжные. А потом она поняла, что лежит на животе на полу номера под дверью в ванную, а рядом с ней на корточках сидит Бакли.
Да, тот самый актер. Кэсси осенило — ну конечно, это был он!
На его голове красовалась черная бейсболка. Кэсси была одержима Мирандой, а между тем рядом все это время крутился человек, которого она считала милым и доброжелательным, сравнивала со щеночком. Очередное свидетельство того, как плохо она разбирается в людях и выбирает друзей. Будет даже смешно, если он не убьет ее так же, как он или кто-то из его сообщников убил Алекса. Он схватит ее за волосы, оттянет голову назад, чтобы открыть шею, перережет горло — бедному Энрико, наверное, тоже — и оставит истекать кровью на полу.
Кэсси надеялась, что больно не будет, но понимала — будет. Она осознала, что больше всего на свете боится боли — короткого касания лезвия, разрезающего кожу. Возможно, именно поэтому она пила. Боль приходит в разных обличьях, чаще всего она страшнее уколов, ожогов и лихорадки, которые воздействуют на тело. Эта боль пробивает дыры в душе, разрушая самооценку и оставляя после себя огромные кратеры в самоуважении. Эта боль вынуждает, когда смотришь на себя в зеркало, задаваться вопросом: почему, во имя всего святого, ты стала такой, какая ты есть? Кэсси понимала, что ее жизнь, по сути, представляла собой исследование воздействия алкоголя, этого типа паллиативного лечения, на организм. Так себе воздействие, честно говоря.
Она ощущала во рту разбухший неповоротливый язык, смотрела на содержимое своей сумки, рассыпанное по полу, и пыталась облечь стоны в слова. Она должна была произнести лишь одну фразу, всего два слова: мне жаль. Или что-то чуть более определенное: мне жаль, что я так мало сделала. Мне жаль, что меня невозможно любить и сама я любить не способна. Мне жаль, что у меня не было детей. Или даже собственной кошки. Мне жаль, Розмари. Мне жаль, Джессика. Мне жаль, Деннис. Мне жаль, Тим.
Мне жаль, Алекс.
Мне жаль, Энрико.
Господи, Энрико! Его убьют только за то, что он повел себя как настоящий рыцарь. Юный романтик, решивший проводить едва знакомую женщину до номера. Нельзя было этого позволять. Еще одна ошибка, испоганившая другому человеку жизнь.
Будет кто-то скучать по ней? Меган? Джиллиан? Пола? Будет хоть кто-то всем сердцем горько по ней тосковать? Говорят, что бы мы ни делали, эгоизм уходит с нами в могилу, а бескорыстие живет после нас. Она не могла припомнить ни единого своего поступка, который мог быть хотя бы намеком на бессмертие. Ее наследие? Нет у нее никакого наследия.
Она почувствовала на щеках влагу и поняла, что плачет. Этого она не ожидала. Многие пилоты рассказывали, обычно во время совместных попоек, что за мгновение до того, как самолет врежется в гору или развалится на части перед падением в море, последние слова большинства капитанов: мама, мамочка, мамуля. Чудесная женщина, когда-то читавшая ей книжки Беверли Клири, пришла бы в отчаяние, узнав, как неукоснительно ее старшая дочь последовала по пути саморазрушения, проложенному ее отцом. Любая мать ужаснулась бы.
Наконец она овладела своим телом настолько, что смогла произнести несколько слов. И это были не слова сожаления, вертевшиеся на языке, не мольба к убийце не делать им с Энрико очень больно. В этой фразе проявилась вся подноготная Кэсси, ее жизненное кредо; в ней прозвучала явная, нелакированная реальность того, что никто не может от себя убежать и умираем так же, как жили.
Кэсси повернула голову, чтобы встретиться взглядом с Бакли, и попросила едва разборчиво:
— Дай мне выпить, пожалуйста.
Тот помедлил — кажется, он воспринял просьбу всерьез и обдумывал ее. В его взгляде была озадаченность, и на мгновение Кэсси поверила, что выиграла еще несколько минут жизни. Последний глоток амброзии, пищи богов, напитка бессмертия, который разольется по ее венам и смягчит боль. Но Бакли едва заметно, чуть ли не с печалью качнул головой и прикрутил длинную трубку — глушитель, поняла Кэсси — к стволу «Беретты», принадлежавшей дяде Энрико.
FD-302 (отредактировано), МАЙОР ДЕННИС МАККОУЛИ, ВОЕННАЯ ХИМИЧЕСКАЯ СЛУЖБА
ДАТА: 6 августа 2018 года
ДЕННИС МАККОУЛИ, дата рождения —/—/—, номер социального страхования —, номер телефона (—) —, был опрошен соответствующе идентифицированными специальными агентами РИЧАРДОМ МАРИНИ и КЕЙТИ МЭННИНГ в секретном конференц-зале на ВОЕННОЙ БАЗЕ «БЛЮ-ГРАСС» в Ричмонде, штат Кентукки.
Интервью проводила МЭННИНГ, конспектировал МАРИНИ.
Получив разъяснения по поводу сути интервью, МАККОУЛИ сообщил следующее.
МАККОУЛИ признал, что виделся со свояченицей КАССАНДРОЙ БОУДЕН в Нью-Йорке днем и вечером субботы, 4 августа. Он настаивал на том, что ее поведение было «в основном» нормальным. Она пошла с его семьей сначала в Бронксский зоопарк, потом в ресторан в Нижнем Манхэттене. Он отметил, что в течение дня и во время ужина она заглядывала в свой телефон чаще, чем обычно делают взрослые люди, и «определенно нервничала по какому-то поводу».
Он сказал, что не может припомнить, чтобы они встречались наедине, в отсутствие его жены РОЗМАРИ БОУДЕН-МАККОУЛИ. Он сказал, что никогда не переписывался с БОУДЕН по электронной почте и не разговаривал по телефону.
Он твердо заявил, что никогда не делился с БОУДЕН секретной информацией и БОУДЕН никогда о ней не спрашивала. Он сказал, что они обсуждали в очень общих чертах жизнь на военной базе и его профессиональный опыт, однако всегда больше разговаривали о ее работе, чем о его. Он отрицал, что когда-либо передавал ей отчеты, данные, диаграммы, флеш-накопители или отправлял электронные письма, которые имели хоть какое-то отношение к утилизации химического оружия или остатков его запасов в США. Он настаивал, что никогда не делился информацией о зарине, Ви-Икс и любых других видах химического оружия, еще не уничтоженного в США.
Он сказал, что никогда не брал работу на дом, что ни при каких обстоятельствах его жена РОЗМАРИ не могла поделиться со своей сестрой КАССАНДРОЙ БОУДЕН секретными сведениями, поскольку он ничего ей не рассказывал.
По его словам, он шокирован предположением о том, что его свояченица могла убить АЛЕКСА СОКОЛОВА, однако признал, что у нее есть проблемы с алкоголем. Он по собственной инициативе заявил, что не верит в то, что она русская шпионка.
Но Бакли не выстрелил.
Кэсси увидела (будто со стороны, будто все происходило не с ней), что он взял ее за руки и потащил в комнату подальше от двери. Платье задралось, и Кэсси почувствовала, как из-за трения ковер обжигает бедра. Разумом она приветствовала неприятные ощущения: чувствительность и подвижность возвращаются. Добравшись до кровати, Бакли бесцеремонно отпустил Кэсси, и та упала на пол, словно лодка, которую он тащил с берега. Бакли сел на кровать и нацелил «Беретту» ей в грудь.
— Закричишь, позовешь на помощь — убью, — пригрозил он.
Кэсси попыталась кивнуть. Получилось. Значит, подвижность действительно вернулась.
— Не буду, — прохрипела она невнятно.
Она смотрела куда угодно, только не на кончик длинного глушителя, прикрученного к пистолету.
— Расскажи о Елене.
— Елене?
Он мгновенно перекинул пистолет в другую руку, схватив его за ствол, и рукоятью с силой ударил Кэсси по голени. Она зажмурилась и вскрикнула от боли. Приоткрыв глаза, увидела, что Бакли снова целится в нее. Кэсси собралась с силами и всхлипнула:
— Я не знаю, кто это.
— Женщина, которая приходила в номер Соколова в Дубае.
— Миранда?
Он закатил глаза и повторил за ней:
— Да, Миранда.
— Мы пили. Водку, которую она принесла. Потом она ушла.
Он ударил ее по другой голени, но, то ли потому, что она этого ждала, то ли потому, что похожую боль она уже испытала, Кэсси только всхлипнула.
— Что вы с ней делали?
— Я же сказала, пили! Больше ничего!
— Она тебя вербовала?
— Вербовала?
— Кэсси, позволь прояснить. Твой единственный шанс выйти из этого номера живой — это назвать имена. Елену ты, очевидно, знаешь. Кто еще внедрен?
— Внедрен? Я не представляю, что ты имеешь в виду, ничего не понимаю. — Кэсси уже заливалась слезами, но ей было плевать. — Вербовка? Внедрение? Я не шпионка! Я никто. Ты же меня знаешь. Ты знаешь, что я такое. Я просто…
— Почему она тебя не убила?
— Не знаю! Говорю же, я ничего не знаю.
Бакли задумчиво уставился на нее:
— Я почти тебе верю. Почти.
— Потому что я говорю правду.
— Расскажи мне о своем зяте.
— Он служит в армии, — пробормотала Кэсси. — Майор. Работает на базе «Блю-Грасс».
— Что еще?
— Больше ничего.
Он встал, навис над ней, широко расставив ноги, и нацелил на нее «Беретту».
— Твое время на исходе, Кэсси. Почему ты пошла к Соколову в Дубае?
— Мы познакомились в самолете, вот и все, — промямлила она. — Пожалуйста, не убивай меня.
— Почему он тобой заинтересовался?
Она едва не задала встречный вопрос: а почему мужчины вообще мной интересуются? Ответ прост: потому что я пьяна и доступна. Но когда на тебя нацелен пистолет, тут уж не до сарказма и самобичевания, как свою жизнь ни оценивай.
— Хотел поразвлечься. Я, наверное, тоже, — ответила она просто.
Боковым зрением она заметила, что Энрико шевельнул головой. Она не рискнула повернуться в его сторону, чтобы не привлекать внимание Бакли к молодому бармену, но увидела, что Энрико открыл глаз.
— Он был обычным пассажиром, — продолжала Кэсси, надеясь приковать взгляд Бакли на себе. — Простым собутыльником в Дубае. Приключением на одну ночь.
Она не знала, сможет ли Энрико подползти в убийце незамеченным, но мысль об этом дала ей надежду.
— Он называл имена? С кем он собирался встретиться в Дубае?
— Нет. В смысле, он рассказал о предстоящей встрече, но я предположила, что это имеет какое-то отношение к его фонду.
— Он упоминал еще кого-то из авиакомпании?
— Нет.
Она пыталась наблюдать за Энрико расфокусированным взглядом, который позволяет не сосредотачиваться ни на чем, но видеть все. Ее подругу Полу в детстве так учили ездить верхом: видеть окружающее, не поворачивая головы, чтобы своими движениями не сбивать с толку лошадь. Энрико удалось подползти к кровати на несколько дюймов. Он может кинуться на Бакли в любой момент, подумала Кэсси. Она постарается помочь — если, конечно, сможет двигаться быстро, в чем она не была уверена. Она тоже нападет. Много лет назад Кэсси прошла курсы самообороны, которые авиакомпания предложила всем желающим. Ей не доводилось использовать боевые навыки (или, увы, она была слишком пьяна, чтобы сообразить, что пора их применить), и сейчас она попыталась вспомнить уроки инструкторов. Там было что-то такое: если нападающий держит тебя руками, потяни его на себя. Ударь локтем по голове. Ткни чем-нибудь или ударь в живот. Она сможет. Она сделает что угодно, чтобы стоящему у кровати мужчине пришлось всерьез отбиваться.
— Я покопаюсь в твоих чемодане и косметичке. Вывалю все на пол. Ты вот-вот окончательно очухаешься. Не поднимайся с пола и не пытайся мне помешать. Поняла?
Она кивнула.
Но тут Бакли взмахнул рукой, словно бил кого-то тыльной стороной ладони (увидел Энрико!), и спокойно нажал на спусковой крючок «Беретты», украденной у дяди Пьеро.
Пистолет издал раскатистый звук — глушитель смягчил его, но не подавил полностью, — а Энрико все еще был жив. Он набросился на Бакли, опрокинул его и прижал к кровати, навалившись сверху. На щеке Бакли наливалась красным резаная рана, и он придерживал одной рукой другую. Повреждения на его руке выглядели хуже, чем на лице: по предплечью струилась кровь, а на пальцах виднелись ожоги от пороха. Указательный палец был искривлен — или вывихнут, или сломан.
Кэсси встретилась с ним взглядом, и он рявкнул:
— Даже чертов пистолет не можешь зарядить!
А потом Кэсси увидела по полу рядом с собой «Беретту». Из задней части пистолета, как щупальца, вырастали перекрученные стружки металла, глушитель остался цел, но свисал с кончика все еще дымящегося ствола. Они уставились друг на друга, и Кэсси догадалась, почему Энрико до сих пор жив: она неправильно зарядила пистолет.
— Зови на помощь! — крикнул Энрико. — Звони на ресепшен!
Он лежал на Бакли, обхватив его руками, словно в любовном объятии. Кэсси мгновенно вспомнила, каково было обнимать Бакли. Потом, пошатываясь, поднялась на ватных ногах, ухватилась за край стола и осторожно потянулась к телефону.
— Стоять!
С этим криком Бакли выплюнул что-то на ковер — Кэсси увидела, что это зуб. Она застыла, позволяя ему продолжить.
— Вот что я скажу: тебе от нас не спрятаться. Завтра по твою душу придет кто-то другой.
За стенами номера звучали голоса постояльцев — кто-то возвращался с улицы, куда его выгнала пожарная тревога, кто-то услышал, как взорвался пистолет. Впрочем, очевидно, никто не понял, что это был за шум и откуда он донесся. Один предположил, что из телевизора, другой возразил: нет, слишком громко, и пустился в рассуждения о том, что грохот, возможно, имеет отношение к системе кондиционирования. Может, из-за какой-то поломки и включилась пожарная сигнализация, заставившая всех эвакуироваться. Никто из собеседников не проявлял озабоченности.
Кэсси не отрывала взгляда от Бакли. По его правой щеке растекалось черное пятно, а глаз постепенно исчезал под наползавшим на него отеком.
— Кто ты? — спросила она. — Скажи мне, только честно.
Она задержала палец над кнопкой вызова обслуги.
Скажи мне, только честно.
Когда она произносила эти слова? Кэсси задумалась, а потом вспомнила. Она бросила их матери, когда та заверяла ее, что нет ничего страшного, если папочка, пьяный в хлам, не может подняться по лестнице и падает, словно пораженный дегенеративной болезнью мышц. Видимо, мать была недостаточно убедительна.
На мгновение Кэсси подумала, что могла сказать эти слова еще и давнему возлюбленному. Может, он признался ей в любви, но как бы в шутку, а ей захотелось большего. Может, она ощутила, что он ее предал легкомысленностью своего тона. Может, и тогда ее предали.
Нет, это не так.
Потому что ничего подобного не происходило.
У нее не было возлюбленного, который признавался ей в любви. Никогда.
Кэсси взглянула на кровь, загустевающую на пальцах Бакли. Конечно, его предательство было для нее совершенно ново. В чем-то большее и в чем-то меньшее, нежели случавшееся в ее жизни прежде. Большее — потому что ставки были выше. Меньшее — потому что она не знала Бакли по-настоящему.
Она всего лишь пару раз напилась в его обществе. Всего лишь пару раз занималась с ним сексом.
Всего лишь.
Печальная правда заключалась в том, что Кэсси совершенно его не знала.
Увидев, как Бакли, прижатый Энрико, извивается и пытается высвободить руки, Кэсси едва не кинулась к кровати, чтобы помочь удержать пленника. Но было очевидно, что Энрико силен, несмотря на свой субтильный вид, а Бакли очень больно, так что никуда он не денется.
Бакли пробежался языком по щели, на месте которой раньше был его верхний резец.
— Не важно. Мое имя не имеет значения, — произнес он, сдаваясь.
Он говорил словно пьяный. Есть в этом своя ирония, подумалось Кэсси.
— Важно.
— Тогда Евгений.
— Не Бакли?
— Нет.
— На самом деле ты не актер? И не из Уэстпорта? Ты мне врал?
Он закатил глаза и кивнул.
— И это ты следил за мной в Нью-Йорке, — Кэсси уже не спрашивала, а утверждала со всей уверенностью.
— Да.
— Ты работаешь с Мирандой?
— Я так думал. Но оказалось, нет. Ее звали Елена. Елена Орлова.
— Звали?
— Звали.
— Она мертва? — спросила Кэсси, почувствовав облегчение, но и, как ни странно, печаль. — Боже, как? Почему?
Произнося эти слова, она заметила темное пятно на ковре, вспомнила Алекса на простынях величественной кровати в Дубае и заподозрила, что на этот раз кровь принадлежит Елене.
— Потому что она тебя не убила. Это был первый звоночек. Мы подозреваем, что она переметнулась во время учебы в Бостоне. Она работала на ваших.
— На Америку?
— На Америку.
— Значит, ты из российской разведки?
— Я никто.
Энрико врезал ему локтем. Бакли поморщился и ответил:
— Да, я из ФСБ. Из группы «Казаки». Можешь погуглить. — Потом обратился к Энрико: — Не надо отбивать мне почки и не надо меня душить. Думаю, нам всем понятно, что я никуда не денусь. Так что не дави на меня, ладно, приятель?
— Кассандра, звони уже, — сказал бармен. — Не разговаривай с этим психом.
— Нет, Кэсси, не звони, оставь в покое телефон, — вмешался Бакли. — В ванной рядом с телом Елены ты найдешь ее сумку. В ней пистолет. Еще один. Тоже «Беретта», уже заряженная, а значит, слава богу, тебе не придется ее заряжать. Тебе ничего не придется делать. Еще там есть нож. Даже если ты не из ЦРУ, в чем я уже уверен, все равно у тебя появилось несколько друзей в ФБР. Позвони им. Скажи, пусть позвонят своему атташе по правовым вопросам в Риме. Скажи им, что Елена Орлова находится в этой гостинице в номере шестьсот двадцать один и что она мертва. Скажи, что Евгений Степанов сидит в четыреста шестом. Двумя этажами ниже. Дождусь атташе там. Когда я выйду из твоего номера, сосчитай до тридцати, выстрели из пистолета, а потом кричи и зови на помощь.
— Не делай этого, Кассандра, — замотал головой Энрико. — Он просто хочет сбежать.
— Нет, чувак, я не сбегу. Мне бежать некуда.
— Я хочу знать одну вещь, — сказала Кэсси. — Мой зять чист?
— Насколько мне известно, да.
— Значит, ваш «крот» кто-то другой?
— Похоже на то.
Кэсси опустила трубку и убрала палец с кнопки вызова персонала. Зашла в ванную, подняла сумку Елены. Сначала она старательно отводила глаза от трупа, но потом поняла, что не может не взглянуть.
Вот и она. Миранда. Елена. Она лежала на боку, но все же Кэсси видела, как глубоко Бакли всадил нож в ее шею, видела кровь, скапливающуюся у слива. Кэсси вынесла сумку из ванной и начала в ней копаться. Она не знала, что делать с половиной ее содержимого — таблетками, наручниками, — но нашла нож и «Беретту». Сняла пистолет с предохранителя.
— Помни, пистолет нормально заряжен, — предупредил Евгений, когда она вернулась.
— Продолжай.
— Наставь на меня пистолет. Все в порядке. Так тебе будет спокойнее. Потом пусть твой друг меня отпустит и встанет рядом с тобой. Ты отдашь мне нож. Если хочешь держаться на расстоянии, брось нож на кровать. Думаю, на ковре и покрывале уже достаточно моей крови, но не помешает добавить еще немного. И здесь на полу валяется мой зуб, так что криминалистам будет над чем поработать. Потом я уйду в свой номер, а ты позвонишь своим знакомым в ФБР и скажешь им, где я нахожусь.
— А служба безопасности отеля?
— Нет, им не звони. Они доложат в итальянскую полицию, а это приведет к настоящему расследованию. Я хочу, чтобы мир — по крайней мере, мой мир — считал, что ты меня застрелила. Ты меня убила.
Энрико отрицательно качал головой, умоляя Кэсси не делать этого. Интересно, он вообще отпустит Евгения, когда она попросит? Может и не отпустить. Она подумала обо всех ошибках, которые совершила в своей жизни, обо всей боли, которую посеяла и пожала, обо всем, чего у нее никогда не будет и что она никогда не сделает. Но сейчас ее посетило чувство, что, выполнив указания Евгения, она не ошибется.
— А как же я? — спросила она. — Ты говорил, что даже если я убью тебя или позвоню в полицию, кто-то все равно придет по мою душу.
— Ты станешь другим человеком. Ваши об этом позаботятся.
— Видимо, под словом «ваши» ты подразумеваешь не авиакомпанию.
— Кэсси, послушай. Только вдумайся. Неужели ты хочешь и дальше идти по жизни с клеймом «убойной бортвертихвостки»? Сомневаюсь. Сейчас между нами есть нечто общее, и я совершенно не мог такое предположить, когда пошел за тобой в тот бар в Ист-Виллидж. Нам обоим надо начать жизнь с чистого листа.
FD-302: МЕГАН БРИСКО, БОРТПРОВОДНИЦА
ДАТА: 7 августа 2018 года
МЕГАН БРИСКО была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами НЭНСИ СОНДЕРС и ЭМОРИ ЛИРИ в офисе ФБР в округе Колумбия.
Интервью проводила СОНДЕРС, конспектировал ЛИРИ.
Получив прямой вопрос, работала ли она курьером и доставляла ли секретную информацию и документы иностранным властям, она сломалась и ответила положительно. Она призналась, что она и ее муж получали плату от Российской Федерации. Он как консультант использовал свой допуск к секретным документам и передавал ей материалы — в последнее время по программе оборонительных средств химического вооружения, реализуемой в Химико-биологическом центре Эджвуда в Мэриленде. Она, в свою очередь, доставляла эти материалы своим кураторам за границей.
Она попросила адвоката, допрос завершился ее арестом и арестом ее мужа.
По итогам допроса в доме и гараже семейства БРИСКО в Сентревилле, штат Виргиния, был произведен обыск. В распределительной коробке, располагающейся в спальне хозяев, были спрятаны два флеш-накопителя, на которых содержалась секретная информация о химическом оружии.
Ночной рейс в Москву. Кэсси принесла пассажиру с места 4C водку с тоником и пару секунд помаячила за его спиной, как бродячая кошка, пристроившаяся на подголовнике садового кресла. Если бы она не знала, кто он, — то есть если бы ей не сообщили это в агентстве, — она нарисовала бы себе образ бывшего звездного хоккеиста. Эдакого рыжеволосого русского Адониса, который в очень юном возрасте привел свою команду к олимпийскому золоту, а после на третьем десятке своей жизни взял штурмом НХЛ. У него был сломан нос — как минимум один раз. Он был по-прежнему широк в плечах, но волосы поредели, а кожа обвисла. Он читал в очках. К своему ужасу, Кэсси сообразила, что он ее ровесник.
Конечно, он был не хоккеистом, а российским разведчиком. Возможно, «казаком», а возможно, сотрудником 18-го центра ФСБ — кибершпионом. Запомнив все, что ей удалось разглядеть в его планшете (два электронных адреса и несколько имен, которые она едва ли смогла бы произнести), Кэсси ретировалась на кухню и все записала. Наверное, она не сообщит агентству ничего нового. Но кто знает? Ей нравилась роль статистки — единственное, что ей могли предложить на этом этапе. Она не пила уже два года, но ее алкоголизм имел слишком давнюю историю, так что участие в группе специального наблюдения было пределом, до которого она могла натянуть поводок. Она обзавелась новой прической и новым именем. Ее приписали к другому аэропорту. И когда им нужна была бортпроводница, они привлекали Кэсси. Наверняка они располагали целым выводком (авгиевой конюшней?) исполнителей, готовых брать на себя эпизодические роли. А Кэсси выполняла работу неплохо — изворотливость алкоголика немногим отличается от повседневной хитрости шпиона.
Ирония конкретно этого задания заключалась в том, что огромную долю информации о джентльмене с места 4C агентство получило от Евгения — Бакли, как его по-прежнему мысленно называла Кэсси. Пассажир был другом Виктора. Евгений знал много — от местоположения секретных «закладок» до номеров банковских счетов. Он знал любимые напитки и сексуальные предпочтения каждого. Он тоже сменил личность, но его по-прежнему держали в охраняемом доме за пределами Вашингтона, округ Колумбия. Учитывая его историю, допросы могли продолжаться еще очень долго.
После Рима Кэсси видела его лишь однажды. Четыре месяца назад, когда Маше почти исполнился год, куратор свел их в Вашингтоне в квартире неподалеку от Дюпон-серкл, примерно в квартале от Фонда Карнеги. Куратор отчетливо дал понять, что Евгений живет не здесь. Встречу организовали для того, чтобы Евгений напрямую передал Кэсси информацию о женщине, за которой она должна была следить во время перелета в Бейрут. Ей не сказали его новое имя, сам он его тоже не назвал. Его коротко постригли, изменился и цвет волос — теперь это была помесь белого и русого, сливки с карамелью. Кэсси стало интересно, какой цвет его натуральный — этот или каштановый, запомнившийся ей с их первой встречи. Вероятно, тот, который остался в ее памяти с того лета — с той ночи, когда они танцевали в гранж-баре к югу от ее квартиры, или с той ночи, когда они шли по Вест-Виллидж под идеальным полумесяцем.
Или с той ночи, когда он убил женщину по имени Елена и пытался убить мужчину по имени Энрико. С ночи, когда он легко мог убить и саму Кэсси.
На встрече в Вашингтоне Евгений не выглядел ни счастливым, ни несчастным. По большей части был деловит, и казалось, ему комфортно в новой роли.
Но когда он улыбнулся, в его взгляде промелькнуло знакомое озорство. Кэсси пошутила о своем любовнике — сериальном сценаристе из Лос-Анджелеса, и Евгений признался, что посмотрел несколько серий, написанных этим парнем. Кэсси на мгновение опешила — он так много знает о ней даже сейчас. Но потом кивнула. Конечно, он в курсе. А он добавил:
— Пусть снимут семейную драму про англосаксов. И если им понадобится кто-то на роль мятежного сына, ставшего актером, я в их распоряжении.
Произнося эти слова, он подмигнул, и Кэсси так и не поняла, прикалывается он над ней или нет.
Перед расставанием Кэсси спросила, скучает ли он по кому-нибудь из России или Америки. Она сама не понимала, почему задала этот вопрос. Наверное, потому, что его считали мертвым. Он рассмеялся и сказал:
— Поверь, мои русские друзья — ребята непростые. На их фоне я просто чертовски типичный… американец.
— Что это значит?
— Да тюфяк я.
Снова возникло чувство, что он ее поддразнивает. Но потом он наклонился вперед и сплел пальцы.
— Ты спросишь, почему тюфяк?
Она промолчала, предполагая, что он отпустит какую-нибудь шутку про Соединенные Штаты. Но вместо этого он сказал:
— Да потому, что я дико обрадовался, когда обнаружилось, что ты облажалась с пистолетом. Я бы не хотел, чтобы ты была на моей совести.
— Потому что…
— Потому что с тобой чертовски весело. Ты чудачка — или, может, раньше была чудачкой, — но мне нравилась твоя компания. — Потом он расцепил пальцы, словно в руках у него лопнул воздушный шарик, и добавил: — А еще мне кажется, хоть ты и думала, что станешь дерьмовой матерью, на самом деле это не так.
— Трезвость творит чудеса.
— Ты ведь назвала ее Машей?
Она кивнула.
— Вряд ли в честь кого-то из родственников.
— Это из Толстого. Так звали девушку из «Семейного счастья». Теперь Маша — мое семейное счастье.
— Боже, а я ведь помню, что ты читала эту книгу! — воскликнул он, искренне обрадованный воспоминанием. — Ты все еще танцуешь босиком?
— Сейчас у меня другие удовольствия. Картонные книжки. Непроливайки в форме животных. Грызунки.
Он шутливо поцокал языком, сделав вид, что порицает ее. На том они расстались.
И теперь, стоя в затемненном салоне и глядя на свои записи о пассажире с места 4C, она вспомнила — она вспоминала об этом довольно часто, — как Маша сосала грудь. Девочка хватала сосок и насыщалась с той же страстью, с какой ее мать когда-то пила текилу. В глазках малышки росло напряжение, на смену ему приходило чувство сытости, и именно в такие моменты Кэсси видела в Маше ее отца — загадочного мужчину, который любил Толстого и так нежно мыл ее волосы в шикарном номере отеля в Дубае.
Она подумала о цитате, которую видела на информационной доске рядом с бутиком в Вест-Виллидж: «Помнишь, кем ты мечтал стать? Время еще есть». Мечтала ли она стать именно такой? Она не знала. Но новая работа давала столь же мощный выплеск адреналина, как выпивка, но без похмелья и унижений. Она давала ей цель. Впрочем, Кэсси понимала, что человеком, который, без всяких сомнений, спас ее жизнь, была Маша. Именно из-за Маши она бросила пить. Маша была утренним теплом у нее под боком, когда они просыпались в нерабочие дни, и Маша была восторженным визгом, когда Кэсси возвращалась к дочке из рейсов. Маша стала ее «луной» — первым словом дочери, когда на закате, ткнув в небо деспотическим пальчиком, та показала на месяц и нараспев протянула эти два прекрасных слога почти как музыкальные ноты. Маша дала ей нечто, что Кэсси любила больше самой себя, и это нечто не было налито в стакан с кубиками льда, бумажным зонтиком или соломинкой.
Кэсси открыла барный шкафчик для пассажиров первого класса, посмотрела на бутылки с алкоголем, прекрасные, как яйца Фаберже, и потянулась к банке с диетической колой.
«Ничто так не ограничивает воображение, ничто не превращается так быстро в инструмент самоцензуры и фальсификации, как попытки писать правдиво и занимательно о родном городе», — учит нас Джон Гарднер в своей книге «Искусство литературы».
Согласен. Я редко пишу о том, что знаю. Но я всегда собираю информацию и привил себе любовь к исследованиям, которые требуются для моих книг, — отчасти потому, что узнаю новое, отчасти потому, что обзавожусь новыми друзьями. В данном случае я высказываю глубочайшую благодарность многим людям.
Джеррольд Беймел и Тристрам Коффин были моими гидами по всему тому, что касается в книге истории ФБР. Мне кажется, каждый из них может когда-нибудь написать захватывающий шпионский триллер. Трис — бывший федеральный прокурор в округе Вермонт. Джеррольд — агент ФБР в отставке, а ныне следователь по корпоративным мошенничествам. Еще он варит вкуснейшее варенье из манго, ананасов и лаймов.
Карла Малстром и Дафна Уокер рассказали мне, на что похожа работа бортпроводников на высоте десяти тысяч метров над уровнем моря. Поболтайте с ними часик-другой — и в следующий раз, садясь в самолет, вы поблагодарите бортпроводников за все, что они делают (и вынуждены терпеть). Адам Тертелтауб (большой друг со времен колледжа), Хачик Мурадян (мой армянский крестный отец) и Мэтью Гилберт рассказали мне о Дубае. Адам и Хачик также прочитали первые версии рукописи и предложили ценные идеи. Я посвящал им прежние мои книги и знаю, что посвящу следующие.
Дж. Дж. Гертлер (еще один друг с тех давних времен, когда мне было восемнадцать) стал моим экспертом по дронам, химическому оружию и Национальной разведке. Он профессионал и фанат национальной безопасности, и я счастлив снова вписать его имя в раздел «Благодарности».
Также мне не впервые помогает Стивен Шапиро, главный судебно-медицинский эксперт штата Вермонт. Ани Чагласян стала моим проводником по запутанному миру офшорных денег, законов Управления по контролю за иностранными активами и фондов вроде того, каким управляет один из моих персонажей.
Мои приятели по велосипедным прогулкам в Вермонте Эндрю Ферч и Стивен Кирнан — им обоим я тоже посвящал книги — в стомильных поездках позволили мне проверить на них сюжетные ходы. Стивен Крэгг помог с информацией о службе безопасности аэропортов. Путешествуя со мной по грунтовым дорогам Арцаха и в баре Степанакерта, Фред Айрапет поведал о том, что происходит, когда срывается сделка в таких местах, как Донецк и Дубай.
Я должен особо поблагодарить Сару Хепола. Я влюбился в ее незабываемые и великолепные мемуары «Трезвый дневник: что стало с той, которая выпивала по 1000 бутылок в год» с того самого момента, когда прочитал первую версию романа. Скриншот со страницы 214, описывающий потерю памяти, я храню в телефоне.
Среди книг, чтением которых я наслаждался в процессе написания этого романа, назову мемуары о работе бортпроводника «Крейсерская высота» Хизер Пул; книгу Патрика Смита о полетах «Спросите пилота»; историю дронов «Predator» авторства Ричарда Уиттла.
Я снова выражаю глубочайшую признательность замечательному редактору Дженнифер Джексон (это наша шестая книга, и да, Дженнифер я тоже посвятил один из романов) и всей команде издательств «Doubleday», «Vintage» и «Penguin Random House Audio»: Марии Карелла, Тодду Даути, Джону Фонтана, Келли Гилди, Закии Харрис, Сюзанне Херц, Джуди Джейкоби, Дженнифер Маршалл, Энни Месситт, Шарлотт О’Доннелл, Джону Питтсу, Норе Рейхард, Уильяму Томасу и Марго Вайсман.
Также я благодарен моим агентам: Пенелопе Бернс, Мириам Фойерл, Джейн Гелфман, Кэти Глисон, Брайану Липсону, Абигейл Паркер, Деборе Шнайдер, Ханне Скотт и Эндрю Ветцелю.
И наконец, я как всегда высоко ценю советы моей прекрасной невесты Виктории Блюер и нашей дочери, неизменно ошеломительной Грейс Экспириенс.
Спасибо всем вам.