Женщина, которой суждено было стать моей прародительницей, торопливо спускалась с горы. Она спешила к озеру в долине. Сейчас на этом месте находится Тивериадское озеро. А раньше был огромный водоем, который современные геологи назвали Лисан – «язык» – за его вытянутую форму. Как называли это озеро-море тогдашние люди, мы не знаем.

Женщина была молодой, худощавой, с черными волнистыми волосами и смуглой кожей. Из одежды на ней был лишь завязанный на бедрах витой шнур, с которого свисали и ритмично раскачивались в такт шагам ряды красных и зеленых ракушек. На обнаженной груди женщины висел на кожаном шнурке амулет: фигурка птицы, выточенная из рога газели.

На вершине горы женщина встретила мужчину. И теперь в ее матке было его семя.

Мужчина был с женщиной одного роста, но гораздо тяжелее и сильнее ее. Так что если там, на вершине горы, он решил применить силу, то защитить себя женщина вряд ли смогла бы. Лицо мужчины выглядело непривычно: массивный широкий нос, резко выступающий вперед профиль.

Глаза у него, правда, тоже были карими, как и у женщины, но кожа светлее, а волосы – прямые. И особый запах. Мужчина был к женщине так близко, что она почувствовала его запах. Чужой и резкий.

Но хотя мужчина и женщина были такими разными, плод в животе у женщины начал расти. Зимой ей пришла пора рожать. Члены небольшого племени остались жить на озере Лисан, однако спустились на несколько миль южнее, к местам, где они обитали прежде. Люди приладили к скале простой навес для защиты от ветра и стали надеяться, что их оставят в покое обитавшие в тех краях существа, которых они называли троллями или – иногда – Другими.

Шел холодный дождь. Красные тюльпаны увяли, из земли торчал лишь сухой чертополох.

Роды были тяжелыми, но и женщина, и младенец выжили. Родился мальчик – необычайно крупный и сильный. Моя прародительница завернула его в шкуру газели и осторожно положила на постель из сухой травы.

Через три дня шаманка провела особую церемонию. Она плясала и плясала, пока боги не ответили ей. Во время ее танца остальные члены племени сидели вокруг костра и пели. Вернувшись из мира богов снова в реальность, шаманка уже могла кое-что рассказать о будущем ребенка. Она объявила, что у мальчика будет много потомков. Они заселят всю землю, до самого края. «Его назовут сыном богов, и боги дадут тебе силу взрастить его», – сказала шаманка молодой матери.

Обычно шаманка не говорила таких значительных слов о новорожденных. Но она была мудрая женщина и понимала: моя прародительница обязательно должна выходить и вырастить этого ребенка. Племя не может позволить себе терять детей – иначе оно не выживет на новой территории.

К счастью, мальчик оказался здоровым и крепким. И ел с большим аппетитом. Сначала сосал грудь, потом стал есть мясо и растительную пищу, которую удавалось добыть его матери. Ребенок пил воду прямо из ручья, но живот у него никогда не болел.

Вот только выглядел мальчик иначе, чем его соплеменники. Светлая кожа, скошенный подбородок, более мощные надбровные дуги. Волосы на его голове не вились, а были прямыми. Когда матери не было поблизости, члены племени называли малыша Детенышем Тролля. Говорилось это по-доброму, любя, но ведь все догадывались, какого происхождения этот ребенок.

Со временем племя решилось, несмотря на Других, вернуться на север, в горы. Эти земли – сейчас мы называем их Галилеей – изобиловали дичью вроде газелей и туров и были благоприятны для жизни. Племя нашло отличную известняковую пещеру, в которой можно было жить и зимой.

Троллей члены племени видели редко, и всегда – на большом расстоянии. Несколько раз людям из племени удавалось услышать, как переговариваются Другие. Разговаривали они на странном, непонятном языке. На их одежде не было украшений.

Детеныш поздно заговорил; к сказкам он, в отличие от других детей, оставался равнодушен. Зато с кремнем, деревом, кожей и прочим он управлялся не хуже, а то и лучше остальных. Надо было только показать ему, что и как делать.

Зимы в то время бывали необычайно холодными, сырыми и тяжелыми. Многие дети заболевали. Многие умирали. Но Детеныш рос, он становился все сильнее и крепче.

Племя заботилось о нем. Ему, ребенку, непохожему на остальных детей, доставалось больше внимания. К тому же члены племени боялись (хоть и не говорили об этом вслух), что кто-нибудь придет и заберет у них этого мальчика.

Через несколько лет женщина, его мать, умерла, так ничего и не рассказав о мужчине, которого повстречала в тот весенний день, когда на склонах горы цвели красные тюльпаны.

Но слова шаманки сбылись. Многочисленное потомство Детеныша расселилось по всей земле, до самого ее края.

У большинства из нас в роду были такие Детеныши. Значит, и у нас часть генома происходит от Других (сегодня мы называем их неандертальцами).

У людей вроде меня, имеющих европейское происхождение, это чуть меньше двух процентов ДНК. Как если бы неандерталец был дедушкой бабушкиной бабушки. Выходит, Детеныш – отец бабушкиной бабушки?

Но это совсем не так. Отец бабушкиной бабушки жил в XIX веке. А скрещивание людей современного типа с неандертальцами происходило гораздо раньше – примерно 54 000 лет назад.

Но их гены пережили тысячелетия. В древности население земли было очень малочисленным, поэтому редкие пересечения с неандертальцами имели столь далеко идущие последствия. К тому же некоторые полученные от неандертальцев наследственные черты оказались очень кстати. Они повышали шансы человека выжить и оставить собственное потомство.

Местом наших контактов с неандертальцами, вероятно, был Ближний Восток – коридор, по которому проходили все, кто переселялся из Африки в другие места земного шара. С большой вероятностью это могло происходить в Галилее – археологические находки показывают, что именно там люди современного типа сосуществовали с неандертальцами. Контакты могли происходить и чуть севернее, например там, где сейчас находится Ливан.

Неандертальцы пришли в этот регион первыми. Их далекие предки покинули Африку за несколько сотен тысячелетий до нас. Следы неандертальцев обнаруживаются от Испании на западе до Сибири на востоке. Одна из первых находок была сделана в середине XIX века в долине Неандерталь в Германии – отсюда и название «человек неандертальский».

С середины XIX века и до последних десятилетий ученые полагали, что современные европейцы – нечто вроде внуков неандертальцев. Предполагалось, что мы долго развивались здесь, изолированные от других народов, отчего у нас развилась типично европейская внешность со светлой кожей и прямыми волосами. Считалось, что у людей, живущих в Азии и Африке, другая история развития; так, азиаты якобы происходят от «пекинского человека», или питекантропа.

Такие предположения называются гипотезой мультирегионального происхождения человека. По большей части эти идеи ошибочны. Но крупицы истины они все-таки содержат. И новые ДНК-методики позволяют обнаружить эти крупицы.

Самый большой вклад в изучение ранней истории человечества посредством исследования древних ДНК внес ученый шведского происхождения Сванте Паабо.

Сегодня Паабо – светило мировой науки, руководитель отдела генетических исследований в Институте эволюционной антропологии общества Макса Планка, который сам же когда-то основал в Лейпциге.

Работая над этой книгой, я дважды побывала в Институте эволюционной антропологии. Здание Института построено по специальному проекту: стены из стекла пропускают солнечный свет, очень зеленый внутренний дворик, в центре его – небольшой пруд. В холле, по указанию Паабо, устроена стена для лазанья высотой в четыре этажа. Молодые ученые упражняются здесь перед поездкой в Африку, где они изучают обезьян, живущих высоко в ветвях деревьев. Возле скалодрома – рояль, тут репетирует хор. Сразу видно – в институте царит особая атмосфера. Работы ведутся сразу в нескольких областях – психологии, палеонтологии, лингвистике. Но главными, конечно, являются молекулярная биология и ДНК-исследования.

Специальная лаборатория, где извлекают и исследуют древние ДНК, расположена в подвале, где образцам не грозят нежелательные загрязнения. Здесь, внизу, работают не покладая рук Паабо и его молодые сотрудники. Сейчас у них много конкурентов в других странах, но лейпцигская группа остается лидером. Во время моего второго посещения группа опубликовала исследование о ДНК испанского гоминида, жившего около 400 000 лет назад – во времена, когда неандертальцы еще не появились.

Результаты исследований Сванте Паабо служат развитию передовых научных технологий. Но широкой публике Паабо стал известен благодаря высокоточному анализу ДНК неандертальца.

Первое, что я вижу, зайдя в кабинет Сванте Паабо, – это скелет неандертальца, зажатый между письменным столом и диваном. Скелет состоит из копий разных костей, найденных при раскопках. Неандерталец низкорослый, крепкого телосложения. А сам Сванте Паабо – наоборот – высокий и худощавый.

Газеты всего мира посвятили не одну колонку ему и его исследованиям. Внебрачный сын нобелевского лауреата, ректора Каролинского института Суне Бергстрёма, Сванте Паабо написал интереснейшую автобиографию «Неандерталец», где, в частности, рассказал о своей матери, беженке из Эстонии Карин Паабо – специалисте по пищевой химии. Когда Сванте было тринадцать лет, мать взяла его с собой в поездку по Египту; там мальчик заинтересовался мумиями. Так и началась его карьера исследователя.

Паабо вырос в пригороде Стокгольма Багармоссене, учил русский язык в Школе военных переводчиков (одном из самых строгих учебных заведений под эгидой Министерства обороны), начал изучать египтологию и коптский язык в Упсальском университете, но спустя два года оставил египтологию ради медицинского образования. Через четыре года медицинских штудий Паабо приступил к исследованиям в области клеточной биологии.

В качестве штатного сотрудника он изучал вирусные белки. А в свободное время втайне от всех пытался выделить ДНК тысячелетних мумий. Начальство Паабо ничего об этом не знало вплоть до публикации его первой научной статьи, которую напечатали в одном восточногерманском журнале: первыми мумиями Сванте Паабо стали мумии из музея в Восточном Берлине.

Впоследствии выяснилось: то, что Паабо принимал за сенсационную ДНК мумии, по большей части было загрязнениями, привнесенными современными людьми. Но идея уже родилась. Паабо показал, что ДНК может сохраниться в тканях, которым не одна тысяча лет.

На Западе никто не обратил внимания на вышедшую в ГДР статью. Но через год Паабо опубликовал материал в британском журнале Nature, и эта статья вызвала большой интерес. Паабо написал Аллан Уилсон из Калифорнийского университета в Беркли, который на тот момент был крупнейшим специалистом по эволюции и ДНК. Уилсон просил разрешения приехать, чтобы проводить изыскания в лаборатории «профессора Паабо». Сванте Паабо тогда едва исполнилось тридцать лет. Он еще не защитил докторскую диссертацию – какая уж там лаборатория.

В конце концов решение было найдено: Сванте Паабо отправился проводить исследования в калифорнийскую лабораторию Аллана Уилсона. Там Аллан Уилсон и его сотрудники какое-то время уже работали с ДНК, пытаясь с помощью новой методики разобраться в ранней истории человечества.

В 1987 году они опубликовали результаты своего первого исследования с применением ДНК-анализа, которое показало, что все ныне живущие люди ведут свое происхождение из Африки. Нашей общей праматерью была женщина, жившая в Африке около 200 000 лет назад. Обычно ее называют «митохондриальной Евой». Имя «Ева», конечно, смотрится реверансом в адрес библейского мифа о сотворении человека. Митохондрии – это особые клеточные структуры, содержащие небольшое число ДНК. Поначалу все ДНК-исследования, посвященные происхождению человека, строились на данных, полученных при изучении митохондриальных ДНК. Митохондриальные ДНК анализировать гораздо легче, чем ядерные ДНК, ведь ядро у клетки одно, а митохондрий – тысячи. Ограничение тут одно: митохондриальные ДНК пригодны только для отслеживания материнской линии, ведь мы наследуем митохондрии лишь от матерей.

Таким образом, уже в 1987 году техника позволила отследить митохондриальную Еву, хотя используемые методы по сравнению с современными выглядели невероятно неуклюжими. Молодые ученые из лаборатории Аллана Уилсона объезжали калифорнийские родильные дома и собирали плаценту женщин, приехавших из разных мест земного шара. Выделив с большими сложностями из этой плаценты ДНК, они обрабатывали результаты на примитивных компьютерах.

Линда Вигилант, жена Сванте Паабо, была тогда аспиранткой у Аллана Уилсона. За пару лет до приезда Паабо она как раз занималась митохондриальной Евой. Компьютеры были маломощными и медлительными, расчеты занимали неделю. Но в изучении ДНК произошел настоящий прорыв. Один калифорнийский ученый изобрел метод копирования ДНК (полимеразной цепной реакции), – за который спустя несколько лет получил Нобелевскую премию[5]. Этот метод дал возможность использовать в качестве рабочего материала один-единственный волос, а не целую плаценту. Антропологи, работавшие в разных частях мира, включились в исследование, начав изучать волосы самых разных народов. Результатом этого, самого первого, исследования стал вывод о том, что около 200 000 лет назад в Африке жила женщина, от которой происходят все ныне живущие люди. Она – наша общая праматерь.

Спустя еще несколько лет, в 1995 году, американские ученые опубликовали результаты нового открытия: они обнаружили мужской аналог митохондриальной Евы. Его назвали Y-хромосомным Адамом. Усовершенствованные ДНК-технологии и более мощные компьютеры теперь позволяли сравнивать Y-хромосомы различных мужчин, живущих в разных частях света. Y-хромосомы содержат гораздо больше ДНК, чем митохондрии, и передаются от отца к сыну. Таким образом, их можно использовать только для воссоздания прямой отцовской линии. Исследование показало, что мужчина, являющийся прародителем всех современных мужчин, жил около 200 000 лет назад. Y-хромосомный Адам тоже обитал в Африке.

Такие веские доказательства поставили крест на мультирегиональной гипотезе. Современный человек ведет свое происхождение из Африки.

Рис. 1. Праматери из Африки

Ева жила в Африке 200 000 лет назад. Она является праматерью всех живущих ныне людей. Примерно 60 000 лет назад одна из ее дочерей покинула Африку, и ее потомки расселились по всему миру.

ДНК-анализ продолжал развиваться. Сванте Паабо тоже постепенно совершенствовал методы, позволявшие проводить анализ проб тысячелетней давности. Работая с останками ископаемых животных, он научился не допускать загрязнения проб и отделять ископаемые образцы от пыли, древних бактерий, следов существования современных людей.

После Калифорнии Паабо получил должность профессора на кафедре зоологии в Мюнхене. Чтобы избежать загрязнений материала, он требовал, чтобы два его аспиранта каждую ночь облучали лабораторию ультрафиолетом, а каждое утро шли прямиком к себе на рабочее место, не заходя в другие помещения с ДНК-пробами, и соблюдали множество других мер предосторожности.

Летом 1997 года Паабо опубликовал результаты ДНК-анализа самого знаменитого неандертальца в мире – того самого скелета, найденного в долине Неандерталь в XIX веке, давшего название всем прочим неандертальцам. На этот раз результат был гораздо более надежным, чем в случае со старой мумией двенадцатью годами раньше.

Анализ, основанный на митохондриальной ДНК, отчетливо показал: неандертальцы не могут быть предшественниками современных европейцев. Мы не являемся их праправнуками. Во всяком случае, по прямой нисходящей материнской линии. Наше с ними родство скорее напоминает очень, очень древних двоюродных братьев и сестер.

Исследование произвело фурор. Сванте Паабо стал звездой науки, особенно в Германии, где у неандертальцев совершенно особый статус – со времен той самой первой находки, сделанной в XIX веке.

С сожалением должна признаться, что я пропустила новость об этом революционном открытии. Всего за несколько месяцев до этого события я вступила в должность редактора научного отдела газеты «Дагенс Нюхетер». Я еще не успела понять, за какими журналами обязательно должен следить научный журналист, меня еще не внесли в нужные списки, чтобы я получала предварительную информацию и приглашения на пресс-конференции.

Но через несколько месяцев я встретилась со Сванте Паабо в Осло, на семинаре по новым технологиям в генной инженерии. Мы вместе пообедали, и мой интерес к ДНК-исследованиям проснулся по-настоящему. После этого я много раз брала у Паабо интервью, слушала его доклады и писала в «Дагенс Нюхетер» о его новых публикациях в ведущих научных журналах мира.

Паабо не остановился на анализе митохондриальных ДНК, а продолжил исследования в области ядерных ДНК. Я уже говорила, что это значительно сложнее. Но зато такой анализ дает гораздо более полную картину, поскольку длина митохондриальной ДНК (наследуемой по материнской линии) составляет около одной трехсоттысячной доли длины ДНК, которая находится в ядре клетки и называется ядерной ДНК. Ее мы наследуем от обоих родителей.

Предварительные результаты анализа ядерной ДНК, опубликованные Сванте Паабо и его группой в 2009 году, подтвердили выводы, полученные в процессе исследования митохондрий: неандертальцы не являются предками современных людей; их скорее стоит рассматривать как наших генетических кузенов.

Но это еще не все. Продолжение исследования дало неожиданный результат, поразивший и самого Сванте Паабо. В мае 2010 года он и его сотрудники опубликовали результаты масштабного анализа, показавшего, что у неандертальцев и людей современного типа могло быть совместное потомство. Неандертальцы не вымерли окончательно. В нас живут их гены.

После этого методы анализа древних ДНК продолжали совершенствоваться; точность их теперь была так же высока, как если бы исследование касалось любого человека, живущего в наши дни. Выводы, к которым пришли ученые, выглядят следующим образом.

Да, неандертальцы – наши предки, но только на два процента. Когда человек современной анатомии вышел из Африки и стал расселяться по другим местам земного шара, он проходил через Ближний Восток, в том числе Галилею, область современного Израиля. Там уже жили неандертальцы, с которыми современный человек, вероятно, какое-то время сосуществовал и иногда вступал в половые контакты, в результате чего рождалось потомство, которое в свою очередь давало здоровых детей.

У живущих ныне выходцев из Азии, Австралии и Америки немного больше неандертальских ДНК, чем у европейцев, – чуть больше двух процентов, тогда как европейцы до двух процентов не дотягивают самую малость. Вероятно, причина этого кроется в дальнейших контактах между неандертальцами и современным человеком на востоке, в Азии.

К тому же люди, которые двинулись на восток, в Азию, Новую Гвинею и Австралию, судя по всему, смешивались с другим видом – денисовцами. У современных жителей Новой Гвинеи в геноме содержится до шести процентов ДНК денисовского человека, меньший процент выявлен у жителей Китая.

Неандертальское наследство есть и у африканцев. Это касается даже традиционных народностей вроде йоруба в Западной Африке и мбути в Конго (Киншаса). Но в их случае речь идет о гораздо меньшем проценте, это может объясняться тем, что европейцы и азиаты в ходе истории возвращались в Африку.

В наши дни существуют коммерческие фирмы, проводящие платные анализы ДНК, которые, по их утверждениям, позволяют увидеть, какой процент генов у того или иного человека получен от неандертальца или от денисовца. Но, по словам Сванте Паабо, доверять этим тестам нельзя. Допустимая погрешность настолько велика, что результат на самом деле ни о чем не говорит. Задним числом Паабо сожалеет, что его группа не попыталась запатентовать методику, ведь они могли бы гарантировать качество совсем другого уровня.

Малышу, жившему на Ближнем Востоке 54 000 лет назад, повезло, что он унаследовал гены от неандертальца. Такие дети оказывались гораздо здоровее остальных, а их организмы лучше сопротивлялись инфекциям. Наши прародители, пришедшие из Африки на Ближний Восток, составляли небольшую группу – может, всего несколько десятков или сотен человек. Они рожали детей только друг от друга, и через несколько поколений их иммунитет истощился. Родственное спаривание вредило иммунной системе, поэтому приток свежей крови со стороны пошел людям на пользу.

Американский иммунолог Питер Перхэм обнаружил в иммунной системе группу генов, похожих на неандертальское наследство. Наверняка именно эти гены помогли Детенышу и ему подобным выжить 54 000 лет назад. В наши дни эти гены могут запускать механизмы, приводящие к перегрузке иммунной системы и последующему развитию аутоиммунных заболеваний вроде рассеянного склероза или диабета первого типа.

Ученый обнаружил два «неандертальских» гена, влияющих на способность усваивать жир из пищи. Наличие одного из этих генов сейчас повышает риск возникновения диабета второго типа. Эта болезнь тесно связана с лишним весом – большой проблемой в наши дни. Но едва ли дело обстояло так 54 000 лет назад. Для первых европейцев способность усваивать как можно больше жира была скорее благом. Она уменьшала риск голодной смерти.

Исследовательская группа Сванте Паабо обнаружила и другие гены, которые могли передаться современным людям от неандертальцев. Эти гены связаны с веществом под названием кератин и содержатся в коже и волосах. Похоже, что и жители Азии, и европейцы унаследовали «кератиновые» гены от неандертальцев, только набор их у жителей Европы и Азии разный. До сих пор не вполне ясно, как эти гены сказываются на наших волосах и коже. Но я готова биться об заклад, что прямые волосы мы получили в наследство именно от неандертальцев.

Сам Сванте Паабо предпочитает не пускаться в пустые рассуждения о том, как выглядели волосы и кожа неандертальцев. Однако есть исследователи, которые проводят генетические тесты и на их основе строят предположения о цвете кожи, глаз и волос неандертальцев. Так, испанские ученые утверждают, что у неандертальца обнаружены гены, отвечающие за рыжий цвет волос. Но Паабо считает подобные исследования недостаточно точными и выступает против публикации их данных. Я пыталась его переубедить, говорила, что широкой публике интересно знать, какие глаза, кожа и волосы были у неандертальцев. Такие сведения сделали бы рассказ о древних контактах более живым и доступным.

Убедить Паабо мне не удалось, но он все же раскрыл мне кое-какую новую информацию: по его наблюдениям, ни у одного из неандертальцев, чьи останки он исследовал лично, не было гена рыжих волос. Неандерталец из сибирской пещеры, исследованный наиболее тщательно, по всей вероятности, был темноволосым.

Зато Паабо с удовольствием говорит о приблизительно 87 вариантах генов, которые есть почти у всех современных людей, но до сих пор не были обнаружены ни у одного неандертальца. Одним из наиболее изученных является ген FOXP2.

В Англии есть семья, в которой представители разных поколений страдают от тяжелых нарушений речи. У всех у них поврежден именно этот ген, отвечающий за способность говорить. У мышей и шимпанзе этот ген различается одной маленькой особенностью. Между шимпанзе и неандертальцем таких различий два. У неандертальца и современного человека гены FOXP2 практически идентичны – существует лишь небольшое различие, которое открыли Сванте Паабо и его группа. Обнаружить его было трудно, потому что оно находится за пределами самого гена. И все же для работы гена оно представляется важным.

Исследовательская группа в Лейпциге вывела химерных мышей с человеческим вариантом гена FOXP2. Эти мыши пищат не так, как обычные. К тому же у них лучше память. Речь идет о памяти, которую психологи называют процедурной. Именно благодаря ей человек может научиться ездить на велосипеде или танцевать. Поначалу мы думаем над каждым своим движением. Но через некоторое время начинаем двигаться автоматически, не задумываясь. Точно так же мы учимся говорить.

Из всего сказанного напрашивается вывод: возможно, неандертальцы тоже говорили друг с другом, только по-другому. Не так, как мы.

* * *

Сванте Паабо предпочитает придерживаться научных данных и избегает предположений. В отличие от него американская писательница Джин Ауэл свободно фантазирует по поводу наших встреч с неандертальцами. Ее книги о клане Пещерного медведя продаются миллионами экземпляров. Первая книга этой серии вышла в 1980 году; в ней Ауэл рассказывает, как девочка-сирота Айла попадает к людям другого вида. Став девушкой, она несколько раз становится жертвой насилия со стороны сына вождя. У нее рождается ребенок – гибрид неандертальца и современного человека.

Можно сказать, что Джин Ауэл подняла вопрос о гибридах за тридцать лет до получения результатов исследований ДНК. Когда она писала свою книгу, ученые еще не знали, происходили ли такие скрещивания в реальности. Были только отдельные скелеты, кости и зубы, которые некоторые исследователи относили к переходным видам.

Есть в сочинениях Ауэл и явные ошибки. Так, она изображает людей современного типа светлокожими блондинами, а неандертальцев – темнокожими и темноволосыми. Однако в действительности ситуация была скорее прямо противоположной. Мы ведь на тот момент совсем недавно покинули Африку, а неандертальцы жили в Европе и некоторых районах Азии уже несколько сотен тысяч лет. Светлая кожа повышала шансы на выживание в северных широтах.

Ауэл занимательно изображает жестовый язык неандертальцев и их примитивное общественное устройство, многие ее догадки заслуживают внимания. Она явно хорошо знакома с последними достижениями археологии, антропологии и ботаники. Но надо не забывать, что ее книги художественные, а не научные. Их содержание по большей части – не что иное, как вымысел.

Причина колоссального успеха этих книг, причем не только у подростков, но и у взрослых людей, состоит еще и в том, что в автор уделяет довольно много внимания сексу. Он описан со множеством подробностей, хотя и вполне невинных. Добровольный секс именуется Наслаждением. Иное дело – сексуальные контакты между героиней, Айлой, и неандертальцем. Здесь речь идет о серии жестоких изнасилований.

За два года, что я работала над этой книгой, мои друзья и знакомые неоднократно задавали мне вопросы о том, как выглядели половые отношения между современным человеком и неандертальцем.

Большинство склонялось к тому, что имело место изнасилование. Я и сама так думаю. Но есть люди, которым такое предположение кажется провокационным и возмутительным. А некоторые вообще считают, что науке не стоит размышлять над вопросами, на которые она не может дать доказанного ответа. Одна из моих ближайших подруг обвинила меня в том, что я плохо думаю о людях. «Почему ты думаешь, что юноша-неандерталец и „современная“ девушка не могли просто полюбить друг друга?» – говорила она.

Или, как сказала своему преподавателю одна студентка: «Они приняли решение о совместном ребенке – значит, уже давно знали друг друга». Как и многие другие, эта студентка исходила из современных представлений о сексе и морали.

Упомянутого профессора зовут Жан-Жак Ублин; он – руководитель палеонтологического отделения в Институте эволюционной антропологии общества Макса Планка. Профессор Ублин склоняется к тому, что встречи современных людей с неандертальцами длились не более нескольких минут. И были очень спонтанными.

Кабинет Жана-Жака Ублина расположен под кабинетом Сванте Паабо, где стоит еще один неандерталец. У этого экземпляра есть не только кости: на бюсте из белого гипса точно воспроизведены все мышцы. Бюст изготовлен еще в 1920-е годы, в соответствии с представлениями того времени, но в целом не противоречит результатам последних исследований.

Когда я смотрю на выдвинутое вперед лицо с широким носом, я еще отчетливее понимаю, как велика была разница между нами и неандертальцами. Во вступительном рассказе о женщине из Галилеи я уподобила неандертальцев троллям из народных сказок. Не потому, что считаю, будто историям о троллях сорок тысяч лет. Но вообразите встречу девушки с огромным троллем – и вы сразу все поймете.

Мы отличались от неандертальцев меньше, чем, например, сейчас отличаемся от шимпанзе, но все же разница была достаточно велика.

«Я не считаю, что люди современного типа и неандертальцы симпатизировали друг другу, – говорит профессор Ублин. – Скорее они по возможности избегали друг друга».

Его научная дисциплина, палеонтология, пытается реконструировать события, происходившие много тысяч лет назад, основываясь на данных анализа окаменевших костей. Некоторая неточность в таких исследованиях неизбежна. Крупнейшие современные палеонтологи по-разному представляют себе, чем именно различались современные люди и неандертальцы, как происходили встречи между этими двумя видами. Я придерживаюсь точки зрения профессора Ублина. Должность в Институте Макса Планка обеспечивает ему уникальную возможность тесного сотрудничества с исследователями ДНК, приматологами, археологами и антропологами, он может постоянно корректировать данные, полученные в результате анализа древних костей.

За пределами Африки самые старые останки «человека современной анатомии», как его принято называть, были обнаружены в Израиле; предположительно им 120 000 лет. Но Жан-Жак Ублин подчеркивает, что эти древние люди еще не успели стать похожими на нас. Вероятно, они вымерли, не оставив потомства. Около 55 000 лет назад начинается новый исход из Африки (или, может быть, с Аравийского полуострова). Эти люди были уже почти современными – и по форме скелета, и по своим умениям. В пещере Манот в западной Галилее израильские ученые обнаружили череп, принадлежавший человеку современного типа.

Выйдя за пределы Африки, современный человек почти сразу столкнулся с неандертальцами. Останки неандертальцев обнаружены всего в четырех милях от пещеры Манот, в пещере Амуд, в горе над Тивериадским озером.

Жан-Жак Ублин говорит о том, что население Европы и Азии в то время было крайне немногочисленным. Однако маловероятно, что современные люди и неандертальцы устраивали совместные пикники на берегу озера. Скорее они наблюдали друг за другом издали. Время от времени происходили сексуальные контакты, и некоторые гибриды выживали. Вскоре неандертальцы вымерли.

Ублин убежден, что вымерли они из-за нас. Сначала это произошло на территории современного Ближнего Востока, потом – на Кавказе, в Сибири и Европе. Мы вытеснили неандертальцев благодаря более совершенным методам охоты и большей мобильности. А может, просто истребили их. Некоторые ученые указывают на другие возможные причины, например: мы лучше переносили похолодание и извержения вулканов, так как умели шить теплую меховую одежду.

Жан-Жак Ублин считает подобные объяснения отговорками. Неандертальцы жили в условиях ледникового периода и похолоданий сотни тысяч лет. Иногда их численность значительно сокращалась, но восстанавливалась снова, как только климатические условия улучшались. Пока не появились мы. По мнению профессора Ублина, надо заставить себя посмотреть правде в глаза. А правда такова: по сути дела, мы истребили целый человеческий вид. Неандертальцы жили в Европе и Азии несколько сотен тысяч лет. А потом мы их выжили оттуда. Похожие ситуации сложились по крайней мере еще в двух местах: когда современный человек двигался на восток, в Азию, с его появлением исчезли денисовец и человек флоресский, обитавший на острове Флорес в Индонезии.

Неандертальцы по отдельности были физически сильнее нас. Но мы превосходили их в другом. Вероятно, мы могли лучше говорить – об этом свидетельствуют различия в гене FOXP2. Речь позволила нам создать более обширную и крепкую систему связей. Некоторые находки – раковины, редкие камни – показывают, что созданная современным человеком сеть социальных связей могла простираться на сотни километров, тогда как неандертальцы обменивались предметами на значительно меньшем расстоянии.

Есть несколько археологических находок, свидетельствующих о том, что неандертальцы хоронили своих мертвых. Но ведь и шимпанзе тоже иногда заваливают погибших сородичей ветками и камнями. После находки, сделанной в Ираке, было высказано предположение, что неандертальцы клали в могилу цветы, однако это представляется маловероятным. Зато существует множество доказательств того, что современный человек обычно старался достойно похоронить своих мертвых и клал в могилы погребальные дары.

Есть еще кое-что, что отличает нас от неандертальцев. Человек современного типа играл на музыкальных инструментах и занимался изобразительным искусством. Да, в Испании найдены примитивные рисунки из черточек, которые, возможно, были созданы неандертальцами, а на Яве есть возможные свидетельства творчества еще более ранних людей. Но рисунки, изображающие зверей, людей и вымышленных персонажей, появились только у нас, людей современного типа.

Древнейшие музыкальные инструменты и образцы изобразительного искусства были обнаружены в Европе. И мои собственные родственники – по прямой восходящей материнской линии – были среди тех людей, которые заселили Европу, уже тогда умея пользоваться языком музыки и изобразительного искусства. Все это стало известно благодаря анализу ДНК.

* * *

Через год после первой встречи со Сванте Паабо я отправилась в журналистскую командировку в Исландию: в Рейкьявике я должна была посетить deCODE Genetics. Там я взяла интервью еще у одного пионера в области ДНК-исследований – Кари Стефанссона. Он создал deCODE по двум причинам. Во-первых, Исландия – остров, и люди здесь жили сравнительно изолированно. Во-вторых, многие исландцы интересуются генеалогией. Некоторые прослеживают своих предков вплоть до IX века, когда остров был колонизован.

Кари Стефанссону, высокому и элегантно одетому блондину, было около пятидесяти, когда я с ним беседовала. Брать у него интервью непросто, это могут подтвердить и другие журналисты. Сначала Стефанссон ведет себя на редкость вызывающе. Потом, если считает, что журналист прошел экзамен, совершенно меняется и становится любезным и открытым.

К счастью, я успешно прошла тест. И получила возможность провести довольно много времени в кабинете Стефанссона, рассматривая картину художника-мариниста на стене и слушая, как он рассказывает о своих планах. Стефанссон продемонстрировал мне новую компьютерную программу, в основе которой лежали сведения из исландских церковных метрик. Стоило нажать пару клавиш – и перед тобой, уходя в прошлое на сотни лет, вырастало родословное древо; изучая его, можно было найти связи с другими исландскими родами. При современной технике это, может быть, выглядит тривиальным, но в 1998 году такая программа была сенсацией.

Данные генеалогических изысканий специалисты deCODE совмещали с изучением ДНК исландцев.

Эти исследования вызвали в Исландии горячие этико-юридические споры. Среди прочего обсуждалось, насколько допустимо давать deCODE доступ к биологическим пробам из больниц. Споры понемногу улеглись, компания получила довольно широкие полномочия, но тогда же появился закон, устанавливавший границы допустимого. Кстати, если в 1980–1990-е годы область ДНК-исследований напоминала Дикий Запад, то со временем система этических правил в большинстве стран ужесточилась.

За годы существования компании Кари Стефанссон и deCODE опубликовали множество научных открытий, прежде всего о существовании вариантов генов, которые повышают или снижают риск возникновения тех или иных заболеваний.

С научной точки зрения их деятельность была историей поистине сказочного успеха. Чуть ли не каждый месяц в каком-либо из ведущих медицинских журналов выходили их статьи. С финансовой точки зрения дело обстояло хуже: deCODE задумывался как коммерческое предприятие, однако прибыли не приносил. В 2009 году компания обанкротилась и перешла в собственность американцев, работающих в сфере биотехнологий.

Но еще до банкротства deCODE, чтобы поправить свои денежные дела, начал продавать генетические тесты частным лицам через интернет. Я заказала такой тест. В то время он был самым полным из тех, что были доступны частным лицам. Тест включал миллион «пунктов» моего набора ДНК и стоил около 15 000 шведских крон. Огромные деньги, но я заплатила их, поскольку в то время собирала материал для книги «Сила генов» (Vikten av gener), которая вышла в 2011 году. Мне хотелось знать, как я отреагирую, узнав о своей склонности к тому или иному заболеванию.

Информация о состоянии моего здоровья меня никак не взволновала. Оказалось, что у меня чуть больший риск одних заболеваний и чуть меньший – других. Например, я в группе риска по определенным видам рака, в том числе рака кожи, но это и так было очевидно, поскольку я блондинка с очень светлой кожей.

Еще я узнала, что способна расщеплять лактозу и поэтому могу пить свежее молоко – обычное дело у северных европейцев, но в других частях земного шара – редкость. Тоже не новость. Я давным-давно заметила, что хорошо усваиваю молоко.

Гораздо больше меня поразила другая информация. Я и предположить не могла, что принадлежу к гаплогруппе U5.

Специалисты из deCODE исследовали ту часть ДНК, которая находится в моих митохондриях – тех самых маленьких клеточных структурах, которые наследуются от матери и в течение многих поколений передаются от матери к детям по большей части неизменными. Иногда в митохондриальных ДНК происходят мутации, это приводит к незначительным изменениям, которые можно наглядно показать на генеалогическом древе. Каждая гаплогруппа соответствует определенной ветви этого дерева, а основание у них одинаковое, то есть прародительница у всех этих ветвей и веточек одна.

Именно так исследователи еще в 1980-е году сумели отследить материнскую линию всего человечества и свести ее к нашей общей праматери «Еве», которая жила в Африке 200 000 лет назад.

Рис. 2. Группа U распространилась вместе с охотниками ледникового периода

Одна из «дочерей Евы», судя по всему, жила на Ближнем Востоке. Во время ледникового периода ее потомки расселились по Европе, Северной Африке и некоторым частям Азии.

А теперь я узнала, что происхожу из той ветви «дочерей Евы», которую ученые называют U5. Можно еще сказать, что я одна из «дочерей Урсулы» – Урсулой называют группу U5. Так эта группа названа в книге, которую британский ученый Брайан Сайкс издал в 2001 году, чтобы популяризировать ДНК-исследования. Кое-кто из ученых раскритиковал книгу сразу после выхода, затем исследовательская мысль шагнула вперед, и книге стали доверять еще меньше. Но мне нравится имя Урсула, поэтому я его и употребляю.

Когда я получила из deCODE свои результаты, мне объяснили, что мутации, типичные для U5, были еще у древних охотников Европы. Значит, женщина, которую называют Урсулой, была из племени охотников ледникового периода и одной из первых жительниц Европы.

Две мои родственницы, носительницы той же митохондриальной ДНК, узнали о результатах теста и тут же принялись фантазировать. «Я всегда любила бродить по свету», – объявила одна. «А я теперь понимаю свою любовь к охоте», – заметила другая, которая и правда в свободное время любит поохотиться.

Я объяснила им, что если принадлежность к группе U5 и влияет на наши склонности, то очень слабо. Митохондрии составляют всего несколько тысячных процента нашей ДНК, и с тех пор, как прародительница Урсула пришла в Европу, ее наследство уже не раз успело бы из нас «выветриться».

Тут речь скорее о чувствах. Мы думаем о своей маме, бабушке, прабабушке, а потом представляем себе еще тысячу поколений дочерей и матерей. Я, например, представила себе людей ледникового периода, которые играли на первой в мире флейте, создавали в пещерах наскальные рисунки, они придумали швейную иглу и приручили собаку.

И я решила своими глазами увидеть места, в которых жили мои далекие предки.

Я приехала в горы Швабии солнечным сентябрьским днем. Листва на склонах светилась желтым и красным. Со мной был молодой археолог из Тюбингенского университета. У входа в пещеру Холе-Фельс нас ждал местный гид Райнер Блументритт – пожилой мужчина, который в молодости открыл одну из здешних пещер, а потом непосредственно руководил раскопками. Именно в это время года, ранней осенью, сюда обычно приходили и первые европейцы. Здесь, в карстовых пещерах, они находили убежище на время зимы и охотились на оленей, когда те, нагуливая жир, бродили в этих местах целыми стадами.

Жилое пространство располагается буквально в нескольких шагах от входа в пещеру. Для двадцати-тридцати человек оно кажется маленьким. Наверное, им здесь было тесно. Но мой спутник, молодой археолог, считает «комнату» уютной: в тесном пространстве легче было удерживать тепло во время холодных зим ледникового периода.

Археологи раскопали несколько метров породы. В нижнем слое обнаружились следы неандертальцев. Потом несколько сантиметров без каких-либо намеков на останки древних людей. И потом в верхних слоях – множество свидетельств жизни человека современного типа, вроде нас с вами. Старший из этих слоев относится к ориньякской культуре, для которой был характерен особый способ обработки каменных орудий.

Согласно последней датировке, представители ориньякской культуры появились в Центральной Европе около 43 000 лет назад. Первые свидетельства их появления обнаружены в Австрии, в районе Виллендорфа. Старейшие артефакты, обнаруженные в швабских горах, почти ровесники виллендорфских.

Холе-Фельс – не просто маленькая пещера, где жили люди. Мой спутник намерен показать мне то, что он называет «собором ледникового периода». И этот собор превосходит все мои ожидания. Дальше от входа пещера расширяется, и передо мной открывается огромный зал, действительно похожий на средневековую церковь. В нишах вдоль стены тускло мерцают электрические лампы, как напоминание о тех факелах, с которыми приходили сюда люди ледникового периода.

Мы с молодым ученым из Тюбингена благоговейно обходим «собор», восхищаясь огромным залом. Если забраться на уступ в стене, можно подумать, будто ты сидишь в амфитеатре. Только я об этом подумала, как вдруг – неожиданно – в пещере раздались мелодичные звуки. Это местный гид включил запись флейты. Акустика в каменном помещении с высокими сводами была исключительная.

Значит, вот под какую музыку мои предки проводили свои церемонии.

Флейта, которая звучит из динамиков, – это реконструкция, изготовленная из бивня мамонта. В наши дни еще можно совершенно законно купить бивни вымерших сибирских мамонтов, сохранившихся в вечной мерзлоте.

Немецкие археологи обнаружили в Холе-Фельс и расположенных поблизости пещерах Гайсенклёстерле и Фогельхерд фрагменты в общей сложности восьми флейт. В музее соседнего города Блаубойрена можно послушать, как звучит реконструкция.

Четыре флейты изготовлены из лучевых костей птиц. Звук они издают примерно такой, как если подуть в бутылку, – резкий. Кость из лебединого крыла дает более высокое звучание. Лучевая кость грифа толще, и звук получается более низкий и глубокий.

Сделать флейту из полой птичьей кости на первый взгляд не очень сложно. Берешь кость и сверлишь в ней в нужных местах отверстия. Гораздо больше поражают воображение четыре флейты из мамонтового бивня. Звук они издают почти такой же чистый и ясный, как современная серебряная флейта. Изготовление такого инструмента требует немалого мастерства. Надо расщепить бивень на две части, выскоблить их изнутри, а потом скрепить половинки так, чтобы швы не пропускали воздух. Вероятно, вместо клея ориньякские умельцы употребляли смолу. По расположению отверстий можно предположить, какую музыку играли древние люди.

Конечно, пение и танцы существовали задолго до того, как мы впервые покинули африканский континент. Но доказать это наверняка можно лишь для того времени, к которому относятся флейты из пещеры Холе-Фельс – старейшие из сохранившихся музыкальных инструментов. Словенские ученые, правда, утверждают, что обнаружили еще более старую птичью кость с отверстиями – по их словам, флейту, изготовленную неандертальцами[6]. Но это спорная находка. Почти все остальные ученые относятся к ней скептически. Они полагают, что отверстия в этой кости образовались в результате естественных причин – например, их оставили зубы гиены.

А вот в том, что ориньякские музыканты из швабских гор играли на флейте, никто не сомневается.

В жизни древних людей присутствовала не только музыка; еще они создавали статуэтки. На сегодняшний день археологи обнаружили в швабских горах пятьдесят фигурок, выполненных из слоновой кости и камня.

Самая большая из них – Человеколев из пещеры Штадель, фигурка из слоновой кости, с головой льва и телом человека. Ее изготовили около 40 000 лет назад; высота фигурки – около 30 см.

Современная реконструкция показывает, что на изготовление Человекольва у искусного опытного резчика ушло бы не менее шести недель работы – при условии, что он работал полный световой день.

В Холе-Фельс, в соборе ледникового периода, ученые нашли человекольва поменьше и попроще. Его высота – всего 2,5 см. Среди прочих находок из той же пещеры – маленькая водоплавающая птица из мамонтового бивня, может быть – гагара, и весьма пышная женская фигура. Она старше Человекольва и получила имя «Венеры из Холе-Фельс». У нее огромные груди, а половой орган отчетливо маркирован глубокой прорезью между ног.

Постоянно перемещавшемуся кочевнику требовались маленькие предметы искусства, такие, которые легко и удобно можно взять с собой. Как именно их употребляли, мы не знаем. Не нужно много фантазии, чтобы увидеть связь между этими фигурками и шаманизмом, который в последние сто пятьдесят лет изучают этнографы: шаманизм шведских саамов, сибирских кочевых народов, североамериканских индейцев и южноафриканских бушменов.

Пещерные львы были самыми крупными и опасными хищниками, угрожавшими нашим предкам в швабских горах. Люди наверняка боялись их и в то же время восхищались их силой и быстротой. Существует много описаний того, как шаманы во время церемоний имитируют какое-либо животное, используя для этого маску с его изображением. Не будет натяжкой предположить, что пещерный лев входил в репертуар древних шаманов. Водоплавающие птицы тоже играют особую роль в шаманской картине мира. Они обладают способностью проникать в три слоя универсума: летать к райским небесам, ходить по земле, как люди, и нырять в подводные глубины, что сравнимо с преисподней.

Пышные женские фигуры появляются в Европе и Сибири на протяжении всего ледникового периода, в течение почти 30 000 лет. Возможно, они относились к женским обрядам, связанным с фертильностью и деторождением. Во всяком случае, так считает Джил Кук, куратор отдела искусства каменного века в лондонском Британском музее.

У Николаса Конарда, профессора археологии из Тюбингенского университета и руководителя раскопок в Холе-Фельс, несколько другой взгляд. Он трактует значение этих фигурок более широко; по его мнению, они – символы плодородия в более общем смысле, включая растения и животных, которые служили пищей человеку. Конард даже предложил канцлеру Германии Ангеле Меркель носить на шее копию Венеры из Холе-Фельс. Меркель пока отказывается. Возможно, в кругах, где она вращается, отчетливо обозначенный половой орган будет смотреться несколько вызывающе.

Артефакты, обнаруженные в швабских горах, являются одними из самых древних произведений изобразительного искусства. Конечно, существуют бесфигурные узоры, которые старше швабских на десятки тысяч лет, среди них – зигзаг на камне из южноафриканской пещеры Бломбос, которому, согласно датировке, не менее 75 000 лет. Но фигуры из южногерманских пещер показывают, что люди в Европе уже около 40 000 лет назад могли воспроизвести не только реальных существ вроде водоплавающей птицы, но и воображаемых, вроде человекольвов. Их умственные способности были, по всей вероятности, равны нашим.

Николас Конард высказывает несколько провокативную мысль: изобразительное искусство возникло, когда люди пришли на территорию современной Германии. По его гипотезе, необходимость справляться с новыми трудностями вроде холодного климата и конкуренции с уже обитающими здесь группами высвободила способности, которые до тех пор оставались невостребованными. Он признает, что люди в других местах тоже мало-помалу освоили изобразительное искусство. Но обитатели Швабии были первыми.

Конард сознает провокативность своей гипотезы. Он утверждает, что готов отказаться от нее, как только археологи в других странах найдут убедительные свидетельства существования изобразительного искусства или музыкальных инструментов старше тех, что обнаружены в Швабии.

Но тот факт, что старейшие предметы искусства и старейшие музыкальные инструменты обнаружены в Германии, может на самом деле быть обусловлен тем, что раскопки здесь ведутся дольше, чем в других местах земного шара. Во всяком случае, так думала я, когда встретилась с Николасом Конардом в Тюбингене осенью 2013 года.

Через год после нашей встречи появились весомые доказательства того, что Конард ошибался. Интернациональная научная группа опубликовала новые данные о датировке нескольких образцов пещерной живописи на индонезийском острове Сулавеси. Оказалось, что старейшей живописи там около 40 000 лет – она ровесница древнейших изображений из европейских пещер и почти ровесница швабских статуэток.

Когда я попросила Николаса Конарда прокомментировать новые данные, он предположил, что индонезийское и швабское искусство могли развиваться параллельно, независимо друг от друга.

Однако другие ученые не поддерживают его в этом убеждении. Большинство из них считают, что искусство и музыка были в нашем багаже уже когда мы 55 000 лет назад покинули Африку. И оставались с нами, куда бы мы ни пошли – на восток или запад.

И все же я убеждена в важности слов Николаса Конарда о том, что искусство и музыка помогали нашим предкам держаться вместе и справляться с невзгодами. Но я полагаю, что это касается и Африки, и Европы, и других мест. Творчество и талант помогли человеку выжить – хотя есть у этих качеств и темная сторона.

Способность самовыражаться посредством изобразительного искусства, музыки и слов относится к важнейшим движущим силам человечества. Так было в ледниковый период, так осталось и сейчас. Но некоторые из нас дорого расплачиваются за этот дар.

Способность рисовать, сочинять и исполнять музыку и рассказывать истории отчасти передается по наследству. Семьи, члены которых обладают такими способностями, имеют тенденцию страдать от душевных заболеваний вроде шизофрении или биполярного расстройства чаще, чем другие.

Исследование, проведенное в разных странах, показало, что обе эти болезни поражают примерно один процент населения Земли. Они могут сильно ограничивать возможности человека. В семьях, где есть больной шизофренией, его родственники нередко достигают успеха в изобразительном искусстве или музыке. Однако сам больной, к сожалению, такой возможности лишен, так как его способности сильно ограничены. Люди с биполярным расстройством, однако, нередко достигают больших высот в творческих профессиях, как, кстати, и их ближайшие родственники.

Одним из первых эту связь заметил исландский ученый Йон Луве Карлссон, опубликовавший в 1970 году результаты исследования, которое без преувеличения можно назвать революционным. Его методы едва ли отвечали сегодняшним научным требованиям. Отправной точкой Карлссона стали подробные генеалогические списки исландцев – наверное, самые полные в мире, о чем я уже говорила в предыдущей главе. Эти данные он сравнил со списком пациентов психиатрической больницы Рейкьявика и с исландской версией справочника «Кто есть кто».

Йон Луве Карлссон считал, что за развитие шизофрении ответственны всего два гена. Сегодняшние ДНК-анализы показывают, что этих генов, скорее всего, сотни, плюс целый ряд внешних факторов. Но связь между творческими способностями и душевными болезнями подтверждают и недавние масштабные, тщательно проведенные исследования.

Каждый зачатый ребенок несет какое-то количество изменений в своей ДНК, именно эти варианты генов мы называем мутациями. Открытие, сделанное Карлссоном, полностью перевернуло представление о шизофрении и других психических заболеваниях. Данные о новых мутациях имеют огромное значение для исследований с использованием ДНК в области генеалогии и истории человечества. Если знать, сколько мутаций сопровождает рождение каждого нового ребенка, можно просчитать, насколько быстро эволюционирует человек. Так сказать, следить за ходом эволюции с часами в руках.

Следующий прорыв произошел опять-таки в Исландии. Новые техники чтения ДНК позволили в 2012 году группе исландских ученых сравнить родителей и детей в 78 семьях. Благодаря этому сравнению исландские ученые сумели подтвердить теорию о том, что риск шизофрении становится выше, чем старше отец ребенка. Оказывается, сперма старших мужчин содержит больше мутаций. А затем исландским ученым удалось выяснить, со сколькими новыми мутациями рождается ребенок. В среднем таких мутаций около тридцати от матери и тридцати от отца, если отцу около тридцати лет. У шестидесятилетнего отца количество мутаций возрастает примерно до шестидесяти.

Исследовательская группа Сванте Паабо из Лейпцига пыталась посчитать скорость развития мутаций иначе. Паабо и его сотрудники сравнивали ДНК скелетов из раскопок с ДНК ныне живущих людей. Раньше было неясно, как увязать исландские открытия с оценкой того, как изменяются ДНК в ходе эволюции. Разные методы давали совершенно разные результаты. Казалось, часы ученых шли вразнобой. Но осенью 2014 года группа Сванте Паабо опубликовала ДНК-анализ человека, жившего 45 000 лет назад в месте под названием Усть-Ишим в Западной Сибири. Это старейший из подвергавшихся ДНК-анализу человек современного типа; он-то и позволил исследователям отрегулировать свои ДНК-часы.

Некоторые неясности, правда, еще остаются – например, мы не знаем, в каком возрасте наши прародители и прародительницы рожали детей. И все же сейчас результаты обеих методик гораздо ближе друг к другу. Мы можем исходить из того, что каждый вновь родившийся человек получает примерно по тридцать новых мутаций от каждого из родителей. При неудачном стечении обстоятельств эти новые мутации могут привести к таким болезням, как шизофрения и биполярное расстройство.

Итак, отчасти психические заболевания – результат новых мутаций. Но есть много вариантов генов, передающихся по наследству – от родителей, прабабушек, прадедушек, от более ранних поколений или родни. Они крепко «въелись» в человечество и тоже приводят к возникновению психических заболеваний, которые сокращают шансы человека на выживание, а шизофрения еще и снижает шансы иметь потомство.

И все же раз эти гены за столь долгое время никуда не исчезли, значит, они для чего-то нужны.

Конечно, расстройства психики означают инвалидность, они тяжкой ношей ложатся как на самого больного, так и на его близких. Но те же гены одновременно наделяют человека даром творчества, дополнительной энергией. Такие свойства позволяют многого добиться и необходимы для развития человечества.

По крайней мере, мне так кажется.

Больше 42 000 лет назад представители ориньякской культуры уже перемещались по обширным пространствам Европы.

Некоторые из старейших – и лучших – находок сделаны на территории костёнковских стоянок в России, на берегах Дона. Ученым удалось произвести ДНК-анализ скелета молодого мужчины.

Его назвали Костёнки-14. Он жил около 38 500 лет назад и умер примерно двадцатилетним. В могиле он лежал в позе эмбриона, густо засыпанный красной охрой.

Митохондриальная ДНК Костёнки-14 относится к группе U2 – сестринской группе моей собственной гаплогруппы U5. В наши дни группа U2 встречается редко, но все же появляется и в Европе, Центральной Азии и Индии. Более полный анализ ядерной ДНК Костёнки-14 показал, что он – родня современных европейцев.

Полученные в результате анализа данные подтверждают гипотезу, согласно которой около 55 000 лет назад некая группа людей покинула Африку и переселилась на Ближний Восток, смешавшись здесь с немногочисленными неандертальцами.

После скрещивания группа разделилась. Кто-то пошел дальше на восток и со временем превратился в южных азиатов и австралийцев. Кто-то остался на Ближнем Востоке и Кавказе. А некоторые пошли в направлении Европы. Костёнки-14 принадлежал к последней, европейской ветви.

Его могилу с хорошо сохранившимся скелетом обнаружили еще в 1950-е годы. Советские ученые попробовали восстановить его внешность, взяв за основу костную структуру[7]. Копии этой реконструкции хранятся в музеях Москвы, Санкт-Петербурга и села Костёнки.

Реконструкция показывает худощавого молодого человека с широким, но прямым носом, очень мощными надбровными дугами и толстыми губами. Рост Костёнки-14 составлял всего 160 см, голова маленькая. Зубы широкие, немного стертые, но в целом здоровые, хорошие, между верхними передними резцами – щель. Существует вполне резонное предположение, что у реконструированного человека должны быть темные волосы и смуглая кожа, однако никаких исследований, подкрепляющих эту теорию, пока опубликовано не было.

Обнаруженные на той же территории находки, относящиеся примерно к тому же периоду, свидетельствуют о том, что костёнковский человек и его сородичи обычно охотились на диких лошадей. В могиле Костёнки-14 было также обнаружено несколько заячьих и мамонтовых костей[8].

Примерно в то время в степях снова начали расти деревья, прежде всего ивы: ледниковый период закончился, началось потепление. После самой страшной за сто тысяч лет катастрофы жизнь в Европе налаживалась.

Наступление и окончание ледниковых периодов зависит в первую очередь от циклических изменений в орбите Земли вокруг Солнца. Меняется положение и наклон земной оси, орбита Земли становится более или менее вытянутой. При определенных положениях северным широтам достается мало солнца, и запускается процесс нового глобального похолодания. Эти изменения называются циклами Миланковича, по имени сербского физика, который первым их описал.

Но на климат могут влиять и другие факторы – как глобального, так и локального масштаба. Один из таких факторов – вулканы. Загрязнение атмосферы серой и пеплом при извержении приводит к снижению температуры.

Около 39 300 лет назад Земля пережила по-настоящему серьезную катастрофу: примерно там, где сейчас расположен итальянский Неаполь, извергся вулкан. Лава вытекала в количествах, в 80 раз превосходящих те, что уничтожили Помпеи в 79 году нашей эры. Столб лавы поднимался в воздух на 40 км. Вулканическую пыль отнесло на восток, в сторону нынешних Греции, Болгарии, Черного моря и России. В Костёнках археологи обнаружили слой, состоящий в основном из вулканической пыли. Она и помогла ученым датировать находку. Вероятно, небо потемнело на пару лет, климат стал значительно холоднее, а большие участки земли оказались покрыты десятисантиметровым слоем пепла – иногда настолько толстым, что животные не могли добраться до травы.

Некоторые ученые полагают, что извержение вулкана нанесло неандертальцам смертельный удар. Известно много останков неандертальцев старше 39 300 лет, но надежных свидетельств их более позднего существования практически не осталось. Гипотеза гласит, что мы, люди современного типа, в отличие от неандертальцев сумели выжить в тяжких условиях, установившихся после извержения вулкана. Ученые, которые придерживаются этой гипотезы, говорят, что именно в то время современный человек начал использовать костяные иглы для шитья теплой одежды из шкур. Это революционное открытие позволило нам выжить в самые холодные годы.

Самые старые швейные иглы с ушком обнаружены как раз в Костёнках и еще на двух стоянках, открытых в России: в Мезмайской пещере, расположенной в северной части Кавказских гор, и на Алтае, в Южной Сибири. Этим иглам 35 000–40 000 лет.

Конечно, иглы и теплая, хорошо сшитая одежда помогли нам выжить. Но это не объясняет, почему мы выжили, а неандертальцы – нет, хотя до этого пережили несколько ледниковых периодов. Стоило появиться на арене нам, современным людям, и неандертальцы оказались обречены на вымирание. Так было на Ближнем Востоке, на Кавказе, в Сибири и Европе. Неандертальцы жили там тысячелетиями, потом приходили мы – и неандертальцы исчезали. В некоторых местах они исчезли еще до нашего появления. Такую картину можно увидеть, например, на стоянке в Холе-Фельс. Раскопки в других местах свидетельствуют о сосуществовании, продолжавшемся несколько тысяч лет, когда обе группы могли жить в одной местности, хотя и на почтительном расстоянии друг от друга. Есть стоянки, где в древнейших слоях находят следы неандертальцев, потом они резко исчезают – и сразу после этого появляются свидетельства пребывания там современных людей.

Неподалеку от захоронения Костёнки-14, в слое того же периода, археологи помимо игл обнаружили ряд предметов, типичных для ориньякской культуры: изделия из кости и рога, камни, принесенные со скал, расположенных в десятках километров от пещеры.

Еще костёнковские люди вырезали подвески из клыков песца и раковин, привезенных с Черного моря, которое находится в пятистах километрах к югу от этого места. Они изготавливали бусины из костей лис и птиц, украшая их спиральным орнаментом.

Такие же бусины есть везде, где находят памятники ориньякской культуры. Стоянку в Абри-Кастане, что во французской провинции Дордонь, по количеству и разнообразию бусин из костей мамонта, рогов северного оленя и даже из мыльного камня можно сравнить с фабрикой. Причем такого камня в данной местности нет, его должны были доставлять с Пиренеев, находящихся на расстоянии десятков километров к югу. Люди, жившие в горах Дордони, украшали себя раковинами со Средиземного моря и с побережья Атлантики. Это значит, что они либо перемещались на расстояния в двести километров, либо имели развитую сеть обмена товарами с другими общинами.

Вероятно, люди пришли с Ближнего Востока через современную Турцию. Во всяком случае, около 43 000 лет назад они направились на запад через Дунай. Оставим в стороне вопрос о том, были ли у них с собой флейты и предметы искусства из бивня мамонта, хотя я склонна думать, что были. А их одежду украшали бусины, это уж точно.

Но вообще говоря, человек современной анатомии – такой же, как мы, – жил в Европе и раньше.

Самые древние костёнковские находки с большой вероятностью приписывают неандертальцам. Но предметы, изготовленные человеком современного типа, существовали уже около 45 000 лет назад. Слои, в которых их обнаружили, значительно старше и подвергнутого ДНК-анализу костёнковского человека, и всех находок, принадлежащих ориньякской культуре.

Не менее древние каменные орудия – сделанные, судя по всему, человеком современного типа – обнаружены на территории Венгрии и Чехии. Складывается впечатление, будто небольшие группы людей современного типа совершали рейды в Европу уже, может быть, 50 000 лет назад. Но эти первопроходцы здесь не прижились. Лишь с ориньякской культурой в Европе появилось жизнеспособное население из людей современной анатомии.

В Италии и Греции обнаружены свидетельства культуры, которую приписывают людям современного типа. Это культура улуццо, ее открыли в 1960-х годах. Долгие годы царило мнение, что эти изделия и украшения созданы некими необычайно продвинутыми неандертальцами. Каменные изделия выглядят как странное смешение технологий: неандертальской и той, что имелась у людей современного типа. Среди находок были раковины и зубы, просверленные так, чтобы служить подвесками-украшениями, останки, куски красной охры и изделия из кости.

Несколько лет назад итальянские ученые подвергли анализу два молочных зуба, найденные в пещере Гротта дель Кавалло в Италии. Исходя из формы зубов многие – но не все – специалисты считают, что зубы принадлежали анатомически современному человеку. Дебаты продолжаются до сих пор, данных ДНК-анализа пока нет.

Примерно 39 300 лет назад все следы культуры улуццо исчезают. Вероятнее всего, это следствие произошедшего поблизости мощного извержения вулкана.

Но прежде чем исчезнуть, представители культуры улуццо успели коренным образом изменить жизнь своих соседей. Они – или другие первопроходцы из числа людей современного типа – принесли в Европу новые обычаи.

Неандертальцы вскоре их переняли.

В Западной Европе есть еще одна удивительная культура, которая выглядит как смешение культур неандертальцев и людей современного типа. Она называется шательперронской, ее следы встречаются в северной части Испании и на юго-западе Франции. Люди этой культуры иногда хоронили своих мертвецов – хоть и примитивным образом, а еще у них были украшения, орудия и красители.

Ученые долго спорили, что лежит в основе шательперронской культуры. Сейчас, благодаря новым и более точным методам датировки при помощи радиоуглеродного анализа, картина начинает проясняться. Складывается впечатление, что неандертальцы перенимали от людей современного типа традиции использования украшений, красителей и дротиков.

Исследования методом радиоуглеродного анализа были проведены в Оксфордском университете группой под руководством Тома Хайема. Анализ показал, что все неандертальцы Европы исчезли не позднее 39 000 лет назад. Во всяком случае, никаких веских доказательств того, что неандертальцы жили позже, не существует.

Но новая датировка показывает, что неандертальцы и люди современного типа сосуществовали в Европе не одну тысячу лет. Таким образом, у неандертальцев было достаточно времени, чтобы перенять у современных людей те или иные новшества.

Как я уже писала, палеонтолог Жан-Жак Ублин из Лейпцига убежден, что эти две группы относились друг к другу скептически и что они, как могли, соблюдали дистанцию. Но он может представить себе, как они с некоторого расстояния наблюдали друг за другом. И тогда неандертальцы могли увидеть, как современные люди метают в преследуемых животных дротики – гениальное изобретение, сделавшее охоту безопаснее и эффективнее. Раньше охотники набрасывались на животное, стараясь воткнуть в него копье. Так неандертальцы делали несколько сотен тысяч лет. Разумеется, это было опасно для жизни, но у них не было других вариантов. Находки, относящиеся к шательперонской культуре, показывают, что, именно когда современные люди впервые прибыли в Европу, неандертальцы вдруг начали производить дротики, очень похожие на дротики современных людей. Но способ обработки камня в обеих группах немного различался. Этот факт заставляет Жана-Жака Ублина считать, что неандертальцы подражали людям современного типа, держась от них на расстоянии. Близко они вряд ли общались между собой, однако факт возможного товарообмена профессор Ублин не отрицает. Это могло бы объяснить, почему слой, оставшийся от неандертальцев, содержит бусины, похожие на украшения людей современного типа.

Новые обычаи, усвоенные неандертальцами, может быть, продлили существование последних. Но когда человек нашего типа начал заселять Европу, неандертальцы оказались обречены на вымирание.

Одно из объяснений, почему мы выжили, а они вымерли, заключается в том, что современный человек был не столь привередлив в еде. Мы ели овощи, в частности богатые крахмалом клубни растений. Но Аманда Генри из лейпцигского Института Макса Планка провела исследование, опровергшее это объяснение. Она изучила микроскопические остатки ископаемых зубов и доказала: неандертальцы тоже ели растения. Так что версия о том, что они были исключительно мясоедами и потому вымерли, не соответствует действительности.

Больше похоже на правду другое объяснение: мы умели плести сети из растительных волокон и могли ловить рыбу, мелких животных и птиц. Умение ловить рыбу сетью и ставить силки давало огромные преимущества. Пища стала более разнообразной и к тому же более доступной. В отсутствии крупной добычи питались рыбой. Еще один плюс – высвобождение рабочей силы, которую теперь можно было использовать для выполнения других обязанностей. Охота на крупных животных была опасной. С ней справлялись только сильные, здоровые люди. А вот ставить и проверять рыболовные сети или силки на птиц могли даже слабые, старые или увечные. Искусство ловить рыбу и охотиться на зайца и птицу с большой вероятностью могло стать решающим фактором выживания первых европейцев.

Возможно, мы вытеснили неандертальцев благодаря более эффективным методам охоты. Возможно, мы их попросту убивали при первой возможности. Но так или иначе, а я согласна с профессором Ублином: изменение климата и изобретение швейной иглы имели важное значение для нашего выживания, но гораздо важнее были речь, искусство, музыка и широкая социальная сеть.

Облегчил дело тот факт, что мы пришли в Европу во время последнего ледникового периода, когда неандертальцы и так уже значительно ослабли. ДНК-исследования показывают, что у неандертальцев к концу их существования были распространены близкородственные браки. У мальчика из южносибирской Денисовой пещеры вариативность генов столь мала, что его родители, скорее всего, должны были быть сводными братом и сестрой, при том что и сами они являлись результатом многих поколений кровосмесительных браков внутри небольшой группы людей. По данным одного шведского исследования, в конце концов во всей Европе осталось не более нескольких тысяч неандертальцев. Резкое сокращение их численности произошло около 50 000 лет назад – анализ ДНК свидетельствует о росте генетического однообразия.

Появление человека современного типа, похолодание и извержение вулкана в Италии, похоже, стали последним гвоздем в крышке гроба и без того уже сильно ослабленной группы.

Раньше некоторые ученые утверждали, что неандертальцы обладали умственным потенциалом, достаточным, чтобы самостоятельно развивать свою культуру. Но такие аргументы в наши дни слышатся все реже.

Совершенно очевидно, что неандертальцы несколько сотен тысяч лет жили в Европе без каких-либо изменений и поменяли свои привычки лишь с появлением человека современного типа.

Писательница Джин Ауэл в своих приключенческих бестселлерах описывает, как жившая в каменном веке девочка Айла – из людей современного типа – растет в общине неандертальцев. Нельзя исключать, что подобное происходило и в действительности. Люди переходили из одной группы в другую, принося с собой умения и традиции. Генетика подтверждает, что у живших на Ближнем Востоке неандертальцев и современных людей было совместное потомство.

Дети-гибриды рождались и в Европе. Некоторые антропологи считают, что есть скелеты, на которых отчетливо видны анатомические признаки и неандертальцев, и современных людей. Это касается, например, двух находок из пещеры Пештера-ку-Оасе в современной Румынии – черепа 15-летнего подростка и нижней челюсти взрослого человека. Возраст последнего определен методом радиоуглеродного анализа; обладатель челюсти жил около 40 000 лет назад.

Весной 2015 года Сванте Паабо и его сотрудникам удалось доказать, что эта нижнечелюстная кость действительно содержит довольно большую примесь ДНК неандертальцев – от пяти до одиннадцати процентов генов. И это «наследство» относительно недавнее – обладателя челюсти отделяет от неандертальца четыре-пять поколений, не больше, об этом свидетельствуют длинные, без примесей, участки ДНК. Неандерталец приходился человеку из Пештера-ку-Оасе прапрадедушкой с материнской или отцовской стороны.

Но у нас, современных жителей Европы, геном выглядит иначе. Это значит, что потомство людей современного типа и неандертальцев, живших в Европе, скорее всего, вымерло. Есть данные лишь о тех скрещиваниях, которые произошли примерно 54 000 лет назад на Ближнем Востоке и в Азии.

Мозг неандертальца был больше нашего, и сам он отнюдь не был тупицей. Неандертальцы умели охотиться, а что касается ремесла, то они во многих отношениях могли бы потягаться с нами. Их изделия из камня поражают своей симметричностью и функциональностью, и я много раз слышала от студентов-археологов, что изготавливать такие орудия совсем непросто. Это доказывает, что неандертальцы тоже совершенствовали технику изготовления орудий труда, хоть и подражая нам.

Но на сегодняшний день нет свидетельств того, что у них существовало искусство и музыкальные инструменты. Похоже, способность к символизации у них была развита хуже, чем у нас. Чувство симметрии у них было, а вот эстетического чувства и искусства (в нашем понимании) – нет.

Пока профессор Ублин рассуждал о разнице между симметрией и эстетикой, меня озарило. Я вспомнила, как подростком работала в кафе-кондитерской и училась украшать выпечку и торты. Почти все новички совершают одну и ту же ошибку: они пытаются создать абсолютно симметричный узор. Когда я отважилась нарушить симметрию, торты стали гораздо красивее. Что, если сознательное нарушение симметрии и есть один из ключей к уникальности человека?

Я, как и Жан-Жак Ублин, думаю, что мы, современные люди, частично виновны в гибели неандертальцев. Мы перед ними в долгу, хотя, надеюсь, срок давности этой вины уже истек. Неандертальцы тоже были людьми, хотя и не такими, как мы. С чем следует сравнить их массовую гибель – с уничтожением вида животных или с истреблением целого народа?

В любом случае не стоит смотреть на неандертальцев свысока. Они жили в Европе гораздо дольше, чем мы успели прожить до сегодняшнего дня, – не меньше двухсот тысяч лет, и все четыреста тысяч, если добавить к этому их предшественников, которых ученые называют Homo heidelbergensis.

Ориньякская культура существовала в Европе примерно десять тысячелетий – дольше, чем успело просуществовать любое государство исторической эпохи. Но затем пришла новая волна переселенцев.

Чешский город Брно – вот куда стоит отправиться тем, кто интересуется генетикой. Когда-то я уже была здесь, в числе прочего, чтобы написать репортаж о монахе Грегоре Менделе. Именно он в 1860-е годы показал, что преемственность наследственных свойств осуществляется благодаря особым единицам – сейчас мы называем их генами. Монастырь, в котором жил Мендель, еще существует. Его привели в порядок после десятилетий коммунистической власти, в течение которых он влачил жалкое существование. Монастыри тогда не пользовались популярностью. Да и на биологию смотрели с большим подозрением, особенно в те времена, когда в Советском Союзе у власти стоял Иосиф Сталин. Генетика и вовсе попала под запрет как наука контрреволюционная и буржуазная.

В свой второй визит я, воспользовавшись случаем, навестила монастырь августинцев и музей, посвященный жизни и работе Грегора Менделя. Возле входа вьются плети гороха – Мендель работал именно с этим растением, которое легко разводить. Мендель выращивал и считал, выращивал и считал. Желтый горох, зеленый горох, красные цветы, белые цветы, высокие растения, низкие растения… Исходя из семи разных свойств гороха, он сформулировал законы наследственности и описал доминантные и рецессивные признаки.

Открытия Грегора Менделя вышли за пределы Брно лишь сорок лет спустя. Но их применение произвело настоящий переворот в разведении растений и животных, да и в биологической науке в целом. Случалось, однако, что его открытия бывали неверно истолкованы. Для современных ученых, например, очевидно, что кроме так называемых «менделевских признаков», которые определяются одним или двумя генами, существуют признаки, проявление которых определяется большим количеством причин, они являются результатом влияния множества генов и факторов окружающей среды.

Выйдя из музея Менделя, я сажусь на трамвай и проезжаю несколько остановок. Я приехала в Брно, чтобы узнать больше о великой европейской культуре ледникового периода, которая следовала за ориньякской, – граветтской.

Недалеко от города находятся две важнейших стоянки с памятниками ледникового периода. Самая известная – Дольни-Вестонице. Многие обнаруженные здесь находки выставлены в музее «Антропос» на окраине Брно. В трамвае я пытаюсь завязать разговор с двумя немолодыми чешками, чтобы выяснить, где мне выходить. Английский не помог, и я перехожу на свой скудный русский. Когда одна дама понимает, о чем я спрашиваю, обе восклицают: «А! Мамонт!» Одна из них выходит вместе со мной – чтобы показать мне дорогу. Подойдя к музею, я понимаю, что имели в виду старушки. В музее меня встречает огромный – высотой в два этажа – мамонт, покрытый длинной шерстью. Возле взрослого мамонта – детеныш размером почти с корову.

На втором этаже я вижу знаменитое тройное захоронение. В одной могиле были найдены женщина и двое мужчин, умершие примерно в двадцатилетнем возрасте. Женщина лежит посередине, мужчины – по обе стороны от нее. У женщины, судя по всему, врожденная деформация костей. Она лежит на спине. Один мужчина лежит на животе, вплотную прижавшись к женщине, его рука сплетена с ее рукой. Второй подальше, но его рука вытянута и касается лона женщины. Головы всех троих засыпаны охрой, как и лоно женщины с лежащей на нем рукой мужчины.

Двое из них могут считаться моими родственниками. Их митохондриальные ДНК тоже принадлежат к группе U5, как и моя. Но их генетический вариант гораздо более древний, сейчас у него нет соответствий. Третий человек – тот, что положил руку на живот женщины, – принадлежит к группе U8.

Истолковать погребение можно так: мужчина и женщина с U5 – брат и сестра, а мужчина с U8 – половой партнер женщины. Сестра и брат лежат рядом, переплетя руки. Супруг женщины лежит чуть поодаль, его рука – внизу живота женщины, на ее половом органе. Положение тел в могиле отражает отношения этих людей при жизни.

Молодые люди жили около 31 000 лет назад. Но старейшим находкам, сделанным в Дольни-Вестонице, по последней датировке 34 000 лет. Все они относятся к граветтской культуре. Орудия труда и предметы искусства в ориньякской и граветтской культурах имеют некоторые различия.

В одном из городских университетов я встречаюсь с Иржи Свободой, археологом из Брно, руководителем раскопок в Дольни-Вестонице. Этот спокойный мужчина лет шестидесяти – один из самых уважаемых археологов Европы. Иржи Свобода убежден, что ориньякская и граветтская культуры – это две разные волны миграции в Европу. Внешний вид находок свидетельствует о том, что представители граветтской культуры пришли с юга, Ближнего Востока и берегов Средиземного моря.

Единственный на сегодняшний день подвергшийся ДНК-анализу представитель ориньякской культуры – это Костёнки-14 из России. Он принадлежал к гаплогруппе U2. Три представителя граветтской культуры из Дольни-Вестонице принадлежат к U5 и U8. Этой информации недостаточно, чтобы подтвердить теорию Свободы о двух разных волнах миграции. Но доказательств противоположной точки зрения тоже нет. Возможно, по мере исследования ДНК других найденных останков появятся новые доказательства гипотезы Свободы. Если он прав, представители ориньякской и граветтской культуры должны иметь одно происхождение – Ближний Восток, около 50 000 лет назад, но в Европе они появились в разное время. И те, и другие принадлежали к общей группе, к которой относилась и «Урсула» – та самая женщина в гаплогруппе U, прародительница в общей сложности девяти подгрупп, среди которых U2, U4, U5 и U8. Жившие на Ближнем Востоке представители этой группы несколько раз предпринимали попытки мигрировать в Европу. Но закрепились там только те, кто пришел в ледниковый период 43 000 лет назад (ориньякская культура) и 34 000 лет назад (граветтская культура).

Богатые находки из Дольни-Вестонице позволяют представить, как жили люди в Центральной Европе 34 000–20 000 лет назад. Все свидетельствует о том, что они регулярно возвращались в свои жилища. Возможно, некоторые жили в Дольни-Вестонице постоянно. Охотились в основном на мамонтов, но в рацион входили зайчатина и птица. Среди находок есть украшения – просверленные зубы лисиц и бусины, но в меньших количествах, чем на ориньякских стоянках. Похоже, представители граветтской культуры заботились в первую очередь об украшении головных уборов.

Сохранилось и несколько предметов изобразительного искусства. Наиболее известна «Венера из Дольни-Вестонице», пышная женская фигура из обожженной глины. Она на несколько тысячелетий старше древнейших керамических сосудов, обнаруженных в Японии и Китае.

Люди из Дольни-Вестонице вели кочевой образ жизни, им не хотелось носить за собой тяжелую глиняную посуду, объясняет Иржи Свобода. Еду они готовили в кожаных мешках: наливали в них воду и нагревали ее при помощи камней, раскаленных на огне. Распространенная в каменном веке версия современных электрочайников – поразительно эффективный способ.

Глину представители этой культуры использовали для изготовления миниатюрных фигурок – животных и людей. Археологи обнаружили множество таких фигурок. Многие треснуты и лежат прямо в очаге. Складывается впечатление, будто жители Дольни-Вестонице лепили фигурки и сырыми клали на костер. Вода в глине расширялась, и фигурка взрывалась. Как попкорн. Мы можем только строить догадки, было ли это забавой, чистым развлечением, или имело отношение к какому-то ритуалу.

Еще одно удивительное занятие, которому, похоже, предавались древние жители Дольни-Вестонице, состояло в том, чтобы дубасить друг друга по голове деревянными молотками или другими столь же твердыми предметами. На многих черепах остались следы увечий, которые, однако, успели зарасти до того, как получивший их умер по какой-нибудь другой причине[9].

Ученые горячо обсуждают вопрос, держали ли люди из Дольни-Вестонице собак. При раскопках часто обнаруживают кости волков. Некоторые из них необычно маленького размера. Это дает археологам основание предполагать, что они принадлежат домашним собакам. Иржи Свобода высказывается на эту тему дипломатично: у его коллег на этот счет разные взгляды. Но есть один очень важный момент: на стоянках находят много костей убитых на охоте животных. Ни одна из них не обглодана собакой. Видимо, волки периодически подходили ближе к человеку, надеясь поживиться его добычей. Но они держали дистанцию и далеко не сразу позволили себя приручить.

О том, как появились первые собаки, мы поговорим в другой главе.

У Венеры из Дольни-Вестонице достаточно пышные формы, как и у большинства женских фигурок, фрагменты которых обнаружили археологи. На спине у них отчетливо выделяются складки жира[10]. В этом есть нечто парадоксальное, так как, судя по обнаруженным на стоянках костям и зубам, люди из Дольни-Вестонице жили скудно, голодали, страдали от постоянных перепадов температуры. Наконец, примерно 20 000 лет назад, стало так холодно, что люди оказались на грани вымирания. Начались самые холодные годы ледникового периода.

Центральная Европа стала непригодной для жизни. Охотники на мамонтов из Дольни-Вестонице стали искать места, где климат был теплее, а жизнь – более сносной. И я решила продолжить свое путешествие в Испании и на юго-западе Франции. Есть шанс, что именно туда перебрались мои далекие предки.

Я еду в Лез-Эзи-де-Тайак, к пещере Кро-Маньон. Городок Лез-Эзи расположен в горах французской провинции Дордонь – два часа на поезде на восток от Бордо. Для всех, кто изучает Европу ледникового периода, Лез-Эзи – центр мира. Сотни тысяч туристов приезжают сюда, чтобы посетить музеи и раскопки, взглянуть на наскальную живопись. А городок дает приют всем этим любителям ледникового периода.

Все началось с пещеры Кро-Маньон. Местный фермер по фамилии Маньон вознамерился проложить дорогу через свои владения до открытой незадолго до этого железнодорожной станции. Его рабочие брали камни для дороги из подобия пещеры, которая по-французски называется «abri», а на местном диалекте – «cro», что-то вроде «скальный навес» – обычное геологическое явление в этих краях. Вода и выветривание воздействуют на горную породу, отчего в скале образуется пространство с естественной крышей-навесом.

В пещере Кро-Маньон обнаружили человеческие скелеты – судя по всему, очень древние. Это произошло в 1868 году, всего через несколько лет после открытия неандертальского человека в Германии. Примерно тогда же вышла книга Чарльза Дарвина «О происхождении видов», и в массовом сознании стало все шире распространяться понимание того, что человек существует гораздо дольше тех шести тысяч лет, о которых говорит Библия.

Исследования показали, что найденные скелеты – не неандертальцы. Скорее они похожи на нас с вами. Первых жителей Европы, имеющих современную анатомию, стали называть кроманьонцами. Сейчас рядом с пещерой Кро-Маньон построен пансионат. Он как бы «встроен» в гору; скала служит одной из стен коридора. Место раскопок находится прямо за хозяйской прачечной.

Рацион со времен ледникового периода стал получше. На завтрак подают кофе с молоком и свежие круассаны. Место столь же красиво, как и когда его выбрали для своей стоянки древние люди. Вид на реку в лучах заходящего солнца прекрасен. Сегодня мы можем любоваться им, неспешно потягивая из бокала какой-нибудь прохладительный напиток.

Люди ледникового периода часто выбирали для жизни пещеры, выходящие на юго-запад, чтобы солнечное тепло и скала защищали их от холодного северного ветра. И почти всегда эти пещеры были с видом на воду.

Археологи еще не пришли к единому мнению, принадлежали ли люди из Кро-Маньона к ориньякской или граветтской культуре. Похоже, они жили на стыке культур, да и раскопки поначалу велись в этом месте нерегулярно. Но поблизости много других мест, где археологи работали очень тщательно и исследовали буквально каждый метр земли, стараясь восстановить ход древней истории.

Например, Абри-Пато. Это место расположено всего в нескольких сотнях метров от Кро-Маньона. В самом нижнем слое найдены следы жизни неандертальцев. Потом идет слой, в котором нет абсолютно ничего. Останки первых современных людей, типичных представителей ориньякской культуры, появляются примерно 35 000 лет назад.

В Абри-Пато археологи обнаружили кости шести человек: двух женщин, каждая с новорожденным ребенком, пятилетнего ребенка и взрослого мужчины. Лучше всего сохранился скелет одной из женщин. Ей было около двадцати лет, рост – примерно 1,65 м. Челюсть пострадала от периодонтита – настолько тяжелого, что он мог стать причиной мучительной смерти, если только женщина не умерла в родах. Охотники ледникового периода почти никогда не страдали от кариеса, так как ели мало крахмала и сахара. Но у них могли возникнуть серьезные проблемы с зубами из-за их истирания или воспаления десен.

Достоверных данных ДНК-анализа людей из Кро-Маньона или Абри-Пато пока нет. Попытку такого анализа произвел немецкий ученый Иоганнес Краузе. Он начал с наиболее известного скелета – Cro-Magnon-1, хранившегося в Музее человека в Париже. Краузе попытался извлечь ДНК из разных костей, но лишь одна из попыток дала результат. Тогда он сделал изотопное исследование этой кости. Сравнивая соотношение форм азота, он рассчитывал понять, чем питался Cro-Magnon-1 при жизни.

Как уже было сказано, люди ледникового периода, жившие в Европе, ели сравнительно мало углеводов и много белка – мясо и рыбу. Но кость, которая, как предполагалось, принадлежала Cro-Magnon-1, выглядела как останки какого-нибудь современного вегана. Или коровы, которая питается только травой.

Тогда Краузе попытался определить возраст кости посредством радиоуглеродного анализа. Оказалось, что обладатель кости жил в XIV веке. Содержание изотопов азота указало на него как на бедняка, жившего в Средние века и питавшегося кашей; мясо он видел редко.

Кость быстро изъяли из собрания Музея человека.

Граветтская культура сошла со сцены примерно 20 000 лет назад – и в Лез-Эзи, и во всей остальной Европе. Следующая за ней культура называется солютрейской.

По раскопкам в Абри-Пато и других местах ясно видно, как резко в то время потеплел климат. Сегодня средняя температура по Европе – около 12 градусов Цельсия. В самое холодное время ледникового периода, 18 000–19 000 лет назад, средняя температура составляла примерно минус четыре градуса. Лошадей почти не осталось. Теперь люди охотились на северных оленей, бизонов и тех хищников, вроде песца или волка, которые не боялись мороза.

Интересно, что человек в этот период, как ни странно, совершил скачок в своем развитии – это видно, например, по экспонатам в огромном музее Лез-Эзи.

Огромный и богатый музей доисторической эпохи в Лез-Эзи-де-Тайак финансируется государством. Его здание как бы вырастает из светлой известняковой скалы, как и пансионат в Кро-Маньоне. Целый этаж этого музея занят орудиями труда ледникового периода, в основном из камня, но есть там и изделия из рога, кости и бивня мамонта. Они разложены в застекленных витринах в соответствии с периодом и культурой. Мне как непрофессионалу очень сложно различить переходы между неандертальцами и современными людьми и между ориньякской и граветтской культурами. Но переход от граветтской к солютрейской культуре, произошедший около 20 000 лет назад, бросается в глаза даже несведущему посетителю.

Изделия солютрейской культуры разительно отличаются от прочих, они гораздо сложнее и совершеннее: толщиной с древесный лист, блестящие, острые и красивые. Некоторые из них очень тонкие и большие, они вряд ли использовались для практических целей. Скорее всего, это украшения. Высококачественные кремни привезены издалека, они добыты в скалах, расположенных на расстоянии в несколько десятков километров. Орудия явно изготовлены искусными мастерами; не всякий сумел бы выточить такие изящные и тонкие – как листья ивы – наконечники.

А вот изготовить роговые наконечники для копий мог, наверное, каждый. Они на вид более грубые и тяжелые. Копьеметалки были новшеством, сильно упростившим охоту на открытом пространстве во время ледникового периода. С их помощью охотники могли, пользуясь принципом рычага, метнуть копье с большей силой.

Во времена солютрейской культуры в Западной Европе впервые появляются швейные иглы. В музейных витринах можно проследить их эволюцию и процесс производства из бивня мамонта. Более древние швейные иглы обнаружены только в России, о чем я уже писала выше.

Люди ходят одетыми уже давно. Чтобы определить возраст одежды, Марк Стоункинг из лейпцигского Института Макса Планка применил нетривиальный метод. Он проанализировал ДНК платяной вши. Сравнивая разные виды платяных вшей между собой и с головной вошью, и с теми вшами, что водятся у шимпанзе, он определил возраст человеческой одежды – примерно 107 000 лет. Естественно, эта цифра предполагает погрешность в несколько десятков тысяч лет, но все же данные Стоункинга более точны, чем у других исследователей. Его анализ ДНК вши показал, что люди начали носить одежду еще в Африке[11].

На многих стоянках археологи находят каменные скребки, при помощи которых, вероятно, обрабатывали шкуры животных. Такой техникой владели даже неандертальцы; это умение было необходимо всем, кто жил за пределами тропиков. В более прохладном климате – некоторых районах Африки, на Ближнем Востоке и в Европе – без одежды жить было невозможно.

Но одно дело – завернуться для тепла в шкуру или проделать несколько дыр шилом, чтобы соединить два куска кожи в примитивную тунику. И совсем другое – при помощи иглы сшить куртку с меховым капюшоном, удобные штаны и водонепроницаемые сапоги.

Подумаешь – иголка с ушком, думает наш современник. Но во время ледникового периода изобретение такой иглы было жизненно важно. Прочная теплая одежда из шкур имела в суровом климате огромное значение, а игла с ушком делала возможным шитье такой одежды. Очевидно, технологический скачок в развитии западных европейцев произошел здесь, в Юго-Западной Европе, в самое холодное время ледникового периода.

Лучшее объяснение этому явлению я получила от археолога Иржи Свободы в Брно. Он полагает, что холод побудил группу людей из северных регионов Европы двинуться на юг. Разные племена встретились в условиях холодного и сурового климата и объединили свои умения. Общины людей с разными знаниями и навыками стали отличной средой для появления новых изобретений.

ДНК-анализы подтверждают, что люди с севера Европы в самые холодные времена ледникового периода, примерно 25 000–18 000 лет назад, отправились искать теплые убежища на юге Европы – на берегах Черного моря, в современных Греции, Италии и даже на юге Сибири.

У меня есть основание полагать, что мои предки по прямой материнской линии провели самые холодные годы ледникового периода неподалеку от Лез-Эзи-де-Тайака, на юго-западе Франции или в северной Испании.

Рис. 3. Дочери Урсулы

Женщина, которую называют U5 или Урсула, жила в Европе более 30 000 лет назад. Ветвь U5b1, скорее всего, возникла в Испании или юго-западной Франции в самое холодное время ледникового периода.

Исландская фирма deCODE выяснила, что я принадлежу к группе U5, так же как примерно каждый десятый европеец. Но летом 2011 года со мной связались несколько шведских ученых, которые заинтересовались возможностями ДНК-анализа. Проанализировав мои пробы, они сделали вывод, что я вхожу в одну из двух подгрупп U5, а именно – в подгруппу U5b, которая, в свою очередь, делится еще на три подгруппы, и я принадлежу к самой многочисленной: U5b1.

Считается, что U5b1 восходит к группе, которая во время самых жестоких холодов переселилась на юго-запад Европы – то есть в места, где доминировала солютрейская культура. Основанием для этого утверждения является прежде всего факт наибольшего разнообразия U5b1 именно в районе Пиренейских гор, то есть на юго-западе Франции и севере Испании.

Еще одно неожиданное свидетельство правоты этой гипотезы было опубликовано в 2005 году. Группа итальянских ученых выяснила, что входящая в U5b1 подгруппа, к которой принадлежит почти половина всех саамов, близкородственна той, что встречается у коренного населения Северной Африки, берберов. Похоже, их родственные линии разошлись несколько тысячелетий назад. Новость всех поразила: между Северной Африкой и севером Скандинавии – четыре тысячи километров. Наиболее правдоподобное объяснение таково: люди с U5b1 мигрировали в разных направлениях. Некоторые по мере смягчения климата двигались на север, и часть их потомков мало-помалу оказалась в северной Скандинавии. Другие, напротив, двинулись на юг и через Гибралтарский пролив добрались до Африки.

Третья линия в представлении доказательств – ДНК-анализ древних человеческих костей из Западной Европы. До сего дня проведено очень немного подобных исследований высокого качества, и все они относятся к более поздним эпохам, нежели солютрейская. Но даже эти анализы подтверждают широкое распространение U5b1 на юго-западе Европы в самое холодное время ледникового периода.

Больше всего предметов, относящихся к солютрейской культуре, обнаружено в Ложери-От. Я дошла до этого места от пансионата Кро-Маньон примерно за полчаса. Ложери-От вообще богато на находки. Археологи вскрыли 42 слоя: здесь есть и ориньякская, и солютрейская, и даже последующая мадленская культура.

Огромный скальный навес, видимо, служил местом совместного проживания разных общин в определенное время года – в первую очередь осенью, в сезон активной охоты. Наверное, здесь жили человек сто. Это могло быть три, четыре или пять небольших общин. Легко понять, почему они выбрали именно это место. Здесь не тесно: защищенное пространство площадью равно примерно двум тенисным кортам. Сейчас бо́льшая часть потолка обвалилась. Земля усыпана огромными валунами.

Как и многие другие стоянки ледникового периода, Ложери-От расположена недалеко от реки. У людей, живших здесь, было и вечернее солнце, и вид на воду – любой современный риэлтор подтвердит, что такое жилье пользуется наибольшим спросом.

Можно пофантазировать, как солютрейцы собирались здесь в суровые времена ледникового периода. Мне кажется, они любили сюда приходить. Ведь бо́льшую часть года общины жили изолированно, люди страдали от жестокого холода. А в Ложери-От они имели возможность встретиться с себе подобными. Устраивать праздники и культовые церемонии. Молодые находили себе партнеров, люди постарше сидели у огня и обменивались опытом. Еды было вдосталь, и все были сыты.

Еда состояла в основном из мяса и костного мозга северных оленей. На лошадей тоже охотились, но их поголовье в период самых сильных морозов значительно сократилось. Конечно, люди ледникового периода ели не только мясо. На их зубах найдены микроскопические остатки растительной пищи. Но вегетационный период в холодном солютрее был недолгим.

Все это, безусловно, очень интересно. Но все же главное, ради чего сотни тысяч туристов ежегодно посещают Лез-Эзи, – это наскальная живопись. Я тоже отправляюсь в тур по местным пещерам.

* * *

Попадая в Ложери-От, словно оказываешься в гигантском зале, где когда-то веселились на грандиозных вечеринках мои древние родственники. Абри-дю-Кап-Блан, расположенная в шести километрах восточнее Лез-Эзи, производит более камерное впечатление. Попасть сюда все равно что зайти в гости в семейный дом, восхититься уютной обстановкой.

В маленьком музее нас собралось всего шестеро, мы заказали входные билеты заранее. Больше посетителей в музее не поместится. Через несколько минут нас пустят посмотреть стоянку. Уточнив, что ни у кого из нас нет фотоаппарата, гид отпирает тяжелую железную дверь.

Археологи спорят, когда были выполнены фризы на скалистой стене. В наши дни их приписывают солютрейскому периоду. Они – на редкость хорошо сохранившийся пример того, как люди ледникового периода украшали свои жилища. В большинстве других мест настенные изображения не сохранились.

Фризы в Кап-Блан представляют собой рельеф, высеченный прямо в скале: длинный парад лошадей и бизонов. Обнаруженные археологами кости животных свидетельствуют о том, что лошади и бизоны не слишком часто попадали человеку на стол. Почти 95 % костей принадлежат северному оленю, на которого в основном и охотились в самые холодные периоды. Видимо, лошади и бизоны имели скорее эмоциональное значение. Художники ледникового периода нередко изображали совершенно не тех животных, на которых охотились в повседневной жизни.

Из домашней атмосферы Кап-Блан я отправляюсь в пещеру Фон-де-Гом. Здесь меня ждет совершенно иное переживание – не будничное, а почти сакральное. В глубине пещеры таится нечто исключительное. Художники ледникового периода, создавшие эти изображения, должно быть, были Рембрандтами и Леонардо да Винчи своего времени.

Я захожу вместе с франкоговорящей группой из десяти человек. Всего несколько шагов в глубь скалы – и внешний мир исчезает. Исчезает солнечный свет. Не слышно больше ни птиц, ни шума ветра. Кожа чувствует только холод и сырость. В голове стоит слабый шум: слух пытается компенсировать в наступившей тишине отсутствие звуков. Глаза моргают, привыкая к полумраку.

Проходы в Фон-де-Гом тесные, но мы, современные посетители, хотя бы можем идти выпрямившись – пол занизили ради нашего удобства. К тому же нам помогают электрические фонарики, которые гид неукоснительно выключает, едва мы переходим из одного места пещеры в другое. Гид хочет уберечь рисунки насколько возможно – и от электрического света, и от углекислого газа, который образуется от дыхания посетителей.

Художникам ледникового периода приходилось пробираться сюда, согнувшись в три погибели. Но у тех, кто рисовал здесь свои картины, имелось важное новшество: светильники. Им не нужно было больше довольствоваться простыми деревянными факелами, как их предшественникам. В их распоряжении были камни с выдолбленным углублением. В углублении жгли жир животных и растительные фитили.

Пещера Фон-де-Гом, расположенная на окраине Лез-Эзи, была обитаема 17 000 лет назад, во времена так называемой мадленской культуры, которая плавно сменила солютрейскую. Орудия труда немного усложнились, но люди, кажется, остались почти прежними. Ледниковый период ослабил свою хватку, и стало чуть теплее.

Художники из Фон-де-Гом писали свои картины, смешивая красители: желтый, красный, коричневый, черный и множество переходных оттенков. Краски они получали из красноватого оксида железа и черного оксида марганца, который находили в горах поблизости. Иногда они обжигали камни, чтобы получить особый колер. Они растирали красители в ступках и смешивали краски на палитре, совсем как современные художники. Краски на стены пещеры они наносили всеми возможными способами: собственными пальцами, палочками, кисточками из звериного меха или птичьих перьев. Еще они сдували красящий порошок на влажную поверхность, совсем как художники эпохи Возрождения, когда писали фрески.

Самый распространенный мотив в Фон-де-Гом – бизон: здесь изображены более восьмидесяти животных, и каждое со своими характерными чертами. Художники точно знали, рисуют они самца или самку, молодое животное или старое, в какое время года и в какой ситуации. Искусно и с расчетом они использовали скальную поверхность, чтобы создать трехмерный эффект. В одном из залов изображения находятся очень высоко – в пяти метрах от пола пещеры. Чтобы создать их, художникам, наверное, приходилось забираться друг другу на плечи.

Многоцветные изображения есть всего в нескольких пещерах ледникового периода. Наиболее известны испанская Альтамира, Ласко, расположенная неподалеку от Лез-Эзи, и Шове к западу от Лиона. В эти три пещеры никого больше ни пускают. Приходится довольствоваться разглядыванием фотографий.

Когда я пишу эти строки, частным лицам еще можно посещать Фон-де-Гом и смотреть полихромную пещерную живопись в оригинале – если постоять в очереди и купить билет на то же утро. Идут споры о том, не закрыть ли для посещения и Фон-де-Гом, дабы уберечь изображения от разрушительного воздействия освещения и дыхания зрителей. Я благодарна за то, что мне разрешили войти туда, в темноту, холод и сырость, – и увидеть, как из полутьмы проступают бизоны, мамонты и лошади, немного стершиеся после стольких тысяч лет, но все еще столь великолепно исполненные, что кажутся живыми.

В пещере Комбарель, которая находится в нескольких километрах от Фон-де-Гом, больше всего изображений лошади. Есть там и пещерные львы, пещерные медведи и мамонты, но лошади – самый распространенный мотив. Иногда контуры просто высечены в скале, а иногда заполнены черной краской, изготовленной из оксида магния.

Гид, который сопровождает меня и французское семейство по длинным узким проходам, считает, что в пещере Комбарель жил род, чьим тотемным животным была лошадь. На протяжении не одной тысячи лет они снова и снова приходили в эту пещеру и оставили здесь сотни рисунков. Таким образом шаманы рода обретали духовную силу, считает он.

Чтобы отправиться дальше, в пещеру Руффиньяк, мне приходится арендовать в Лез-Эзи машину и почти полчаса ехать между покрытых лиственными лесами холмов и виноградников. Рисунки в пещере Руффиньяк тоже относятся к мадленской культуре, им предположительно 15 000 лет. Они напоминают о вырезанных на стене монохромных контурах лошадей из пещеры Комбарель.

Но в Руффиньяке главные – мамонты. Их тут больше ста пятидесяти. Первый – прямо у входа: маленький круглый, радостный, лохматый мамонт, изображенный всего в метре над полом. Вполне вероятно, что его нарисовали специально для детей. В глубине пещеры – бизоны, лошади, горные козы, шерстистые носороги и пещерный медведь. В одном из самых труднодоступных мест пещеры мы увидели изображение человека: грубо выполненный рисунок головы в полупрофиль.

Проходы заворачивают, уходят в глубину пещеры в общей сложности почти на десять километров. Нас, посетителей, везут по ним на маленьком электропоезде. В нужных местах освещение включается, когда поезд делает остановку, и через несколько минут автоматически выключается, чтобы свести до минимума вредное воздействие на рисунки.

Пещера расположена на территории большого поместья, о ней заботится семья владельцев. Местное население знает о пещере уже несколько сотен лет, представители многих поколений спускались вниз и процарапывали на стенах свои имена. Однако систематические археологические работы начались только в 1950-е годы.

Фредерик Плассар – сын владельца, он вырос рядом с пещерой. Сейчас он целыми днями работает здесь, но изучал археологию и защитил докторскую диссертацию в университете Бордо. Мы долго беседуем с ним, сидя на скамейке у входа в пещеру, в прохладной тени дубов; я пытаюсь понять, что заставило людей 15 000 лет назад забраться в темную пещеру, чтобы создать эти произведения искусства.

То, что они вошли в пещеру, неудивительно, – говорит Фредерик. Обычное человеческое любопытство. Люди во все времена забирались в пещеры, это видно по каракулям, оставленным здесь в XVIII–XIX веках. У представителей мадленской культуры, как и у нас, имелись светильники, хоть и в виде примитивных каменных плошек с жиром, а углубиться в гору на километр – это всего лишь полчаса пешей ходьбы.

Рисунки – вот что поражает. Они так хорошо выполнены, что их создавали, наверное, величайшие мастера. Фредерик считает, что художников было трое или четверо. Может быть, все рисунки были созданы за один раз, за нескольких часов напряженной работы. А потом художники через всю остальную, прожитую наверху, при дневном свете, жизнь пронесли с собой воспоминания о рисунках, оставшихся в недрах земли. Смотреть на их работы было не обязательно. С точки зрения древних художников, создать эти рисунки было гораздо важнее, чем созерцать их. Фредерик уверен: европейские наскальные рисунки говорят людям кое о чем очень важном.

Он указывает на то, что по всей Европе известно всего около 20 000 наскальных рисунков, хотя люди прожили здесь в ледниковый период около 30 000 лет. Получается меньше одного рисунка в год на все население Европы – несколько тысяч человек. Для сравнения, в Австралии аборигены создали миллионы наскальных рисунков.

Фредерик особенно критически настроен против одной широко распространенной точки зрения. Археологи привыкли считать, что с течением тысячелетий художники ледникового периода становились все искуснее. Звери из Фон-де-Гом, с их совершенными пропорциями и перспективой, например, изображены гораздо профессиональнее, чем более древние неуклюжие лошади из пещеры Пеш-Мерль, которые значительно старше их.

Но в 1990-е годы на юго-востоке Франции была открыта пещера Шове. Рисунки из этой пещеры поражают своим совершенством и богатством разноцветных, искусно прорисованных животных. Самым древним из изображений примерно 32 000 лет, то есть они относятся еще к ориньякской культуре.

Это дает основания предполагать, что изобразительному искусству примерно столько же лет. Не забудьте про флейту из бивня и швабские статуэтки, старейшей из которых больше 40 000 лет. И мастера-ремесленники, и безвестные художники существуют на территории Европы с начала ее заселения людьми современного типа.

Сидя у входа в пещеру, мы обсуждаем теории, которые выдвинули французский археолог Жан Клотт и его южноафриканский коллега Дэвид Льюис-Уильямс. Эти двое здесь, в окрестностях Лез-Эзи, похоже, стали властителями дум. Книги Жана Клотта, и научно-популярные, и академические, можно купить везде – и в магазинах, и в музейных киосках. Коротко все теории можно свести к тому, о чем говорил гид в «лошадиной» пещере Комбарель: рисование в пещерах было для шаманов способом приобретения духовной силы.

Фредерик согласен, что шаманская гипотеза имеет под собой основания, но ее трудно доказать. Возможно, были и другие причины. За 30 000 лет в жизни людей, населявших территории от берегов Атлантики до Сибири, разных движущих сил могло быть много.

В своих рассуждениях Жан Клотт и Дэвид Льюис-Уильямс основываются на трех линиях доказательств.

Первая – бесспорно глубокие познания о самих рисунках. Жан Клотт, например, руководил исследованиями в пещере Шове.

Вторая часть их рассуждений тоже находит понимание у большинства археологов и антропологов. Клотт и Льюис-Уильямс проводят параллели между европейскими художниками ледникового периода и племенами охотников и собирателей XIX–XX веков. В своих книгах Клотт и Льюис-Уильямс исходят в том числе из того, как в антропологической литературе изображаются сибирские кочевники, а также из опыта собственных поездок к индейцам Калифорнии и бушменам Южной Африки. Один из важнейших документов, на который они опираются, состоит из двенадцати тысяч страниц и содержит запись бесед с бушменами; его на протяжении нескольких десятилетий составляли немецкий лингвист Вильгельм Блик, его невестка Люси Ллойд и его дочь Доротея Блик.

Многие параллели, описанные Клоттом и Льюисом-Уильямсом, поражают.

В шаманской картине мира универсум обычно состоит из трех частей: верхний (небесный) мир, уровень земли, где обитают простые смертные, и нижний (подземный мир и/или темные подземные воды). Некоторым животным дана способность достигать неба или подземелья. Так, водные птицы достигают всех трех уровней: они летают и плавают, а змеи способны проскальзывать под землю. Такие животные – помощники шамана в его путешествиях в мир духов. Пещеры могли давать возможность оказаться ближе к подземным пространствам – и таким образом приблизиться к духам умерших.

Льюис-Уильямс высказывает предположение, что стена пещеры функционировала как мембрана, как непосредственная граница между мирами людей и духов. Он считает, что художники в буквальном смысле видели проекции животных на стене. Им нужно было только воспроизвести изображение, которое стояло у них перед глазами. Возможно, они погружали себя в транс при помощи недосыпания, наркотиков, ритмичной музыки и изнурительных танцев, при помощи высокой концентрации углекислого газа в некоторых пещерах или просто благодаря изоляции – такое бывает, если человек долгое время находится один в темной пещере. Возможно, рисовали они не в состоянии транса, но воспроизводили образы, увиденные в трансовом состоянии, считает он.

Третья линия доказательств Клотта и Льюиса-Уильямса наиболее спорна. Они полагают, что первые рисунки обязаны своим появлением не столько шаманскому трансу, сколько прежде всего тому, как вообще человеческий мозг функционирует во время галлюцинаций и психозов.

Например, изображения зигзагов, обнаруженные на камнях возрастом в 70 000 лет в южноафриканской пещере Бломбос, иллюстрируют оптический феномен, знакомый множеству людей по приступам мигрени. Согласно Клотту и Льюису-Уильямсу, такие оптические феномены – нечто вроде умеренных галлюцинаций. Мамонты, лошади и бизоны на стенах пещеры могли быть воспроизведением галлюцинаций более изощренных.

Сама я скептически отношусь к мысли, что пещерная живопись – плод галлюцинаций. По мне, их появление достаточно хорошо объясняется обычной человеческой способностью к творчеству, возможно – усиленной состоянием транса.

Некоторые из моих древних родственников остались в районе современной Испании и юго-западной Франции. Другие представители нашей общей материнской ветви двинулись дальше на юг. Они перебрались через Гибралтарский пролив и оказались в Северной Африке: на побережье, в горах Кабилии и даже в Сенегале. Там их потомков можно встретить и в наши дни – в этом регионе присутствует гаплогруппа U5b1. Ее представители редки, но все же имеются.

Другие из моих родственников, когда самый жестокий холод отступил, пошли на север. Они следовали за северными оленями, поскольку охотились в основном на них. Некоторые двигались на север вдоль реки, которая в наши дни называется Рейн.

Около 14 700 лет назад климат в Северной Европе стал значительно теплее. Степи зарастали деревьями – березой, ивой и осиной. В лиственных лесах северным оленям было неуютно – нечего есть зимой. И моим родичам, жившим в долине Рейна, пришлось быстро переориентироваться и начать охотиться на других оленей, лосей и бобров. Происходили великие перемены.

В районе современного города Бонна умерли двое моих предков: мужчина лет пятидесяти и женщина, которой было около двадцати. Их спутники вырыли могилу и положили их туда, бок о бок, хорошенько засыпав красным порошком. В качестве погребальных даров умершие получили красивую костяную шпильку, узорный олений рог и выкрашенный красным зуб оленя. А еще они получили в подарок собаку, которая должна была сопровождать их на пути в страну мертвых. Это была великая жертва – самая большая из всех возможных.

Захоронению в Оберкасселе примерно 14 500 лет – к этому времени мадленская культура ледникового периода только-только прекратила свое существование. Анализ митохондриальных ДНК мужчины и женщины показал, что оба по материнской линии принадлежали к группе U5b1. К этой же группе принадлежу я сама. Значит, у меня и этих усопших была несколько тысяч лет назад общая прародительница. Они, как и я, дети и внуки «Урсулы».

Но самое важное в погребении Оберкассель – не то, что там похоронены мои древние родственники. Самое важное там – собачий череп.

Насчет этой находки среди ученых царит единодушие: это древнейшая из ныне известных собак. Она отвечает всем требованиям, которые можно предъявить к древней собаке с точки зрения внешнего вида, времени, места и набора собачьих ДНК. Вопрос о том, когда волк стал собакой, долгие десятилетия был предметом жарких споров. Причина понятна. Собака – наше первое домашнее животное, в наши дни ее считают лучшим другом человека.

Раньше археологи пытались различать волка и собаку, исходя лишь из внешнего вида ископаемых костей. Они отталкивались от предположения, что собаки, многими поколениями жившие на попечении людей, со временем мельчали и становились миниатюрнее волков, да и в других отношениях выглядели иначе.

Под этот критерий подходит много кандидатов. Самым старшим более 30 000 лет, их останки обнаружены в России, Украине, Чехии, Швейцарии и Бельгии. На раскопках в Дольни-Вестонице, о которых я рассказывала в главе «Мамонты из Брно», были найдены кости, предположительно принадлежавшие древним собакам.

В последние двадцать лет в этот спор вмешались ученые-генетики; они опираются на более или менее точные анализы ДНК и расчеты разной степени сложности. Результаты несколько противоречивы, и ученые, мягко говоря, пока не пришли к единому мнению. Существующие гипотезы можно коротко свести к следующему.

Предков современной собаки приручили не менее 15 000 лет назад, а может быть, и раньше. Вероятно, первая собака «родилась» где-нибудь в Европе или Сибири, но и Китай исключать нельзя.

Конечно, человек мог пытаться приручить волка и раньше. На Алтае в Сибири и в бельгийской пещере Гойе обнаружены останки, которым 30 000 лет; по виду они могли принадлежать собакам и с большой вероятностью могут свидетельствовать в пользу того, что попытки приручения делались уже тогда. Но те животные не стали предками современных собак – их собачий род, похоже, не дожил до наших дней.

Все современные собаки – африканские басенджи, дикие австралийские динго, голубоглазые сибирские хаски, модно причесанные карликовые пудели и игривые лабрадоры – ведут происхождение от ограниченной группы волков, европейских или азиатских. Эти волки давным-давно вымерли, что усложняет установление родства. Но когда ученые сравнивают ДНК ископаемых волков, которым не одна тысяча лет, с ДНК собак, как ископаемых, так и современных, картина проясняется.

Проблема для ученых состоит в том, что собаки иногда спариваются с волками. Это видно, например, по ДНК охотничьих скандинавских собак и полудиких собак в Китае. Такие гибриды размывают картину.

Но основная схема понятна. Когда мы покидали Африку, собак с нами не было. Мы встретились с волками, лишь когда пришли в Европу и Азию. В какой-то момент ледникового периода мы их приручили: в то время человек еще жил охотой и собирательством и не перешел через Берингию в Америку.

Вопрос – зачем? Для чего нам понадобилась собака?

В течение нескольких лет я задавала этот вопрос примерно десятку ведущих специалистов по собакам. И получила от них примерно столько же разных ответов. Многие ученые считают, что собаку приручил вовсе не человек. Во всяком случае, вначале. Это собака приручила нас.

Люди ледникового периода охотились на волков ради шкур, и волки, вероятно, считали нас опасными. Но одновременно и полезными. Мы оставляли после себя горы еды: остатки мяса, которое не могли съесть сами. Эти объедки мы относили подальше от стоянки, так как они дурно пахли и привлекали хищников.

Волки наведывались к объедкам по ночам, когда люди собирались у костра или спали. Иногда – скорее всего, на закате или на рассвете – человек и волк сталкивались друг с другом. Человек мог убить волка. Но иногда волк оказывался таким милым! У какого человека поднимется рука убить щенка – игривого доверчивого детеныша? Такой волчонок получал право сидеть у костра вместе с людьми. И играть с детьми. Любой, кто видел, как играют вместе маленький ребенок и щенок, поймет, о чем я говорю.

Проходили тысячелетия; волки, которые научились обуздывать природную агрессивность и очаровывать людей, нашли для себя новую нишу. Произошло то, что биологи называют селективным отбором: свойства, наиболее ценимые людьми, получили больше шансов на то, чтобы передаться следующим поколениям.

Некоторые ученые исследуют генетическую разницу между собакой и волком. Множество различий можно найти именно в генах, отвечающих за работу мозга. Так, американский специалист по собакам Роберт Уэйл обнаружил особую мутацию, которая передается всем собакам, но не встречается у волков. Подобная мутация бывает у людей с врожденным синдромом Вильямса-Бойрена. У них часто наблюдается легкая задержка умственного развития. И одновременно – приветливость, открытость и доверчивость к окружающим.

Другой чертой, отличающей собаку от волка – и по характеру, и по внешнему виду, – является «ребячливость». Собаки больше похожи на волчат, чем на взрослых волков: они игривы и жизнерадостны, в отличие от более серьезных и целеустремленных волков. Иногда у собак бывает более тупой нос и короткие лапы, чем у взрослых волков. Это тоже внешне сближает их с волчатами. К тому же собаки обладают исключительной способностью читать мысли человека. Многочисленные эксперименты показывают: собаки понимают, чего мы хотим. Они следят за нашим взглядом, смотрят, куда мы указываем. Другие животные – шимпанзе, волки и кошки – могут быть не менее умны во многих других отношениях. Но в испытаниях, где надо «считывать» мысли человека, они с собаками не сравнятся.

Ночи ледникового периода были холодными, и люди могли использовать первых собак как подушки-грелки. Археолог Ларс Ларсен рассказывает мне, что австралийские аборигены и в наши дни говорят про «ночь на одну собаку», «ночь на две собаки» и «ночь на три собаки», ночь «на три собаки» – самая холодная.

Другие считают, что человек с самого начала использовал собаку для охраны. Волки лежали на краю стоянки, подбирали объедки. Понемногу засыпали. Собаки и волки спят гораздо более чутко, чем человек. Если поблизости появлялось какое-нибудь другое – и более опасное – животное, например лев, они принимались громко выть. Люди просыпались, а проснувшись, могли себя защитить.

Помогать людям на охоте – тоже, конечно, было одной из первых задач собаки. Волки привыкли охотиться стаей. Много написано о том, как участие собаки сделало охоту более эффективной, особенно когда речь шла о по-настоящему крупной дичи, вроде мамонта или шерстистого носорога. Некоторые теории гласят, что, когда человек и собака начали охотиться вместе, численность крупных травоядных в Европе, Азии и Америке резко сократилась. Но ученые пока не пришли к единому мнению. Последние открытия указывают, что вины людей и собак здесь нет; мамонты и шерстистые носороги вымерли скорее из-за того, что климат потеплел и изменилась растительность.

Археолога, который в последние годы в основном работал с останками собаки из Оберкасселя, зовут Мартин Стрит. Он полагает, что человек почти сразу начал брать собаку на так называемую «охоту с облаиванием», которая во многих местах распространена еще и в наши дни. Сначала собаку отправляют порыскать в лесу, и она находит дичь. Охотник старается держаться поблизости. Отыскав дичь, собака начинает лаять; жертва останавливается, и все ее внимание сосредотачивается на надоедливой собаке. Собака отвлекает и останавливает дичь. Тем временем охотник успевает подкрасться и убить зверя. Такой тип охоты приобрел смысл, когда тундра начала превращаться в лес, где деревья закрывали обзор. До этого проще было стоять на возвышении и высматривать дичь.

Кстати, интересно, что первая собака из Оберкасселя жила около 14 500 лет назад, как раз когда тундра ледникового периода начала зарастать лесом. На мой взгляд, это слишком удивительно, чтобы быть простым совпадением.

Если же мы начали использовать собак раньше, в самое холодное время ледникового периода, то, возможно, они помогали нам с перевозкой грузов и людей, выступая как санные животные или тяга для лыжников. Предположительно, именно они способствовали тому, что мы стали перемещаться на большие расстояния. Конечно, никаких приспособлений для перевозки, саней или лыж от того времени не сохранилось. Но они, скорее всего, были изготовлены из дерева или других органических материалов, имевших мало шансов сохраниться спустя десятки тысяч лет.

Еще есть предположение, согласно которому прирученные собаки служили человеку едой, гарантируя ему наличие мяса в тяжелые времена. Такую версию мне озвучил Петер Саволайнен. Он один из ученых, утверждающих, что родина собаки – современный Китай. Петер Саволайнен работает в стокгольмском Королевском техническом институте; он одним из первых произвел масштабное сравнение собачьих митохондриальных ДНК. О его исследовании я писала в газете «Дагенс Нюхетер» еще в 1997 году. Он и его сотрудники объездили несколько собачьих выставок и собрали шерсть нескольких сотен собак, которую потом сравнили с шерстью волков из разных частей света. Первоначальная идея состояла в том, чтобы предоставить техникам-криминалистам ДНК-профили, которые они смогут использовать при определении того, собака какой породы оставила след на месте преступления. Но вскоре ученые поняли, что их исследования могут помочь выяснить происхождение собаки.

Результаты показали, что волк впервые стал собакой в Юго-Восточной Азии. Именно в том регионе, где люди и сегодня едят собачье мясо. Будучи в Ханое, на севере Вьетнама, как раз в указанном регионе, я посетила особую улицу, где выстроились в ряд рестораны, в которых подают собачатину. Вьетнамцы любят возить туда европейцев и подшучивать над ними насчет обычая есть собак – они знают, что для нас это абсолютное табу. Вьетнамский журналист, сопровождавший меня в Ханое, объяснил, что у него и его знакомых дома есть собаки, которых они любят и к которым нежно привязаны. Но это не мешает им есть собачье мясо. О том же свидетельствуют результаты раскопок европейских стоянок каменного века. Одни собаки считались членами семьи, их с почетом хоронили в особых могилах. На костях других собак видны следы скребков – не исключено, что эти животные были съедены людьми. И те, и другие кости обнаружены у озера Хурнборгашён в Швеции; самым древним из них около 10 000 лет.

Выводы Саволайнена о том, что родина собаки – Юго-Восточная Азия, сейчас активно оспариваются, особенно после того, как другие ученые занялись ДНК-анализом древних собак и волков. Результаты этих исследований в не меньшей степени указывают и на Европу.

И хотя Саволайнен может быть прав в том, что собака в первую очередь служила человеку гарантированным запасом еды, наряду с этим собака могла быть для нас компаньоном и партнером по играм, подушкой-грелкой, транспортом, сторожем и помощником на охоте. Одно не исключает другое.

Нашей главной обязанностью по отношению к собаке было ее кормить. И еще не стоит забывать про любовь. Чувства, которые владельцы собак питают к своим животным, тоже родом из ледникового периода. Мои древние предки из Оберкасселя – мужчина и женщина с гаплогруппой U5b1 – 14 500 лет назад взяли с собой собаку, чтобы охотиться в полях блаженных.

Собака, мужчина и женщина из погребения в Оберкасселе жили во времена больших перемен. За несколько столетий до этого в Европе наблюдался тепловой импульс, предвещавший конец ледникового периода.

Холод ослабил хватку. Земля в течение нескольких тысяч лет понемногу размораживалась. Орбита Земли вокруг Солнца изменилась – эти циклические процессы носят название «циклы Миланковича» по имени сербского астрофизика. Земле доставалось все больше солнечной энергии. Снег и лед таяли, обнажая темные участки воды и почвы, и земля теперь поглощала еще больше солнечных лучей. Углекислый газ и метан начали выделяться из воды и почвы, дополнительно «подстегивая» потепление.

Помимо глобального потепления произошло резкое повышение температуры в отдельных регионах. Всего за пару столетий – или еще быстрее – температура в Северо-Западной Европе поднялась на несколько градусов. Вероятно, причиной тому стало изменение курса течений в Атлантическом океане.

Наверное, для людей ледникового периода такое смягчение сурового прежде климата стало благословением. Но я не уверена, что они приняли его сразу. Перемены происходили слишком быстро. Люди не успевали к ним привыкнуть. Охотникам ледникового периода пришлось всего за нескольких поколений изменить стиль жизни, позволявший их предкам выживать в течение многих тысячелетий. В долгосрочной перспективе потепление климата означало существенное улучшение условий жизни. Чем теплее воздух, чем больше осадков – тем богаче растительность и, в свою очередь, тем больше животных, на которых можно охотиться. Легче стало и выживать самим, и выкармливать детей. ДНК-исследования показывают, что к концу ледникового периода население Европы существенно увеличилось.

Но перемены означали, что надо или учиться охотиться на новых животных, которые расплодились в новых лесах, или двигаться на север и восток, следом за северными оленями.

Те, кто предпочел уйти из Оберкасселя на север, за оленями, в конце концов оказались в Доггерленде. Сейчас это место на дне Северного моря. Земли Доггерленд больше нет, только в прогнозах погоды можно иногда услышать упоминание о песчаной отмели Доггер-банка. Но когда-то земля Доггерленд простиралась от современной Дании до Шотландии. А 20 000 лет назад, на пике ледникового похолодания, она, возможно, даже достигала на севере Шетландских островов. Между Доггерлендом и норвежским берегом тянулась узкая и глубокая морская впадина, которую мы сейчас называем Норвежский канал. Между Шетландскими островами и современным норвежским городом Берген высилась горная цепь, позднее получившая название Викингберген. Когда-то Доггерленд, вероятно, был одним из лучших мест для жизни в Европе: по плодородной земле текли реки с чистой водой, суша изобиловала дичью.

В витрине Национального музея в Копенгагене я вижу орудия труда и предметы искусства из кости и рога, изготовленные обитателями Доггерленда много тысячелетий назад. Некоторые из этих предметов попали в сети рыбаков. Другие были выброшены волной на берег. Подводные археологи ищут на морском дне древние стоянки. Еще в XIX веке ловцы устриц находили в водах у берегов Англии кости мамонтов и северных оленей. В 1931 году английский рыболовный траулер «Колинда» поднял со дна зазубренный роговой наконечник копья, возраст которого определили примерно в 12 000 лет. После этого рыбаки, водолазы, археологи и геологи обнаружили множество предметов, свидетельствовавших, что там, где сейчас морское дно, в давние времена жили люди. Но самые свежие новости об этой ушедшей под воду земле приходят с совершенно неожиданной стороны.

Я отправляюсь в Англию, в Брэдфорд, чтобы взять интервью у археолога Винсента Гаффни. Он возглавлял большой проект, по материалам которого в 2009 году вышла книга «Потерянный мир Европы: обретение Доггерленда», в которой содержится самая подробная на сегодняшний день информация по данной теме.

Если бы я путешествовала из Швеции в Брэдфорд 10 000 лет назад, я смогла бы проделать этот путь по суше. Но мне приходится лететь самолетом в Лондон, а потом поездом ехать на север Англии. Брэдфорд – город-близнец Лидса. Вокруг красиво зеленеют холмы, но центр города производит гнетущее впечатление. Когда-то здесь процветала текстильная промышленность. Теперь сюда по доброй воле мало кто приезжает. Моя попутчица в поезде с удивлением спрашивает, какое дело привело меня в Брэдфорд.

Но у городского университета хорошая репутация. Когда у Винсента Гаффни произошел конфликт на его прежнем месте работы, в Бирмингемском университете, новое пристанище Гаффни нашел именно здесь.

Мы договаривались встретиться в первой половине дня. Но в последнюю минуту Гаффни вызвали на работу, поэтому наше интервью пришлось перенести на вечер. Мы встретились в баре отеля, и, пока я допивала второй стаканчик сидра, Гаффни успел залить в себя три больших бокала пива. Ему около шестидесяти, и он очень оживлен уже в начале вечера. Время идет, пива в бокале все меньше, а мне все труднее направлять словоизлияния Гаффни. Но за его выдумками и безумными сравнениями таится блестящая, поистине передовая археологическая мысль.

Вначале Гаффни специализировался на римских раскопках в районе Средиземного моря. Однако с течением лет он все больше времени уделял так называемой неразрушающей археологии – методикам, которые позволяют проводить исследования с расстояния, без раскопок. Он вел курс по удаленному обследованию в докторантуре Бирмингемского университета; однажды кто-то из студентов спросил, какое место он мечтает исследовать. Ответ пришел сам собой: Доггерленд. Именно там морское дно сохранило множество свидетельств древней жизни Европы. Тогда молодой докторант предложил ему использовать данные, полученные предприятиями при разведке месторождений нефти и газа. Подобная возможность самому Гаффни не приходила в голову.

С помощью геолога, специализировавшегося на поиске нефти и газа в Северном море, ученым удалось добыть множество данных, которые они потом обработали на компьютере.

В основе исследования лежала техника 3D-сейсморазведки, которая обычно применяется для исследования глубинных слоев морского дна, где залегают месторождения нефти. Археологи не собирались заглядывать так глубоко, их интересовала глубина всего в несколько метров. К их несказанной радости, метод сработал и у них. Всего за 18 месяцев исследовательская группа сумела составить подробную карту участка Доггерленда размером с современную Голландию. Ученые нанесли на карту озера, заболоченные места, устья рек, горы и равнины. Широкую реку, протекавшую когда-то через всю эту территорию, они назвали Шоттон-ривер, в честь выдающегося геолога.

К сожалению, один мой вопрос так и остался без ответа. Как именно выглядели очертания Доггерленда? Насколько далеко суша вдавалась в Атлантический океан в разные периоды?

Я несколько раз повторяю свой вопрос, по-разному формулируя его, пока наконец Гаффни не начинает терять терпение: ответа пока никто не знает.

Лучшие на сегодняшний день карты составила в конце 1990-х годов Брайони Коулз, британский археолог из Эксетера. Коулз опиралась в первую очередь на современные данные о рельефе морского дна. Незадолго до этого ученые установили, что со времени максимальных холодов ледникового периода 20 000 лет назад уровень моря поднялся примерно на 120 метров. Следовательно, то, что находится на глубине менее 120 метров, когда-то было сушей. Места более мелкие, вроде Доггер-банки, по идее, должны были быть горами. На деле, однако, все не так просто. Широкие реки, протекавшие по Доггерленду, несли с собой частицы породы, которые за тысячелетия накапливались, меняя и горизонтальный, и вертикальный ландшафт. Вот почему карты Брайони Коулз – это не факт, а всего лишь предположение.

Анализ пыльцы с образцов породы из районов, граничащих с Доггерлендом, показывает, как менялась растительность. В самое холодное время ледникового периода здесь преобладали тундры. В отличие от внутренних районов Скандинавии, Доггерленд вряд ли был покрыт толстым материковым льдом. Винсент Гаффни считает, что небольшие группы охотников наведывались сюда даже в самые холодные времена ледникового периода. На это указывает кремневый наконечник, случайно обнаруженный во время буровых работ в море в районе Викингбергена.

Когда ледниковый период закончился, море поднялось, и поверхность Доггерленда сократилась. Но оставшаяся земля стала еще изобильнее. Вырастали леса – сначала маленькие березы и ивы, к ним понемногу добавились сосны и орешник, а потом выросли широколиственные деревья: вязы, липы, дубы.

Винсент Гаффни надеется добыть денег, чтобы продолжить исследования. Он хочет организовать масштабное бурение в том месте Доггерленда, где, по его оценкам, с наибольшей вероятностью жили люди. В первую очередь это устья и берега рек и – не в последнюю очередь – окрестности большого озера, получившего название Силвер Пит.

Однажды он уже производил буровые работы. Добытые из поселения на морском дне возле острова Уайт останки он использовал для анализа нового типа[12]. Суть метода состоит в том, что анализируется не чистая ДНК человека, а вся совокупность ДНК из останков и окружения. Полученный массив данных подвергается сложной компьютерной обработке, в результате которой можно выяснить, следы каких растений и животных присутствуют в пробе. Таким образом можно узнать, чем питались древние люди. Винсент Гаффни убежден: Доггерленд был центром культуры охотников, живших в Северо-Западной Европе после ледникового периода. Здесь были лучшие места для охоты и рыболовства. А вот современные Англия и Шотландия были в те времена труднодоступной, скудной гористой местностью. Возможно, обитатели Доггерленда иногда наведывались туда поохотиться.

Вероятно, на южные районы Швеции люди тоже смотрели как на места временной охоты. 14 000 лет назад огромные территории Швеции еще покрывал лед. Но на юге и вдоль западного побережья льда не было. Туда иногда и забредали случайные гости. Чтобы добраться до Швеции, им надо было всего-навсего пересечь несколько рек. А иногда до южной шведской провинции Сконе из Доггерленда можно было добраться даже не замочив ног.

Первыми в Швецию попали, наверное, какие-нибудь молодые авантюристы, жившие около 14 000 лет назад. Они были охотниками и принадлежали к так называемой гамбургской культуре, названной по северогерманскому городу Гамбургу. Следуя за стадами северных оленей, эти люди перемещались на огромные расстояния. Гамбургская культура распространилась от современной Бельгии на западе – через Данию и северную Германию – до Польши на востоке, Доггерленд был ее центром.

Чтобы перебраться из нынешней Дании на шведскую сторону, молодым охотникам пришлось преодолеть водную преграду с быстрым течением. Перебираться через нее на лодке было довольно опасно, особенно в самом узком месте, напротив современных Хельсингёра (Эльсинора) и Хельсингборга. На востоке расстилалось Балтийское ледниковое озеро, образовавшееся после таяния Скандинавского ледяного щита. Оно располагалось гораздо выше Западного моря[13], поэтому вода из него попадала в пролив Эресунн под напором. Вероятно, более безопасным местом для переправы молодых охотников было место чуть севернее, в районе современной шведской провинции Халланд. Может быть, они перебирались по льду зимой. Но это тоже опасно – иногда лед проваливался. Наверное, они всю дорогу тыкали в лед копьями, проверяя, насколько он толстый и надежный.

Однако поход стоил затраченных усилий: летом у кромки ледника паслись северные олени и даже дикие лошади. Здесь же водились лучшие пушные звери, росомахи и песцы. А поход в новую неизведанную землю, по мнению современных археологов, приносил честь и славу. Молодые авантюристы неоднократно возвращались в новые земли поохотиться, но надолго там не задерживались.

Спустя несколько тысяч лет, когда страна по ту сторону пролива уже давно будет называться Швецией, ее жители станут иногда находить в земле кремневые наконечники, которые оставили после себя охотники, первыми добравшиеся до этих мест.

На короткое время, может быть, лет на триста, между Данией и Швецией образовался перешеек. Климат еще немного потеплел. Гамбургская культура охотников на северного оленя, культура обитателей тундры, сменилась культурой Бромме; ее представители специализировались на благородных оленях, лосях и других животных, которые хорошо чувствовали себя в березовых рощах. Все указывает на то, что это были примерно те же люди. Просто по мере потепления, появления лесов и изменения дикой фауны менялся и образ жизни людей. Эресунн, похоже, около 13 000 лет назад пересох, и по нему устремились северные и благородные олени, медведи, бобры и – люди. Несколько поколений людей, принадлежавших к культуре Бромме, жили на юге Швеции, в провинции Сконе.

Потом Эресунн снова заполнился водой. Течения в Атлантическом океане изменились, опять похолодало. На северо-запад Европы вернулось оледенение, этот период геологи называют поздним дриасом. Березовые леса исчезли. На их место пришли тундра, лишайники и куропаточная трава. Похолодание продолжалось больше тысячи лет, и в его самые лютые годы в Швеции было так холодно, что жизнь там стала невозможной. Охотники-одиночки с континента вернулись сюда лишь к концу позднего дриаса, когда холод начал отступать. Вероятно, они перебрались на лодках типа каноэ с датской стороны.

Около 11 600 лет ледниковый период завершился окончательно и бесповоротно. Стало почти так же тепло, как сейчас. Судя по всему, перемены происходили очень быстро. Температура значительно повысилась всего за несколько десятилетий, а может, и вообще за несколько лет, если исходить из того, что показывает анализ кернов, взятых из льдов Гренландии.

Некоторое время спустя произошли два драматических события: из ниоткуда появился мощный водопад и так же внезапно исчез целый пролив. Лишь после этих двух событий люди начали по-настоящему сниматься с мест и перебираться жить на землю, которую мы сейчас называем Швецией.

Давайте представим себе нескольких охотников, которые случайно оказались где-то на севере Вестергётланда[14] именно в этот день. Они забрались на гору Биллинген, чтобы высмотреть стадо северных оленей. Стоял жаркий августовский день. Такой жары никто из наших охотников прежде не видывал.

Олени вели себя как-то странно, и охотники догадывались, что дело в жаре. Но им ничего не оставалось делать, кроме как выслеживать свою добычу и (в отсутствие оленей) довольствоваться зайцами и другими мелкими животными. К счастью, в озерах, реках и даже в соленом Западном море было много рыбы. А вот в том громадном озере с ледяной водой, что раскинулось на востоке, вообще ничего не водилось.

Вечерело, а люди на вершине Биллингена так и не увидели ни одного оленя. Но они все равно чувствовали себя неплохо. Еды у них с собой было на несколько дней, пресная вода тоже была в достатке. Теперь охотникам не нужно было кутаться в толстые куртки с меховыми капюшонами. Хватало тонкой кожаной рубахи. Такая одежда сильно облегчала восхождение по склону горы; охотники не так потели.

С вершины горы открывался великолепный вид. Конечно, древние охотники верили в то, что мир вокруг них населен духами. А в этом прекрасном месте, где встречались гора, лед, озеро и море, присутствие богов и духов, должно быть, ощущалось особенно остро. На севере везде, насколько хватало глаз, синели массы льда. На востоке до самого горизонта простирались воды холодного ледникового озера. На западе сверкало море, и красное солнце опускалось к воде.

Охотники решили разбить лагерь и стали разжигать огонь. Представим себе, как они сидели в тишине, восхищаясь величественным пейзажем. Спускались сумерки, огонь медленно разгорался.

И вдруг послышался грохот. Вскочив, охотники пытались сказать что-нибудь друг другу, но шум был таким, что они не слышали ни слова. Грохот усиливался. Это была не гроза, а какая-то другая, гораздо более мощная, сила.

Округлившимися от страха глазами охотники увидели, как гигантский кусок откололся от ледника и обрушился в море. В тот же миг явился грохочущий водопад; еще минуту назад его не было. Вода хлынула из холодного озера на востоке в море на западе. С потоками воды неслись глыбы льда и валуны – такие огромные, что их не могли бы поднять несколько мужчин. Замерев от ужаса, охотники следили за происходящим; скоро солнце село в море, и настала тьма. Она была непроглядной. Но шум все продолжался. Охотники улеглись как можно ближе к огню, боясь двинуться с места.

С восходом солнца они открыли глаза и огляделись по сторонам. На севере продолжал грохотать новый водопад. Ледяные глыбы и валуны с огромной скоростью неслись в море. На равнине, к юго-западу от них, протекала река, которой еще вчера не было. Охотники испуганно повернулись к югу. Там, к счастью, все оставалось по-прежнему. Едва солнце поднялось, охотники заторопились вниз с горы к соплеменникам, чтобы рассказать о новом водопаде и новой реке.

Вскоре после этого возле нынешнего Хельсингёра другая группа людей стала свидетелем другого чуда.

Никто из них не решался переплывать пролив в самом узком его месте. Слишком опасно: много порогов и сильных течений. Перебираться на другой берег следовало гораздо севернее, там, где пролив расширялся и вода была спокойнее. Однако сейчас, в конце лета, бурное место все же стоило навестить. Здесь водилась рыба. А главное, если повезет, здесь можно было найти кремень – большие обломки отменного качества.

Был жаркий летний вечер – такого жаркого дня никто из них не помнил. Утром поток выглядел как обычно. Рыбаки, как всегда, с величайшей осторожностью ходили по камням, насаживая лососей на острогу. Они знали: одно неосторожное движение – и тебя смоет, завертит в холодной воде, и ты утонешь.

Но вечером, перед самым закатом, шум воды стих. Бурный поток стал стремительно мелеть. Пораженные, рыболовы собрались на берегу, наблюдая, как вода убывает у них на глазах.

На следующий день уровень воды еще понизился. Меньше чем за один лунный месяц поток исчез полностью. Обнажилось русло. Там, где с шумом текла вода, остался только мелкий белый песок и обточенные водой бледно-серые камни. Теперь не только молодые смельчаки могли пересекать пролив. Через него могли перейти пешком даже малые дети и немощные старики.

Но это еще не все. В пересохшем русле обнаружилось истинное богатство: столько отличного кремня люди никогда не видели. Оставалось только пойти и набрать сколько нужно.

С тех пор как образовался новый водопад и пересох пролив, люди постоянно живут на земле, которую мы сейчас называем Швецией. Результатов ДНК-анализа образцов, относящихся к первому тысячелетию, нет. Но мы все-таки знаем кое-что о тех людях, которые жили здесь сразу после ледникового периода. При этом мы основываемся на исследованиях ДНК их ближайших соседей и жителей Швеции и Норвегии, которые на полтора тысячелетия моложе.

Ледниковый период кончился, и у людей в Северной Европе начал меняться образ жизни. Многие перебрались на побережье. Охотники на северных оленей стали охотниками на тюленей. Ледники постепенно отступали, климат на Земле становился теплее. Но в некоторых регионах температура менялась скачкообразно. Об этом свидетельствует анализ ледяных кернов из Гренландии.

Конечно, моря в жизни людей появились гораздо раньше. Древнейшие следы культуры человека современного типа обнаружены в южноафриканской пещере Бломбос, расположенной на океанском побережье. Это обработанные раковины и остатки рыбы, которым не менее 80 000 лет.

Выше я писала, что европейцы уже 30 000 лет назад украшали себя раковинами, которые проделали путь в сотни километров, от Черного и Средиземного морей и с атлантического побережья. Во времена ледникового периода рыба из рек и озер, а может быть, и морская, была важным дополнением к охоте на северных оленей, мамонтов и диких лошадей. Одно из самых старых произведений искусства из французского Лез-Эзи представляет собой метровой длины рельефное изображение лосося, высеченное в скале. Ему не меньше 30 000 лет.

Но когда ледниковый период закончился, люди, жившие в Скандинавии, научились охотиться на морских млекопитающих. Поначалу они сочетали охоту на оленей на суше с охотой на тюленей на море – точно так же, как гораздо позднее делали инуиты Гренландии и Канады. Но со временем некоторые из них стали жить только тем, что им давало море.

С большой вероятностью охотники на оленей начали переучиваться и ловить тюленей в шведской местности Бохуслен, известной своими скалами и фьордами. В отличие от равнинных берегов, в фьордах есть множество укромных заливов, куда можно причалить и стать лагерем.

Некоторые археологи называют побережье тогдашнего Бохуслена «вратами в рай». Когда ледниковый период ослабил хватку и ледники начали таять, холодная, богатая минералами вода устремилась в Западное море, где встретилась с теплыми солеными течениями. Море вдоль побережья кишмя кишело ракообразными, рыбой, морскими птицами и тюленями – настоящее Эльдорадо для людей, которые жили охотой на этих животных. Норвежский археолог Хейн Бьяртманн Бьерк полагает, что переход от охоты на северного оленя к охоте на тюленя произошел в Бохуслене около 11 500 лет назад, причем довольно быстро, всего за несколько поколений.

В те времена культуры разных территорий Северной Европы имели много общего. Неважно, что характерные наконечники стрел в Германии относят к аренсбургской культуре, в Польше – к свидерской, на западном побережье Швеции – к культуре Хенсбака, а в Норвегии – к культуре Фосна. Разные термины объясняются больше ареалом работ археологов XX века, чем действительными различиями в жизни людей 11 500 лет назад. У охотников и собирателей того времени не было государственных границ. Напротив, у них были разветвленные связи с другими общинами, и они преодолевали большие расстоянии, чтобы охотиться, заводить друзей, справлять праздники, обмениваться подарками, находить партнеров и рожать детей.

По открытой тундре они проходили, наверное, километров двадцать в день. Тогда на пути у них еще не стояли густые леса. Единственными деревьями были карликовые березы и ивы. Образ жизни представителей аренсбургской культуры первоначально основывался на необходимости следовать за северными оленями. Но, если предоставлялся случай, они охотились и на диких лошадей, лосей и бизонов, и даже на хищников с ценным мехом, вроде волков и лис.

Со временем некоторые из них поняли, что удобнее часть года жить на побережье. К концу лета они уходили на юг – охотиться на северных оленей, например, в районе Аренсбурга в северной Германии; этот город и дал название культуре. В оставшееся время года занимались охотой на тюленей и морских птиц, ловили рыбу и ракообразных.

Чтобы передвигаться вдоль берега, требовалась лодка. Конечно, нечто вроде примитивных лодок существовало и раньше. Колонизация Австралии, произошедшая около 50 000 лет назад, не могла произойти без лодок. Первые жители Швеции – охотники гамбургской культуры, добравшиеся сюда 14 000 лет назад, – должны были как-то пересечь Эресунн, который тогда был свободен ото льда. Но очевидно, что европейское кораблестроение сделало большой шаг вперед именно в Бохуслене, когда закончился ледниковый период.

Поначалу это, скорее всего, были обтянутые шкурой лодки вроде тех, на каких инуиты плавали еще во XX веке. В конце ледникового периода в тундре вряд ли росли достаточно высокие деревья с толстыми стволами, из которых можно было бы выдалбливать лодки. Но обтянутого шкурой каяка вполне хватало: привычный, физически сильный человек вполне мог пройти на такой лодке несколько десятков километров в день. Хейн Бьяртманн Бьерк считает, что эти лодки напоминали умиак инуитов – открытые и достаточно большие каноэ из тюленьих шкур, натянутых на каркас из веток. В такой лодке можно перевезти целую семью. Возможно, были и крытые каяки, более компактные и быстрые, для охоты на тюленей.

Когда люди научились жить в прибрежной полосе, они начали продвигаться на север, быстро заселяя норвежское побережье. Очень может быть, что они просто-напросто шли за тюленями. Искусные охотники на оленей, наверное, восприняли свою первую охоту на тюленя как неправдоподобно простую, удобную и выгодную. Крупные животные спокойно лежат у воды – ходи и забивай их деревянной колотушкой. И в результате такой легкой работы – огромное количество сытной еды – жира и мяса. Подкожным жиром, которого так много у тюленей, можно отапливать и освещать жилище из шкур.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой? Да, но была одна серьезная проблема. Тюлени – звери умные. Они научились избегать берега, где их родичи приняли смерть от дубинок людей. Тюлени перебирались в другие места. А люди следовали за ними, мало-помалу совершенствуя свои лодки. Выслеживая тюленей, они открыли новые отличные места для поселений в укромных фьордах вдоль всего норвежского берега. И везде – изобилие рыбы, раков, морской птицы и тюленей.

За пару столетий первые обитатели Норвегии успели расселиться по всему норвежскому берегу до самого Баренцева моря и границ современной России. Но некоторые охотники, принадлежащие к новой культуре береговых жителей, сделали выбор в пользу Бохуслена.

Работая в начале 1990-х годов в гётеборгской редакции газеты «Дагенс Нюхетер» вместо ушедшего в отпуск коллеги, я стала свидетелем обнародования нового археологического открытия. Нас, нескольких журналистов из западной Швеции, пригласили на пресс-конференцию на остров Уруст[15], точнее сказать, в местность под названием Хусебю-Клев. Туда съехались представители центральных и местных газет, радио и телевидения. Сейчас это место расположено среди зелени бохуслендских полей. Но десять тысяч лет назад, как нам сообщили, Хусебю-Клев был шхерой в прибрежном архипелаге.

Какой-то археолог, оживленно жестикулируя, с увлечением рассказывал о находке, сделанной им и его коллегами: древние охотники на дельфинов жевали самую старую в мире жвачку! Находка была сделана во время плановых исследований перед прокладкой шоссе. Образцы лежали глубоко в слоях глины и исключительно хорошо сохранились. До этого никто и не предполагал, что десять тысяч лет назад жители Скандинавии охотились на дельфинов. И жевали жвачку.

Двадцать лет спустя я снова беседую с тем археологом. Его зовут Бенгт Нурдквист; он запомнил пресс-конференцию в Хусебю-Клев как величайшее медиасобытие своей жизни. Журналисты, говорит он, прямо-таки ухватились за слова о «старейшей в мире жвачке», они поняли, какой это будет сногсшибательный заголовок. Благодаря той жвачке Хусебю-Клев попал на первые страницы газет во всем мире, а Бенгт Нурдквист позже написал научно-популярную книжку именно с таким названием.

Всего археологи обнаружили с десяток кусочков смолы, полученной из коры березы. Следы зубов на смоле показывают, что ее жевали дети и подростки. Иногда им помогал кто-то из взрослых.

Дело в том, что жевать эту доисторическую жвачку было не столько забавой, сколько работой. Кусочки смолы имели практическое применение. Под микроскопом видны следы осиновых щепок и плетеной веревки. Эти волокна и форма кусочков смолы свидетельствуют о том, что смолой конопатили лодки. Первые лодки в Скандинавии строили, судя по всему, именно из осины, которая была первым высоким и толстым деревом, выросшим, когда началось потепление.

В Скандинавии существует тип традиционных лодок, которые выдалбливают из ствола осины; их так и называют – долбленка. Бенгт Нурдквист считает, что люди из Хусебю-Клев плавали на таких долбленках – длинных, узких судах, которые с великим тщанием изготавливали из ствола дерева. Эти лодки с низкими бортами были, наверное, довольно верткими, но поперечные распорки придавали им устойчивости. Работать с пористой осиной было легко. Но иногда она трескалась, и тогда лодки конопатили смолой.

Костные останки из нижних слоев Хусебю-Клев показывают, что люди в древности охотились на беломордого дельфина. Эти животные в определенную пору года большими стадами подплывали к берегу. Островитяне охотились на серого тюленя, кабана, благородного оленя и ныне вымерших бескрылых гагарок. Среди рыбьих костей обнаружены кости трески и мольвы и много раковин мидий.

Старейшие находки в Хусебю-Клев попали в землю, когда ледниковый период уже кончился и стало гораздо теплее. Пыльца и остатки дерева, которые обнаружили во время раскопок, показывают: растительность постепенно менялась. Сначала выросли береза, осина, ольха, ива, верба, рябина и сосна. Потом добавился орешник, которого становилось все больше. Наверное, ему немного помогали люди: они сажали орехи в землю и вырубали большие деревья, которые затеняли орешник от солнца. Через несколько тысяч лет в лесу появились широколиственные деревья: дуб, вяз и липа.

В более поздних слоях, относящихся к тому времени, когда климат и морская вода стали теплее, находят устричные раковины. Такие скопления раковин устриц и мидий находят на многих стоянках каменного века того периода, особенно много их в Дании. Они называются датским словом кьёккенмединги – «кухонные кучи». Некоторые такие кучи очень большие – сотни метров в длину и несколько метров в высоту.

Но размер помоек в данном случае не показателен. У устриц большие раковины, но наесться устрицами досыта едва ли можно. В каком-нибудь лесном олене калорий гораздо больше, а кости его займут гораздо меньше места.

Находки хорошо сохранились и свидетельствуют о том, что древние жители Хусебю-Клев ели и растительную пищу. Археологи обнаружили остатки диких яблок, шиповника, терновника, очень много скорлупы лесных орехов, которые поджаривали в костре. Богатые питательными веществами орехи можно было собирать про запас, а в поджаренном виде они становились вкуснее и дольше хранились.

В осадочной породе сохранились и экскременты собаки. Да-да, собачьи какашки, которым 10 000 лет! А вот саму собаку не нашли. Зато вблизи от озера Хурнборгашён в Вестергётланде археологи обнаружили останки нескольких собак почти того же возраста.

Лучше всего сохранившийся скелет выставлен в музее Фальчёпинга. Похоже, что он принадлежит очень крупному шпицу. Во время раскопок в Хусебю-Клев были обнаружены и несколько человеческих костей. Изотопный анализ показал, что их обладатели питались в основном тем, что давало море. Такая ярко выраженная морская диета для современных людей нетипична – так питаются только сохраняющие традиционный уклад инуиты в Гренландии.

Когда я пишу эти строки, ученые проводят ДНК-анализ человеческих костей из Хусебю-Клев, но будет ли он успешным, пока неясно.

Судя по костям и хорошей зубной эмали, люди, жившие в Хусебю-Клев десять тысяч лет назад, были практически здоровы. По-видимому, они хорошо и разнообразно питались на протяжении всей жизни.

«Должно быть, это был лучший из миров», – подводит итог Бенгт Нурдквист.

То, что люди в Бохуслене 10 000 лет назад жили неплохо, подтверждает и пример женщины из Эстерёда. Ее обнаружили в нескольких милях к северу от Хусебю-Клев, в муниципалитете Люсечиль. К концу ледникового периода это место тоже было островком, отдаленным от берега, – пара часов на лодке от Хусебю-Клев.

С этим скелетом связано несколько удивительных историй: в 1903 году его обнаружил каменщик, в 1930-х годах исследовал и описал археолог, потом находка пребывала в забвении до 2007 года, когда ее снова открыл в музее Лунда археолог и специалист по костям Турбьёрн Альстрём.

Что же могут рассказать эти кости о женщине из Эстерёда?

При жизни она была ростом примерно 170 см – и умерла в возрасте примерно восьмидесяти пяти лет. Судя по всему, она неплохо питалась, ее зубы не знали кариеса, а кости – остеопороза, который мучает современных пожилых женщин. Среди заболеваний, о которых свидетельствует скелет, – лишь небольшие возрастные изменения позвонков и суставов. Зубы несколько стерты. Но это особенность всех людей каменного века, поскольку они постоянно помогали себе зубами в работе.

Однако признаки некоторых физических проблем все же имеются. Так, женщина из Эстерёда, вероятно, страдала от воспаления надкостницы – у нас, современных людей, такое может случиться, если мы переусердствуем с фитнесом или бегом. К тому же лобковая кость у нее оказалась повреждена, что может свидетельствовать о многочисленных и нелегких родах, но с таким же успехом может стать следствием игры в футбол или занятий другим видом спорта, требующим активных усилий. Охота в Бохуслене десять тысяч лет назад наверняка была делом не менее трудным и опасным, чем современный футбольный матч.

Изотопный анализ зубов женщины показал, что она, вероятно, ела мясо оленей и лосей, во всяком случае в детстве. Этим она отличается от людей из Хусебю-Клев, которые почти всю жизнь питались исключительно рыбой и мясом морских млекопитающих.

Возможно, женщина из Эстерёда принадлежала к общине, которая в зависимости от времени года жила то на суше, то на море. Еще можно предположить, что она провела детство в прибрежных лесах, а став взрослой, перебралась к морю и стала вести приморский образ жизни.

Турбьёрн Альстрём считает, что жизнь в Бохуслене сразу после окончания ледникового периода была особенной. «Настоящий рай», – говорит он.

Я склонна согласиться с ним. Конечно, идеализировать жизнь в условиях каменного века не стоит. Но Бохуслен того периода был девственной землей, изобиловавшей пищей, при том что людей там жило очень мало и еды хватало всем.

Западное побережье Швеции даже в наши дни бывает не очень приветливым в период осенне-зимних ветров и дождей. Древним охотникам на дельфинов в их палатках из шкур в такую погоду тоже наверняка было не очень уютно. Но в другое время Бохуслен – истинный рай. Десять тысяч лет назад тоже были безветренные летние утра, когда море лежало гладкое, как зеркало. И тихие осенние дни, когда тепло еще держалось в воздухе, пахло водорослями и кричали морские птицы. Как приятно, наверно, было лежать на плоском розоватом граните, смотреть на желтые листья орешника и красные листья осины, слушать, как плещут волны, и поедать мелких раков, грызть свежеподжаренные орехи…

Хусебю и Эстерёд спорят за звание места, где обнаружены следы первых жителей Швеции. Археологи еще не пришли к единому мнению, в том числе потому, что радиоизотопный анализ морепродуктов дает неоднозначный результат. Позвольте мне, в качестве компромисса, предположить, что им обоим примерно по 10 000 лет, с погрешностью в два-три столетия в ту или другую сторону.

Ученые пытались подвергнуть скелет женщины из Эстерёда ДНК-анализу, но, к сожалению, не смогли извлечь достаточно ДНК. Им больше повезло со скелетами с юга Норвегии, которые оказались всего на несколько сотен лет моложе.

Существует гипотеза, что некие мужественные мореплаватели приплыли в Норвегию прямо из Доггерленда. Но более вероятным считается предположение, согласно которому колонизация Норвегии началась с западного побережья Швеции, из Бохуслена.

Есть находки, которые свидетельствует о еще одной миграционной волне, которая пришла с востока, с территории современной России, может быть, даже из Сибири.

Эти находки – в первую очередь каменные наконечники, изготовленные особым образом: древний мастер надавливал на камень, вместо того чтобы оббивать его. Такие наконечники изготавливали в древности в Сибири, они встречаются в России и Финляндии. Эти находки свидетельствуют о том, что люди двигались по направлению к Северному Калотту[16] и, возможно, вдоль южного берега Балтийского моря. О том же свидетельствуют костяные рыболовные крючки, изготовленные особым образом.

А что нам говорит на этот счет ДНК-анализ?

Старейший и лучше всего изученный сибиряк ледникового периода жил 24 000 лет назад в местности под названием Мальта́, в районе озера Байкал. Умер он примерно в четырехлетнем возрасте; ДНК-анализ свидетельствует, что у него, вероятно, были каштановые волосы и карие глаза, а лицо – бледное и веснушчатое (но не наверняка).

Когда данные о ДНК мальчика из Мальты напечатали в 2013 году в журнале Nature, начался большой переполох. Оказалось, что мальчик принадлежал к группе людей, которые генетически занимали промежуточное положение между древними охотниками Западной Европы и коренным населением Америки. Таким образом, «древние сибиряки» составляли нечто вроде недостающего звена между Европой ледникового периода и Америкой ледникового периода. Сегодня такого набора ДНК нет ни у одного народа. Но у многих из нас – и американцев, и европейцев – имеется часть древнесибирских генов. Эта часть наших ДНК может рассказать о древних переселениях народов.

Коренное население Америки – индейцы – происходит из группы, жившей в Берингии, которая, подобно Доггерленду, больше не существует. Сейчас она находится на дне морском, в районе современного Берингова пролива. Берингия была довольно большой, гораздо обширнее Доггерленда, и новое ДНК-исследование показывает, что исконное население Америки мигрировало оттуда в несколько этапов, первый из которых начался более 14 000 лет назад.

Сейчас ученые ищут «восточный след» в ДНК древнейших исследованных с помощью ДНК-анализа жителей Скандинавии. Им около 9500 лет, их обнаружили в местности под называнием Хуммервикен, в муниципалитете Сёгне на западной стороне Осло-фьорда.

В 1990-е годы один домовладелец, участок которого находился на берегу, задумал очистить водоем, чтобы положить новые мостки. Во время работ в прибрежной глине была обнаружена кость – самая старая из найденных в Норвегии. Ученые предположили, что кость принадлежала женщине, которую для широкой публики окрестили «Соль». Потом нашли кости еще нескольких человек, причем похоже было, что все эти люди умерли одновременно. Возможно, они утонули, когда перевернулась лодка.

Двух человек подвергли ДНК-анализу шведские ученые. Остальных осматривала конкурирующая научная группа из Копенгагена.

Результаты показали, что люди из Хуммервикена принадлежали к митохондриальным гаплогруппам U5a1, U5a1d и U4d.

К тем же гаплогруппам принадлежат люди из Швеции, которые моложе людей из Хуммервикена всего на несколько сотен лет.

Через Балтийское море проходил водный путь. На острове Стура-Карлсё, недалеко от Готланда, в пещере под названием Стура-Фёрвар археологи обнаружили следы человеческого пребывания. Останки свидетельствуют, что люди пришли сюда около 9400 лет назад и еще тысячи лет потом продолжали время от времени наведываться в эту пещеру.

Их главной целью была, вероятно, охота на серого тюленя. В пещере обнаружено множество тюленьих костей, почти все – детенышей. Вероятно, охота начиналась весной, где-нибудь в марте, и продолжалась несколько месяцев. Потом охотники сосредоточивались на другой дичи – вроде зайцев, морских птиц, ловили рыбу, собирали лесные орехи.

В пещере Стура-Фёрвар археологи обнаружили кости и черепа десятка людей.

Один из скелетов принадлежал грудному ребенку, умершему примерно в четырехмесячном возрасте. Существует предположение, что малыш отравился слишком большим количеством витамина А – возможное последствие того, что мать во время кормления ела слишком много тюленины, в особенности печени. Такая пища очень богата витамином А, в малых дозах необходимого, но ядовитого в слишком больших количествах. Его избыток особенно опасен для маленьких детей.

Народы, в наше время живущие ловлей морских животных, – например, население западного побережья Северной Америки – знают, что беременным и кормящим женщинам следует есть другую пищу. Но древние обитатели Стура-Карлсё были неопытны. Они совсем недавно стали охотиться на тюленей – до этого их добычей были олени и лоси.

Среди умерших в Стура-Фёрвар есть два-три ребенка до десяти лет, из которых по крайней мере один, похоже, – девочка. Еще два-три человека, судя по всему, – подростки, а остальные – молодые люди в возрасте от двадцати до тридцати лет.

Человеческие останки могли оказаться в пещере по разным причинам. Возможно, эти люди умерли именно тогда, когда их племя находилось на Стура-Карлсё. Или они умирали в течение года, а в Стура-Фёрвар их принесли для захоронения, потому что это место считалось священным.

Среди костей – тюленьих, заячьих, птичьих и рыбьих – есть останки животных и птиц, которых вряд ли употребляли в пищу. Люди со Стура-Карлсё охотились на орлов. Мы можем лишь строить догадки о том, для чего им были нужны орлы. Вероятнее всего, с этими крупными сильными птицами связаны какие-то древние верования; кроме того, люди украшали орлиными перьями свою одежду.

Мне вспоминаются фотографии индейцев, сделанные фотографом Эдвардом Кертисом в первые десятилетия XX века. Многие индейцы сняты на них в традиционных головных уборах из больших перьев. Так могли выглядеть и охотники со Стура-Карлсё. Одежда из тюленьих или оленьих шкур, украшения из звериных зубов и раковин – и орлиные перья в волосах.

Группа шведских ученых провела ДНК-анализ останков людей из Стура-Фёрвар. Самым древним является человек, живший около 9200 лет назад. На момент написания моей книги это древнейший из подвергшихся ДНК-анализу жителей Швеции. Гаплогруппа U4 – та же, что и в Хуммервикене.

Вероятно, люди из Хуммервикена и Стура-Карлсё принадлежали к родственным группам охотников. Анализ их митохондриальной ДНК указывает, что их предки, скорее всего, пришли с востока. Их праматери могли жить в самые холодные годы ледникового периода где-нибудь на юге современной Украины или России, а может быть, в Западной Сибири – во всяком случае, именно такой вывод сделали российские ученые на основе ДНК-анализа современных жителей.

Будем надеяться, что более подробный анализ ядерной ДНК вскоре даст нам больше информации. Мы получим хотя бы представление о том, откуда пришли эти древние скандинавы, а может, и о том, как они выглядели.

Барумская женщина примерно на тысячу лет моложе женщины из Эстерёда и на пятьсот лет моложе первых охотников на тюленя, живших на Стура-Карлсё. Но она – настоящая знаменитость.

В Историческом музее Стокгольма она выставлена под именем Женщина из Бэккаскуга. Спорное название. В провинции Сконе, где ее обнаружили, археологи и местные жители называют ее Барумская женщина, потому что нашли ее возле населенного пункта под названием Барум.

Причина славы Барумской женщины – ее хорошо сохранившийся скелет. Придите в Исторический музей, и вы сами ее увидите. Она сидит в стеклянной витрине примерно в той же позе, в какой ее похоронили, а потом нашли (хотя археологи еще спорят по поводу некоторых деталей – например, угла наклона ее спины).

Скелет обнаружили в 1939 году у озера Оппманнашён возле Кристианстада в южной шведской провинции Сконе. Поначалу археологи решили, что имеют дело с останками мужчины. Хотя и очень низкорослого – всего 155 см. В могиле лежала костяная стрела с кремневым наконечником и долото из лосиной кости – дары, явно характерные для мужских погребений.

Скелет окрестили «Рыбаком из Барума».

Но в начале 1970-х годов скелет исследовали еще раз, и один специалист из Исторического музея обратил внимание на черты, характерные для женского скелета. Среди прочего это были те же повреждения лобковой кости, что и у бохусленской женщины из Эстерёда. Ученые смогли определить, что скелет принадлежал женщине, родившей около десятка детей. Кроме того, изотопный анализ показал, что она ела не только рыбу; в ее рационе присутствовали оленина, лосятина и мясо других лесных млекопитающих. Общий анализ костей и зубов показал, что женщина умерла в возрасте 35–40 лет.

В каталогах Исторического музея Рыбак из Барума превратился в Охотницу и мать десятерых детей. Эдакий образ шведской Праматери, вполне соответствовавший тогдашней идеологии и настроениям в обществе в конце 1970-х.

Однако новые знания в области спортивной медицины заставили усомниться, что повреждения лобковой кости у Барумской женщины произошли непременно от того, что она родила десятерых детей. Возможно, женщина родила не так много детей, а повреждения получила во время охоты. Исторический музей заказал специалистам реконструкцию внешнего облика Барумской женщины.

Мы с ней примерно одного роста. Странное чувство – смотреть в глаза человеку, жившему почти 9000 лет назад… Она получилась как живая – скульптор проделал отличную работу, основываясь на информации, которой снабдили его археологи.

Он сделал Барумскую женщину светлокожей и зеленоглазой; ее светлые, с небольшой проседью, волосы небрежно собраны на затылке. На женщине ни украшений, ни татуировок.

Действительно ли она была совсем не тщеславна? Насколько я знаю, люди каменного века очень любили украшения и раскраску. Например, женщину из германского Бад-Дюрренберга, которая жила примерно в то же время, что и барумская, и чей скелет выставлен в музее древней истории в немецком городе Халле, художники, по указанию ученых, щедро украсили красными полосками и снабдили украшениями из зубов животных, кабаньих клыков и перьев.

Под вопросом и то, действительно ли Барумская женщина была такой светлокожей и светловолосой, как показывает модель в Историческом музее. Вполне возможно, что и кожа, и волосы у нее были темнее. Но какого бы цвета ни была ее кожа, на мир эта женщина смотрела голубыми глазами.

Большинство охотников каменного века, чьи останки удалось подвергнуть ДНК-анализу, принадлежат к митохондриальной группе U. Многие – к U5, как я. Достаточно большое количество, подобно мне, относятся к группе U5b1. Например, те два человека из Оберкасселя, которых похоронили с собакой 14 500 лет назад. Их близкий родственник обитал в районе люксембургского Лошбура около 8000 лет назад. Он прожил около сорока лет, имел 160 см роста, весил примерно шестьдесят килограммов; когда его хоронили, ему посыпали голову охрой.

Известны результаты ДНК-анализа двух человек, обнаруженных в пещере Ла-Бранья на севере Испании недалеко от атлантического побережья. Эти люди тоже жили почти 8000 лет назад и принадлежали к митохондриальной группе U5b, но к другой подгруппе – U5b2. Подробнее всего исследован рослый мужчина лет двадцати. На рисунках, которыми сопровождается научная статья, написанная группой испанских ученых, он изображен с черными волосами и темной кожей, почти как африканец. Но глаза у него голубые.

Сегодня голубые глаза и темная кожа – исключительно редкая комбинация, но во времена ледникового периода, кажется, так выглядели многие. Голубые глаза и темные волосы и кожа были обычными во многих местах Европы.

Генетические анализы человеческих пигментов не вполне надежны. Степень достоверности в них ниже, чем та, которая обычно принята в естественно-научных исследованиях. На цвет кожи и волос влияют десятки генов. Но есть среди них такие, которые обращают на себя особое внимание; это подтверждает добрый десяток научных исследований, проведенных конкурирующими научными группами.

Похоже, очень многие древние европейские охотники имели черные волосы и довольно темную кожу. Почему они выглядели так 45 000 лет назад, когда только-только пришли с Ближнего Востока, понятно: они ведь двигались из Африки, где все население имело темную кожу. Но и 8000 лет назад, и 5000 лет назад многие европейские охотники все еще носили в себе первоначальные африканские гены и с большой вероятностью были темнокожими.

Несколько тысячелетий спустя почти все европейцы уже рождались со светлой кожей. Исходные африканские гены подверглись мутациям. Вероятно, благодаря определенным факторам светлокожие люди лучше выживали в северных европейских широтах – выживали и рожали жизнеспособных детей.

Наиболее простое объяснение – солнце и ультрафиолетовые лучи. Слишком сильное солнце опасно: солнечные ожоги, рак кожи, вероятность ослабления иммунитета. Поэтому, как только предок человека, живший несколько миллионов лет назад в Африке, лишился волосяного покрова, он обзавелся темной кожей. Но когда люди двинулись на север, где солнце слабее, риск ожогов уменьшился. Излишняя пигментация оказалась проблемой. Она не давала коже получать витамин D.

Недостаток витамина D серьезно сказывался на состоянии здоровья и, среди прочего, приводил к «английской болезни» – рахиту, зубы портились, искривлялись кости. Особенно сильно деформировался таз, что для беременных женщин было очень опасно. Если это случалось, нередко умирала и мать, и дитя, и гены женщины не переходили к следующим поколениям. Наверное, так и работал естественный отбор: люди со светлой кожей получали больше витамина D и имели несравненно больше шансов передать свои гены потомкам.

Для самых древних жителей Европы это вряд ли было проблемой. Люди охотились, ели много жирной рыбы, а на побережье – мясо и печень тюленей и дельфинов и таким образом получали достаточное количество витамина D. Но для тех, кто поселился на севере – например, в современной Швеции – и питался в основном растительной пищей и мясом лесных млекопитающих, светлая кожа оказывалась большим преимуществом.

Когда люди в Европе перешли к земледелию, светлая кожа окончательно стала необходимостью. Рацион земледельцев содержал значительно меньше витамина D, чем рацион охотника. Так что тот факт, что темная африканская кожа со временем посветлела, объясняется, видимо, двумя причинами: слабым солнцем северных широт и сменой рациона, последовавшей за переходом к земледелию.

В шведской провинции Эстергётланд (город Мутала) найдены люди, жившие почти восемь тысяч лет назад. Их останки обнаружили во время археологических сезонов 2009–2010 гг. Место раскопок называется Каналъюрден. Восемь тысяч лет назад оно занимало стратегическое положение поблизости от озера Веттерн и широкой реки, которая впадала в море. Сюда можно было легко добраться на каноэ.

Археологи обнаружили здесь останки в общей сложности пятнадцати человек. Но, что удивительно, ни одного целого скелета, только отдельные кости и черепа. Черепа лежали на дне озерца всего несколько метров глубиной рядом с огромными камнями, сложенными наподобие платформы.

Целый скелет археологи обнаружили всего один: скелет младенца. Древесные щепки в черепах показывают, что головы взрослых были насажены на палки. Есть в захоронении и произведение искусства: большая рыба, вырезанная из деревяшки и тоже, видимо, приделанная к шесту.

Почему эти бедняги оказались на дне озера?

Существует объяснение, что они стали жертвой конфликта: их враги вышли из боя победителями и насадили головы побежденных на шесты в качестве трофея. Наступило время, когда конкуренция за ресурсы начала ужесточаться.

Но археолог Фредрик Халльгрен, руководивший раскопками, придерживается иного мнения. По его гипотезе, небольшие группы людей, приходившие из разных мест, раз в год встречались возле реки Муталастрём и вставали общим лагерем. Вероятно, это происходило в то время года, когда пищи бывало достаточно для всех. Может быть, встречи происходили весной, когда в реку поднималась морская форель.

Это было время, когда встречались дальние родственники и знакомые. Они вместе ловили рыбу и пировали, обменивались новостями и подарками, общались и искали себе спутника жизни. А еще – устраивали торжественные церемонии, хороня своих мертвецов.

Взрослые, скончавшиеся в течение года, были слишком тяжелыми, чтобы тащить их в общий лагерь. Поэтому соплеменники брали с собой только их головы. Младенец же оказался легким, и родители принесли тело целиком. В большинстве случаев скелеты были заранее очищены от плоти. Вероятно, родственники срезали плоть ножом или оставляли в земле разлагаться, а потом выкапывали кости и относили их на торжественную церемонию. И лишь в одном случае голову, похоже, положили в озеро вскоре после смерти: в черепе сохранились остатки мозга.

Фредрик Халльгрен считает, что и черепа, и деревянная рыба, раскачивавшаяся над поверхностью озера, были важной частью церемонии.

В моем представлении церемония происходила рано утром, когда над озером еще висел густой туман. На берегу горели костры. Люди пели, играли на музыкальных инструментах и танцевали в честь мертвых.

Археологи изучили изотопы в костях, чтобы установить, где жили люди. Оказалось, что никто не жил там, где обнаружили черепа. Напротив, бо́льшую часть года эти люди жили в трех разных местах на расстоянии примерно пятидесяти километров от Муталы. Некоторые пришли с севера, другие – с юга, третьи – с востока. Некоторые женщины перебрались из родных мест, когда им было около двадцати: вероятно, они встретили своего мужчину и присоединились к его общине.

ДНК-анализом семи людей из Муталы занималась международная группа ученых. Результаты показали, что люди принадлежали к гаплогруппам U5a1, U2e1, U5a2 и U5a2d. Ученые проверили и ядерную ДНК, которая дает гораздо больше информации, чем митохондриальная. Результаты показали, что люди из Муталы были близкородственны охотникам каменного века, жившим по всей Европе до самой Сибири. Наиболее близки они были к тем, кого нашли на островах Стура-Карлсё и Готланд: старшим из них было 9400 лет, младшим около 5000 лет.

Когда я пишу эту книгу, уже получены результаты анализа ДНК, выделенной из останков более 20 охотников каменного века, живших на территории современной Швеции. Результаты генетического исследования свидетельствуют, что подавляющее большинство этих людей имело голубые глаза. Некоторые еще сохраняли исходные африканские гены, делавшие их кожу темной. Но большинство – примерно двое из трех – уже были светлокожими.

Таким образом, большинство людей, живших на шведском острове Готланд и в провинции Эстергётланд (Мутала) в каменном веке, имели более светлую кожу, чем их ближайшие родственники с атлантического побережья. Как и сейчас, оттенки варьировались: кто-то был темнее, кто-то светлее. В общем и целом тогдашние охотники оставались более смуглыми, чем современные шведы. (К тому же они целые дни проводили на открытом воздухе и, следовательно, были более загорелыми, чем шведы в наши дни.)

А еще многие из них были носителями особого варианта гена, распространенного в современном Китае и в других восточноазиатских странах, а также среди коренного населения Америки. Этот ген отвечает за толстые густые волосы, сравнительно маленькую грудь у женщин и лопатовидные резцы, часто встречающиеся у китайцев.

У меня самой голубые глаза, светлые волосы и очень светлая кожа – именно так всегда представляют типичного шведа. Но реальность не такова. Темные волосы и карие глаза встречаются у многих, чьи предки уже сотни лет живут в Скандинавии. Современные исследования ДНК показывают, что и темные волосы, и темная кожа существуют в Скандинавии с тех самых пор, когда растаял ледяной щит и сюда пришли первые люди.

При жизни Барумской женщины климат в Скандинавии был примерно таким же, как сейчас. Из деревьев преобладали сосны и орешник. Богатые питательными веществами орехи были важной частью рациона.

Но в лесах росли и широколиственные деревья – дуб, вяз, ясень и липа. Около 8000 лет назад климат стал более влажным и теплым, таким, какой любят лиственные деревья.

Восемь тысяч лет назад, когда люди из Муталы совершали свои удивительные похоронные обряды, климат в южной части современной Швеции напоминал климат современной Англии. Леса становились гуще, на земле между деревьями рос плющ и колючие кусты. В валежнике жили птицы и насекомые. Так выглядела Западная Европа в течение тысячелетий, но сейчас от этой картины почти ничего не осталось. Старые лиственные леса вырубаются, на их место приходят фермерские хозяйства, города и дороги.

Остатки исконных европейских лиственных лесов сегодня можно увидеть, пожалуй, лишь в заповеднике. Бродя по сырым тропинкам между высокими ветвистыми деревьями, слушая весной птичьи трели, я думаю о том, что когда-то давным-давно именно по таким лесам ходили наши предки.

Самые обширные участки таких исконных лесов сохранились в Беловежской пуще, на границе Польши и Беларуси. Несколько лет назад я была проездом в тех местах, и меня поразила густота этого леса и то, как тяжело солнечным лучам пробиться сквозь зеленые кроны.

В таких густых лесах не могли жить северные олени, лошади и туры. Зато там было много благородных оленей и кабанов. Эти животные хорошо плодились – лес давал им много еды. Однако выслеживать дичь среди густой растительности было весьма нелегко. В лесу вообще стало сложно передвигаться.

Археологические находки свидетельствуют о том, что луки и стрелы получили распространение именно в это время. Раньше, на открытых пространствах ледникового периода, эффективным орудием было копье. Но среди деревьев охотиться с луком гораздо удобнее – он позволяет подкрасться к добыче и стрелять под разным углом. К тому же человек тогда уже приручил собаку. Я думаю, что немецкий археолог Мартин Стрит прав: охота с собакой стала играть бо́льшую роль, когда открытые пространства начали покрываться непроходимыми лесами. Собака могла найти добычу и принести птицу, подстреленную охотником из лодки.

Роль каноэ возросла, когда Земля покрылась густыми лесами. Деревья и кусты сильно затрудняли передвижение, и преодолевать большие расстояния стало тяжелее, чем раньше. К тому же необходимость поддерживать контакты с дальними общинами уменьшилась.

Благодаря сытной жизни, начавшейся в Северной Европе после окончания ледникового периода, население ощутимо увеличилось. За друзьями и брачными партнерами теперь не требовалось ходить далеко. Найти себе компанию можно было рядом, отпала необходимость проходить для этой цели десятки километров.

В результате человеческие общины становились все более изолированными. Это заметно по орудиям, которые они оставили после себя: внешний вид предметов все чаще становится характерным для конкретной местности.

На пике потепления на территории современной Швеции было жарче, чем сейчас, – примерно такая же температура ожидается в регионе через пару десятилетий, как следствие продолжающегося глобального потепления.

Но 8200 лет назад произошло несчастье. Снова ударили холода. Вероятно, это стало следствием ослабления атлантических течений, и среди них – знаменитого Гольфстрима.

Похолодание длилось недолго, пару столетий. Самым тяжелым выдался период протяженностью примерно в четыре года. Люди, которые уже привыкли к мягкому климату, оказались отброшенными назад, в холода, сравнимые с ледниковым периодом.

И мало того что температура воздуха непредсказуемо менялась, меняться начал уровень моря. Когда большие ледники растаяли, вода потекла в моря и реки. Во многих местах Скандинавии начался подъем земной поверхности. Скальные породы, которые до этого находились под гнетом километровой толщи льда, буквально рванулись вверх, когда ледяная масса исчезла.

Этот процесс в иных районах Скандинавии продолжается до сих пор. Но в самом начале он шел гораздо быстрее. Охотникам каменного века доводилось видеть, как новый кусок суши буквально за несколько лет выступает из моря. И наоборот, их стоянки и привычные места охоты могли уйти под воду.

Именно это произошло с Доггерлендом, который оказался затоплен.

Люди населяли территории между Великобританией и Данией в течение нескольких тысяч лет. Возможно, небольшие группы охотников на мамонта и северного оленя заходили туда еще во время ледникового периода. Скандинавия тогда была почти полностью покрыта толстыми ледниками, зато в Доггерленде даже в самые холодные времена были местности, свободные от льда.

Когда ледниковый период кончился, в Доггерленде, как и во всей остальной Северной Европе, потеплело. Изменилась растительность. Там, где раньше простиралась тундра, теперь разрастался орешник; мало-помалу появлялись лиственные деревья. Привычная охотникам дичь исчезла. Людям, оставшимся в Доггерленде, надо было привыкать к новому образу жизни, к охоте на лесного оленя и кабана.

В самый холодный период северное побережье Доггерленда находилось примерно на уровне Шетландских островов и норвежского города Берген. Но чем выше поднимался уровень моря, тем больше сжималась территория Доггерленда. Ученые считают, что море поднималось каждые сто лет на 1,25 м. Вполне возможно, что нечто подобное увидят сегодняшние дети, если загрязнение окружающей среды и глобальное потепление продолжит идти такими же темпами, как сейчас.

Доггерленд сжимался, отступая под натиском рек, озер и болот. Каноэ стало необходимым средством передвижения. Делать долгие переходы по суше становилось все труднее. Охоту на оленя и кабана все чаще заменяли рыбалка и охота на морских птиц. Облик Доггерленда радикально менялся. Но, несмотря ни на что, эта территория оставалась богатой и изобильной – по словам некоторых ученых, лучшим местом для жизни во всей Европе.

Похолодание, наступившее 8200 лет назад, безусловно, стало тяжелым ударом и погубило множество людей – и в Доггерленде, и в других местах Северо-Западной Европы. Прошло три-четыре поколения, и 8100 лет назад произошло новое, еще более тяжкое несчастье. Обширные территории этой изобильной земли исчезли под водой.

Причиной катастрофы стал так называемый Стуррега – массивный оползень на дне Норвежского моря между Исландией и Норвегией, примерно на широте норвежского города Тронхейма.

Оползень спровоцировал цунами, сильнейшее из известных нам в Северной Европе.

Волны у норвежского берега, оказавшегося ближе всего к оползню, достигали десяти-двенадцати метров высоты. Все находившиеся в этот момент на берегу погибли. Выжили только те, кто ушел, например, в горы – на охоту. Можно вообразить себе их ужас, когда, вернувшись в деревню, они обнаружили, что ее смыло водой, а их родные и близкие утонули.

Жители прибрежного Доггерленда тоже погибли. Волны цунами здесь были ниже – в три-четыре метра высотой. Но в Доггерленде, в отличие от Норвегии, не было гор, на которых можно спастись от бушующей воды.

Теоретически можно предположить, что какие-нибудь отдельные жители Доггерленда находились в этот момент в море. Ловили макрель или охотились на морских птиц. В открытом море волны цунами достигают всего нескольких сантиметров высотой и едва ощущаются. Лодка лишь слегка качнулась; больше рыбак ничего не заметил. До тех пор, пока он или она не направил лодку к берегу, где волны уничтожили все. Поселение смыло с лица земли. Друзья, родные – погибли.

В последовавшие затем столетия море продолжило подниматься, и теперь Доггерленд лежит под водой. Земля, тысячи лет дававшая приют людям, сделалась частью морского дна.

Я стала размышлять над тем, когда мои собственные прародительницы появились в Скандинавии и какими дорогами они шли. Приплыли из Доггерленда? Перешли пересохший Эресунд или двинулись в обход современной Финляндии? Ответ на эти вопросы требовал более детального анализа моей митохондриальной ДНК, чем тот, что могла предложить исландская фирма deCODE.

Летом 2013 года я заказала тест у Family Tree DNA (FTDNA) – американской фирмы, которая специализируется на генеалогических изысканиях. Я поскребла изнутри щеку пластиковой лопаточкой, сунула лопаточку в пробирку и отправила конверт с пробой в лабораторию. Через несколько недель я получила из США полный отчет о моей митохондриальной ДНК – самый полный митохондриальный тест из ныне возможных.

Я узнала, что принадлежу к подгруппе U5b1b1.

Когда я увидела результат анализа, моей первой реакцией было изумление. Как? Неужели я по происхождению саамка? Я попыталась вспомнить все, что знаю о своей семейной истории. Старшая из известных мне прапрабабок по материнской линии жила на западе Швеции в Вермланде. Никто не упоминал, что она могла быть саамкой.

Но митохондриальная группа U5b1b1 характерна именно для саамов, к ней принадлежит почти половина саамов, прошедших ДНК-тесты. Их вариант митохондриальной ДНК даже называется «саамский мотив». У других европейцев этот генетический вариант встречается редко.

Обнаружить, что ты по происхождению саам, – это, по-моему, ужасно интересно! Конечно, саамское происхождение не имеет для меня ни практического, ни юридического значения – мой саамский предок затерялся где-то во тьме времен.

Саамы считаются единственными коренными европейцами. Это значит, что они, в соответствии с международными соглашениями, пользуются особыми правами. Взрослые саамы имеют право голосовать в саамском тинге[17]. Те, кто живет в саамских поселениях, пользуются льготами в охоте и рыболовстве.

Мне, для того чтобы тоже пользоваться всеми этими правами, недостаточно просто вынуть из кармана бланк с результатами ДНК-теста, который удостоверяет: сколько-то веков назад у меня имелся предок-саам. Я должна доказать, что саамские традиции соблюдаются моими ближайшими родственниками. Хотя бы кто-то из моих родителей, бабушек или дедушек должен говорить по-саамски дома. Если эти требования соблюдены, то совсем необязательно иметь саамские гены, можно быть просто приемным ребенком.

Десятки тысяч людей по всей Скандинавии имеют саамское происхождение и являются носителями «саамского мотива». Их прародительница с большой вероятностью жила на севере Испании или на юге Франции 18 000 лет назад, в самые жестокие времена ледникового периода. Когда потеплело, ее потомки двинулись на север, следом за северными оленями. Но потом они, видимо, сделали крюк.

В 2004 году эстонская исследовательница Кристиина Тамбетс опубликовала в научном журнале свою докторскую диссертацию, а потом и статью. Заголовок звучал так: «Западные и восточные корни саамов». Кристиина Тамбетс сотрудничала с ныне покойным генетиком из Умео Ларсом Бекманом. Бекман в конце 1950-х годов работал на севере Швеции. В первую очередь он изучал генетику болезней, но его интересовал и вопрос о том, как заселялся Норрланд[18]. У Ларса Бекмана не было доступа к современным методам определения ДНК. Он работал главным образом с отдельными маркерами, например с группами крови.

И все же до своей смерти в 2005 году он успел поучаствовать в ДНК-исследованиях и опубликовать их результаты. С помощью ДНК из проб, собранных Бекманом, Кристиина Тамбетс и другие ученые смогли проследить путь, по которому шли прародительницы современных саамов. По всей вероятности, когда с окончанием ледникового периода климат улучшился, они покинули северную Испанию и юг Франции и двинулись на север. Но потом изменили курс. Они свернули и пошли на восток – через Центральную Европу к современным Польше, Беларуси и России. Оттуда они через современную Финляндию понемногу перебрались на север.

Вот почему гаплогруппа U5b1b1 имеет так много вариаций в Испании и Франции, но распространена и в таких странах, как Словакия, Польша, Россия и Беларусь. Иногда она встречается в Марокко и Сенегале – там живут потомки людей, которые пошли не на север, а на юг. В большей части Европы гаплогруппа U5b1b1 малочастотна, меньше одного процента. Более поздние миграционные волны принесли с собой другие варианты. И лишь на крайнем севере эти редкие ДНК-варианты все еще имеют широкое распространение. Еще более редкая гаплогруппа V, которая тоже встречается у саамов, имеет похожую историю: имея истоки на юго-западе Европы, она распространилась в Восточной и Северной Европе.

Надо, однако, понимать, что «саамский мотив» U5b1b1 и гаплогруппа V – это лишь часть истории о происхождении саамов. Как и другие народы, саамы смешались с людьми со всех концов света.

Упсальский генетик Ульф Юлленстен в 2006 году опубликовал исследование, в котором показал, что гаплогруппа Z, которая тоже встречается у саамов, берет начало в России, где-то вблизи Урала и Волги. И если U5b1b1, как представляется, присутствует на территории Финляндии и Скандинавии по меньшей мере шесть тысяч лет, то Z появилась позже, очевидно, вместе с новой волной миграции с востока, которая имела место около двух тысяч лет назад.

Чтобы узнать больше о ранней истории саамов, я отправляюсь ночным поездом в Йоккмокк, где меня встречает директор саамского музея Айтте, Чель-Оке Аронссон. По образованию он археолог, защитил докторскую диссертацию о том, как человек приручил северного оленя. Он и другие ученые пришли к выводу, что северного оленя одомашнили сравнительно недавно, около 1500 лет назад. До этого дикие олени, жившие на севере Скандинавии, не играли серьезной роли в жизни людей. Охота и рыболовство были значительно важнее для выживания.

До того, как на территории нынешнего Норрланда начали разрастаться хвойные леса, природная среда не очень подходила для обитания северных оленей. Лишь несколько тысяч лет назад, с похолоданием климата, север Скандинавии стал комфортным для жизни северных оленей. Эти животные предпочитают проводить зимы в хвойных лесах. На елях растет лишайник, которым олени питаются весь сезон. В лиственных лесах оленям есть почти нечего, особенно когда температура колеблется в районе нуля градусов. Тогда на земле образуется твердая ледяная корка, которая не дает оленям добраться до лишайника. Напротив, мороз животным не страшен – в это время снег рыхлый, и его легко разгребать.

Работая над диссертацией, Чель-Оке опирался в первую очередь на анализ пыльцы. Анализ показывал, как изменялась растительность по мере того, как человек одомашнивал оленя. Помет оленей использовался в качестве удобрения, выпас оленей также влиял на развитие флоры. В последнее время Аронссон вместе с норвежскими коллегами заинтересовался ДНК. Но пока им не удалось обнаружить соответствий ДНК диких оленей с ДНК оленей домашних, что помогло бы выяснить их происхождение. Ученые возлагают большие надежды на кости и зубы древних диких оленей, которые с наступлением потепления начали оттаивать из ледников.

Даже саамский язык – относительно новое явление. Это язык уральской языковой семьи, родственный финскому, венгерскому и ряду малых языков, на которых говорят на севере России, особенно в районе Уральских гор. Лингвисты установили, что саамский язык появился по соседству с балтийскими языками – то есть намного восточнее тех районов, где говорят по-саамски в наши дни.

У Челя-Оке Аронссона есть своя идея о том, как саамский язык пришел на север Скандинавии. Эта теория не совсем традиционная, в ней Чель-Оке как бы бросает вызов принятым догматам. Однако скрывать свои взгляды он не намерен. По его мнению, существует связь между саамским языком и началом производства железа. Два этих события произошли на севере Скандинавии примерно в одно время – около двух тысяч лет назад. И Чель-Оке считает, что, если местные жители переняли язык группы переселенцев, значит, у этих пришельцев было какое-то исключительное знание, которым они могли поделиться. Умение приручать оленей вряд ли имеет такую исключительную ценность. А вот искусство при помощи огня превращать камни и песок в блестящий металл – совсем другое дело.

Еще Аронссон полагает, что язык и металлургия нашли отражение в саамских верованиях. Нойды – саамские шаманы – часто украшали свои бубны металлическими предметами. Олово и серебро – важные элементы в традиционных саамских украшениях и национальном костюме.

Аронссон в своих рассуждениях частично основывается на данных новых археологических раскопок, в том числе тех, что производились перед прокладкой железной дороги в муниципалитете Хапаранда. Археологи тогда нашли предметы возрастом в две тысячи лет и следы нового типа поселений, в которых происходило производство железа.

Мне совсем не сложно представить, как 1500–2000 лет назад с востока пришли люди и принесли с собой и саамские языки, и производство металла. Это не противоречит открытию Ульфа Юлленстена, согласно которому гаплогруппа Z возникла примерно в то же время. Кстати, Y-хромосомы многих саамов-мужчин свидетельствуют о родстве с восточными группами. Почти половина всех прошедших ДНК-анализ саамов-мужчин принадлежит к группе N3, распространенной в Сибири и у народностей, говорящих на финно-угорских языках. А вот в Западной Европе эта гаплогруппа редка.

Вникнув в суть дела, я понимаю, что у меня в митохондриях нет особых мутаций, которые называются «саамским мотивом». Они входят в подгруппу U5b1b1 – U5b1b1а. Я же принадлежу к другой, гораздо более редкой сестринской группе.

Поначалу в Family Tree DNA сумели найти всего пять человек в мире, входящих в ту же маленькую сестринскую группу, что и я.

Двое из них – американцы норвежского происхождения. Логично, учитывая, что мои предки происходили из западно-шведской провинции Вермланд, расположенной всего в нескольких десятках километров от норвежской границы. Эти двое американцев, судя по всему, являются довольно близкими родственниками, хотя никакими письменными источниками это не подтверждается. Но их и моя линии разошлись несколько тысяч лет назад.

Еще три человека, с которыми у меня произошло совпадение, проживают в Испании и Португалии. Это немного странно, однако причина может быть в том, что именно здесь во время ледникового периода возникла гаплогруппа U5b1b1. Многие ее носители ушли на север, но были и те, кто остался на юге.

Через несколько месяцев появился еще один человек. Недалеко от Стокгольма обнаружилась женщина, чья митохондриальная ДНК ближе к моей, чем у испанцев и двух американцев. Нас разделяют всего несколько шагов, что может соответствовать паре тысячелетий. Ее муж увлечен генеалогическими изысканиями и послал пробу в FTDNA. Услышав о нашем родстве, он еще порылся в церковных метриках и нашел старейшую родственницу жены по материнской линии – некую Маргарету Нильсдоттер, умершую в 1687 году в Буртреске. Это местечко в Вестерботтене, известное, среди прочего, тем, что там обнаружили самые древние в мире лыжи – так называемые «лыжи из Кальвтреска», которым 5200 лет.

Буртреск! Может быть, там и найдутся следы моего саамского происхождения, подумала я. Но в церковных книгах не говорилось, что Маргарета Нильсдоттер была саамкой.

Моя линия родства разделилась с линией носителей «саамского мотива» несколько тысяч лет назад. Может быть, даже десять тысяч лет назад – точно никому неизвестно. И древние саамы, и мои прародительницы много тысяч лет жили в Скандинавии. Может быть, они пришли туда сразу после таяния ледяного щита. У человека, увлеченного составлением своего генеалогического древа, от таких мыслей дух захватывает. Однако не стоит забывать, что все эти факты имеют чисто исторический интерес и никак не влияют на решение вопроса о саамской идентичности и их статусе коренного народа.

«Саам или не саам – решает не генетика», – подчеркивает Чель-Оке Аронссон.

Причины того, что конвенция ООН рассматривает саамов как коренной народ, кроются в событиях последних нескольких столетий. Именно тогда шведские государственные власти захватывали территории, которые саамы считали своими. Жестокость, с которой это иногда происходило, вызывала ответную реакцию.

Главной проблемой в XVII веке – с точки зрения государства и протестантской церкви – было то, что саамы не христиане, объясняет Чель-Оке Аронссон. Их считали язычниками. Шведские власти отправляли к саамам миссионеров и священников. Представители власти изымали у шаманов главный инструмент – бубны – и разоряли места проведения ритуалов. Одного из нойд казнили как колдуна.

В XVIII веке отношения между шведскими властями и саамами несколько улучшились. Карл фон Линней в своей книге «Путешествие в Лапландию» с энтузиазмом рассказывает о встрече с саамами. Он обращает особое внимание на то, как здоровы и бодры саамские старики по сравнению с шведскими крестьянами.

Но налоговое бремя становилось все тяжелее, к тому же власти ограничивали права саамов. Им полагалось придерживаться образа жизни, который считался традиционным, пасти оленей и жить в горах, чтобы не составлять конкуренции шведским крестьянам. Бывали времена, когда саамам запрещалось жить в четырехугольных домах – только в круглых чумах – и иметь больше пяти коз.

Конечно, между шведскоговорящим и саамским населением постоянно происходил обмен. Люди женились, у них появлялись дети. Многие саамы стали заниматься сельским хозяйством.

Но в конце XIX – начале XX века шведский колониализм снова заявил о себе. Руда, лес и гидроэнергия приобрели огромное экономическое значение. В связи с этим расцвела пышным цветом расовая теория.

Расовая теория, расовая гигиена – важные и сложные главы в истории западноевропейских государств. Их худшим проявлением стал Холокост времен Второй мировой войны, когда планомерно уничтожались миллионы людей – по большей части евреев и цыган. Другое ужасное последствие – принудительная стерилизация, от которой в Швеции пострадали в первую очередь так называемые «бродяги».

Расовая теория основывалась на том, что люди принадлежат к разным расам, примерно как собаки и лошади, и смешение рас может оказаться губительным для «человеческого материала». Источником вдохновения для этих гнусных идей послужила генетика и новая биология, которая активно развивалась в начале XX века.

Идеи наследственности, которые Грегор Мендель разрабатывал в 1860-е годы, при его жизни не вышли за пределы Брно, а после смерти оказались забыты; о них вспомнили только на рубеже веков. А вот Чарльз Дарвин, современник Менделя, приобрел известность благодаря теории происхождения видов еще в 1860-е годы. Вспомнив в начале XX века об открытиях Менделя, биологи попытались соединить обе теории. И поначалу наломали немало дров.

Генетические законы Менделя быстро стали незаменимым инструментом в растениеводстве и разведении скота. Растения и животные, которые подвергались скрещиванию с учетом новых знаний, оказывались более плодовитыми, что было жизненно важно в обществе, где многие еще не имели возможности есть досыта.

На этом фоне постепенно стали получать популярность учения, согласно которым посредством генетики можно привести в порядок и человеческое общество. Не только чтобы предотвратить наследственные болезни, но и чтобы покончить с бедностью и преступностью, улучшить «род человеческий» в широких масштабах. Считалось, что с тех пор, как люди забросили сельское хозяйство и потянулись в города, они начали хиреть.

Этому весьма распространенному образу мысли были подвержены и социал-демократы, и консерваторы, и аграрии, и либералы – у всех были свои причины сказать «да» расовой гигиене.

Но стремление улучшить род человеческий шло рука об руку с очень старой идеей о «германской расе», которую многие в Германии и даже Скандинавии рассматривали как имеющую культурное превосходство над другими. Этот германский национализм вызревал еще с XVII века.

В 1922 году в Швеции, в Упсале, открылся Государственный институт расовой биологии. Это был первый в мире институт, который занимался расовой биологией, но ему суждено было иметь последователей. Одним из них стал Институт антропологии имени кайзера Вильгельма в Берлине, сотрудничавший с Йозефом Менгеле и сыгравший печальную роль во время Холокоста.

Вдохновителем и первым руководителем Института расовой биологии стал врач Херман Лундборг. Он с почти маниакальным упорством пытался классифицировать жителей Швеции, в особенности саамов. Работал он в основном в области физической антропологии. Он посвящал много времени измерению черепов и сравнению генеалогических схем, взятых из церковных метрик. Лундборг собрал данные сотен тысяч людей, в основном новобранцев, и пытался классифицировать их по группам: «германский тип», «саамский тип», «цыган» и «бродяга». Он надолго оставлял институт в Упсале и отправлялся на север Швеции для измерения саамов. С ним ездил фотограф, который снимал объекты изучения обнаженными: спереди, сзади и сбоку.

Лундборг утверждал, что у саамов черепа круглые и короткие, в то время как у германцев они удлиненные. Но сколько бы измерений Лундборг ни проводил, статистики, которая подкрепляла бы подобную схему, он так и не набрал.

В середине тридцатых Лундборга отправили на пенсию. Государственный институт расовой биологии получил нового директора – и совершенно иное направление работы: он сосредоточился на наследственных болезнях и таких широко распространенных заболеваниях, как туберкулез. В пятидесятые годы название учреждения изменилось на Институт генетики человека, позднее он стал называться Институтом медицинской генетики. Таким образом, институт прекратил заниматься измерением черепов и расовой биологией задолго до своего переименования.

Но Херман Лундборг не оставил своих классификаций. В 1938 году он стал почетным доктором в немецком Гейдельберге у ведущего нацистского идеолога расизма Ганса Гюнтера. С годами его антисемитизм усугубился – так, Лундборг считал, что работу Института расовой биологии тормозит еврейское влияние на прессу. Вскоре Лундборг открыто встал на сторону нацизма.

И он был не единственным, кто смотрел на саамов с расистской точки зрения. В 1947 году Шведское туристическое общество издало книгу под названием «Горные лопари Швеции». Текст был написан руководителем «лапландского отделения» Скандинавского музея, Эрнстом Манкером. Одна из первых глав называлась «Раса и характер». Чель-Оке Аронссон из саамского музея Айтте отказывается цитировать формулировки, настолько они для него оскорбительны. Но я хочу знать, какие тогда царили настроения. Я беру книгу в библиотеке Скандинавского музея и читаю среди прочего, что саамы считались «осколками самостоятельной ветви желто-белой расы», «не слишком красивой с точки зрения индоевропейцев». «Окольными путями» можно заманить «этот народ оленеводов туда, куда нужно», – констатирует Манкер. Да, лапландцы, согласно Манкеру, отличаются сообразительностью и живостью, но они «непостоянны и склонны к бродяжничеству», а характер имеют «гибкий и услужливый».

Самая грубая по нынешним меркам формулировка связана с оценкой деловых качеств саамов. Он описывает их «хитрость и безудержное стремление к наживе» и цитирует слова своего знакомого: «Я лучше буду иметь дело с десятком евреев».

Книга вышла в свет через два года после окончания Второй мировой войны, когда уже никто, абсолютно никто не мог отрицать происходившего в те годы Холокоста.

Отношения между шведскими саамами и Шведским туристическим обществом не без причины остаются несколько натянутыми. И не без основания некоторые саамы с недоверием смотрят на генетиков, рассуждающих об их древней истории.

На раскопках стоянки Тогеруп в Сконе археологи обнаружили пласт, охватывающий период, который начался 8500 лет назад и продолжался 1700 лет. По этому слою можно судить, как появилось и несколько сотен лет развивалось первое поселение древней культуры конгемозе. Потом на триста лет все следы человеческой жизни исчезают. Похолодание, случившееся 8200 лет назад, не прошло бесследно, но конгемозская культура, похоже, погибла из-за наводнения примерно в то же время, что и Доггерленд.

Спустя триста лет возникает культура нового типа – культура эртеболле.

В более древний – конгемозский – период жизнь была легче. Жесткая конкуренция за природные ресурсы еще не началась. Людей было немного. Еды всем хватало, и у людей был досуг. Они могли посвящать время изготовлению красивых вещей из отличного кремня, кости, рога, дерева и растительных волокон. Детям приходилось проводить много времени в «кремневых школах», чтобы стать умелыми ремесленниками. Об их ученичестве свидетельствуют незаконченные предметы, которые они после себя оставили.

По словам южно-шведских археологов, остатки костей, найденные на стоянке, свидетельствуют о том, что во время культуры конгемозе охота велась осознанно и выборочно. Охотники выбирали самых молодых или самых старых оленей, чтобы будущим поколениям было на кого охотиться. Единственными постройками в поселении были простой длинный дом и пара круглых юрт.

В более поздний период, во времена культуры эртеболле, стоянка напоминала большую деревню, в которой жили сотни людей. Здесь было несколько прочных домов. В ручье – целая система ловушек, сконструированных из жердей и палок для ловли угря и другой рыбы.

Люди, кажется, охотились без разбора на все, что можно съесть. Олени – хоть старые, хоть молодые. Ежи и белки – тоже неплохо. Орудия из кремня, кости и рога производятся быстро и кое-как. Значение имеет только функциональность; эстетика и совершенство исполнения никого не интересуют.

На стоянке обнаружен скелет ребенка. Стрела попала ему в спину. Стрелял то ли житель этой деревни, то ли представитель враждебного племени. Так или иначе – жить стало тяжелее, чем прежде. Но было одно новшество, которое сильно упростило жизнь.

В быту людей появилась глиняная посуда.

В главе «Мамонты из Брно» я рассказывала, что древние жители Дольни-Вестонице делали фигурки из глины, которые потом бросали в огонь – то ли в ходе религиозного ритуала, то ли просто для забавы. Это было 30 000 лет назад. Но сделать целый глиняный горшок, в котором можно варить еду, – совсем другое, гораздо более трудное дело.

Старейшие из известных нам сегодня керамических сосудов были обнаружены в Восточной Азии. На момент написания этой книги самые старые глиняные черепки были найдены в китайской пещере Сяньженьдон. Им около 20 000 лет; значит, их изготовили в самые тяжелые времена ледникового периода. Другие находки показывают, что люди из пещеры Сяньженьдон вели жизнь охотников и собирателей. Очень старые черепки, оставшиеся от глиняных горшков, были найдены в Сибири, на берегах реки Амур, и в Японии.

Старейшая известная нам японская керамика относится к культуре дзёмон. Самой ранней находке около 15 000 лет. Археологи исследовали подгоревшие остатки еды, оставшиеся на черепках. Содержание изотопов в этих остатках показало, что в горшках эпохи дзёмон готовили главным образом рыбу и мясо морских млекопитающих. Но горшки нашли далеко от морского берега. Можно предположить, что древние гончары с японских островов ловили рыбу – угря или лосося, – которые поднимались по рекам на нерест, клали рыбу в горшок и варили над огнем, готовя древний вариант ухи.

Раньше многие археологи считали, что искусство делать глиняные горшки возникло вместе с переходом к земледелию. Но это не так. Находки из пещеры Сяньженьдон на 10 000 лет старше, чем первое земледельческое хозяйство в этих местах. А японские горшки эпохи дзёмон использовались – совершенно очевидно – не земледельцами, а охотниками и рыболовами.

Более актуален вопрос о том, кто первым придумал делать горшки из глины. Были ли это жители Сибири, Китая или Японии? Научились ли этому искусству первые земледельцы Ближнего Востока у восточных азиатов или африканцев – или сами стали делать глиняную посуду? Археологи пока не пришли к единому мнению. Некоторые считают, что гончарное искусство зародилось в каком-то одном месте и оттуда распространилось дальше, другие думают, что люди начали производить горшки в разных местах независимо друг от друга.

Во всяком случае, нам известно, что в Дании и на юге Швеции в Сконе первая глиняная посуда появляется во времена культуры эртеболле, около 6700 лет назад. Анализ находок свидетельствует, что именно там в пищу впервые стали добавлять приправы.

Сосуды культуры эртеболле были большими, с длинными заостренными донышками. Они отлично подходили для того, чтобы варить рыбный суп на много человек. Благодаря заостренному дну еда не пригорала.

На черепках из Дании и северной Германии исследователи обнаружили микроскопические семена чесночницы – растения, родственного горчице, чьи семена имеют пряный вкус.

Раньше археологи связывали использование пряностей (как и глиняной посуды) с переходом к сельскому хозяйству. Считалось, что охотники и собиратели жили примитивно, думали только о том, как бы набить живот, и не имели ни времени, ни сил, чтобы разнообразить впечатления, например используя пряности, которые делают пищу вкуснее, но питательной ценности не имеют. Сейчас мы можем отказаться от такого представления. Старейшее в мире блюдо с приправами – это скандинавский рыбный суп, сдобренный душистыми семенами чесночницы.

Среди керамики культуры эртеболле есть маленькие низкие сосуды – вероятно, их использовали как светильники. Они похожи на каменные светильники мадленской культуры, при свете которых мадленские люди создавали наскальные рисунки. В светильниках обоих типов есть углубление для жира. Фитиль из растительного материала окунали в жир и поджигали.

Можно утверждать, что охотники Северной Европы использовали керамику около 6700 лет назад. Вопрос в том, как именно пришло к ним гончарное искусство. Распространилось оно из Восточной Азии напрямую, через охотников, живших на территории современной России? Некоторые археологи считают, что да. Ученые старшей школы полагают, что керамика пришла с Ближнего Востока, от людей, которые уже начали заниматься сельским хозяйством.

Обсуждение этого вопроса с российскими археологами показало, что оба лагеря в чем-то правы.

Старейшие из известных на сегодняшний день керамических изделий в Восточной Европе были сделаны около 8900 лет назад и обнаружены во время раскопок в Ракушечном Яре. Стоянка располагается у нижнего течения Дона, всего в нескольких десятках километров от впадения реки в Азовское море. Древние жители Ракушечного Яра уже в то время занимались одомашниванием коров и овец. Дома и каменные орудия походят на те, что использовали земледельцы Ближнего Востока по другую сторону Черного моря.

От пастухов Ракушечного Яра умение изготавливать глиняные сосуды перешло к охотникам, жившим в европейской части России. Поначалу дело шло медленно. Российские археологи считают, что, когда глиняные сосуды только появились, они были статусными объектами и находили свое применение в культовых обрядах, а не в повседневном обиходе. Но со временем керамическая посуда стала активно использоваться в быту. Гончарное искусство распространилось далеко на запад и север и понемногу добралось до Балтийского моря.

Около 7000 лет назад глиняные горшки появились в Прибалтике и современной Финляндии, в том числе и на Аландских островах. Керамика такого типа называется гребенчатой – узор на внешней стороне процарапывали гребнем.

В Данию и на юг Швеции керамика эртеболле пришла около 6200 лет назад. В ней есть черты гребенчатой керамики, распространившейся сюда с востока, а также ленточной керамики, которую производили земледельцы на юге. Проще говоря, это гибрид восточной охотничьей и южной земледельческой керамики. Микст двух разных культур.

Как и те люди, которые будут пользоваться этими горшками.

Всего через несколько столетий после того, как в южной Швеции и Дании появилась первая керамика, здесь возникает сельское хозяйство.

Как именно это происходило, остается самым болезненным вопросом шведской археологии. И не только в Швеции, но и во всей остальной Европе. Я два десятка лет была научным журналистом – и не припомню, чтобы какой-нибудь другой вопрос заставлял ученых так горячо обсуждать своих идейных противников и новые открытия.

Еще в конце 1970-х годов доминировало представление, что охотники сами переучились в крестьян. Охотники, жившие на юге Швеции, начали понемногу приобретать разные земледельческие навыки: держать коров, овец и свиней, выращивать пшеницу и ячмень. Спустя какое-то время земледелие и скотоводство стало их главным источником пропитания. Чужаки не появлялись. Если какая-то миграция в связи с переходом к земледелию и происходила, то крайне незначительная.

Вот, например, какую картину рисовал учебник «Археология стран Севера», принятый к использованию в шведских вузах в восьмидесятые годы.

Раздел о первых земледельцах, помещенный в этом учебнике, в основном опирается на данные одной докторской диссертации 1984 года. В ней утверждается, что коровьи кости и остатки семян можно связать с культурой древних охотников, существовавшей 6200 лет назад.

Но эта датировка основывается только на последовательности слоев – так называемой стратификации. Это крайне ненадежный метод определения времени, так как предметы, оказавшись в земле, могут уйти глубже, а могут подняться выше.

В наши дни радиоуглеродный анализ стал гораздо легче и дешевле, чем в начале 1980-х годов. Новая датировка показывает, что предметы, описанные в диссертации, гораздо моложе, чем утверждалось. Те доказательства, которые в последние тридцать лет считались решающими для шведской историографии, больше не являются достаточно вескими.

Датский археолог Лассе Сёренсен основательно изучил данные о раннем земледелии в Швеции и Дании. Он ясно показал, что прежнее представление об охотнике, который самостоятельно переучивается на крестьянина, ошибочно. Оно основывается на недопонимании и просчетах. Черепки с отпечатками зерна отнесли не к той культуре и времени, а диких туров приняли за одомашненных коров.

Весной 2012 года было проведено исследование, которое стало поворотным пунктом в почти столетнем споре ученых не только в Швеции, но и во всем мире. Группа шведских археологов и генетиков опубликовала масштабный ДНК-анализ четырех скелетов возрастом около 5000 лет.

Статью напечатали в Science – одном из авторитетнейших естественно-научных журналов мира. Редакция журнала сочла новость столь значительной, что устроила пресс-конференцию в Упсале. Сотрудники журнала прибыли из США.

За все предыдущие годы моей работы научным журналистом Science проводила пресс-конференцию в Швеции лишь однажды. Поэтому и в этот раз я, конечно, отправилась в Упсалу, чтобы своими глазами увидеть, как Маттиас Якобссон, Андерс Гётерстрём, Ян Стуро и Понтус Скуглунд будут делать доклад о своем открытии.

Грандиозность события заключалась в том, что ученые смогли доказать существование генетических различий между земледельцем из западно-шведской провинции Вестергётланд и тремя другими людьми – охотниками на тюленя с острова Готланд.

Земледелец, которого назвали Гёк-4 по приходу Гёкхем, где его обнаружили, оказался генетически более тесно связан с жителями Ближнего Востока, чем со своими шведскими современниками-охотниками. Проще говоря, он вел свое происхождение откуда-то с территорий современной Турции, Сирии и Иордании.

Результаты подтвердили данные, полученные в последние годы немецкими учеными при анализе митохондриальных ДНК древних скелетов.

Шведы провели анализ ядерной ДНК с применением новейшей техники, и то, что они обнаружили такие большие генетические различия в Швеции, на самой периферии Европы, подтверждает тезис о том, что земледелие пришло в Европу вместе с жителями Ближнего Востока.

Один из ведущих шведских археологов Йоран Буренхульт тоже выступил на упсальской пресс-конференции, хотя сам в исследовании не участвовал. Он был редактором классической работы «Археология стран Севера». Теперь, спустя годы, он сообщил журналистам, что готов пересмотреть свои взгляды. ДНК-анализы убедили его, что сельское хозяйство пришло в Швецию с мигрантами.

А мне ко всему прочему было очень приятно узнать, что старейший (из числа тех, кто подвергся ДНК-анализу) шведский крестьянин происходит именно из западно-шведской провинции Вестергётланд. Гёкхем – поразительно красивое место, где и сегодня радуют глаз богатая растительность и тщательно возделанные поля.

Между прочим, моя прабабушка тоже родом из этой местности.

Итак, я уже знала, что моя бабушка Берта по прямой материнской линии происходит от древнейших охотников Европы. Ее – а значит, и моя – митохондриальная ДНК принадлежит к группе U5. До сих пор в этой книге речь шла о том, какой путь прошли наши прародительницы в Европе. Большинство исследованных останков показывают, что у многих древних европейских охотников была митохондриальная ДНК группы U. Например, у жителей норвежского Сёгне возрастом в 9500 лет – U5 и U4, 9200-летний человек со острова Стура-Карлсё – U4, жители Муталы, которым около 8000 лет, принадлежали к группам U5 или U2.

Но среднестатистический современный швед несет в себе наследство не только древних охотников, но и древних земледельцев. Может быть, моя бабушка по отцу Хильда происходила как раз из первых крестьян Европы?

Я решаю проверить ее митохондриальную ДНК. Бабушки уже нет в живых, умер и мой отец. Но ДНК Хильды есть у четырех моих двоюродных братьев и сестер, у детей двух моих кузин и у брата моего отца Андерса.

Дядя соглашается пройти ДНК-тест. Он отослал пробу, и через несколько недель мы получили ответ.

Так и есть. Митохондриальная ДНК Хильды принадлежит к группе Н. Эта гаплогруппа наиболее типична для первых земледельцев Европы. Крестьянин из Гёкхема, Гёк-4, тоже принадлежал к группе Н.

Если говорить точнее, митохондриальная ДНК моей бабушки с отцовской стороны относится к гаплогруппе Н1g1. Есть карта, на которой отчетливо видно распределение людей, принадлежащих к этой группе, по территории Европы: широкая полоса тянется по диагонали от греческих островов на юго-востоке до Великобритании на северо-западе.

«Вероятнее всего, это результат распространения земледелия», – комментирует карту немецкий исследователь ДНК Вольфганг Хаак, ныне работающий в Австралии.

Я понимаю, что пришла пора навестить древнюю родню бабушки Хильды, и собираюсь в путешествие к первым европейским земледельцам.

Больше всего мне хотелось бы отправиться в Сирию. Там обнаружены самые старые из известных земледельческих поселений.

Но в Сирии бушует война. О журналистских командировках и думать нечего. Двоих моих коллег, приехавших в страну, похитили, и выбраться им удалось с большим трудом. Сотни тысяч людей убиты. Большинство населения бежало из страны. В соседних странах счет беженцев идет на миллионы. Многие сирийцы приезжают и в Швецию. За всю историю человечества люди редко отправлялись в изгнание в таких масштабах.

В условиях подобной человеческой катастрофы странным кажется продолжать археологические изыскания. Но к жертвам войны стоит отнести и некоторые величайшие объекты культурного наследия человечества. В СМИ мелькают репортажи о том, как очередная ценная находка была уничтожена или продана в интернете за баснословную цену, а на вырученные деньги кто-то купил оружие.

Как раз когда я уже бросила всякую надежду получить результаты ДНК самых древних сирийских земледельцев, я узнала об одном исследовании. О нем летом 2014 года написала группа испанских ученых. Эти ученые совместно с сирийскими коллегами долгие годы вели раскопки в регионе. Сезон 2010 года оказался последним, из-за войны раскопки свернули. Но некоторые ископаемые кости и зубы успели попасть в барселонскую лабораторию, и ученые несколько лет проводили их анализы.

Места раскопок называются Телль-Халула и Телль-Рамад. Одно из них расположено на берегах Евфрата поблизости от турецкой границы, другое находится недалеко от столицы Сирии Дамаска. Находки из обоих курганов дают представление о ранних фазах развития сельского хозяйства, еще до того как в этих краях появилась глиняная посуда. Древнейшие останки, из которых взяты пробы, принадлежат людям, жившим более 10 000 лет назад. Ученые пытались провести ДНК-анализ 63 скелетов, но исследовать удалось только пятнадцать из них.

У двух из этих пятнадцати оказалась митохондриальная ДНК гаплогруппы Н – той же, что у моей бабушки Хильды и у крестьян из вестергётландского Гёкхема. У большинства – гаплогруппа К. У некоторых встречается N и HV, и еще у двоих – гаплогруппы, имеющие сегодня широкое распространение на Аравийском полуострове и в Африке и не попавшие, судя по всему, в Европу с первыми земледельцами.

Конечно, гаплогруппа Н могла быть еще у европейских охотников ледникового периода, особенно на востоке Европы. На это указывают результаты нескольких ДНК-анализов. Но то, что в современной Европе Н – самая частая митохондриальная группа, может объясняться только распространением сельского хозяйства. Почти половина европейского населения – носители митохондриальной ДНК гаплогруппы Н. Большинство этих людей может – как и моя бабушка Хильда – считать свое происхождение по материнской линии от первых в истории человечества крестьян, которые жили на территории современной Сирии.

Я отправляюсь на Кипр. В отличие от поездки в Сирию, это безопасное и приятное путешествие. Да и с чисто научной точки зрения Кипр – хорошая альтернатива. Весь остров – словно большая лаборатория для изучения древнейшего земледелия. Здесь можно проследить его развитие шаг за шагом.

На материке, где земледелие стало развиваться раньше всего, ученым трудно понять, были ли семена, бобовые, козы и овцы дикими или выведенными в домашних условиях. Надо сотни лет возделывать землю и разводить животных, прежде чем у них появятся черты, характерные для одомашненных животных и культурных растений.

На Кипре этой проблемы не существует. Потому что первые киприоты прибыли на Кипр на лодках. И привезли с собой все необходимое, чтобы вести сельское хозяйство.

Почти как в библейской легенде о Ноевом ковчеге.

В Первой книге Моисеевой Ной спасается от потопа – дождя, который шел сорок дней и сорок ночей и затопил всю землю. Бог призвал его построить огромный корабль – ковчег – и привести на него зверей: по семь пар чистых животных и по паре нечистых.

Можно найти много причин, по которым первые киприоты решили оставить свои дома на берегах Евфрата и пуститься в долгое и опасное путешествие по морю.

Одна причина – наводнение, ставшее следствием ливня, совсем как в Книге Бытия. Сразу после окончания ледникового периода уровень моря повысился и во многих местах, в том числе на севере Сирии, усилились осадки. Дождь упростил первым крестьянам обработку земли, но в какой-то момент воды стало слишком много.

Люди могли решиться покинуть свои дома и потому, что район оказался перенаселенным. Одним из следствий перехода к земледелию стало уменьшение детской смертности. Население быстро росло, а это вело к конкуренции и новым конфликтам.

А может, первыми киприотами двигали любопытство и дух авантюризма.

Так или иначе, мы можем констатировать, что они посадили в лодки свиней, собак, кошек, коз, овец и, может быть, коров. И даже оленей и лисиц, которых потом выпустили, чтобы было на кого охотиться. Вероятно, они выбирали молодняк, который занимает меньше места на корабле. Взяли и семена пшеницы, стручки гороха и нута. (А вот доказательств того, что у них с собой была виноградная лоза, как у библейского Ноя, не имеется. Вино появилось на Кипре лишь несколько тысячелетий спустя.)

По всей вероятности, переселенцы знали, как построить надежное судно и как управлять им. От северных берегов Сирии до ближайшего мыса на Кипре больше восьмидесяти километров по морю.

Некоторые ученые считают, что эти люди владели искусством плавания под парусом. Но наиболее распространенной является гипотеза, согласно которой они гребли, сидя в открытых лодках-долбленках.

Интересно, что это морское путешествие у восточных берегов Средиземного моря по времени совпало с развитием кораблестроительного искусства у жителей Скандинавии, которые впоследствии, как я уже рассказывала, заселили шведское и норвежское западное побережье. Но подвиг первых киприотов восхищает еще больше: ведь они вышли в открытое море. Путешествие заняло у них, видимо, около двадцати часов.

На Кипре переселенцы смогли дополнить привезенный с собой посадочный материал ячменем и чечевицей, которые росли по всему острову. С диких деревьев они рвали фисташки, фиги, маслины и сливы. Каменные орудия труда и предметы культа были у них в багаже. Но очень скоро они обнаружили на острове отличный кремень.

Я посещаю несколько раскопок, которые ведутся на Кипре; больше всего меня поражает Хирокития. В 1998 году ее включили в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Подобно большинству доисторических поселений, виденных мною, Хирокития очень красиво расположена: на южном склоне, прямо над рекой. В нескольких километрах вдали виднеется море.

Здесь было довольно большое поселение, тесно застроенное маленькими круглыми домиками и окруженное высокой и широкой каменной стеной. Круглые дома красиво светились на солнце белыми стенами, которые раньше, возможно, были расписаны красным узором.

Археологи и местные ремесленники реконструировали несколько домов и даже часть стены. Они применяли традиционные техники киприотов, бывшие в ходу еще в XX веке: внешние стены и фундаменты из известняка и строительного раствора, стены – из высушенного на солнце кирпича, глину для которого смешивали с резаной соломой, и плоская, крытая торфом крыша.

Такая техника сохранялась почти без изменений десять тысяч лет, если не считать того, что со временем дома стали четырехугольными. Местные жители с воодушевлением рассказывают, как хорошо круглые дома подходят для здешнего климата: торфяная крыша и необожженный кирпич отлично защищают от солнца и жары.

Красиво сложенная из известняка лестница ведет к проему в стене. Это – вход в деревню. Так жители могли видеть, кто уходит, а кто приходит. Только неясно, зачем им понадобилось за этим следить. Вроде бы в то время не происходило никаких военных действий. Население Кипра было малочисленным. Один археолог обратил мое внимание на то, что стена расположена с западной стороны поселения. Возможно, ее задача – защищать от сильных ветров, а не от соседей-врагов. Или эта стена не давала овцам, козам и свиньям заходить в дома.

Я прищуриваюсь, пытаясь представить себе, как могло выглядеть селение, когда в нем жили люди.

На открытых дворах между домами горят костры. Группки женщин сидят во дворах, толкут что-то в больших ступках. Я обращаю внимание на женщину средних лет, которая растирает что-то круговыми движениями. Она маленькая и хрупкая, с тонкими чертами лица, с карими глазами и каштановыми волосами. Как она похожа на бабушку Хильду! Рядом с ней мурлычет кот.

Повсюду бродят большие, длинноногие коты. Люди, похоже, относятся к ним с уважением, если не с почтением. Собаки тоже есть, но они какие-то мелкие. А еще здесь много детей.

С поля за стеной доносятся крики и голоса. Мне кажется или их речь напоминает современный баскский язык? Люди на поле стоят, низко склонившись к земле. Они жнут колосья большими серпами. На горе я вижу стадо овец – их зорко стерегут двое пастухов со своими собаками.

Заходить в реконструированные дома Хирокитии нельзя, но можно заглянуть в них через дверной проем. Окна представляют собой открытые широкие щели. Свет красиво падает на выгнутые выбеленные стены. В одном доме в полу – могила. Скелет лежит в позе эмбриона, придавленный большим тяжелым камнем.

В этих круглых домиках живые и мертвые жили вместе. По мнению археологов, тяжелый камень на груди должен был не дать мертвецу подняться снова.

Я спрашиваю археолога Кэрол Маккартни, которая многие годы живет и работает на Кипре, почему жители делали свои дома круглыми.

– А почему нет? – отвечает она. – Почему мы сейчас строим четырехугольные дома?

Вопрос, конечно, обоснованный. Сначала я думала, что круглые дома из камня и кирпича просто воспроизводили круглые палатки. Такие палатки есть у всех кочевых племен: несколько шестов ставятся в круг и соединяются наверху, а потом вся конструкция покрывается шкурами, листьями, корой или еще каким-нибудь подручным материалом. Наверняка предки первых крестьян тоже ставили круглые палатки, и поэтому первые киприоты решили строить круглые дома просто по традиции.

Но потом я прочитала статью ученых Иана Кёйта и Билла Финлейсона, которые работают в Иордании, и у меня в голове что-то щелкнуло. Я вспомнила, что в Швеции и сейчас есть круглые постройки. Их много в сельских местах.

В круглых силосных башнях фермеры хранят зерно. Круглые дома ранних крестьянских культур тоже могли быть подобием силосных башен.

Во многих домах Хирокитии и других ранних земледельческих поселений Кипра я видела следы двух каменных цоколей. На них, по мысли археологов, должна была лежать деревянная платформа. Эти платформы предназначались для того, чтобы хранить зерно и защищать его от сырости, плесени и мышей.

Кэрол Маккартни думает, что первые каменные дома имели функцию хранилища. Возможно, жили здесь не круглый год, считает она. В разгар лета некоторые могли спускаться к морю, рыбачить и устраивать на берегу временные жилища, от которых ничего не осталось.

И вряд ли люди оставались в доме после того, как хоронили там мертвеца, указывает Маккартни. Скорее всего, они хоронили тело в полу, а потом покидали дом не менее чем на год, дожидаясь, пока не выветрится запах и не останется один скелет.

Исследователи Иан Кёйт и Билл Финлейсон делают еще более смелое предположение. Они полагают, что эти круглые дома в первую очередь служили складами зерна и играли важную роль при переходе древних людей от охотничьего образа жизни к крестьянскому.

Иан Кёйт и Билл Финлейсон исследовали несколько древних поселений в Иордании, наиболее важным из которых является Баб эд-Дра, расположенное в южной части Иорданской долины, возле Мертвого моря. Поселение было обитаемо как раз в тот период, когда люди на Ближнем Востоке начали переходить от охоты и собирательства к возделыванию земли.

В Баб эд-Дре археологи обнаружили несколько небольших строений – круглых и овальных. Они были сложены из камня или необожженного кирпича и частично углублены в землю. В некоторых домах явно жили люди. Но были и круглые постройки, которые, судя по всему, служили зернохранилищами. Самой старой их них около 11 300 лет.

Баб эд-Дру отделяет от Хирокитии тысяча с лишним лет, но и здесь пол в зернохранилищах был приподнят на каменные цоколи. В некоторых случаях пол был наклонным, что неудобно для жизни, но практично, когда имеешь дело с зерном. Поблизости от домов археологи обнаружили множество семян ячменя и овса, каменных ступок и укрепленных глиной плетеных емкостей для хранения зерна.

Развалины таких же зернохранилищ встречаются еще в нескольких местах вдоль реки Иордан, на севере Сирии и на юго-востоке Турции.

Ничто не указывает на то, что жившие в Баб эд-Дре люди сами выращивали зерно. Вероятно, они, как и предыдущие поколения, собирали его. Искали дикие ячмень и овес, росшие на склонах горы, срезали стебли кремневыми орудиями и приносили снопы в селение. Там они делили пищу, как было принято у охотников и собирателей.

Отличие от прежних поколений состояло в том, что жители эд-Дры научились хранить зерно. Поэтому им не надо было часто переходить с места на место. Они могли позволить себе жить оседло. Когда дети избавились от постоянных, сопряженных с трудностями переходов, у них появилось больше шансов на выживание. Население росло. Начали проявляться первые признаки частной собственности и классового общества.

По словам Иана Кёйта и Билла Финлейсона, умение хранить зерно послужило важным фактором на пути к земледелию. Ученые называют первые зернохранилища «дверью в цивилизацию».

А у двери сидел сторож.

Как только люди научились собирать и хранить большие объемы зерна, в хранилища тут же пришли мыши. А за мышами пришли кошки.

У людей были все причины радоваться, когда кошки начали охотиться на мышей, уничтожавших запасы зерна. Конечно, они изо всех сил стремились удержать кошек в поселении: кормили их, играли с котятами и даже забавляли взрослых кошек – в той степени, в какой взрослые кошки подпускали к себе людей.

Сегодня кошка – самое обычное домашнее животное. Домашние кошки состоят в близком родстве с дикими, Felis silvestris. ДНК-исследования показывают, что домашние кошки во всем мире восходят к той разновидности Felis silvestris, которая живет на Ближнем Востоке.

Составить генеалогическое древо всех домашних кошек мира необычайно трудно, потому что домашние кошки часто убегают и скрещиваются с местными дикими кошками. Но в 2007 году было проведено большое исследование, в ходе которого ученые сравнили ДНК почти тысячи диких и домашних кошек со всего мира. Результаты показали, что ближайший дикий родич домашней кошки живет в наши дни в отдаленной пустыне на Ближнем Востоке.

Значит, кошка происходит из пустыни. Даже сейчас многие домашние кошки сохраняют естественный камуфляж: они песочной или серой масти, с полосатой спинкой.

Долгое время самые древние сведения о кошках были из Египта эпохи фараонов. В 1940-х годах в гробнице наместника Бакета III была обнаружена настенная роспись возрастом в 4000 лет. Она представляла собой кошку, которая бросается на крысу. В гробнице был еще алебастровый сосуд того же времени, искусно сделанный в виде кошки, с глазками из горного хрусталя и меди.

В Абидосе ученые нашли 17 полных кошачьих скелетов; по всей видимости, кошек принесли в жертву около 4000 лет назад. А совсем недавно бельгийские археологи обнаружили в Египте еще более старое захоронение со скелетами кошек – судя по всему, домашних. Их похоронили около 6000 лет назад.

В последующие тысячелетия в Египте процветал самый настоящий культ кошек. В виде кошек изображали некоторых египетских богинь. Наиболее известна Бастет, которая символизирует материнство, а по некоторым данным – плодородие и сексуальность.

Служители храмов начали разводить кошек, что превратилось в самый настоящий бизнес. Пришедший в храм человек покупал кота, которого умерщвляли и мумифицировали. Потом молящийся приносил мумию кота в жертву богам. Под храмами тянулись подземные коридоры с полками в стенах; на полках и хранились жертвенные дары. В храме в Басте при раскопках обнаружили несколько сотен тысяч кошачьих мумий.

Греческий историк Геродот около 2450 лет назад описывал, что люди в долине Нила поклоняются Бастет, устраивая многолюдные процессии и купания в Ниле, выпивая огромное количество вина и принося в жертву кошек.

Нет ничего странного в том, что христианство часто связывало кошку с дьяволом. Ранние христиане знали, насколько широко распространен культ кошек.

Относительно недавно на Кипре французские ученые сделали находку, которая отодвинула историю домашней кошки на несколько тысяч лет назад.

Первые поселенцы, приплывшие на Кипр, привезли с собой и собак, и кошек. Дикие кошки на острове не водились.

Древнейшим кошачьим костям на Кипре 10 600 лет. Но самая важная находка сделана в селении Силлурокамбос; этим останкам 9500 лет. Человек и кот лежат каждый в своей могиле, в 40 сантиметрах друг от друга.

Человеку было около тридцати или чуть больше. Пол установить не удается. Он или она получил(а) необычайное множество дорогих погребальных даров: раковины, подвеску из камня, кусок охры и несколько изделий из кремня. В небольшом углублении возле могилы лежали еще 24 раковины.

Коту ничего для загробной жизни с собой не дали. Но его явно положили в специально вырытую, довольно большую могилу, а потом засыпали землей. Это было длинноногое крупное животное – размером с тех диких котов, что живут на Ближнем Востоке. Умер он примерно восьми месяцев от роду. Возможно, его умертвили в связи со смертью человека, погребенного в соседней могиле.

Французские ученые считают, что эти две могилы доказывают существование тесной связи между человеком и кошкой. Это не вопрос чисто практической пользы, которую кошка приносит человеку, ловя мышей. Кошка была священным животным.

Предположение об особом статусе кошки подтверждают и фигурки из камня и глины, найденные в ранних земледельческих поселениях на Кипре, в Израиле, Турции и Сирии. В Силлурокамбосе тоже была обнаружена каменная фигурка кошки – старше, чем кошачья могила.

Возможно, человек в той могиле был шаманом, служителем или служительницей культа, чьим тотемным животным и помощником был кот. А какое-то из зернохранилищ по совместительству являлось храмом.

На юго-востоке Турции и в северной Сирии археологи обнаружили круглые большие постройки из камня, стоящие посреди деревни. Они были значительно больше жилых домов – до десяти метров в диаметре, и археологи – так же как в иорданской Баб эд-Дре – решили, что это зернохранилища. В стенах и полу находились клады ценных предметов – кремневых орудий, раковин и бусин. Очевидно, строения служили местом проведения ритуалов. То есть были древними храмами.

Древнейшее из известных поселений на Кипре называется Климонас. Люди начали перебираться туда уже около 10 800 лет назад. С собой они привезли зерна пшеницы. В лодках переселенцев были собаки и кошки – это видно по ископаемым костям, которые находят при раскопках. В центре деревни тоже имеется большая круглая постройка. Кремневые орудия, которыми пользовались переселенцы, судя по их виду, создавали мастера, жившие на севере Сирии.

Что же касается сближения кошки и человека, то не исключено, что здесь инициатива принадлежала кошке. Как и в истории с собакой. Выше я говорила: многие ученые считают, что не мы приручили собаку, а она нас.

Общение кошки и человека в еще большей степени происходит на условиях кошки. Кошки в некоторых важных пунктах отличаются и от собак, и от большинства других домашних животных.

Почти все остальные домашние животные изначально стайные. Поэтому им легко встроиться в иерархию. Пример – социальные структуры, царящие в курятнике, на скотном дворе и в семье.

Но дикие кошки живут сами по себе; они в большей степени одиночки, которые сходятся друг с другом, лишь когда приходит пора спариваться. Одиннадцать тысяч лет совместной жизни с человеком лишь частично изменили эту черту кошачьего характера.

Собаки и другие домашние животные подверглись генетическим изменениям, которые сделали их более ребячливыми. Они словно задержались в развитии и стали физически и психически больше похожи на детенышей: круглее, упитаннее, веселее и игривее; сделались менее серьезными и агрессивными.

А вот кошки генетически не слишком изменились со времен жизни в ближневосточной пустыне. Они так и остались взрослыми. Они в гораздо большей степени, чем другие животные, сохранили черты своих диких родичей.

Можно ли вообще рассматривать кошку как домашнее животное? Многие ученые употребляют термин «полуодомашненное животное». Одомашнивание, доместикация – научный термин для животных и растений, которые были приспособлены для человеческих нужд.

В ноябре 2014 года международная научная группа опубликовала результаты сравнения ДНК домашних и диких кошек. Ученые обнаружили 13 генов, которые явно различаются. Эти гены изменились у кошек, которые жили в обществе человека последние 11 000 лет. В первую очередь это гены, которые влияют на мозговую деятельность, на чувство страха и систему вознаграждения. Домашние кошки, похоже, способны лучше видеть в темноте – возможное следствие того, что они охотились на мышей в темных амбарах.

Выводы ученых таковы: кошки, которые не боялись, что их станут гладить и играть с ними, имели больше шансов выжить рядом с человеком. Дикие коты начали приходить в человеческие поселения в поисках пищи, не в последнюю очередь – мышей, забиравшихся в зернохранилища. Уже тогда преимущество было у храбрых кошек, которые не боялись человека. У кошек, которые позволяли почесать себя за ушком, дела пошли еще лучше. Рядом с человеком им было легче выживать и рождать здоровое потомство, из которого опять же выживали те котята, которые умели лучше приспосабливаться.

Так оно и шло. На сегодняшний день путь кошки к полному одомашниванию еще продолжается, и многие из них прошли его пока лишь наполовину.

Люди изобретали земледелие несколько раз в разных местах земного шара, независимо друг от друга. В Южной и Центральной Америке коренное население уже 10 000 лет назад возделывало кабачки нескольких сортов. Свиней в Юго-Восточной Азии одомашнили не меньше 8500 лет назад.

Но самые первые свидетельства существования сельского хозяйства обнаружены на Ближнем Востоке.

Просматривая научную литературу в поисках информации о колыбели земледелия, я наткнулась на интересный факт. К моему изумлению, она оказалась там, где началась эта книга: в районе, где люди современной анатомии скрестились с неандертальцами.

Половые сношения с неандертальцами могут показаться довольно своеобразным моментом нашей древней истории. Но это было начало нашей жизни за пределами Африки, и не исключено, что небольшой вклад неандертальцев позволил нам легче переносить жизнь в холодной Европе. Их «наследство» благотворно повлияло на наши иммунитет и пищеварение, кожу и волосы и помогло нам приспособиться к новым, более суровым условиям жизни.

Известно, что мы приобрели неандертальское «наследство» где-то на середине пути из Африки в Азию и Европу. Как говорят исследователи ДНК, это произошло около 54 000 лет назад, «где-то на Ближнем Востоке».

Поэтому я обратилась к израильтянину Оферу Бар-Йосефу, патриарху ближневосточной археологии, и попросила, если возможно, указать регион более точно. В качестве наиболее вероятного места он назвал Галилею. Именно там было достаточно ресурсов, чтобы прокормить и неандертальцев, и вновь прибывших современных людей: пресная вода, изобилие газелей и других животных для охоты, фрукты, орехи и другая растительная пища. А обнаруженный уже после нашего разговора череп подтвердил: 55 000 лет назад современный человек действительно жил в тех местах, всего в сорока километрах от неандертальцев.

Я выросла в христианской стране и была воспитана на рассказах о Галилее. В начальной школе мне много рассказывали о жизни Христа в этих краях. В Назарете Архангел Гавриил принес Марии Благую весть о том, что ей предстоит зачать дитя Святого Духа. На берегах Галилейского моря[19] Христос собрал своих первых учеников и явил им чудо: в сети рыбаков попало необычайно много рыбы.

Здесь же, на берегах Галилейского моря, найдены свидетельства самого древнего использования человеком в пищу хлебных злаков: пшеницы, ячменя и овса – еды, которая заложила основы европейского земледелия и цивилизации.

Древнее поселение Охало так хорошо сохранилось, что само по себе кажется маленьким чудом. Рыбацкий поселок возник здесь около 23 000 лет назад. Он состоял из нескольких простых овальных хижин, наскоро построенных из веток, листьев и травы. Между хижинами располагались несколько очагов.

Однажды в маленьком поселении начался пожар – и оно полностью сгорело. Почти сразу после этого сгоревшее поселение пострадало от наводнения. Для жителей деревни и то, и другое, конечно, было трагедией. Но 23 000 лет спустя пожар и последовавшее за ним наводнение выглядят почти неправдоподобной удачей. Огонь и глина законсервировали содержимое жилищ. У археологов появилась идеальная возможность реконструировать жизнь в Охало.

Так мы смогли узнать, что обитатели деревни питались в основном рыбой из озера, но в то же время охотились на газелей, оленей и птиц. Они собирали фисташки, миндаль, маслины и даже дикий виноград, земля давала им множество трав. Всего археологи обнаружили в поселении остатки примерно ста пятидесяти разных растений.

Самой важной находкой оказался большой плоский камень, зафиксированный на земле с помощью камней поменьше. Это – первая известная нам мельница. На ней жители Охало измельчали семена богатых крахмалом растений, растирая их небольшими камнями.

Израильские ученые исследовали микроскопические остатки крахмала на камне. Так они смогли установить, что на «мельнице» мололи полбу, ячмень и овес. Остатки этих зерен обнаружены на земле возле жернова, в хижинах и вокруг кострищ.

Конечно, на территории современных Италии, России и Чехии археологи находили и еще более древние маленькие примитивные ступки. Но «мельница» из Охало указывает на совершенно иные объемы употребления молотого зерна в пищу.

Люди из Охало вели жизнь рыбаков, охотников и собирателей. Их никоим образом нельзя рассматривать как земледельцев. Но именно у них мы впервые видим употребление злаковых в таких масштабах, которые потом смогли радикально изменить образ жизни человечества.

Благодаря особым обстоятельствам Охало оказалось как бы «законсервированным». Возможно, люди использовали дикие злаки в качестве дополнительного питания и в других местах, однако свидетельств этого не сохранилось. И как мы говорим, что неандертальские гены получены нами на Ближнем Востоке, так можем с довольно большой степенью уверенности сказать, что здесь же появились и первые земледельцы.

Многие ученые утверждают, что переход к земледелию был долгим процессом, растянувшимся во времени и пространстве по району, который из-за своей формы носит название Плодородного полумесяца. Он протянулся по долине Иордана, северной Сирии и юго-восточной Турции, вниз по долинам рек Тигр и Евфрат, до самых гор Загрос в современном Иране.

Другие считают, что процесс развития земледелия был быстрым и компактным, что все свершилось за несколько столетий в приграничных районах Сирии и Турции. Анализ ДНК и другие следы говорят скорее в пользу второй теории.

Первые явные свидетельства существования земледелия на Ближнем Востоке появляются с концом ледникового периода, около 11 500 лет назад. Возможно, это совпадение. Многим археологам крайне не нравятся попытки объяснять человеческое поведение изменением климата. Они предпочитают делать акцент на психологических и социальных моментах.

Но все же нельзя отрицать связь между изменением климата и началом занятий земледелием. Это видно при исследовании натуфийской культуры древних охотников. Представители данной культуры тысячелетиями жили на территории современных Иордании, Израиля, Палестины, Ливана и Сирии еще до появления следов земледелия.

Как представляется, представители натуфийской культуры вели полуоседлый образ жизни. В их поселениях сохранились остатки небольших круглых домов с укрепленным основанием, но эти дома были очень простыми, гораздо проще тех, что мы видим на Кипре и в других ранних земледельческих поселениях. Они больше походили на прочные хижины: простое каменное основание, стены не кирпичные, сверху – островерхие конструкции из веток, листьев и травы, а не укрепленные деревянными балками плоские торфяные крыши, которые появились через несколько тысяч лет.

Первый расцвет натуфийской культуры произошел за 14 500–12 700 лет до наших дней – как раз во время первого потепления после ледникового периода. Примерно тогда же в районе современного немецкого Оберкасселя похоронили первую известную нам собаку, вместе с двумя моими родственниками из группы U5b1. Именно тогда потепление заставило северных оленей уйти на север, и охотники последовали за ними. На землю, которая сейчас называется Швецией, пришли первые гости, и процветал Доггерленд, лежащий сейчас на дне морском.

Первые в истории крестьяне имели то же происхождение, что и первые в истории охотники. Они принадлежали к той же группе людей, которые покинули Африку и скрестились с неандертальцами примерно 54 000 лет назад. Но прародительницы моей бабушки с материнской стороны оправились дальше в Сибирь и Европу, а предки бабушки с отцовской стороны – будущие земледельцы – остались где-то в районе Кавказа или Ближнего Востока. Эти две группы более 30 000 лет жили отдельно друг от друга, а потом снова встретились.

Прежде чем заняться сельским хозяйством, будущие крестьяне охотились на газелей, собирали миндаль, инжир и фисташки, срезали злаки – разные, в зависимости от того, где эти люди жили, – с помощью подобия кремневых серпов. В долине реки Иордан были обнаружены каменные ступки возрастом в 14 000 лет, люди натуфийской культуры измельчали в них зерна и другие продукты. И выглядят эти ступки так же, как их мраморная родственница, которая стоит на полке в моей собственной кухне.

12 700 лет назад люди натуфийской культуры пострадали от природных катаклизмов. Ледниковый период вернулся на тысячу лет – это похолодание носит название «поздний дриас». Климат снова стал гораздо холоднее и суше. В Северной Европе похолодало так, что людям пришлось покинуть территорию, которая сейчас стала Швецией.

На Ближнем Востоке проблемой оказался не столько холод, сколько засуха. Поголовье газелей, на которых в основном охотились люди натуфийской культуры, сильно уменьшилось. Стало меньше орехов, плодов и других растений.

Израильский археолог Офер Бар-Йосеф изучает эту эпоху более пятидесяти лет. Он считает, что на ухудшившиеся в позднем дриасе условия жизни натуфийцы отреагировали тремя способами. Одни снялись с насиженных мест и покинули земли, жить на которых стало трудно. Другие, напротив, стали склоняться к оседлости и принялись возводить стены и укрепления для защиты от конкурентов-соседей. А третьи начали выращивать злаки и бобовые, которые до этого собирали дикорастущими.

11 600 лет назад ледниковый период завершился окончательно. На некоторых территориях Ближнего Востока, особенно на самом севере Сирии и на юго-востоке Турции, теперь выпадало больше осадков. Зимы стали мягкими и дождливыми, а климат гораздо более предсказуемым. Это был поистине счастливый билет для тех, кто начал эксперименты с выращиванием злаковых. Для первых крестьян новый климат оказался идеальным.

Именно в это время появляются и украшения нового типа: высверленный диорит. Офер Бар-Йосеф полагает, что эти зеленоватые бусины указывают на формирование нового культа: их стали делать как подобие – и в честь – зеленых растений и всходов. Идея немного фантастическая и трудно доказуемая научно. Но красивая.

Существуют следы того, что ячмень в древности выращивали и в юго-восточных районах Плодородного полумесяца – в Иордании и в иранских горах Загрос. Но наиболее интересны для изучения переходной фазы места, находящиеся в северной Сирии и юго-восточной Турции. Ученые могут с уверенностью сказать, что в этих областях уже двенадцать тысяч лет назад существовала сеть контактов, протянувшаяся на много десятков километров – от юго-восточной Турции к долинам Евфрата в Сирии; еще через две тысячи лет она дотянулась до Иерихона в Иорданской долине и охватила Кипр. В частности, ученые опираются в своих выводах на находки обсидиана. Обсидиан, или вулканическое стекло, – твердый камень, из которого иногда изготавливали орудия труда. Изотопный анализ позволяет связать отдельные камни с вулканом, из которого они были добыты.

Группа французских и польских ученых под руководством ботаника Джорджа Уилкокса несколько лет назад опубликовала результаты последних исследований находок из поселения Телль-Карамель, расположенного на севере Сирии. Люди обитали там, когда закончилось похолодание позднего дриаса и началось последующее потепление.

Люди из Телль-Карамель ели миндаль, фисташки и что-то вроде вишни. Обнаружено много остатков полбы, чечевицы и гороха. Кроме того, ученые нашли виды растений, которые расценили как сорняки. Такие растения хорошо чувствуют себя на открытых пространствах, и их появление с большой вероятностью явилось результатом того, что обитатели Телль-Карамель возделывали землю мотыгами.

Пикантная деталь: дотошные ученые обнаружили большое количество мышиного помета. Когда люди начали хранить большие количества зерна, для мышей настала вольготная жизнь.

Мыши были истинным бичом. Они представляли угрозу для запасов зерна. И – что еще хуже – для пива.

Шел 1997 год. Я около года исполняла обязанности научного редактора «Дагенс Нюхетер», когда журнал Science опубликовал результаты революционного исследования о происхождении пшеницы. Даже сегодня я немного горжусь полосой раздела «Наука», которую мы выпустили в то воскресенье. Она была невероятно красивой, с акварельным изображением колосков дикой пшеницы, нарисованным лучшим шведским художником-ботаником Бу Моссбергом. «О диком происхождении пшеницы», – гласил заголовок. Это было одно из тех исследований 1997 года, которые открыли мне глаза на возможности ДНК-методик в изучении ранней истории человечества.

Группа немецких и итальянских ученых проанализировала ДНК полбы – одного из двух видов пшеницы, что выращивали первые крестьяне. Было исследовано множество растений – и культивированных, и диких, собранных на огромной территории от Турции до Ирана.

Когда они сравнили культурные варианты с дикой пшеницей, результаты отчетливо указали на небольшой регион в юго-восточной Турции. Он расположен на западном склоне горы Карачадаг, в нескольких десятках километров к западу от города Диярбакыр.

Главным в группе исследователей был биолог немецкого происхождения Манфред Хойн, ныне работающий в сельскохозяйственном университете норвежского города Ос. Хойн принадлежит к ученым, считающим, что первые культурные растения появились за очень короткий срок, может быть, лет за тридцать. Он утверждает, что происходило это в одном районе. В течение нескольких лет Хойн подвергался нападкам, особенно со стороны французских ученых, которые полагали, что окультуривание растений заняло гораздо больше времени и что охотники проводили свои сельскохозяйственные эксперименты на довольно обширной территории – от юга Иордании и Израиля до Ирана. Однако позднейшие и более детальные ДНК-анализы подтвердили гипотезу Хойна.

Американские и китайские исследователи изучили и другой сорт пшеницы, который выращивали первые крестьяне, – двузернянку, и установили, что она тоже родом из районов, близких к городу Диярбакыру в юго-восточной Турции.

Обычно говорят о семи растениях, которые входили в стартовый пакет первых крестьян. Три из них – зерновые: полба, пшеница-двузернянка и ячмень. Три – бобовые: чечевица, горох и нут. Седьмым растением был лен, который давал первым земледельцам и волокна, и богатые маслом семена. Инжир тоже относится к древним культурам, как и горошек (вика).

Обращает на себя внимание нут: его подвид, который начали культивировать, растет более ограниченно, чем другие растения из стартового пакета. Видимо, его первоначально выращивали там, где сейчас проходит граница между Сирией и Турцией.

Недавнее открытие показывает, что двузернянку, полбу и нут начали выращивать в одном и том же регионе. Оттуда посевной материал распространился по плодородным районам всего Ближнего Востока, где нередко происходило скрещивание этих культур с местными дикими сортами.

Район, из которого, согласно анализу ДНК, началось распространение двузернянки, полбы и нута, расположен неподалеку от рек Евфрат и Тигр. Оттуда всего несколько десятков километров до раскопок в Невалы-Чори (Турция), где археологи нашли древние следы культурных злаков. А если немного спуститься по Евфрату на юг, то окажешься там, где обнаружены еще более древние свидетельства сельского хозяйства: это сирийские Мурейбет, Абу-Хурейра, Джерф-эль-Ахмар и Дьяде.

Но особые надежды Манфред Хойн возлагает на раскопки, которые ведутся последние годы неподалеку от Гёбекли-Тепе в Турции. Он и многие другие археологи считают раскопки в Гёбекли-Тепе важнейшими за последние несколько десятилетий.

Расположенный на горе храмовый комплекс Гёбекли-Тепе был хорошо виден отовсюду. Здесь 11 600 лет назад проводили свои ритуалы древние охотники. Они ели мясо и костный мозг туров, газелей и диких ослов, о чем свидетельствует множество найденных поблизости расколотых костей этих животных.

Чтобы построить храм, охотникам пришлось потрудиться. Они возвели несколько больших круглых построек из известняка; изнутри вдоль стен тянулись скамьи. В стенах и во внутренних помещениях вмурованы огромные Т-образные валуны. На каменных колоннах высечены фигуры людей и животных, в том числе змей, скорпионов, кабанов, птиц, туров, медведей и лис. Еще там обнаружены небольшие каменные чаши с похожими узорами.

В соседних районах найдены остатки нескольких таких же круглых построек с большими колоннами. Но Гёбекли-Тепе – крупнейшее из них. В отличие от других подобных сооружений, в Гёбекли-Тепе нет ни жилых домов, ни источников воды. В этом месте люди собирались с определенной целью. Восходить на гору было делом долгим и трудным. Но сооружение, расположенное на возвышении, было видно со всех сторон.

В нескольких других местах по соседству археологи нашли такие же маленькие, тонкой работы каменные чаши, тоже украшенные изображениями змей, скорпионов, птиц, кабанов, туров, медведей и лис. Такие чаши находили и на турецкой стороне, в раскопках вроде Чайоню и Невалы-Чори, и в современной Сирии, в местах вроде Джерф эль-Ахмар, Телль-Абр и Телль-Карамель. Орудия труда и каменные пластины с подобными узорами тоже обнаружились по обе стороны границы.

Контакты людей, собиравшихся в Гёбекли-Тепе, были очень обширными. На это указывает обнаруженный во время раскопок вулканический обсидиан, доставленный из разных мест. Некоторые образцы происходят из Каппадокии в центральной Турции – района, расположенного в пятистах километрах к западу. Другие – с берегов озера Ван, что лежит в двухстах километрах к востоку от Гёбекли-Тепе. А некоторые образцы происходят из вулканов, расположенных в пятистах километрах к северу. Впечатляющий храмовый комплекс, с его круглыми святилищами и гигантскими колоннами, был, видимо, узловой точкой обширной сети. Немецкие археологи считают Гёбекли-Тепе центром распространенного в то время культа.

Самые большие Т-образные валуны весят до пятидесяти тонн – представьте себе загруженный «под завязку» лесовоз. Каким образом охотники каменного века могли тащить такой вес на сотни метров от скал, а потом еще поднимать его вверх по склону горы? Что за сила ими двигала?

У немецких археологов имеется одно предположение. Они уверены: рабочие подкреплялись пивом.

В письменных источниках можно найти данные о том, что в рацион рабов, строивших египетские пирамиды через несколько тысяч лет после Гёбекли-Тепе, входило большое количество пива. Насчет Гёбекли-Тепе точных данных пока нет. Но есть небольшие чаши тонкой работы и десятки больших сосудов из известняка. Предполагается, что в них мололи зерна злаков и варили пиво. Сосуды напоминают цистерны или ванны из известняка и закреплены в центре залов. Самый большой вмещает 240 литров жидкости. Химики обнаружили в емкостях нечто, напоминающее следы солей щавелевой кислоты, которые могли образоваться при варке пива. Но ученые пока не смогли проверить этот результат и подтвердить его другими, более точными анализами.

Я думаю, что Манфред Хойн и его коллеги были правы, полагая, что пиво из полбы и ячменя сыграло важную роль не только при строительстве комплекса Гёбекли-Тепе, но и во всем раннем земледелии. Алкоголь вполне мог быть мощной движущей силой, которая заставила людей оставить охотничий образ жизни, кормивший человека сотни тысяч лет. Причиной, по которой люди перешли к земледелию, могло быть желание выращивать сырье для изготовления пива и вина для своих ритуалов.

Мы можем лишь догадываться о содержании этих ритуалов. У нас есть изображения скорпионов, змей, птиц и четвероногих животных на чашах и колоннах, но мы ничего не знаем о песнях, танцах и мифах того времени.

И все же благодаря Гёбекли-Тепе и другим сооружениям у нас есть кое-какая информация о внешней стороне отправления этого культа. Люди ублажали себя жареной свининой. Вероятно, пили пиво или другие алкогольные напитки, которые смешивали из меда, винограда и злаков.

Это было время, когда алкоголь вошел в нашу жизнь как источник радости и праздничного настроения. И одновременно стал проклятием, источником несчастий, болезней и насилия. И то, и другое сейчас, десять тысяч лет спустя, мы видим вокруг нас в современной Европе.

На материке, как я уже говорила, трудно заметить разницу между домашней и дикой свиньей, между возделанной и дикой пшеницей. Но на Кипре процесс становления земледелия виден достаточно хорошо. Здесь мы можем «перемотать» эту историю назад и посмотреть ее внимательно, кадр за кадром.

Мы можем точно сказать, когда и как первые домашние животные попали на остров. Первыми были свиньи – они появились на острове около 12 000 лет назад. Их привезли на лодках.

Во время ледникового периода люди не жили на Кипре постоянно. Самыми крупными животными здесь были карликовые слоны и карликовые бегемоты. Оба вида уменьшились до минимальных размеров под действием биологического механизма, действующего на изолированных островах.

Когда ледниковый период подошел к концу, бегемоты и слоны вымерли. Вполне вероятно, что здесь не обошлось без помощи людей. Археологи-любители на одной из британских военных баз нашли кости слона прямо под крутой скалой и предположили, что, когда древние люди охотились на слонов, они лишь загоняли их на скалы, а те уже сами падали оттуда.

Находке около 12 500 лет, она была обнаружена в древнем поселении Атокремнос. В конце ледникового периода эта построенная под защитой скалы стоянка располагалась в двухстах-трехстах метрах от берега Средиземного моря.

В Атокремносе обнаружены кремневые орудия и большое количество пищевых остатков – раковины, рыбьи и птичьи кости.

Кроме того, археологи нашли 18 зубов и осколков костей, принадлежавших небольшим свиньям. Ученые считают, что охотники с материка иногда приплывали на Кипр поохотиться на птиц. Они привозили с собой поросят, которых выпускали на острове, чтобы потом дополнить мясо птицы свининой.

Поскольку карликовые слоны и карликовые бегемоты – животные примерно того же размера и с теми же привычками в еде, что и свиньи, – к тому времени только что вымерли, на острове имелась отличная экологическая ниша для свиней.

Некоторое время назад ученые выдвинули гипотезу о том, что предшественники свиноводов в юго-восточной Турции владели стадами полудиких свиней, примерно так же, как современные саамы северной Скандинавии владеют оленями. Животные паслись свободно, при минимальном контроле со стороны человека, который знал, где животные, но не ограничивал их перемещения. Когда же людям требовалось мясо, они сгоняли животных в кучу и отстреливали их из луков.

Обнаруженные на Кипре свиные кости подтверждают теорию о том, что прежде чем свиней одомашнили полностью, имела место переходная стадия – полудикие свиньи.

Первыми на Кипре обосновались, видимо, древние земледельцы. Они приплыли на остров в лодках и привезли с собой пшеницу-двузернянку, кошек, собак и бусины из диорита. Они соорудили круглые дома, такие же, как остались у их родственников на материке, и большие круглые постройки для общих собраний в центре селения, с лавками вдоль стен. Глину для кирпича они замешивали с большим количеством мякины от пшеницы и ячменя.

Ячмень они могли найти на месте – дикий ячмень рос по всему острову. Но двузернянку для посевов надо было привезти с материка. Для помола люди использовали маленькие овальные жерновцы. Кремень в серпах имеет характерный блеск, какой бывает, когда им режут колосья, потому что в злаковых содержится кремний. Нет сомнений, что какую-то часть потребляемых продуктов жители древнего Климонаса выращивали.

Мясо они добывали, охотясь на одичавших свиней, которых их предшественники выпустили на остров несколько столетий назад.

В тридцати километрах к северу, в горах, находилось еще одно поселение – Аспокремнос, относящееся примерно к тому же времени. В Аспокремносе были обнаружены кремневые орудия сходного типа, однако его обитатели, судя по всему, меньше занимались возделыванием злаков, а больше – охотой на свиней. Возможно, эту стоянку просто использовали на время охоты люди из Климонаса. А может быть, здесь жила совершенно иная группа людей, в меньшей степени освоивших земледелие.

Следующими животными, высадившимися на Кипре, были коза и корова. И, к сожалению, мышь, которую мореходы, видимо, привезли с собой вместе с зерном. Коз выпустили пастись на свободе, чтобы потом охотиться на них, как на свиней.

Следы существования и коз, и коров, и мышей обнаружены в двух поселениях, построенных примерно 10 400 лет назад: Силурокамбос, где нашли кошачью могилу, и Милуткия, где находятся самые древние в мире колодцы.

Я отправляюсь в Милуткию, на западное побережье Кипра, вместе с археологом Кэрол Маккартни. Она родилась в США, но уже долгие годы живет и работает на Кипре. Дом, где она живет со своим мужем-киприотом и детьми, находится всего в нескольких километрах от Милуткии.

Место для поселения выбрано превосходно: среди известняковых холмов текут ручьи с чистой водой, и видно, как на западе солнце садится в искрящееся море. К нашему разочарованию, выясняется, что старейшие в мире колодцы сильно пострадали. Их засыпали строители, которые расширяли дорогу к новому отелю. Но даже по руинам видно, с каким старанием колодцы были устроены: одиннадцать метров в глубину, стенки выложены камнем и снабжены ведущей вниз лестницей из выступающих камней.

В самых древних слоях Милуткии и Силурокамбоса больше всего находится костей диких свиней. Кости коров и коз встречаются редко. В последующие периоды коз становится больше и появляются овцы.

Около 10 000 лет назад с материка доставили очередной груз свиней. Это было новое поколение животных, которые прожили какое-то время рядом с человеком – археологи пришли к такому выводу, исследуя размеры и форму их костей и зубов. Похоже, охота на диких свиней прекратилась. Обитатели поселений теперь держали домашних свиней.

Дикая фауна обогатилась еще двумя видами, завезенными с материка: ланью и лисой. На ланей охотились ради мяса. Из шкур ланей и лис шили одежду.

Овец, похоже, поначалу держали и ради молока, и ради мяса. На это указывает соотношение овец и баранов, старых и молодых. Но через несколько столетий, примерно 9500 лет назад, первое поколение кипрских овец вымерло. Вероятно, дело было в родственном скрещивании – следствии изолированного островного существования. На это указывают дефекты зубов и скелета. Поэтому с материка привезли новую партию домашних овец. Они выглядели немного по-другому, и, скорее всего, их разводили уже как мясных животных.

Одновременно появляются свидетельства того, что человек всерьез взялся за одичавших коз. Охотники убивали самцов – и старых, и молодых, – но сохраняли самок, которых можно было доить. Видимо, козы в качестве молочных животных заменили овец, которых теперь разводили ради мяса и шерсти. Коровы были редкостью. Их труднее разводить, они слишком большие и неповоротливые, чтобы перевозить их на лодке. К тому же они не слишком хорошо чувствовали себя в сухом климате Кипра.

9500 лет назад жители острова приноровились к годовому ритму, который мало чем отличался от того, в соответствии с которым жила деревня в XX веке. Осенью охотились на оленей в горах. Зимой забивали свиней. Весной и в начале лета резали ягнят и сеяли в полях злаки и чечевицу.

Сельскохозяйственный пакет был почти сформирован – и готов к распространению по всей Европе. Не хватало лишь одного очень важного изобретения. Оно появилось на острове около 7500 лет назад.

Следы пребывания человека на Кипре 8000 лет назад внезапно обрываются. Никто не знает, что произошло: люди просто куда-то исчезли. Может быть, умерли, может, решили покинуть остров. Возможное объяснение – жестокое похолодание, от которого северо-запад Европы пострадал 8200 лет назад. На сотню лет климат стал значительно холоднее, за тридцать лет средняя температура опустилась на несколько градусов.

Холод означал сухость, и эта сухость, должно быть, стала катастрофой для жителей Кипра. Даже сегодня климат там довольно сухой, и, стань он еще суше, земледельцу пришлось бы туго.

На несколько веков остров обезлюдел. Но около 7500 лет назад появились новые жители. Они, подобно их предшественникам, приплыли с материка на лодках и привезли груз: семена и домашних животных.

Но кое-что сильно отличало их от первых поселенцев. Новое поколение киприотов владело искусством создания глиняных сосудов. Сотирская керамика получила свое название по тому месту, где впервые были обнаружены осколки таких сосудов.

Мартовским днем я приезжаю в городок Сотира. Здесь еще зелено после зимних дождей, склоны покрыты цветами. Вдалеке виднеется трактор современного фермера. Во дворике кафе беседуют четверо стариков. Заметив меня, они тут же предлагают мне чашку кипрского кофе. Крепкий, он подается прямо с гущей и стаканом холодной воды.

Через какие-нибудь полчаса появляется Кэрол Маккартни. Она поведет меня в одно из первых поселений Кипра, где люди использовали глиняную посуду. Оно называется Сотира-Теппес.

Мы шагаем в высокой траве, вверх по крутому склону. Мы обе запыхались, и я с тревогой поглядывают на Кэрол. Она немолода и слегка полновата, и мне не хочется спровоцировать у нее сердечный приступ. Но моя спутница неутомимо шагает дальше.

И вот мы наконец добрались до вершины. Здесь еще красивее, чем было в более древних равнинных поселениях, которые я посещала раньше. С горы открывается вид на всю окрестность, до самого моря, а это несколько километров.

Люди каменного века, похоже, ценили красивые виды. Но расположение Сотиры выгодно еще и в смысле безопасности. Вздумай захватчики приблизиться с моря, жители деревни вовремя заметили бы их.

В траве я вижу останки каменных стен. Мне сразу бросается в глаза, что дома уже не круглые. Они стали четырехугольными. Но углы стен не прямые, как в современных домах, а мягко закругленные.

Другое отличие состоит в том, что люди больше не хоронили мертвецов в полу своих жилищ, рассказывает Кэрол. Они устраивали специальные места для погребения, поодаль от жилых домов. Но они продолжали прижимать мертвецов к земле, кладя им на грудь большой камень.

Кипрская керамика того времени были грубой и пористой. Горшечники красили сосуды красным или белым и процарапывали гребнем узор. В витрине стокгольмского Музея Средиземноморья я вижу два маленьких черепка – остатки такой керамики; они лежат вместе с керамикой более поздних периодов. И нигде рядом нет таблички, которая объясняла бы, что это первая керамика, сопутствовавшая распространению земледелия на западе Европы.

Очевидно, что техника производства глиняной посуды пришла на Кипр с Ближнего Востока. Но остается вопрос, зачем люди на материке начали лепить из глины сосуды и обжигать их? Выше я рассказывала, что старейшая глиняная посуда обнаружена в Японии, Китае и Восточной Сибири. Она была в ходу у охотников и рыболовов не меньше 20 000 лет назад. Еще раньше – около 30 000 лет назад – глиняные фигурки лепили охотники, жившие на территории нынешней Чехии. Так что первая керамика не имела ничего общего с сельским хозяйством. Две эти сферы человеческой деятельности поначалу существовали независимо друг от друга.

Каким-то образом земледельцы Ближнего Востока около 9000 лет назад поняли, что сосуд из обожженной глины имеет преимущества перед сосудами из камня, которые были в ходу раньше.

Существует предположение, что гончарное искусство пришло на Ближний Восток из Восточной Азии, где существовало уже несколько тысячелетий. По другой версии, искусство изготовления глиняной посуды пришло из Африки. На Мали обнаружены глиняные сосуды, которым около 11 500 лет, а на юге Египта нашли керамику, которая старше любой известной ближневосточной.

По третьей версии, земледельцы Ближнего Востока изобрели керамику сами, независимо от Восточной Азии или Африки. Ведь еще за несколько тысячелетий до этого здесь делали фигурки из обожженной глины. Столь же древние находки обнаруживают и на Кипре.

Осматривая витрины в большом музее Никосии, я вижу, как менялась посуда с течением тысячелетий. Древнейшие каменные сосуды кажутся тяжелыми и неуклюжими. Глиняная посуда, наверное, была гораздо практичнее в использовании, к тому же изготовить ее гораздо проще, если более или менее освоишь гончарную технику.

В залах этого прекрасного музея прохладно и приятно. Здесь можно не только познакомиться с историей Кипра, но и понять, как развивалось древнее земледелие.

Можно проследить, как дикие свиньи постепенно превращались в свиней домашних. Как коз сначала отпустили скакать по горам, а потом приручили, чтобы они жили в деревне и давали молоко. Как овец сначала пробовали доить, но потом стали разводить больше для мяса и шерсти. Как трудно было выводить домашнюю корову, в особенности в сухом климате.

Иногда животные погибали от плохого ухода или из-за близкого скрещивания. Едва ли случайно Бог повелел библейскому Ною взять на ковчег по семь самцов и самок от каждого вида животных. Бог дал Ною важнейший совет, как вывести генетически жизнеспособных животных. Чтобы овладеть этим знанием, потребовалось, наверное, не одно тысячелетие.

Иногда люди умирали от лишений: болезней, засухи, голода. По меньшей мере один, а может быть, и несколько раз Кипр становился полностью безлюдным. Такой была жизнь двух первых земледельческих тысячелетий. Бывали откаты назад, бывали успехи. Я бы описала процесс как «два шага вперед – шаг назад». Но что понимать под «вперед» и «назад»?

Важно осознать, что люди не разрабатывали заранее план «изобретения сельского хозяйства». Они решали повседневные проблемы. Методом проб и ошибок определяли, какой метод работает. Изобретение сельского хозяйства – самое важное изменение в человеческой истории – оказалось делом случая.

Мы снова спускаемся в долину и заходим в то маленькое кафе в Сотире. Теперь стулья пусты. Старики, пившие кофе, наверное, ушли домой обедать. Я думаю о том, что они и другие современные жители Кипра происходят от тех людей, которые приплыли сюда на лодках несколько тысяч лет назад. Может быть, они вообще родня мастерам, жившим в маленьком селении на горе, – первым обитателям Сотиры, что приплыли сюда и стали лепить горшки с красным узором, возводить четырехугольные дома со слегка скругленными углами и хоронить своих мертвых с большими камнями на груди.

Многое указывает на то, что первые крестьяне-гончары выжили и остались на острове и что от сотирской культуры протянулась нить к современному населению Кипра.

Но, конечно, киприоты каменного века в ходе тысячелетий смешивались с другими народностями. На Кипр несколько раз приплывали новые люди. Древние греки, римляне, византийцы, участники крестовых походов, персы, османы, англичане, турки…

Все эпохи, все миграционные волны оставили свои следы. Это видно по кипрской культуре, которая прослеживается и по фасадам домов, и во множестве музеев острова. Учеными был проведен анализ ДНК современных киприотов: почти четверть населения Кипра – носители митохондриальной ДНК гаплогруппы Н – одной из групп, типичных для древних земледельцев, той самой, что была у моей бабушки Хильды.

Еще более важные данные получены при анализе ядерных ДНК. Исследования подтверждают, что современное население Кипра в очень большой степени является потомками первых европейских земледельцев. Но следы ДНК первой волны европейских земледельцев еще отчетливее просматриваются в двух других местах Средиземноморья.

Почти два тысячелетия Кипр оставался западным форпостом первых крестьян. Но около 9000 лет назад земледельцы поплыли дальше на запад, в Средиземное море; их лодки везли груз семян и домашних животных. Свидетельства существования сельского хозяйства начинают появляться вдоль турецкого берега, на Крите и других островах современной Греции, и даже в материковой части Греции.

Через какую-нибудь тысячу лет земледельцы доплыли до восточного берега Италии. Потом их движение на запад вдоль берегов Средиземного моря начало еще больше набирать обороты. 7400 лет назад они достигли берегов Атлантики – территории современных Испании и Португалии.

Ученые попытались реконструировать лодки и представить, как выглядели эти путешествия. Они полагают, что группе из сорока человек требовалось по пять-десять (то есть в среднем примерно семь, совсем как в библейской легенде о Ноевом ковчеге) баранов и овец, коз и козлов, коров и быков, свиней и хряков. Плюс новой колонии требовалось около 250 кг семян. Чтобы перевезти такой груз, требовалось с десяток лодок, или меньшее количество лодок делало больше рейсов туда-обратно.

В путь колонизаторы отправлялись, скорее всего, в конце лета, чтобы успеть посеять семена до зимних дождей. Первые полгода выдавались очень тяжелыми. Скорее всего, люди спасались только молоком от коров, овец или коз. Иначе вообще не понятно, за счет чего они жили первое время.

Согласно анализу ДНК, генетически ближе всего к первым колонизаторам оказались жители острова Сардиния. Это гористый и труднодоступный остров, первые крестьяне могли без помех трудиться здесь тысячелетиями. Культурные установки диктовали людям браки внутри общины. Поэтому генетическое наследие первых колонизаторов в значительной степени осталось неизменным.

Баски, живущие в горах между Испанией и Францией, тоже ведут изолированный образ жизни. Им удалось даже сохранить свой загадочный язык, уже давно вызывающий интерес лингвистов.

Баскский язык принадлежит к совершенно особой группе. Он не относится к индоевропейским языкам, подобно испанскому, французскому, шведскому и большинству других европейских языков. Он не финно-угорский, как финский, саамский, эстонский и венгерский. Он не тюркский и не семитский. Возможно, ему родственны изолированные языки на севере Кавказа и тот язык, на котором раньше говорили в Сардинии. Это спорный вопрос, но, во всяком случае, так утверждают некоторые лингвисты.

Многие языковеды старой школы полагали, что баскский обнаруживает древнее родство с тем языком, на котором говорили европейские охотники до распространения земледелия. Эту теорию вроде бы подтвердили результаты первых попыток проследить историю человечества при помощи генетических маркеров. Среди басков много людей с отрицательным резус-фактором. Этот факт заставил генетиков в 1980-е годы заподозрить, что баски – осколок исконного европейского охотничьего народа.

Но на отрицательный и положительный резус-фактор влияет всего один-единственный ген. Сейчас при анализе ДНК используется несколько тысяч генетических маркеров. В результате такого анализа ученые могут, например, установить, что большинство басков способны нормально усваивать лактозу и, следовательно, могут пить свежее молоко. Эта наследственная способность свидетельствует о долгом сосуществовании с молочными коровами, овцами или козами. Вряд ли это свойство было типичным для древних охотников.

А лингвисты, изучая баскский язык, не обнаруживают в нем никаких особых слов, которые указывали бы на язык доисторических охотников. Зато в нем много старых слов для обозначения типичных крестьянских понятий: корова, бык, теленок, коза, стадо, молоко, масло, доить, пшеница, рожь, молотить, молоть, вилы, боб, горох…

Наиболее масштабные современные исследования показывают, что генетически баски родственны ныне живущим испанцам и французам. Но ДНК басков оказалась немного ближе к древним крестьянам, обнаруженным археологами. Особенно баски близки 5000-летним крестьянам из раскопок в Порталоне, что на севере Испании. Эти крестьяне, в свою очередь, произошли от скрещивания древних охотников Пиренейского полуострова и явившихся с Ближнего Востока земледельцев. Похоже, современные баски по прямой нисходящей линии происходят от тех порталонских земледельцев. Так что они, как и полагали генетики в восьмидесятые годы, действительно испытали влияние со стороны доисторических охотников, но и влияние со стороны первых крестьян было ощутимым. А вот более поздние переселенцы повлияли на басков не так сильно, как на основную часть Франции и Испании.

Казавшаяся до сих пор противоречивой теория о том, что баскский язык находится в родстве с языком древних крестьян, получила новое веское подтверждение. У лингвистов есть все основания поближе присмотреться к предполагаемой схожести баскского с языками Северного Кавказа. Два гористых района, каждый в своем углу Европы. Возможно, в этих краях законсервировались языки древних крестьян, тогда как почти во всех остальных регионах распространились новые языки.

Крестьяне-мореходы, расселившиеся по Средиземноморью, изобрели керамику особого типа. Гончары вдавливали в глину раковины, создавая красивый рисунок. Раковины назывались Cardium edulis, поэтому эту культуру иногда называют культурой кардиальной керамики.

Но была и другая посуда. И были земледельцы, которые не отправились в морские путешествия, а пошли на запад пешком.

Земледелие быстро распространялось на восток и на юг из районов в верхнем течении Тигра и Евфрата. Выше я писала, что остров Кипр в Средиземном море стал первым местом, где крестьяне сделали первую остановку, продвигаясь на запад. Но прежде чем сельское хозяйство достигло западных районов Турции, прошло больше тысячи лет.

Первые попытки переселения были сделаны около 9700 лет назад. В это время крестьяне еще не умели производить глиняную посуду. Следующая волна началась через тысячу лет, когда керамика уже вовсю использовалась в повседневном быту. Третья волна стала самой многочисленной.

По времени она совпала с изменением климата, имевшим место 8200 лет назад: из-за таяния айсбергов в современной Канаде ледяная вода устремилась в Атлантику и изменила атлантические течения. Началось большое европейское похолодание.

Именно тогда люди на несколько столетий исчезли с Кипра, вероятно, из-за наступившей засухи.

Археологи долгое время не могли прийти к единому мнению относительно того, повлияло ли изменение климата на Ближнем Востоке на жизнь древнейших крестьян. Но недавние открытия подтверждают: перемены были. Так, группа немецких и израильских ученых произвела буровые работы на дне Мертвого моря. По образцам добытой породы они изучили, как менялся состав воды, пыльцы и частиц глины, и благодаря этому смогли столетие за столетием проследить, как менялся климат.

8200 лет назад, судя по всему, что-то случилось. Содержание пыльцы стало другим. Типичных для Средиземноморья растений стало намного меньше. Зато увеличилась доля растений, характерных для пустыни и засушливых степей. Одновременно резко понизился уровень Мертвого моря.

Единственное возможное объяснение – уменьшился объем осадков. Огромные территории, ранее пригодные для сельского хозяйства, подверглись засухе и превратились в пустыни.

Турецкий археолог Мехмет Эздоган полагает, что именно изменившийся климат заставил людей сняться с мест.

Сегодня раскопки ведутся более чем в тридцати поселениях, относящихся ко времени прихода земледелия в западную Турцию. Находки, сделанные во время раскопок, свидетельствуют, что часть крестьян отправилась морским путем вдоль берега на запад, другие же пошли пешком через сушу. То есть, говоря упрощенно, речь идет о двух отдельных группах и двух несколько отличных друг от друга культурах.

Мореходы чаще строили круглые дома. Они украшали керамику, выдавливая на глине узор раковинами, и хоронили своих мертвецов в специальных местах для погребения на окраине деревни.

Те же, кто шел пешком через Анатолию, строили четырехугольные дома. Керамика у них была монохромной и чаще всего без узоров, а мертвецов они хоронили под полом своих жилищ.

Флагманом анатолийских раскопок является Чатал-Хююк, внесенный в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. Иногда Чатал-Хююк называют «первым в истории городом» – уже 9000 лет назад там жило несколько тысяч человек. Четырехугольные дома стояли тесно друг к другу – так тесно, что для улиц не оставалось места. Чтобы попасть домой, жителям приходилось шагать по соседским крышам.

Единственным способом попасть в жилище было спуститься по лестнице через отверстие в потолке. То же отверстие выполняло роль дымохода: печь помещали непосредственно под ним, и дым уходил вверх. Возможно, очаги были и прямо на крыше, где жители Чатал-Хююка проводили много времени в теплый сезон.

Чтобы не устраивать путаницу, скажу: Чатал-Хююк был не столько городом, сколько огромной деревней. Археологи ведут там раскопки уже давно, но пока не нашли ни общинных зданий, ни храмов, ни кладбищ. Только жилые дома.

У каждой семьи имелась своя кладовая, где в плетеных корзинах и глиняных ларях, закрепленных на стене строительным раствором, хранились семена и чечевица. В самом большом помещении дома был устроен алтарь, содержавшийся в чистоте и порядке. Некоторые семьи украшали алтари, вмуровывая в стенки черепа диких быков. Бычьи рога красили красной охрой, и они ярко выделялись на фоне белых стен. Красную краску употребляли и для стенной росписи – грифы, туры и леопарды выполнены именно ей.

Черепа умерших родственников тоже лежали в алтарном помещении. Сами скелеты семьи Чатал-Хююка хоронили под полом. Над могилами устраивали небольшие возвышения. Не исключено, что хозяева дома спали на них – всего в нескольких сантиметрах от своих родителей, бабушек и дедушек.

И стены, и возвышения, и пол покрывали глиной разного сорта и белили, вероятно, несколько раз в году. Благодаря белому цвету в помещениях было довольно светло, хотя солнечные лучи могли проникнуть внутрь только через маленькое отверстие в потолке.

Частая побелка была необходимостью: на стенах оседали дым и печная сажа. И если жилища люди содержали выбеленными, чистыми и убранными, то мусор, объедки и экскременты они сваливали в пустые пространства между домами. Зловоние, наверное, стояло чудовищное.

Где-то раз в сто лет род строил новый дом на развалинах старого – его точное подобие внутри и снаружи. Так могло продолжаться тысячу лет, на протяжении тридцати и больше поколений.

Люди, должно быть, жили по старинке, центральное значение в их жизни занимал культ предков. Но среди жителей Чатал-Хююка царило равенство. Никакой заметной разницы в убранстве домов и в благосостоянии разных семей не наблюдалось. Анализ скелетов и могил показывает, что мужчины и женщины ели одно и то же и имели одинаковый статус.

Существует даже теория, что в Чатал-Хююке царил матриархат, власть женщин, и что главное место в религиозных верованиях жителей занимал культ богини. При раскопках обнаружено множество глиняных фигурок и изображений полнотелой женской фигуры. Глиняные изображения тучного женского тела очень похожи на венер из Холе-Фельс, которых древние охотники лепили почти 40 000 лет назад.

Подобные теории привлекают к месту раскопок поклонников культа богини. Нередко возникают культурные недоразумения между паломниками, явившимися поклониться богине, и жителями ближайших к раскопкам деревень, исповедующими традиционные исламские ценности.

Иан Ходдер, археолог, который в последние годы руководит раскопками, не разделяет мнения, что Чатал-Хююк мог управляться женщинами, поклонявшимися богине плодородия. Конечно, женщины могли играть ведущие роли – так же, как и мужчины. По словам Иана Ходдера, сексуальность и плодородие были важны для обоих полов.

Основой рациона в Чатал-Хююке были культурные злаки и чечевица. Домашние запасы зерна нередко подвергались нашествиям мышей, однако кошек, судя по всему, в селении не было. Наверное, они остались дома, в тех местах, где возникло земледелие. Коров, овец и коз человек может гнать с собой во время долгих переходов. Собаки следуют за ним добровольно. А кошки гуляют сами по себе.

Иногда жители Чатал-Хююка устраивали праздники, жарили мясо туров. Изображения на стенах воспроизводят сцены охоты: бородатые мужчины с колчанами стрел и в набедренных повязках из леопардовых шкур нападают на туров и кабанов – причем только самцов в состоянии полового возбуждения. Глиняные фигурки, обнаруженные при раскопках, почти всегда представляют собой (за исключением женских фигур) животных вроде леопардов или диких быков. Коз и овец изображали редко, хотя обнаруженные в домах кости свидетельствуют о том, что люди ели этих животных гораздо чаще, чем дичь.

Видимо, в картине мира обитателей Чатал-Хююка дикие животные были важнее домашних. Люди уже несколько тысяч лет жили в основном сельским хозяйством, однако древняя охотничья мифология не сдавала свои позиции.

В Чатал-Хююке видно, как изменилась жизнь людей за два тысячелетия сельского хозяйства.

Поселения увеличились; они теперь могли вместить вдесятеро больше жителей, чем прежде. Пища содержала больше зерна и, как следствие, углеводов, отчего у людей начал развиваться кариес. Центральное место в жизни человека в значительной степени стала занимать его семья и его предки, а не род в целом.

Но кое-что земледельцы унаследовали от культуры охотников: те же мифические дикие звери и ритуальные женские фигурки (предпочту не углубляться в вопрос, богини это или нет).

Похоже, что люди в Чатал-Хююке жили довольно изолированно и в большой степени обеспечивали себя всем необходимым. Но кое-что они привозили издалека. Среди этих предметов был вулканический обсидиан из горных районов, расположенных в ста семидесяти километрах от поселения.

Нет, однако, никаких указаний на то, что прибывшие в Анатолию крестьяне встречались с местными охотниками. Ни в Чатал-Хююке, ни в других местах. Похоже, земледельцы заселили в Анатолии необитаемые территории.

Иначе обстояло дело у переселенцев, которые отправились к Мраморному морю, на побережье Черного моря и в области, где сейчас расположен Стамбул. Местности, по которым они шли, были заселены уже давно. Вновь прибывшие земледельцы и давно обитающие здесь охотники должны были как-то уживаться друг с другом.

Судя по находкам, сделанным турецкими археологами, все проходило спокойно. Постройки, могилы, орудия труда и предметы искусства указывают, что крестьяне и охотники сосуществовали вполне мирно. Это видно, например, по находкам, сделанным в Еникапе и Пендике, недалеко от Стамбула.

На берегах Эгейского моря, в окрестностях нынешнего портового города Измир, местных охотников, видимо, не было. Но здесь произошла встреча с другой культурой. Здесь сошлись земледельцы, которые шли через Анатолию пешком, и те, которые плыли вдоль морского побережья. Захоронения в Эге-Гюбре и Ешилове недалеко от Измира показывают, как эти две земледельческие культуры растворились друг в друге.

Пешие земледельцы и земледельцы-мореходы начали жить вместе. Вполне возможно, что это слияние сыграло решающую роль в истории Европы. Вероятно, берег возле Измира послужил отправным пунктом для «морских путешественников, которые принесли цивилизацию в Европу», как гласили некоторые газетные заголовки.

В наши дни есть особый вид отдыха – путешествие между островами греческого архипелага на корабле. У меня тоже есть знакомые, которые проводят отпуск именно так. Оказывается, крестьяне-путешественники тем же манером перемещались между островами еще 8000 лет назад.

Газетные заголовки указывают на проведенное греческими учеными исследование ДНК людей, живущих в современной Турции, Греции и остальной Европе. Ученые установили: люди из центральной Анатолии генетически близки критянам и жителям греческого Додеканеса (островов, расположенных в Эгейском море между Измиром и Критом). Отсюда прослеживается связь с материковой Грецией и Македонией на севере.

Некоторые исследователи считают, что этот вывод необходимо подтвердить анализом ДНК из раскопок. Но греческие ученые уже сделали выводы: один из важнейших путей распространения сельского хозяйств в Европе проходил через Анатолию, а потом по греческим островам – в материковую Грецию и дальше на север, на Балканы.

Похоже, предки моей бабушки Хильды явились в Европу как путешественники, на кораблях по Эгейскому морю.

Итак, земледельцы-первопроходцы двигались в Европу несколькими путями, в том числе вдоль берегов Средиземного и Черного морей.

Но я последую за теми, кто шел от Эгейского моря и материковой Греции на север, к Фессалоникам, вверх по рекам Стримон и Вардар, через Македонию, Сербию и Боснию, Албанию, а потом на север, к Венгрии. Похоже, это был главный путь распространения сельского хозяйства в Европе.

По этому же пути прошли мои собственные прародительницы – бабушка бабушки бабушки и т. д. моей бабушки Хильды, примерно триста поколений назад. На это с поразительной ясностью указывает схема, которую я получила от фирмы, которая занимается генеалогическими изысканиями.

Бабушка с отцовской стороны Хильда принадлежала к подгруппе гаплогруппы Н – H1g1. Заглянув в генеалогический список, я обнаруживаю, что на юго-востоке крайними точками, где находятся представители этой гаплогруппы, являются Пелопонесский полуостров на юге Греции и район Афин. Тот же вариант ДНК найден у людей из Македонии, Боснии и Сербии, живущих вдоль путей миграции первых крестьян, перемещавшихся на север, в Центральную Европу.

Когда эта книга еще только задумывалась, я спросила у исследователя Вольфганга Хаака, что он думает по поводу ареала распространения гаплогруппы H1g1. И он тогда назвал эту группу безусловным маркером, указывающим на первую миграцию земледельцев в Центральную Европу.

Результаты последних ДНК-исследований подкрепляют эту теорию.

Сегодня и традиционная археология, и анализы ДНК, проводимые и профессионалами, и любителями вроде меня, указывают на то, что первые земледельческие общины двигались по морю от западных берегов современной Турции в материковую Грецию, откуда потом они направились на север, к современной Венгрии.

Их появление привело к самым масштабным переменам в этом регионе. Жизнь в Европе изменилась до неузнаваемости. После тридцати тысяч лет охотничьего равноправия и кочевой жизни сельское хозяйство принесло в Европу частную собственность, постоянные поселения, где люди жили круглый год, и все усиливающееся классовое расслоение. Короче говоря, то, что многие называют цивилизацией. Этот процесс занял несколько тысячелетий, но первые шаги сделали земледельцы, пришедшие на территорию современной Греции.

В западной части современной Венгрии появилась культура первых земледельцев, так называемая культура старчево. Она имела решающее значение для развития Центральной, Северной и Северо-Западной Европы. Старчевская культура породила культуру ленточной керамики, которая способствовала дальнейшему распространению земледелия и больше тысячи лет доминировала во многих местах Европы, от Франции до северной Польши.

В Венгрии были проведены масштабные ДНК-исследования, которые многое рассказывают о первых земледельцах Европы. Мне предстоит узнать их результаты на большой ежегодной конференции Европейской ассоциации археологов (ЕАА).

Конференция проходит в чешском Пльзене – городе, который славится своим пивом. Это как нельзя лучше подходит тем из нас, кто считает празднества и котлы с пивом важным фактором развития сельского хозяйства и цивилизации.

В Пльзене невероятно жарко, хотя на дворе уже сентябрь. Я слишком тепло оделась. Колготки липнут к коже. Ноги отекают от жары, и я незаметно под столом сбрасываю туфли, чтобы пережить вторую половину дня. Я выбрала место в первых рядах, чтобы не пропустить ни слова о новейших результатах ДНК-анализов первых европейских земледельцев.

Мы собрались в одной из аудиторий городского университета. К началу семинара она уже переполнена. Участники приносят стулья из другой аудитории. Люди сидят на полу, теснятся в дверном проеме. Устроители сильно недооценили интерес к ДНК-анализам как новому инструменту исследования.

Солнце ярко светит в окно, и жара в помещении становится все мучительнее. Но это ничто по сравнению с накалом чувств, которые испытывают участники семинара. Тема кажется многим провокационной. Не только в Швеции, но и в Центральной Европе.

«Ну и что, что ДНК-анализ дал эти результаты. Мы же не миграционисты!» – выкрикивает какой-то возмущенный археолог.

Так я впервые слышу слово «миграционист», и совершенно очевидно, что это ругательство. Оно адресовано теории распространении сельского хозяйства с пришлыми земледельцами. Именно той, которую сегодня подтверждает каждое новое ДНК-исследование. Очевидно, полученные результаты кажутся кому-то недостаточно чистыми.

Слово «миграционизм» звучит еще много раз. Мало-помалу я понимаю, что это слово для многих археологов старшей школы имеет неприятную идеологическую окраску: оно ассоциируется с нацистской идеей о расе господ.

Но ничего подобного я не слышу, когда начинаются доклады венгерских ученых. Напротив, руководитель исследования и профессор археологии Эстер Банффи из Будапешта обращает особое внимание на то, как политические силы на ее родине использовали генетику во зло. (Она имеет в виду направленную против цыган и евреев расистскую пропаганду, которая приводит квазинаучные аргументы из области генетики.)

Насколько я могу судить, работа, которую выполнили аспиранты Эстер Банффи в сотрудничестве с немецкими исследователями, – самый настоящий прорыв.

Бледный молодой человек по имени Янош Якуч делает доклад о том, как он собрал ДНК-пробы 700 с лишним скелетов, относящихся к первому тысячелетию земледелия в Венгрии и соседних с ней Сербии и Хорватии. Он объездил множество университетов и музеев, договаривался и организовывал радиоуглеродные исследования. Другие аспиранты тоже рассказывают о своем участии в этом большом проекте.

Главная новость – обнаружение митохондриальной ДНК первых земледельцев, которые около 7800 лет назад пришли на территорию современной Венгрии. Ученым удалось изучить бо́льшую часть собранных Якучем семисот скелетов.

Как я уже говорила выше, почти все изученные останки древних европейских охотников – от Испании до России – принадлежат к разным вариантам гаплогруппы U. Группа U5, которую я унаследовала от матери и бабки по материнской линии, – как раз такая «охотничья линия».

Но у земледельцев, которые появились на территории современной Венгрии около 7800 лет назад, доминируют совершенно другие варианты.

Это гаплогруппы с названиями N1a, T2, K, J, HV, W и X. И не в последнюю очередь Н – группа, наиболее распространенная в современной Западной Европе, к ней принадлежит по материнской линии моя бабка с отцовской стороны. И Н, и К присутствуют, как я уже рассказывала, и в анализах ДНК первых крестьян современной Сирии.

Важнейшие результаты обнаружены при раскопках в Алшоньек-Батасеке. Это юго-запад Венгрии, берега Дуная; раскопки велись в 2006–2009 годах в связи со строительством шоссе. В Алшоньек-Батасеке венгерские археологи обнаружили наиболее масштабные свидетельства, оставленные первой земледельческой культурой Венгрии – старчевской.

Время идет, солнце жарит в окна; то, как накаляется атмосфера в аудитории, можно измерить и термометром, и по высказываниям участников семинара.

Некоторые археологи-традиционалисты вообще ставят под вопрос «миграционизм» и ДНК-анализ как научный инструмент. Одновременно становится ясно, что конфликт существует и между разными лагерями приверженцев ДНК-анализа.

Венгерские археологи и их немецкие коллеги-партнеры используют базовый ДНК-анализ. Они исследуют главным образом митохондриальные ДНК, составляющие крайне ограниченную часть человеческой ДНК, и проводят анализы с низким разрешением. Даже мои собственные и дядины митохондрии, которые я отправила на анализ в фирму, проводящую генеалогические изыскания, дали более отчетливый результат.

В пльзеньской аудитории присутствуют и ученые, которые применяют более современные методы ДНК-анализа. Они исследуют ядерную ДНК и могут дать более полную картину генетической истории отдельных людей и целых групп.

Партия ядерной ДНК считает, что их оппоненты представляют упрощенную, черно-белую картину; нюансы может показать лишь ядерный метод. Один немецкий «ядерник» высказывается особенно язвительно. Когда я после семинара еду в трамвае в центр Пльзеня, этот ученый оказывается рядом со мной.

– Гидо Брандт просто дурак, – заявляет он.

Меня немного удивляет такая откровенность, учитывая, что мы знакомы всего несколько минут. Гидо Брандт – аспирант из Германии, с которым работали венгры, – совсем не показался мне дураком. Только он использует сравнительно простую ДНК-технологию.

Ценность работы, проделанной им и венграми, – не в технической сложности, а в огромном количестве проб, представляющих разные времена и местности, ключевые для понимания того, как земледелие распространялось по Европе.

Через несколько недель мне представляется возможность более глубоко понять суть конфликта. Я приезжаю к Гидо Брандту в его вотчину – немецкий город Майнц.

Мы проводим интервью в холодном бараке, где работают Брандт и еще один аспирант, с тех пор как их кафедру университет закрыл.

Всего за пару недель до этого Гидо Брандт выступил в качестве основного автора исследования для журнала Science. Но университет решил не делать о нем пресс-релиз. Зато сообщение для прессы разослали один австралийский университет, где работают еще двое других авторов статьи, и Национальное географическое общество, которое Брандт поддерживает деньгами. Информационный отдел университета им. Иоганна Гутенберга вообще отрицает, что Гидо Брандт у них работает, хотя я несколько раз спрашивала о нем.

Выясняется, что Брандт и его коллега оказались жертвами конфликта между двумя профессорами. Аспиранты допустили тактический просчет – выбрали проигравшую сторону.

Информационный отдел университета им. Иоганна Гутенберга отказывается предоставить сведения о Курте Альте, бывшем у них профессором антропологии. Но Альт существует, и я встречаюсь с ним в кабинете, где он и его секретарь как раз упаковывают результаты многолетнего труда. Они опустошают полки, тянущиеся от пола до потолка, и укладывают тонны книг в коробки для переезда.

Интервью не выходит. Мне ясно, что Альт, который до того как сделать карьеру в антропологии, был зубным врачом, не слишком сведущ в ДНК-методиках и результатах последних археологических открытий.

И все же он пионер в своей области. Он сумел рано разглядеть возможности ДНК-анализа и принимал на работу людей, которые знали об этом гораздо больше него.

С этого все и началось. Между профессором и одним из недавно принятых на работу специалистов вспыхнул конфликт. Развязка наступила менее чем за полгода.

«Я никогда еще не видел, чтобы отношения между двумя людьми портились настолько быстро», – говорит один из ученых, оказавшийся свидетелем конфликта. Противник Альта позднее оставил опасную сферу ДНК-исследований и сейчас работает в одном из музеев Майнца. Еще один бывший сотрудник научной группы перебрался в Австралию.

Но Гидо Брандт и второй аспирант все еще здесь. Они сидят в своем нетопленом бараке и наперекор обстоятельствам пытаются писать диссертации. И дела идут не так плохо. Недавно опубликованное в Science исследование включает результаты анализа 364 человек, живших в каменном и бронзовом веке в немецком регионе Саксония-Анхальт. Это больше исследованных с помощью ДНК останков, чем во всех опубликованных археологических исследованиях, вместе взятых. Да, Брандт в основном работал с не очень точными данными анализа митохондриальных ДНК, но все же.

Результаты подтвердили то, что показали более ранние и менее масштабные исследования (как и венгерские результаты, которые на момент написания книги еще не были опубликованы): все эти древние охотники относятся к гаплогруппе U – U5 (как я), а также U4 и U8. Земледелие пришло в Саксонию-Анхальт около 7500 лет назад. Это археологи уже раньше знали: именно тогда появилась ленточная керамика. Исследование Гидо Брандта показывает, что появились не только горшки, но и люди. Митохондриальная ДНК земледельцев принадлежит другим гаплогруппам, нежели охотничья. Это те же группы, что и у людей старчевской культуры в Венгрии: N1a, T2, K, J, HV, V, W и X.

Это очень наглядно. Никто из видевших эти результаты не сможет отрицать, что земледельцы пришли с юга и принесли с собой культуру ленточной керамики. Конечно, по дороге в их группы вливались местные охотники. Но по крайней мере линии-носители гаплогрупп Н и К пришли из колыбели сельского хозяйства в Сирии.

Я встретилась и с оппонентом Курта Альта – новым профессором антропологии университета им. Иоганна Гутенберга, Йоахимом Бургером, которого нахожу на окраине городского ботанического сада в большом роскошном здании, построенном для него университетом. Один из студентов профессора подводит меня к двери и почтительно стучит.

Едва я упоминаю, что разговаривала с Альтом и Брандтом, как лицо Бургера каменеет. Он ясно дает мне понять, что абсолютно не намерен прощать Брандту то, что считает предательством. А в остальном Бургер исключительно радушен. Он заваривает чай и зажигает под чайником свечку, чтобы чай не остыл, он дает мне советы насчет винных погребков и ресторанов Майнца. Такое чувство, что я не на интервью, а на свидании.

Конечно, он хочет показать мне свою новую, недавно построенную лабораторию – самую, по его словам, современную ДНК-лабораторию во всей Германии. Но дело уже к вечеру, а сигнализация так хитро устроена, что мы не сможем попасть внутрь. Тогда Бургер показывает фильм о лаборатории. Музыку для фильма он написал сам – такое у него хобби.

Йоахима Бургера можно считать успешным ученым сразу по нескольким показателям. Он сотрудничает с самыми известными представителями в своей области и печатается в ведущих научных журналах.

Позже я подробнее расскажу о результатах его исследований ДНК домашних животных и людей. А здесь упомяну только исследование, результаты которого были опубликованы в Science одновременно со статьей Гидо Брандта и Курта Альта. Именно этому исследованию решил посвятить свой пресс-релиз университет им. Гутенберга.

Йоахим Бургер говорит, что он вообще не сторонник митохондриального анализа – в наше время есть гораздо более точные методы. Но в исследовании, опубликованном в Science, говорится именно о митохондриях. Точнее – о митохондриях в комбинации с изотопами. Сложно и интересно.

Если сравнить разные изотопы углерода, азота и серы, можно получить представление о том, что люди ели. Бургер и его коллеги изучили останки 29 человек, найденные в пещере Блэттерхёле; людей погребали там незадолго до появления земледелия в Германии и еще несколько тысяч лет после.

Самые старые останки, разумеется, принадлежат охотникам. Изотопы показывают, что люди питались в основном мясом и рыбой, а их митохондрии принадлежали к гаплогруппе U.

Восемь позднейших останков принадлежали земледельцам с типичными гаплогруппами H и J. Эти люди ели мясо домашних животных – коров и овец.

Картину до недавнего времени осложняли останки еще двенадцати человек. Эти люди жили одновременно с земледельцами, погребены в той же пещере – но имеют митохондрии, типичные для охотников: U5.

Изотопный анализ показал, что они не жили жизнью земледельцев, хотя похоронены в одном с ними месте. Они были охотниками и питались главным образом рыбой.

Исследование Йоахима Бургера показало, что общины охотников и недавно появившихся в этих местах земледельцев жили бок о бок не меньше двух тысячелетий. И, конечно, контактировали друг с другом. Они не только хоронили мертвых в одной пещере; похоже, каменные орудия труда земледельцы получали от охотников.

Смешение охотников и земледельцев происходило в течение столетий и тысячелетий. К тому же переселение народов не ограничилось одной волной. Опубликованное в Science большое исследование Гидо Брандта о митохондриях людей, живших в Саксонии-Анхальт на протяжении четырех тысяч лет, отчетливо свидетельствует об изменениях и о том, что очередные земледельцы пришли с севера и востока.

В немецкий город Галле я отправляюсь, чтобы больше узнать о первых земледельцах Германии, о людях культуры ленточной керамики. Культура получила название по узору, украшавшему их сосуды.

Музей древней истории в Галле может считаться старейшим в мире – он основан в 1819 году. Массивное строение с большими колоннами из песчаника свидетельствует об уважении к традициям. Само здание старое, но экспозиции устроены исключительно современно, они понятны даже детям.

В одной из витрин стоит небольшая деревянная модель типичного для культуры ленточной керамики жилища. Длинный деревянный дом стоит на столбах, его стены щедро украшены красными и белыми зигзагами. Если нажать кнопку на витрине, станет слышен шум: в доме звучат человеческие голоса, смеются дети, трутся друг о друга жернова, мычит корова; слышны пронзительные крики козы – ее режут.

Похожая сцена изображена на картине, висящей на стене; картину создал один из талантливых музейных художников. На ней охотники времен ленточной керамики: одежда из шкур, на лицо и одежду красной краской нанесены узоры. Бородатые мужчины перерезают горло козе. И у мужчин, и у женщин длинные волосы. По двору бегают собаки, овцы и козы, ходит корова. Но внутрь жилищ, поднятых на сваи, животные зайти не могут. Стены дома украшены коровьими черепами и красными геометрическими узорами.

Директор этого музейного отдела – археолог Бернгард Зих. Он водит меня по залам и рассказывает о первых земледельцах района Саксония-Анхальт.

Они пришли сюда 7500 лет назад. Их жизнь очень отличалась от жизни охотников, населявших ранее эти территории. Земледельцы имели при себе «стартовый пакет»: коровы, овцы, козы, пшеница и бобовые.

Бернгард Зих полагает, что на мировоззрение крестьян эпохи ленточной керамики большое влияние оказывала астрономия. Особенно важно было следить за солнцем и солнечным годом. Земледельцам следовало знать, когда приступать к севу, умение планировать было для них важнее, чем для охотников. Полагаться только на положение луны на небе недостаточно: лунный год не равен солнечному. Если следить только за луной, то через три года набегает ошибка в целый месяц. Вот почему дни весеннего и осеннего равноденствия, летнего и зимнего солнцестояния имели особую важность.

В регионах, где была распространена культура ленточной керамики, обнаружены несколько больших сооружений, которые археологи назвали солнечными обсерваториями. Наиболее известна солнечная обсерватория в Гозеке. Сейчас она восстановлена до первоначального вида. Во время своего второго приезда в Галле я беру машину и отправляюсь в Гозек.

На дворе конец ноября, до зимнего солнцестояния около четырех недель. Холодно, дует сильный ветер. Сначала я иду в замок, где обосновался небольшой музей. Дама, продающая входные билеты, потрясена, увидев посетителя в воскресенье, в конце ноября! Других туристов не видно. Жаль, потому что здесь многое можно узнать о старейшей в мире астрономической обсерватории. Гозек гораздо старше египетских пирамид и знаменитого английского Стоунхенджа. А вот карта, на которой отмечено около десятка известных на сегодняшний день солнечных обсерваторий эпохи первых земледельцев. Самая южная обнаружена в Венгрии, самая северная – недалеко от Берлина.

Обсерватории устроены почти одинаково. Они состоят из нескольких окружностей: внешняя – вал, потом глубокий ров, дальше ряды высокого дубового частокола, стоящие плотно друг к другу. В Гозеке, похоже, внешний вал использовали и как могилу. Ученые обнаружили в нем несколько человеческих скелетов. В других местах круга люди зажигали костры и зарывали разные предметы. Центр круга, по мысли археологов, использовался как место жертвоприношений. На рисунке, представленном в музее, люди приносят в жертву быка на рассвете, в день зимнего солнцестояния.

Получив в замке необходимую дозу теории, я отправилась в обсерваторию, находящуюся от музея за несколько километров. Она располагается посреди большого, продуваемого со всех сторон поля. Чтобы попасть туда, надо пройти несколько сотен метров, а ветер холодный. Наверное, так же холодно было, когда сюда приходили первые земледельцы Германии. Они ведь построили сооружение для того, чтобы точно определять день зимнего солнцестояния.

Вал Гозекского круга имеет диаметр около 75 метров. Я вступаю в обсерваторию через северные ворота – наверное, так же входили во время жертвоприношений и первые земледельцы. Их поселение располагалось к северу от Круга. Вероятно, солнечная обсерватория служила им и храмом, и местом погребения.

Такие же ворота имеются на юго-востоке и юго-западе, так что я могу стоять в центре круга и смотреть сразу в трех направлениях: на север, юго-восток и юго-запад. Сегодня я в одни ворота вижу дом, а в другие – несколько деревьев. Но когда это сооружение использовали по назначению, люди наверняка свободно могли видеть и восход солнца, и закат.

День, когда я приехала в Гозек, выдался не только ветреным и холодным, но и пасмурным. К тому же я здесь в полдень, а не на восходе. Так что часть очарования пропадает. В музее есть несколько фотографий, сделанных хорошим фотографом, причем в ясную погоду и правильное время дня. Фотографии бесподобны. Видно, как сквозь узкие вертикальные отверстия между дубовыми столбами пробиваются, окрашивая горизонт розовым, первые лучи солнца.

В такой момент люди понимали, что зимняя тьма начинает отступать и что весна уже на пути к ним. Еще несколько лунных месяцев – и пора сеять.

Конечно, охотники тоже отлично умели ориентироваться по звездам. Но культ солнца и луны появился, вероятно, только у первых земледельцев. У нас, современных жителей Европы, сохранились остатки этого культа. Мы отмечаем поворотные дни солнечного года, в частности, наш праздник Рождества уходит корнями в древние празднества в честь солнца. Нигде в Библии не сообщается, в какое время года родился Христос. Ранние христиане в 300-е годы решили, что день Его рождения должен отмечаться именно во время зимнего солнцестояния – в дни древнего праздника в честь солнца.

Ученые высчитали среднюю скорость, с которой первые крестьяне шли в Европу от берегов Евфрата и Тигра. При непрерывном движении они должны были преодолевать около километра в год. Но это неверная цифра, потому что переселенцы продвигались рывками – иногда очень быстро, а иногда подолгу задерживаясь на одном месте.

Путь ленточной керамики с берегов венгерского Дуная в Галле, в германскую Саксонию-Анхальт, занял всего триста лет – примерно десять поколений.

Все это время и потом еще больше тысячи лет люди, производившие ленточную керамику, селились на так называемых лёссовых почвах. Липы, вязы, ясени и дубы тысячелетиями сбрасывали на почву листья, из которых получался богатый перегной. Кроны деревьев не пропускали солнечный свет, и на земле не росло почти ничего, кроме весенних фиалок и подснежников. Достаточно было срубить деревья, посадить между пнями семена и дать им вырасти. Эксперимент показал, что сильный опытный дровосек, вооруженный кремневым топором, сможет срубить толстое дерево меньше чем за час.

Но на севере Польши и Германии лёссовые почвы заканчиваются, и начинается морена с песчаниками и суглинками – тоже плодородными, но твердыми. Здесь земледельцы задержались на тысячу лет. Возделывать землю на севере следовало другими способами.

Для тощих песчаников хорошо подошло подсечно-огневое земледелие: зимой валили деревья, весной сжигали все, что лежит на земле, а потом сеяли и собирали урожай. В богатой золой почве всходы поднимались очень хорошо, но недолго, всего несколько лет. Потом их начинали глушить сорняки и кустарник. На старые подсечки пускали пастись скот, а люди двигались глубже в лес, рубить и жечь дальше.

Суглинки могли быть хорошей почвой при наличии деревянного плуга. Но плуг не станет ходить сам по себе. Его кто-то должен тащить.

Около 6000 лет назад ценность быков сильно возросла, что показывает целый ряд находок – статуэтки и изображения быков. То, что быки вдруг приобрели такое значение, может быть связано с плугом и колесом.

Бернгард Зих лично обнаружил старейший в мире след колеса, когда в молодости работал на раскопках в Флинтбеке, в Шлезвиг-Гольштейне на севере Германии. Следу примерно 5500 лет. А еще раньше археологи, работавшие во Флинтбеке, нашли след плуга. Такие следы, возрастом около 5700 лет, на сегодняшний день найдены в Польше, в Нидерландах, в Дании и Швеции.

Старейшее в мире изображение колесной повозки обнаружено в Польше; оно нанесено на глиняный сосуд возрастом 5600 лет, найденный на раскопках в Броносице. Сосуд хранится в археологическом музее в Кракове.

Бернгард Зих считает, что быки и повозки стали настолько важными, что вскоре приобрели мифологическое значение. Он считает каменные сооружения того времени – мегалиты – чем-то вроде символических изображений повозки. Когда я посещала музей в Галле, музейные работники как раз готовили новую выставку: сооружение из камней, представляющее собой повозку.

Конечно, не все ученые согласны с тем, что огромные нагромождения камней – это на самом деле повозки с колесами. Но то, что следы колес и плугов появляются около 5700 лет назад и что именно в этот период радикально меняются условия для ведения сельского хозяйства на разных почвах, остается непреложным фактом.

Аналогичная картина наблюдалась на лёссовых почвах. Первое поколение земледельцев эпохи ленточной керамики в Саксонии-Анхальт обрабатывало поля размером с приусадебный участок – около пятисот квадратных метров. Полторы тысячи лет спустя поля были уже в десятки раз больше. Такая перемена отчасти объясняется использованием быков и сохи.

Современная наука не позволяет с точностью сказать, кто именно изобрел колесо и начал запрягать быков в недавно изобретенный плуг. Техника появилась – и с быстротой молнии распространилась от Северной Европы до Месопотамии. Но я бы сказала, что Северная Европа, особенно Ютландия или северная Германия, отлично подходит на роль родины колеса.

Вопрос в том, что было причиной, а что – следствием. Крестьяне смогли оставить лёссы и двинуться дальше на север, лишь когда изобрели колесо и научились запрягать быка в плуг? Или они начали использовать колесо и плуг по необходимости, когда уже перебрались на северные, твердые почвы?

Побережье Балтийского моря и области на юге Скандинавии были для крестьянина не вполне благоприятными. Здесь не только суровый климат и труднообрабатываемая земля. Здесь по всему побережью еще оставались активными охотничьи общины.

Но в один прекрасный день 6000 лет назад группа земледельцев, живших на территории современной Германии, сделала этот шаг. А дальше все пошло очень быстро.

Конечно, они приплыли на лодках. Их путешествие началось у северных берегов Германии, а конечной точкой стали южно-шведские провинции Сконе и Халланд, а также датский остров Фюн. Мы знаем, что первые шведские земледельцы прибыли на лодках, потому что примерно в то же время они высадились на острова Борнхольм и Готланд.

Самым древним свидетельствам земледелия в Швеции около 6000 лет. Всего два поколения спустя сельское хозяйство распространится до самых западных провинций Швеции, до Осло-фьорда в Норвегии и Уппланда на востоке Швеции.

Первые шведские крестьяне привезли с собой коров, овец, свиней, ячмень и пшеницу нескольких пород. Чтобы рубить деревья и строить особые длинные дома, у них были каменные топоры. А еще у них были особого вида глиняные сосуды, которые называются воронковидными кубками. Культура воронковидных кубков развилась из более старой центрально-европейской культуры ленточной керамики.

Такие сосуды, как видно из названия, изготовлены в форме воронок, с более или менее выступающим верхним краем. Благодаря такой форме их можно было подвесить к поясу, как фляжку.

Кажется очевидным, что кубки имели подобную форму не просто так. Форма зависела от содержания. Многие археологи подозревают, что люди культуры воронковидных кубков варили ячменное пиво, а кубки использовали во время застолий. Косвенной уликой служат остатки горелого зерна в жилищах. Поджаривание – необходимая стадия при изготовлении ячменного солода для варки пива.

Было бы еще лучше, если бы химики нашли на стенках кубков следы солей щавелевой кислоты. Такие анализы археологи проводили, когда искали свидетельства пивоварения в Гёбекли-Тепе. Сейчас, когда я пишу эту книгу, такие анализы проводятся и в Швеции, но они пока не дали достоверных результатов.

Если окажется верным, что первые шведские крестьяне пили пиво во время ритуальных церемоний, то красная нить протянется от храмового комплекса Гёбекли-Тепе, которому 12 000 лет, до употребления пива на территории современной Швеции 6000 лет назад и даже до праздников нашего времени.

Один из археологов шведской провинции Сконе высказал красивую идею: вновь прибывшие крестьяне угощали пивом исконных обитателей этих мест, охотников, в знак примирения и дружбы.

Так ли прекрасно все было в действительности, мы не знаем. Мы понятия не имеем, какие чувства и отношения царили между исконными жителями – охотниками – и пришлыми земледельцами. Достоверно известно, однако, что это были две разные группы.

Больше тридцати лет шведские археологи утверждали, что земледелие в Швеции появилось, когда местные охотники в один прекрасный день решили возделывать землю и держать домашних животных.

Но современные ДНК-исследования показали: это не так. ДНК-анализы отчетливо свидетельствуют о том, что земледелие пришло с переселенцами – с людьми, которые приплыли по морю или пришли пешком из Сирии, через Кипр, Турцию, Балканы и Центральную Европу до самой Северной Европы.

Датские археологи Лассе Сёренсен и Сабине Карг доказывают то же самое, только доказательства у них совершенно другие. Они провели обширное и очень основательное исследование раскопок в Дании и Швеции. Их работа отличается от более ранних большим количеством обследованных раскопок – и прибрежных, и материковых, а также высокими требованиями, которые они предъявляли к данным радиоуглеродного анализа.

Сёренсен и Карг получили совершенно новые результаты, отличные от тех, что были получены в 1980-е годы на основе анализа всего нескольких раскопок, располагающихся только на побережье, и менее точных данных, базирующихся лишь на том, в каком слое обнаружен тот или иной предмет.

Лассе Сёренсен и Сабине Карг в пух и прах разбили большинство аргументов в пользу того, что охотничьи общины на побережье Сконе и Дании рано стали земледельческими. Они доказали, что кость, которая до этого считалась костью коровы, является костью дикого быка. Зерна и кости домашних животных, возраст которых определяли в 6000 лет, в действительности были гораздо моложе и не имели отношения к охотничьей общине; они просто оказались в более древнем слое. Возраст единичных костей и отпечатков зерен на глиняных черепках мог быть определен верно. Но такие единичные находки скорее означали, что охотники выменивали животных или зерно у пришедших с юга земледельцев, а не то, что они сами начали заниматься земледелием.

Если подвести итог результатам всех раскопок, то оказывается, что земледельцы начали появляться на территории современной Швеции 6000 лет назад, и селились они главным образом внутри материковой части. Охотники оставались на побережье еще много столетий, более или менее сохраняя привычный образ жизни.

Безусловно, между группами происходили контакты, и границы не были четкими. Кто-то из крестьян занимался охотой и рыболовством. Охотники время от времени выменивали или как-то иначе получали домашних животных. Понемногу обе группы растворились друг в друге.

Можно задать себе вопрос: почему земледельцы вдруг двинулись на север, к нынешним Швеции и Дании?

Обычный ответ – ранним земледельческим обществам всегда надо расширяться. Одна из гипотез гласит, что дети земледельцев в общем и целом выживали чаще, чем дети охотников. Крестьянские малыши могли оставаться на одном месте – большое преимущество. Им не приходилось перемещаться с одного охотничьего участка на другой, не имея подчас достаточно чистой воды и пищи. Поскольку все больше детей доживало до взрослого возраста, земледельческие общины быстро разрастались. Примитивные методы обработки земли не могли прокормить растущее население. Поэтому кому-то время от времени приходилось отправляться осваивать новые земли.

В этой гипотезе нет ничего неверного. Но она все же не объясняет, почему земледельцы эпохи ленточной керамики задержались на северной границе лёссов на 1300 лет, а их последователи из культуры воронковидных кубков вдруг двинулись к северным землям Германии и Польши, а потом к Дании и Швеции.

Многие археологи указывают в качестве объекта притяжения, манившего людей на юг Швеции, в Сконе, кремень. В окрестностях Мальмё водится кремень исключительно высокого качества. Там находится карьер возрастом в 6000 лет – несколько тысяч ям глубиной до семи метров. Первые свидетельства земледелия в Швеции встречаются в том числе и вблизи этих кремневых шахт. Как и свидетельства производства кремневых топоров почти в фабричных масштабах. У крестьян существовал спрос на такие топоры – надо было валить деревья, расчищая новые пахотные земли. И вполне вероятно, что отличный кремень, водившийся в окрестностях Мальмё, влек в Сконе первых земледельцев. Но такое предположение не объясняет, почему сельское хозяйство потом распространилось на запад и на восток Швеции, и даже до Осло-фьорда всего за несколько поколений.

Согласно другой теории, так как климат в Европе стал суше, уровень моря понизился и открылись прибрежные луга и долины рек, которые прежде оставались под водой. На этих плодородных землях росло много травы, что делало их отличными пастбищами для домашних коров и овец. Лично мне это объяснение кажется логичным, но вряд ли единственно верным.

Я больше склоняюсь к идее, высказанной Бернгардом Зихом из Галле: нашествие земледельцев на Северную Европу связано с быком, колесом и сохой.

На мой взгляд, здесь есть две возможности:

Земледельцы начали впрягать быка в соху около 6000 лет назад. Они придумали ярмо, находясь в это время на границе лёсса, где-то на севере Польши, Германии и, возможно, Нидерландов. Обзаведясь техникой, необходимой для работы на твердых почвах, земледельцы двинулись дальше на север.

А может быть, сначала был поход на север, и лишь через несколько столетий подоспели технические новшества. Когда обосновавшимся в Северной Европе крестьянам пришлось обрабатывать твердую почву, они начали использовать быков в качестве тягловых животных и придумали колесо и соху.

Кто бы ни изобрел колесо – ясно, что кремневые топоры, быки и коровы определили колорит шведского пейзажа. Следы мы видим до сих пор. Там, где когда-то росли широколиственные леса, теперь раскинулись поля – результат шести тысяч лет крестьянских трудов.

И на многих пахотных землях до сих пор находятся скопления гигантских валунов, которые притащили туда бычьи упряжки. Особенно много таких камней на западе Швеции, в Вестергётланде. Скоро я отправлюсь туда.

Но прежде чем я последую за первыми крестьянами Сконе на север, в их пути через всю Швецию, я сделаю крюк и отправлюсь на юг, в Альпы. В музее города Больцано на севере Италии я навещаю Этци.

«Тирольскую ледяную мумию» Этци нашли в 1991 году двое немецких туристов, муж и жена Симон. Тело они обнаружили в долине Этцталь, отсюда и прозвище ледяного человека. Сначала Симоны связались с полицией и горными спасателями, поскольку решили, что перед ними труп погибшего в результате несчастного случая альпиниста. Но парамедики быстро поняли, что Этци очень стар – настолько стар, что звать надо археологов. Приблизительно его возраст оценили в 5300 лет. Все эти годы его тело оставалось вмерзшим в лед, пока из-за необычного потепления ледник не начал таять. Немецкие туристы оказались рядом именно в этот момент случайно – они решили отклониться от намеченного пути.

Еще одна счастливая случайность: Этци умер прямо перед снегопадом. Благодаря сухому холодному воздуху, растущему снежному – а позже ледяному – покрову его тело естественным образом мумифицировалось. Этци в буквальном смысле подвергся шоковой заморозке.

Исключительно хорошая сохранность тела и предметов, обнаруженных рядом с ним, сделали Этци одной из самых информативных находок за всю историю европейской археологии.

В его истории много щекотливых моментов. Так, долго оставалось неясным, какая из стран имеет право претендовать на находку. Со временем было решено, что, поскольку Этци обнаружили в девяноста метрах от границы, в Южном Тироле, он отправится в итальянский музей Больцано.

Через несколько лет ученые установили, что он стал жертвой убийства, совершенного более 5300 лет назад. Кто-то выстрелил ему в спину, стрела вошла выше левой лопатки. Острие сильно повредило артерию, и Этци, вероятно, истек кровью за несколько минут. К тому же ему, похоже, нанесли несколько ударов по голове, прежде чем он умер, – возможно, убийца пытался вытащить стрелу.

Все это вы узнаете, посетив музей в Больцано. А еще вы увидите там самого Этци – он лежит в морозильной камере голый, иссохший, его коричневая кожа похожа на выделанную шкуру.

Как Этци выглядел при жизни, показывает реконструкция, создатели которой исходили из состояния тела на момент обнаружения.

Модель представляет собой мужчину лет сорока пяти ростом около 160 см. Он очень худой – весит всего около 50 кг – но сильный и гибкий. У него карие глаза, темная борода, волнистые волосы до плеч.

В витрине представлены и предметы одежды, обнаруженные в растаявшем леднике. Здесь полосатая накидка и набедренная повязка из козьей шкуры. Штаны-чулки тоже из козьей шкуры, со сшитыми из оленьей кожи гамашами для защиты от снега.

Шапка Этци сшита из медвежьей шкуры. На ногах мокасины с верхом из оленьей кожи, подошвой из медвежьей шкуры и стельками из сена. На поясе телячьей кожи – несколько кремневых и костяных предметов.

У Этци были кремневый нож, большой лук и кожаный колчан на каркасе из прутьев орешника. В колчане сохранились несколько незаконченных стрел из молодых побегов калины. В небольшом туеске он, видимо, носил тлеющие угли. Если бы уголь погас, Этци мог бы высечь новый огонь, ударив куском пирита о кремень и просыпав искру на гриб-трутовик. Все эти предметы для розжига и поддержания огня он носил в заплечном мешке. Еще там была плетеная сеть и приспособление для переноски добытых птиц. Циновку, сплетенную из волокон травы, ученые считают чем-то вроде дождевика. Конструкцию из прутьев орешника одни считают рамой заплечного мешка, другие – снегоступами.

Снаряжение Этци поразительно похоже на снаряжение современных туристов. Но материал, конечно, отличается от современного стекловолокна и дышащего текстиля. Всего в снаряжении Этци использовано восемнадцать пород дерева, волокна растений, плюс шкуры, жилы и кости животных.

Содержание кишечника показывает, что последняя трапеза Этци состояла из пшеницы, растительной пищи и козлятины. Коленные суставы стерты – следствие того, что он много ходил по горам. Зубы тоже не в безупречном состоянии. Шейка зуба воспалена. Жевательная поверхность стерта – и от того, что Этци употреблял зубы как рабочий инструмент, и от того, что ел муку с крупицами камня, попавшими с жернова.

Частицы сажи, оставшиеся в легких, показывают, что Этци часто сидел у дымного очага. Этци страдал от клещевого бореллиоза, ревматизма и от власоглавов – кишечных паразитов, которые оказываются в желудке через немытые руки и грязную воду. Вероятно, у него часто болели суставы и спина.

Возможно, поэтому он прибегал к иглоукалыванию. На его коже видны татуировки в виде небольших насечек. Многие из них расположены там, куда вводят иглы специалисты по иглоукалыванию. Вероятно, татуировки были способом справиться с болью. До того как обнаружили татуировки Этци, считалось, что акупунктура – чисто китайская традиция. Но, видимо, схожие техники существовали в Европе еще 5300 лет назад.

При каком-то несчастном случае Этци сломал два ребра и нос. На ногтях у него видны горизонтальные углубления – знак болезни, недоедания или тяжелого стресса.

Изотопы в зубах и костях указывают, что его детство прошло в долине примерно в шестидесяти километрах к востоку. Но во взрослом возрасте Этци, как представляется, жил гораздо ближе к месту, где его обнаружили.

Существует множество более или менее обоснованных предположений о том, кем был Этци. Многое указывает, что он был пастухом, который стерег в горах стадо своего племени. А может быть, он был главой клана, враждовавшего с другими кланами. Или просто беспокойным разбойником с большой дороги. Или шаманом и кузнецом.

Вряд ли он был простым человеком. В его заплечном мешке лежал медный топорик.

Смерть Этци пришлась как раз на переход от неолита – «крестьянского» каменного века – к тому, что в Альпах называют халколитом, медным веком. Вещи из меди уже появились, но были еще редки. Медный топорик, вероятно, считался дорогостоящей вещью.

Следы мышьяка в тканях тела показывают, что Этци сам ковал медь – работа высокостатусная. Способность при помощи огня превращать камни в блестящий металл казалась людям особой, сродни волшебству.

Этци стал первым доисторическим человеком, чья ДНК подверглась анализу. Еще в 1994 году ученые сумели произвести приблизительный анализ его митохондриальной ДНК и определить гаплогруппу. Оказалось, что он принадлежит к гаплогруппе К. Сегодня нам известно, что она встречается в первых земледельческих общинах Европы.

Позже выяснилось, что гаплогруппа К характеризует также самых первых земледельцев Сирии, живших 10 000 лет назад. Гаплогруппа К обнаружена и у людей старчевской культуры (Венгрия, 7800 лет назад), и у земледельцев эпохи ленточной керамики (Германия, 7500 лет назад).

Сегодня к гаплогруппе К принадлежит около шести процентов населения Европы. У курдов, друзов и евреев-ашкеназов группа К встречается чаще.

Однако более поздние и тщательные анализы показали, что Этци принадлежит к подгруппе гаплогруппы К, представителей которой в наши дни не осталось. Ее назвали К1Э, где Э значит Этци.

В 2011 году ученые смогли исследовать Y-хромосомы Этци, то есть отследить его отцовскую линию. Оказалось, что его ближайшая родня среди современного населения Европы проживает на Корсике и Сардинии.

Y-хромосомы Этци принадлежат к гаплогруппе G – тоже типичному маркеру раннего земледельческого населения Европы. Более точно его группа определяется как G2а4 и встречается меньше чем у одного процента европейцев. Но на юге Корсики и на севере Сардинии к этой редкой группе принадлежит до трети мужчин.

В 2012 году был проведен и масштабный анализ ядерной ДНК ледяного человека. Благодаря ему ученые более подробно разобрались с генетическим наследством Этци. Они подтвердили, что у него были карие глаза и темно-русые волнистые волосы, предрасположенность к атеросклерозу (это ученые установили еще при первом осмотре тела), а еще он не мог усваивать молоко, потому что не имел ферментов, расщепляющих молочный сахар. У него было то, что мы сейчас называем непереносимостью лактозы.

Анализы ядерной ДНК подтвердили, что Этци был типичным представителем ранних земледельцев каменного века и что больше всего он похож на современных жителей Сардинии. Объясняется это тем, что первые земледельцы распространялись во многих местах Европы, включая Альпы и Сардинию. Потом Европа пережила несколько новых миграционных волн, которые разбавили генетическое наследство первых земледельцев. Но в более изолированных районах – на островах или в горах Южной Европы – сохранились следы первых европейских земледельцев.

Сколько раз я ездила на поезде из Гётеборга в Стокгольм и обратно. Чаще всего во время поездки я читаю. Но обязательно выглядываю в окно, когда поезд проезжает Фальчёпинг.

Здесь очень богатый и разнообразный ландшафт – разноцветье красок, на холмах пасутся стада коров, луга перемежаются лиственными рощами, вдали виднеются плосковерхие горы.

Вот почему я так образовалась, узнав, что старейшие известные мне предки бабушки Хильды происходят из района Фальбюгден, центром которого является город Фальчёпинг. Это значит, что и я хотя бы частично имею отношение к этому прекрасному краю.

Всего в нескольких десятках километров от того места, где в XVIII–XIX веках жили родственники моей бабушки по линии отца, шведские ученые впервые исследовали ядерную ДНК земледельцев каменного века.

Населенный пункт Гёкхем расположен на несколько километров западнее Фальчёпинга, у подножия горы Мёссеберг. Здесь находится большинство коридорных гробниц Фальбюгдена – особого типа крупные каменные сооружения, которые земледельцы интенсивно строили на протяжении нескольких веков, 5500–5000 лет назад.

Первый фальбюгденский скелет обнаружил крестьянин, который решил выкопать подвал. После этого археологи нашли останки еще почти восьмидесяти человек. Судя по всему, покойных хоронили, усаживая на корточки вдоль стен.

Одному из тел присвоили имя Гёкхем-4. Поначалу археологи думали, что это женщина – «Женщина из Гёкхема». Позже ДНК-анализ показал, что Гёкхем-4 – мужчина. Он умер в возрасте примерно двадцати лет, и произошло это около 5000 лет назад. Его митохондриальная ДНК принадлежит к гаплогруппе Н – как и у моей бабушки Хильды. После альпийского Этци Гёкхем-4 стал первым земледельцем каменного века, чья ядерная ДНК послужила темой научных публикаций. Ядерная (не только митохондриальная) ДНК, исследовать которую технически труднее, но которая дает гораздо более точную информацию.

Я уже рассказывала, как сотрудники журнала Science приехали в Упсалу, чтобы организовать пресс-конференцию совместно с Упсальским университетом.

Ажиотаж в связи с фальбюгденской ДНК был вызван тем, что международное научное сообщество надеялось наконец получить ответ на вопрос, который археологи обсуждают уже сотню лет: кто принес в Европу сельское хозяйство? Пришлые люди? Или технику изобрели сами местные охотники?

Тонкость заключается в том, что Вестергётланд расположен там, где проходила северная граница первых сельскохозяйственных общин. Если бы здесь были обнаружены следы крестьян, пришедших с Ближнего Востока, вопрос был бы наконец решен.

Благодаря Гёкхему-4 так и произошло.

Ответ на вопрос, вызывавший столько споров, таков: распространение сельского хозяйства – в большой степени заслуга переселенцев. Сразу несколько европейских работ по исследованию митохондриальной ДНК еще раньше указывали в этом направлении. Но новые результаты, основанные на анализе ядерной ДНК, являются гораздо более веским доказательством.

Исследование подтвердило, что мужчина из коридорной гробницы в Фальбюгдене – носитель ДНК, характерной для современных Турции и Ближнего Востока. Он отчетливо демонстрирует родство с альпийским Этци, отчет о ядерной ДНК которого всего двумя месяцами раньше был опубликован в журнале Nature Communications.

Однако ученые не смогли доказать генетическую разницу между Гёкхем-4 и охотниками и собирателями с острова Готланд, жившими примерно в то же время.

Результаты исследований вызвали бурную реакцию. Многие журналисты и ученые с воодушевлением ждали от новых ДНК-методик ответа на старые вопросы.

Другие отнеслись к исследованию скептически.

Часть критиков – разочарованных расистов – можно сбросить со счетов. Их просто не устраивает, что люди, явившиеся с Ближнего Востока, могли столь сильно повлиять на раннюю историю шведского народа. Такая точка зрения встречалась в некоторых блогах, и я сама получала электронные письма расистского содержания, после того как написала о результатах исследования в «Дагенс Нюхетер».

Другие критики были из числа разочарованных археологов. На гипотезах о том, что охотники сами собой перешли к сельскому хозяйству, частенько зиждилась работа всей их жизни, а теперь эти гипотезы находились под угрозой развенчания.

«Этот Скуглунд меня просто бесит», – признавался мне в интервью один пожилой профессор.

«Сомнительны мне эти ДНК», – так начал нашу беседу другой недавно ушедший на пенсию профессор.

«ДНК-исследования не представляют никакой ценности для археологии», – комментировал третий профессор-пенсионер.

Аргументы сыпались градом – и обоснованные, и не очень. Особенно сильно доставалось молодому биологу Понтусу Скуглунду, чье имя стояло первым в списке авторов, и Андерсу Гётерстрёму, по совместительству специалисту и в археологии, и в молекулярной биологии.

Несмотря на массированную критику со стороны других археологов, исследователи, участвовавшие в упсальской пресс-конференции, после публикации результатов своего сенсационного исследования в Science достигли большого успеха. Они опубликовали ряд статей в других ведущих научных журналах мира.

Трое – Маттиас Якобссон, Андерс Гётерстрём и Ян Стуро – получили солидные гранты от нескольких шведских организаций, на которые предполагается провести большое ДНК-исследование с целью составления так называемого атласа первых обитателей Швеции.

Это достаточно большие деньги, поэтому я не могу отделаться от мысли, что ожесточенная критика замешана на зависти. Ну и, конечно, есть такие ученые, которые просто не способны нарушить привычные стереотипы работы и принять новые ДНК-методики.

«Ясно одно. Критиками движет не научный интерес, а другие силы», – комментирует ситуацию немецкий археолог Детлеф Гроненборн, с которым я встречаюсь в Майнце. Сам он покончил с ДНК-археологией, так как устал от конфликтов и безосновательных нападок.

Более обоснованная критика указывает, что научная группа строила свои доказательства на останках одного-единственного земледельца. И жил он 5000 лет назад, когда земледелие в Швеции существовало уже почти тысячу лет.

Отсутствие ДНК-анализа крестьян, живших в Швеции в первые земледельческие века, – это, конечно, слабое место исследования. Ученым не удалось изучить самые древние останки земледельцев из южно-шведской провинции Сконе, потому что их скелеты были сильно разрушены. В Гёкхеме обстоятельства были куда благоприятнее, в том числе благодаря богатым известью почвам Фальбюгдена, в которых скелеты хорошо сохранились.

Сильной стороной исследования является то, что человек из Гёкхема и другие останки из коридорной гробницы принадлежат к культуре воронковидных кубков, существовавшей в Швеции с тех пор, как на эту землю пришло земледелие. Если ближневосточное влияние на людей культуры воронковидных кубков в Вестергётланде сохранялось 5000 лет назад, логично предположить, что оно было не меньшим и 6000 лет назад.

Два года спустя, в апреле 2014 года, шведские ученые опубликовали в Science новую статью. На этот раз они произвели анализ ядерной ДНК четырех крестьян из Гёкхема, живших около 5000 лет назад. Их ДНК сравнили с ДНК охотников с Готланда, из которых шестеро были «ровесниками» крестьян из Вестергётланда, а один жил около 7500 лет назад.

К тому же теперь ученые могли сравнить результаты исследований ядерной ДНК с еще дюжиной исследований европейских и сибирских останков времен каменного века – и охотников, и земледельцев, – опубликованных другими учеными.

Выводы остались теми же. ДНК древних шведских земледельцев во многом схожа с ДНК людей из Турции, с Ближнего Востока, Кипра и Сардинии. Они сильно отличаются от ранних охотников и от охотников, живших на Готланде в то же самое время. В наши дни самая большая генетическая разница в пределах Европы – это разница между финнами и итальянцами. Крестьяне шведской западной провинции Вестергётланд и охотники острова Готланд у юго-восточного побережья Швеции 5000 лет назад генетически отличались друг от друга больше, чем современные финны от современных итальянцев.

ДНК-анализ дает возможность увидеть, что цвет кожи у охотников и земледельцев немного различался. У охотников кожа была, вероятно, темной. Для них характерен тот вариант гена, который встречается в Африке. Крестьяне же имели другой вариант, который доминирует в современной Европе и связан со светлой кожей. Вероятно, у них были карие глаза. А вот у многих охотников встречаются варианты генов, имеющие связь с голубым цветом глаз. Волосы в обеих группах, скорее всего, были темные.

Охотники и земледельцы по-разному одевались, по-разному украшали себя и по-разному наносили на тело краску.

Охотники с Готланда генетически сильно отличаются от современных европейцев, зато они состояли в близком родстве с охотниками каменного века из Муталы, из Испании, Люксембурга и Германии. У них даже есть общее с мальчиком из сибирской Мальты, которому 20 000 лет.

В отличие, например, от неандертальцев, у охотников не были приняты близкородственные браки. Брачного партнера они искали на довольно большом расстоянии. Но количество генетических вариантов у них все же оказалось ограниченным. Это свидетельствует о том, что коренное охотничье население Европы было малочисленным. Люди становились жертвами болезней и природных катастроф, таких, например, как изменения климата и наводнения.

Наследственность земледельцев была более богатой, что можно объяснить многочисленностью их группы. Команда Сванте Паабо показала, что численность охотников сильно возросла 15 000–10 000 лет назад, когда кончился ледниковый период и климат потеплел. Но потом, 10 000–5 000 лет назад, число людей, чья митохондриальная ДНК принадлежала к гаплогруппам охотников К, сократилось. Иными словами, число земледельцев и само сельское хозяйство расширялось – и одновременно сокращалось коренное население Европы, охотники.

Можно проследить, как земледельцы по мере продвижения на север Европы все чаще смешивались с охотниками. Уже у Этци, жившего в Альпах 5300 лет назад, присутствуют гены пришедших с Ближнего Востока земледельцев и местных охотников. У земледельцев из Гёкхема 5000 лет назад процент генов, полученных от местных охотников, был еще выше.

Судя по всему, охотники нередко сходились с вновь прибывшими земледельцами, и в деревнях рождались дети, имеющие гены обеих групп.

Складывается довольно четкая картина, которую подтверждают и анализ митохондриальных ДНК и изотопов Йоахима Бургера, и большое сопоставление традиционных археологических находок и данных радиоуглеродного анализа Лассе Сёренсена, и результаты ДНК-исследований в Швеции и других странах.

Более тысячи лет две общности сосуществовали бок о бок. На побережье доминировали охотники. В глубине материка – земледельцы.

Именно так – хоть и в уменьшенном масштабе – выглядит ситуация в доисторическом поселении в Экехагене. Расстояние между поселками – всего пара сотен метров, а не несколько километров или миль. Полукруглые хижины охотников стоят на берегу озерца. Четырехугольные длинные дома земледельцев выстроены подальше от воды.

Доисторическая деревня Экехаген находится в паре десятков километров к югу от Фальчёпинга; для небольшого муниципалитета это достаточно амбициозный проект. Дома различных эпох выстроены по последнему слову археологической науки. Животные, растения, лодки и утварь показывают, какой была жизнь в доисторические времена. Желающие ощутить дух времени в полной мере могут заночевать в одном из домов.

В Фальбюгдене обнаружены следы охотников каменного века, которые гораздо древнее скелетов из Гёкхема. Самые старые находки были обнаружены в озере Хурнборгашён и его окрестностях, им около 10 000 лет. Среди прочего, археологи обнаружили здесь останки самых древних в Швеции собак, есть даже полностью сохранившийся скелет пса, похожего на крупного вестготского шпица. Однако следов охотничьих хижин на территории пока не найдено.

Хижины в Экехгене построены по датским образцам. Там, на острове Зеландия, исключительно хорошо сохранилась герметично укрытая илом деревня каменного века.

В Экехагене я заглядываю в две крытые камышом охотничьи хижины. Они состоят из овальной комнаты и довольно большого хозяйственного помещения, за которым открывается выход к воде. На берегу между хижинами – очаги. Перед ними – склад домашней утвари, рыболовные снасти, охотничьи принадлежности. Вот, например, ловушка-морда, сплетенная из орешника, и рыболовная сеть из растительных волокон.

На берегу лежит несколько лодок-долбленок. Еще одна такая лодка плавает по воде. Одетые в яркие спасательные жилеты туристы неловко и сосредоточенно гребут, громко плеща веслами. Мне кажется, охотники каменного века управляли своими долбленками более уверенно и ровно.

Летний день, когда я приехала в Экехаген, выдался необычно холодным. Но в крестьянском длинном доме горит жаркий огонь.

Трубы здесь нет; дым поднимается к потолку и уходит в небольшие щели, расположенные высоко под крышей с торцевой стороны дома. Тяга хорошая, но в доме все равно дымно. Проводить много времени в таком помещении вряд ли полезно для легких. Даже в наши дни домашний дым от примитивных печей – самая частая причина болезней и смерти в бедных странах. Существует много свидетельств, что земледельцы каменного века страдали подобными болезнями. И у Этци, и у древних людей из Чатал-Хююка в легких остались частицы сажи.

Но как приятно в холодный день погреться у огня! К тому же его пламя освещает полутемное помещение. Из других источников света здесь только щели в потолке, куда уходит дым. Замерзшие дети и их родители, съежившись у огня, поедают взятые с собой бутерброды.

Главным в рационе земледельцев каменного века, живших в Фальбюгдене, были злаки – пшеница разных видов и ячмень. Иногда они ели свинину, а в некоторых случаях даже баранину и говядину. Но коров держали в основном ради молока.

Неправда, что первые крестьяне Швеции были привычны к молоку. Сегодня у большой части шведского населения есть особый ген, который помогает усваивать молоко во взрослом возрасте. Но в мире этот ген встречается нечасто. Большинство взрослых людей, выпив много молока, страдают диареей, у них сильно болит живот.

Коренное население Европы, охотники, похоже, не были генетически предрасположены пить молоко во взрослом возрасте. У первых крестьян, похоже, тоже не было нужного гена. Этци не усваивал молоко. То же можно сказать и о подвергнутых ДНК-анализу крестьянах каменного века из Фальбюгдена. Лишь проанализировав останки людей, живших в бронзовом веке, ученые начали обнаруживать отдельные образцы особого генного варианта. Но и тогда он был не слишком распространенным. Распространенным «молочный» ген сделался лишь в железном веке. А до железного века у большинства взрослых было то, что мы сейчас называем непереносимостью лактозы.

Но то, что земледельцы неолита держали коров, не вызывает сомнений. Помимо древних костей коров и быков, химическому анализу подвергнуты глиняные горшки со следами молока. Самым старым в Швеции свидетельствам около 6000 лет, и происходят они из Феллингсбру, что в Вестманланде. В Польше обнаружены керамические сита, которые свидетельствуют, что уже 7000 лет назад люди делали сыр.

Мне кажется, что молоко в Фальбюгдене пили дети, а взрослые скорее предпочитали сыр и масло. И, может быть, еще кислое молоко, вроде йогурта или простокваши. Эти продукты может усвоить даже человек с непереносимостью лактозы.

Длинный дом земледельцев каменного века в Экехагене крыт камышом, как и хижины охотников. Но построен он гораздо основательнее. Внешние стены сделаны из осины. Внутри – по центру – ряд дубовых столбов, которые держат всю конструкцию.

Во дворе несколько простых мельниц. Они представляют собой два камня – большой, с углублением, и второй камень поменьше, которым надо тереть по большому. Есть здесь и крохотные поля, окруженные частоколом. Там можно испытать свои силы: расчистить и взрыхлить участок земли, вооружившись кремневой мотыгой. Скажу честно – это очень тяжело! Попробуешь – и сразу поймешь, что быки стали для первых крестьян настоящим благословением.

Богатые известью почвы Фальбюгдена – одни из лучших для сельского хозяйства во всей Швеции, и первые крестьяне, конечно, не могли этого не заметить.

Вероятно, земледельцы пришли в эти края почти 6000 лет назад, почти сразу после того, как высадились в Сконе и Халланде. Может быть, они последовали долиной реки Эттран на север. Свидетельства первых веков земледелия в Фальбюгдене очень немногочисленны. Археологи находят пыльцу подорожника: значит, лиственные леса сокращались, уступая место более открытому ландшафту.

Но вот около 5500 лет назад люди из Фальбюгдена начали строить коридорные гробницы. Эти огромные валуны на полях дожили до наших дней. За несколько столетий в Фальбюгдене было построено почти триста таких сооружений – больше, чем где-либо еще в Швеции.

Коридорные гробницы описал Карл фон Линней, проезжавший Фальбюгден в 1747 году. В книге «Путешествие в Вестергётланд» он пишет о том, что называет «родовые места», состоящие из «валунов, в круг расставленных, крытых землей и травой».

Подобные же скопления огромных камней встречаются на океанском побережье Португалии, в Дании, Германии и много где в южной Швеции. Они считаются загадочными. Но у американского археолога Дэвида Энтони есть объяснение, которое кажется мне вполне обоснованным. Он считает, что общины попросту хотели похвастаться своим умением перетаскивать тяжелые предметы – в первые земледельческие века это умение было жизненно важным. Надо было таскать бревна для постройки домов, надо было таскать зерно с полей и т. д.

Поначалу единственным способом перетащить тяжелый предмет было собрать побольше людей к волокуше. Требовались способности к организации и совместной работе, хорошая еда и, может быть, пиво, для мотивации. Именно так, по мнению некоторых археологов, строили Гёбекли-Тепе древние охотники незадолго до возникновения сельского хозяйства.

Перетаскивание гигантских валунов было способом продемонстрировать, как хорошо организована и сильна община. Когда в качестве тягловых животных стали использовать быков, то даже небольшие земледельческие общины – а то и отдельные семьи – смогли возводить впечатлявшие соседей сооружения из камней. Я думаю, что Дэвид Энтони и Бернгард Зих правы в своих предположениях. Фамильный склеп из огромных каменных блоков говорил о высоком социальном статусе погребенных.

В Фальбюгдене я встречаюсь с Карлом-Гёраном Шёгреном – ведущим шведским специалистом по коридорным гробницам. Это он обнаружил в Гёкхеме скелеты, которые потом подвергли ДНК-анализу.

Карлу-Гёрану Шёгрену лет шестьдесят – шестьдесят пять, он приветлив и открыт к контактам. Он встречает меня на станции и по дороге на раскопки рассказывает о своей работе. Но когда речь заходит о конкретных находках, Шёгрен становится более сдержанным. Сфера его научных интересов ограничена периодом жизни людей в Фальбюгдене. Писать полотно широкими мазками, охватывая всю Европу на протяжении нескольких тысяч лет, – не его конек. Он очень осторожно судит о результатах новых ДНК-исследований, хотя сам был автором напечатанных в Science революционных публикаций о земледельцах из Гёкхема. Он употребляет термин «миграционизм» – уничижительное слово в рассуждениях о том, какое значение имели для Европы миграционные волны. Но он не может отрицать результатов, изложенных в публикации в Science, подписанной, в частности, и его именем: исследованные останки земледельцев из Гёкхема в большой степени демонстрируют родство с ближневосточными народами и генетически отличаются от современников-охотников со шведского Готланда. «Ну да, зависимость явно прослеживается», – почти нехотя признает он.

Несмотря на склонность к скепсису, Шёгрен не может недооценивать мысли Зиха о том, что соха, быки как тягловые животные, колесо и телега появились в связи с переселением земледельцев культуры воронковидных кубков из лёссов Центральной Европы на север, к твердым почвам Дании и Швеции. «Это могло бы многое объяснить», – говорит он. Согласен он и с тем, что быки играли важную роль при перетаскивании камней для могил.

Но даже с быками сооружение коридорных гробниц представляло собой масштабную работу, которая требовала много времени и сил. Расчеты показывают: чтобы соорудить одну гробницу, десяти мужчинам и двум быкам требовался примерно месяц. Сначала они притаскивали и устанавливали валуны, составлявшие собственно погребальную камеру, которая могла быть до 17 метров длиной. Даже небольшие коридоры, которые в Фальбюгдене обычно направлены на восток, должны были иметь стены из огромных валунов. Потом еще больший камень, так называемый замковый, клали сверху, чтобы скрепить всю конструкцию. Этот камень мог весить до двадцати тонн. Чтобы быки смогли втащить замковый и другие камни наверх, надо было сначала насыпать земляной вал вокруг всей конструкции. В итоге получался большой круглый холм с плоской крышей. Внутри, надежно укрытая, находилась погребальная камера. Внешне конструкция напоминала находящиеся неподалеку горы Мёссеберг или Биллинген. Кое-кто из археологов считает, что в этом и был смысл: сделать коридорную гробницу частью окружающего пейзажа.

Между земледельцами Фальбюгдена, считает Шёгрен, существовало социальное расслоение, и лишь у некоторых получалось наскрести средств на возведение большой и помпезной гробницы.

Во время моего приезда в Фальбюгден Шёгрен руководит большими раскопками в Карлебю, расположенном в нескольких километрах к западу от Фальчёпинга. Здесь обнаружены самые большие гробницы и следы живших там земледельцев – современников крестьян из Гёкхема.

На раскопках работает большая группа студентов и добровольцев, а также несколько специалистов-археологов из Гётеборгского университета. Они совками вынимают грунт из размеченных на земле квадратов.

Шёгрен показывает мне самые важные находки этого лета. Это осколки костей животных, кремневых орудий и керамики. Но больше всего археологов удивили ямы от столбов, которые, судя по всему, были обнаружены на месте двух домов. Шёгрен слегка сбит толку: похоже, дом был круглым. Круглые дома – точнее, хижины – обычно охотничьи. Но люди, похороненные в коридорной гробнице в Карлебю 5000 лет назад, определенно вели жизнь земледельцев. Изотопы показывают, что они ели главным образом растительную пищу, вероятно – пшеницу и ячмень. Если у них на столе появлялось мясо, это почти всегда бывали домашние свиньи; случались говядина и баранина. Об этом говорят найденные в раскопках кости. Жившие здесь люди нечасто ели дичь и почти не ели рыбу.

Деревни с круглыми и четырехугольными домами встречаются во многих шведских раннеземледельческих поселениях. Пример – раскопки при строительстве источника нейтронного излучения неподалеку от Лунда. Возможно, круглые и четырехугольные дома в раннеземледельческих поселениях имели разные функции. Круглые могли использовать как зернохранилища – совсем как в Иордании и на Кипре за несколько тысячелетий до этого, на заре земледелия.

Изотопы показывают, что большинство погребенных в гробницах Фальбюгдена родились тоже здесь. Но примерно четвертая часть пришла со стороны – из других частей Швеции. Это одинаково касается и мужчин, и женщин. Даже некоторых коров, кажется, пригнали из других мест. Значит, сеть земледельческих поселений в те годы уже раскинулась на много миль вокруг.

Исследование Шёгрена касалось и предметов, обнаруженных рядом с захоронениями. В погребальных камерах часто находят янтарные бусы, зубы животных, маленькие топоры. В нескольких метрах от входа часто находят черепки керамики – тонкие, с изящным рисунком образцы воронковидных сосудов, изготовленных с гораздо большим тщанием, чем повседневные, которые находят в жилищах. Эти чудесные сосуды разбивали у входа в гробницу умышленно. Там же археологи часто находят обгорелые кости быков, свиней, овец или собак, обгорелые куски кремня. И что удивительно – никаких следов огня. Как будто все эти предметы обожгли где-то в другом месте, а потом поместили у входа в гробницу.

Эта картина повторяется во всех гробницах – те же предметы обнаруживаются в тех же самых местах. Вероятно, при погребении проводили особые церемонии, включавшие в себя обычай разбивать сосуды и сжигать кремневые топоры и кости животных.

Во время других ритуалов топоры и янтарь топили в озере. А еще в озере топили живых людей.

Археологам известно около тридцати случаев, когда ранние земледельческие общины в Северной Европе приносили в жертву людей, топя их в озере. Их называют «болотные люди», потому что мелкие озера мало-помалу зарастали и превращались в торфяные болота. В этих болотах находят и юношей, и девушек, большинству из которых еще не исполнилось и двадцати лет.

Самый старый болотный человек Швеции – Малиновая девушка. Она жила примерно в одно время с земледельцами из Гёкхема и была найдена в нескольких километрах к югу от Фальчёпинга. Сегодня останки Малиновой девушки выставлены в музее Фальбюгдена.

Посетители могут собственными глазами увидеть в витрине музея коричневый скелет. Он невелик. На момент смерти Малиновой девушке было примерно 19 лет, ее рост составлял 145 см – сантиметров на десять ниже среднего женского роста того времени. К тому же она, видимо, была обладательницей тонких конечностей и изящных черт лица. Зубы ровные, целые и здоровые, только немного стерты жевательные поверхности.

Незадолго до смерти девушка съела много малины. Сохранился не только скелет, но и содержимое желудка, с желтыми малиновыми семечками. Значит, девушка умерла в конце лета, когда малина уже поспела – в июле или августе.

Ученые считают, что девушку утопили, что она не утонула в озере в результате несчастного случая. Об этом говорит внешний вид скелета на момент обнаружения. Расположение костей указывает, что тело было сильно выгнуто назад и крепко связано, ступни касались ягодиц. Кисти рук, видимо, тоже были связны. В этой позе ее – мертвую или живую – бросили в мелкое озеро. Озеро понемногу заросло и превратилось в болото.

Там Малиновую девушку и нашел в 1943 году, примерно 5000 лет спустя, человек, копавший торф для печи. Как только стало ясно, что она – доисторический человек, ее прямо в большом куске торфа отправили в Исторический музей Стокгольма. Там останки исследовали, а результаты исследования представили в научном докладе. Пару десятилетий останки выставлялись в Историческом музее, а потом их отправили в хранилище. Лишь в 1990-е годы Малиновая девушка вернулась в Фальбюгден, где стала главной достопримечательностью муниципального музея.

Помимо скелета, Малиновая девушка представлена в виде силиконовой куклы в натуральную величину. Модель представляет молодую женщину, очень невысокую, астенического сложения, в соответствии со скелетом. Черты лица по всем правилам искусства восстановлены на основании костей черепа. Все более или менее в порядке.

Но я сомневаюсь насчет цвета волос, кожи и глаз Малиновой девушки.

Во-первых, я считаю, что 19-летняя женщина, даже и жившая в каменном веке, уделяла больше внимания внешнему виду волос. А у скульптуры волосы висят кое-как. Они довольно светлые, медового оттенка, кожа тоже очень светлая. Может быть, так она и выглядела. Но не наверняка. Если девушка принадлежала к общине земледельцев, то более вероятно, что она напоминала современное население Сардинии и Кипра: карие глаза, темные волосы.

Если Малиновая девушка происходила из земледельческой общины, у нее действительно могла быть светлая кожа. Но если крестьяне принесли в жертву девушку со стороны, из общины охотников, ее кожа могла оказаться значительно темнее.

Некоторые считают, что земледелие было вредным изобретением. Так, американский писатель и физиолог Джаред Даймонд говорит о нем как о «величайшей ошибке человечества». Бытует мнение, что болезни, классовое расслоение, войны и прочее зло стали поражать нас, когда мы оставили жизнь охотников и сделали шаг к земледельческому обществу.

Иногда я склонна согласиться, что прежде, в охотничьи времена, жизнь была лучше. Например, когда сравниваю Малиновую девушку и Женщину из Эстерёда – двух самых известных из обнаруженных женщин, живших на заре шведской истории.

Одна из них – тощая 19-летняя девушка, которую связали и утопили в озере из-за каких-то мрачных суеверий.

Другая – не знавшая голода 80-летняя дама атлетического сложения, у которой зубы были лучше, чем у большинства современных шведских пенсионеров. Эта женщина умерла на островах архипелага, прожив долгую активную жизнь охотницы.

Если бы мне пришлось занять место одной из них, я без колебаний предпочла бы оказаться Женщиной из Эстерёда.

Но надо понимать, что она представляет собой особый случай из ранней истории Швеции. Она и ее род пришли в девственный край, где природа давала больше, чем им требовалось. У них не было конкурентов, зато они могли ловить рыбу, охотиться на дельфинов и лосей, собирать мелких раков, ягоды и орехи сколько душе угодно. Со временем, когда население увеличилось, жить стало гораздо сложнее.

Я думаю и о других судьбах, о которых услышала во время своего путешествия в доисторическую Европу. Например, о молодой женщине из Абри-Пато, которая жила во времена ледникового периода и умерла вместе с новорожденным ребенком 30 000 лет назад. Возможно, ее смерть наступила во время родов. Но ее зубы были настолько повреждены, а надкостница настолько воспалена, что это само по себе могло стать причиной медленной и мучительной смерти.

Так что неверно думать, будто болезни пришли к нам лишь в связи с переходом к земледелию. Что касается инфекционных заболеваний, то особой разницы до и после перехода к земледелию тоже не наблюдается. Туберкулез, например, был уже у тех людей, которые 55 000 лет назад вышли из Африки. Когда исследователи ДНК сравнивают иммунную систему первых европейских охотников и первых земледельцев, живших на несколько тысяч лет позднее, ничто не указывает, что последние приобрели какие-то особые болезни.

Один из вариантов столь популярных ныне низкоуглеводных диет называется палеодиета; утверждается, что ее создатели вдохновлялись примером охотников каменного века. Можно есть мясо и рыбу, а избегать следует молочных продуктов и зерновых, вошедших в обычный рацион лишь с появлением земледелия. При палеодиете допустимы сладкие ягоды, но почти нет крахмала.

Такая диета, конечно, имеет свои преимущества – вкусно и здоро́во, по сравнению с современными полуфабрикатами с избытком сахара и быстрых углеводов. Но приверженцы палеодиеты часто дают упрощенную (чтобы не сказать – неверную) картину того, что ели охотники каменного века.

Во-первых, люди нашего вида, гомо сапиенс современной анатомии, жили при палеолите не меньше сотни тысяч лет, причем в самых разных регионах земного шара, кроме Антарктиды. То есть речь идет о довольно долгом периоде времени и множестве мест с самыми разными условиями жизни. Мы жили в тропическом климате, умеренном климате, арктическом климате. В сухом и влажном климате. Мы жили в очень разных условиях. Некоторые люди эпохи палеолита ели мясо северных оленей, другие почти одну только тюленину и рыбу, третьи питались в основном богатыми крахмалом кореньями. В их рацион входили даже насекомые и прочая мелочь. Все, у кого была возможность, ели мед. Этнологические исследования современных племен охотников и собирателей показывают, как важен для человека мед. Мед едят везде, где водятся дикие пчелы. (Это значит, что мед присутствует в рационе большинства людей, за исключением тех, кто живет в арктических широтах.) У сохранивших традиционный уклад племен, вроде живущих в ливневых лесах Восточной Африки бушменов и хадза, значительная часть рациона состоит из меда, который они собирают от пчел нескольких видов.

Современная археология в прежние времена давала искаженную картину того, что ели люди, поскольку останки крупных млекопитающих и мелких ракообразных сохраняются намного лучше, чем остатки растений. Кости и устричные раковины мы видим даже по прошествии нескольких тысяч лет.

Сегодня появляются новые техники, которые помогут отследить вегетарианский след в рационе. Так, можно исследовать микроскопические остатки в зубном камне древних людей. Ведущая фигура в этой области – Аманда Хенри из того же Института эволюционной антропологии, что и Сванте Паабо.

В отложениях на древних зубах она ищет микроскопические частицы крахмала и кремния, оставшихся от растений; остатки выглядят по-разному – в зависимости от того, о каком растении речь. Анализы, которые проводят Аманда Хенри и ее сотрудники, показывают: люди едят растительную пищу уже очень давно. Обитатели пещер Бломбос (Южная Африка) и Схул (Израиль) ели семена трав 100 000 лет назад. У людей из пещеры Схул, кроме того, на зубах остались следы фиников. Во время ледникового периода люди в Европе ели и семена травы, и богатые крахмалом корни, в том числе кувшинки и рогоза. Это показывает анализ зубов из раскопок в пещерах Кро-Маньон, Абри-Пато, Дольни-Вестонице и Ла-Мадлен. Обнаружены и примитивные ступки, где сохранились микроскопические остатки крахмала. Ступки происходят из Костенок (Россия), Бьянчино (Италия) и Павлова (Чехия), им всем около 30 000 лет. Судя по всему, это крахмал прежде всего из корней рогоза и папоротника.

Аманду Хенри, по ее словам, беспокоит, когда люди делают деньги на книгах, где утверждается, что люди вообще «эволюционно предрасположены» есть то или это. Научных доводов в пользу того, что некая исходная «палеодиета» подходит абсолютно всем, не существует.

Ошибка думать, что нам самой эволюцией предназначено держаться подальше от углеводов, хотя некоторые участники обсуждения делают вид, что так и есть. Наша генетика снабдила нас всем необходимым, чтобы расщеплять крахмал, причем в совершенно иных масштабах, чем это делают обезьяны, потому что крахмал в пище был важен для нашего выживания в последние шесть миллионов лет, после того как пути человека и его ближайших родичей, шимпанзе и карликовых шимпанзе, разошлись.

Но мы можем реагировать на переизбыток крахмала в ежедневном рационе. Эта чувствительность может частично объясняться генетикой.

Безусловно, переход к земледелию принес радикальные перемены. Земледельческие общества потребляют больше крахмала, чем потребляло большинство охотничьих обществ. Образ жизни поменялся даже у наших собак. Об этом свидетельствуют несколько интересных ДНК-исследований.

Шведская исследовательница Керстин Линдблад-То из Упсалы – ведущий мировой специалист в области исследований ДНК собак. Сравнивать гены собак разных пород, над чистотой крови которых изрядно потрудились заводчики, – хитрый способ обнаружить причины генетических заболеваний у людей.

В 2012 году Керстин Линдблад-То и ее сотрудники внесли свой вклад в обсуждение вопроса, когда человек приручил собаку. Однако главный вывод исследования был неверен. Научная группа утверждала, что волки последовали за человеком, лишь когда мы стали земледельцами – то есть около 12 000 лет назад. Это не так; существуют убедительные археологические доказательства и даже другие ДНК-исследования, которые показывают: собака живет с нами на несколько тысяч лет дольше.

Но результаты, полученные Линдблад-То, все же в высшей степени интересны – и в смысле истории собак, и в смысле истории человека. Ученые сумели продемонстрировать, что у собаки, как и у человека, есть несколько генов, ответственных за расщепление крахмала. Эти гены у собаки появились, когда она стала жить с нами. У волков их вообще нет.

Вывод – собаки в ходе эволюции приспособились к еде, которую тысячелетиями получали от земледельцев: остаткам каши и хлеба.

В выводах Линдблад-То кроется одна маленькая ошибка: они касаются не всех собак. И двумя годами позже международная научная группа опубликовала новое исследование. Ученые рассмотрели ДНК множества пород, включая довольно древние.

Оказалось, что несколько таких пород – динго, басенджи, сибирские хаски – подобно волкам, до сих пор не обзавелись генами, ответственными за расщепление крахмала. Позже группа Линдблад-То подтвердила это открытие и дополнила список еще несколькими древними породами вроде гренландской ездовой собаки.

Результаты показывают, что некоторые собаки жили с нами, людьми, еще когда мы были охотниками, и тогда были генетически не приспособлены ни к какой другой еде, кроме мяса. Способность собак есть пищу земледельцев развилась у них позже, когда их спутники-люди стали возделывать землю. Здесь прослеживается параллель между собаками и людьми. Земледельцы потеснили исконное охотничье население с европейских земель. Одновременно крестьянские собаки, способные есть богатую крахмалом пищу, вытеснили охотничьих.

Сходные процессы приспособления к сельскохозяйственному рациону происходили и у людей. Существует, например, ген AMY1, который кодирует белок в слюне, отвечающий за расщепление крахмала. У наших дальних родственников – шимпанзе – обычно имеется всего одна копия этого гена. У карликовых шимпанзе – которые нам тоже близкая родня – нет ни одной. Но у человека может быть несколько копий гена AMY1. У кого-то всего две-три, у кого-то до пятнадцати-двадцати копий. Чем больше копий, тем эффективнее их обладатель расщепляет крахмал.

А способность эффективно расщеплять крахмал во многих культурах жизненно важна для человека.

Например, охотники и собиратели племени хадза из Южной Африки имеют относительно много копий AMY1. Они живут в сухом тропическом климате и часто питаются крахмалистыми клубнями, которые выкапывают из земли. Племена ака и мбути тоже живут в тропиках, но во влажном районе ливневых лесов. Их традиционный рацион содержит больше белка из животной пищи и сахара из фруктов и меда, и они склонны иметь меньше копий генов AMY1. Представители земледельческих культур, где выращивают много зерновых, – например, японцы – имеют значительно больше копий этого гена.

Так что способность расщеплять крахмал различается в зависимости от того, в какой среде жили наши далекие предки. Жизнь охотников и жизнь земледельцев по-разному сказалась на наших генах.

Большинство современных европейцев имеет гены и охотников, и земледельцев, соответствующие разным волнам миграции, в свое время наложившим отпечаток на нашу древнюю историю.

Посмотрите хотя бы на меня. Следуя за своими собственными митохондриями – и, следственно, спускаясь по прямой материнской линии – я оказалась на десятки тысяч лет в прошлом, среди своей родни времен ледникового периода, которая охотилась на северных и лесных оленей. Исследовав происхождение митохондриальной ДНК моей бабушки с отцовской стороны, я выяснила, что ее предки по материнской линии были родом из Сирии – колыбели земледелия.

Каждый человек – смесь самых разных вариантов генов. И я в том числе.

Но первой волны «охотников» и второй волны «земледельцев» недостаточно, чтобы объяснить раннюю историю Европы. ДНК-исследователи все больше склоняются к тому, что была и третья волна.

И эта волна пришла с востока.

Во дворах у крестьян Гёкхема в Вестергётланде ревели быки и коровы. Блеяли овцы, лаяли собаки, а в лиственных лесах вокруг деревни хрюкали свиньи.

А в это время в далеких восточных степях люди начали использовать совершенно новое животное.

В одном мы можем быть уверены: приручение лошади происходило на территории современного Казахстана около 5500 лет назад. Самые старые убедительные свидетельства принадлежат культуре, которая называется ботайской.

Люди ботайской культуры жили в степях к северо-востоку от Каспийского моря. Они в первую очередь были охотниками, но жили более или менее оседлой жизнью и питались в основном кониной. Больше 99 % всех обнаруженных в их селениях костей – лошадиные. Люди ботайской культуры разъезжали на прирученных лошадях и охотились на диких. Кости, обнаруженные на месте древних поселков, часто бывают тонкими – ученые считают, что это кости домашних животных.

Существуют и более веские доказательства того, что часть ботайских лошадей были приручены. Одно из них – молоко. Остатки жира на черепках показывают, что в глиняных горшках хранилось молоко. И в наши дни конина и продукты из кобыльего молока традиционны в Казахстане и прилегающих степных районах.

На лошадиных скелетах обнаруживаются поврежденные позвонки: знак того, что лошади использовались для верховой езды. Еще более убедительное доказательство – состояние зубной эмали на лошадиных зубах. На ней отчетливо видны следы узды. Вероятнее всего, это были уздечки из кожи и дерева, а большинство каменных орудий труда, найденных в поселениях ботайцев, явно предназначались для обработки кожи.

Ученые едины во мнении, что приручение лошади произошло не позднее 5500 лет назад и что одомашненные лошади в это время водились в степях на севере современного Казахстана.

Но самые древние и надежные свидетельства, относящиеся к ботайской культуре, могут все равно быть не самыми ранними. Одомашненные лошади могли существовать и раньше, в других местах, даже если доказательства этого не столь убедительны.

Исследователи ДНК уже делали попытки определить происхождение лошади. Прежде всего они изучили современных лошадей всех возможных пород. Первый масштабный анализ был произведен в Упсале и выявил особую схему. Анализ митохондриальной ДНК выявил наличие нескольких разных линий современных лошадей, то есть у них не было общей «праматери». Это может объясняться тем, что во многих местах люди ловили диких кобыл и использовали их для разведения. А вот анализ Y-хромосомы жеребцов показал, что они произошли от единого предка. То есть диких жеребцов приручали всего в одном регионе и очень редко. Может быть, вообще всего однажды.

Это предположение выглядит логично, если посмотреть, как дикие лошади ведут себя в табунах. Жеребцы очень агрессивны и независимы. А вот кобылы больше привыкли держаться группой и подчиняться тому, кто выше рангом. Они явно стадные животные, совсем как коровы. Приручить дикую кобылу сравнительно легко. А вот приручить дикого жеребца – практически невозможно.

Наверное, первый прирученный жеребец был маленьким жеребенком, который последовал за матерью, когда ту поймали люди. Этот первый жеребец, наверное, был необычайно кротким. В диком табуне он вряд ли смог бы состязаться с другими жеребцами за возможность оставить потомство. Но в мире людей он смог вырасти, покрыть кобылу из табуна – и теперь, несколько тысяч лет спустя, считается прародителем всех современных лошадей.

К сожалению, ДНК-исследования пока не дали точных данных о том, где поймали первого жеребца и где человек начал осознанно разводить лошадей. Результаты указывают на обширный район, протянувшийся от западного Казахстана через волго-донские степи России до, возможно, современной Украины.

Возможен сценарий, по которому земледельцы, имевшие домашних животных, распространились из современной Турции до северного Причерноморья. Когда они оказались в степях, возникли проблемы. Да, в летнее время здесь были великолепные пастбища. Но зимы оказались суровее тех, к каким они привыкли. Овцы не справлялись с твердым настом, коровы не могли добраться до травы даже при тонком слое снега. И пока домашние животные погибали от холода, земледельцы наблюдали, как табуны диких лошадей изящно разгребают снег копытами, добывая себе корм. Если лошади хотели пить, они копытами пробивали лед на реках и ручьях. Они отлично приспособились к жизни в климате с холодными зимами и прекрасно пережили ледниковый период в степях. Зато в лесах они чувствовали себя не так хорошо. Когда ледниковый период кончился и начали разрастаться леса, дикие лошади в Европе почти исчезли. Их осталось много лишь в степях Восточной Европы.

Тот, кто придумал способ ловить и контролировать лошадей, получил домашнее животное, которое могло само себя прокормить, а при необходимости обеспечивало хозяина запасом мяса на холодную степную зиму. А от мясного животного один шаг до животного молочного.

Человек, привыкший доить корову, научится доить и кобылу. Только представьте себе, как людям повезло, когда они открыли особые качества кобыльего молока. Оно содержит гораздо больше молочного сахара, чем коровье, и пить его свежим не стоит, особенно людям с непереносимостью лактозы, которых тогда среди взрослого населения было большинство. Но если выпить молоко, которое немного постояло, ощутишь прилив тепла, расслабишься, станешь разговорчивее. Из-за высокого содержания сахара кобылье молоко легко сбраживается и в нем появляется до двух процентов алкоголя.

Самарская лука в России была ареалом распространения так называемой самарской культуры. Там археологи нашли останки лошадей на тысячу лет старше ботайских. В древнем захоронении обнаружились останки девяти человек. В могилах были дары: красная охра, разбитая керамика и бусы из раковин. А еще археологи нашли неподалеку от могил головы, копыта и голени двух лошадей. Поблизости лежали две костяные фигурки лошадей.

Вероятно, на погребальном пиру ели конину, а потом клали лошадиные шкуры с черепами и костями в могилу к усопшим.

Люди самарской культуры жили в северных степных районах – там, где начинаются леса. Конечно, у них были домашние коровы и овцы, а судя по обнаруженным в жилищах костям, они охотились на оленей и бобров. В их рацион входило мясо и домашних, и диких животных. Многие, если не все, специалисты убеждены, что лошади самарской эпохи были одомашнены, их использовали как минимум как мясных животных. Возможно, от них получали молоко, на них ездили верхом. Но здесь уже мнения специалистов расходятся.

Американский археолог Дэвид Энтони много времени посвятил поискам древнейших свидетельств верховой езды. Он и его жена, коллега и партнер Доркас Браун собрали большое количество лошадиных зубов – и со следами узды, и без оных – и изучили их при помощи растрового электронного микроскопа. Еще они пытались ездить на современных лошадях, используя узду вроде тех, которые, по их мнению, были у древних наездников. Они испробовали уздечки из кожи, конского волоса, плетеной пеньки и кости. После 150 часов пробных скачек они сделали слепки с лошадиных зубов в том месте, где находились удила, и изучили повреждения под микроскопом. А потом стали искать похожие повреждения на лошадиных зубах, которые они сами и другие археологи обнаружили во время раскопок в степи.

Дэвид Энтони указывает на степи в районе Дона и Волги. Он упоминает пастушескую культуру, которая носит название хвалынской и которая имела примерно такое же распространение, как самарская, но возникла несколько позже. В частности, из этих культур потом развилась ямная культура, которая доминировала в обширных степных районах – до Украины на западе. Для данной культуры лошади, безусловно, имели большое значение. Об этом свидетельствуют обнаруженные захоронения, так называемые курганы. Курганы состояли из вырытой в земле ямы, часто выложенной бревнами, над которой насыпали кучу камней и торфа. Судя по археологическим находкам, во время погребальных обрядов в жертву приносили лошадей, коров, овец и собак.

Ямная культура развилась 5300 лет назад – примерно тогда же, когда земледельцы Фальбюгдена усердно возводили коридорные гробницы из валунов.

Три фактора могут объяснить, почему ямная культура распространилась столь успешно и на такие большие пространства.

Во-первых, именно в то время произошло изменение климата. Степи сделались суше и прохладнее. Анализ пыльцы показывает, что деревьев стало меньше, распространились засухоустойчивые растения вроде полыни. Такие почвы плохо подходили для сельского хозяйства: земля часто бывала слишком сухой, иногда слишком топкой и нередко засоленной. Но для скотоводства такие поросшие травой обширные пространства подходили очень хорошо. Особенно для разведения овец, поскольку овцы переносят засуху лучше, чем коровы.

Во-вторых, один важный фактор роднил степную ямную культуру с культурой воронковидных кубков Фальбюгдена: представители обеих культур использовали быков в качестве тягловых животных и поставили повозку на колеса. Нам это известно, поскольку в степных могильниках-курганах обнаружены остатки и телег, и колес.

В-третьих, представители этой культуры начали осваивать искусство верховой езды.

Сочетание засушливого климата, телеги на бычьей тяге и умения ездить верхом на лошади коренным образом изменило скотоводство. Люди ямной культуры, которые больше склонялись к тому, чтобы пасти скот, а не возделывать землю, вытащили счастливый билет. Теперь они могли сложить в запряженную быками телегу все необходимое, включая палатку для ночевки и запас воды как минимум на неделю. Они могли месяцами жить в степи, перегоняя скот с места на место. Когда одно пастбище истощалось, достаточно было отогнать животных на другие, зеленые луга. Сидя верхом на лошади, было проще контролировать большие стада коров и овец. До этого гигантская степь казалась человеку морем, которое он не может переплыть, не имея лодки. Но с помощью лошадей и повозок пастухи ямной культуры овладели степью. Их стада росли. Сами они богатели, приобретая все больше скота.

Дэвид Энтони излагает свои идеи в 568-страничной книге «Лошадь, колесо и язык». В ней он пытается сложить все детали головоломки и доказать, что ямная культура, благодаря лошадям, послужила распространению индоевропейских языков.

А вместе с индоевропейскими языками разошелся по земле и еще целый «пакет» новшеств, включая бронзу, тканые шерстяные материалы, торговлю, новых богов, новые права наследования, классовое расслоение, жестокие войны, власть над себе подобными…

Короче говоря – то общество, в котором мы живем сейчас.

Дэвид Энтони – лишь один в целом ряду ученых, видящих связь между лошадью и индоевропейскими языками.

Другое, более знаменитое имя – Мария Гимбутас. Она тоже не была первой, но ее считают первопроходцем так называемой степной теории происхождения индоевропейских языков.

Мария Гимбутас родилась в Литве. Когда во время Второй мировой войны Литва была присоединена к Советскому Союзу, Гимбутас бежала через Австрию в Германию. По ее собственным словам, в одной руке у нее была маленькая дочь, а в другой – университетский диплом. В 1946 году она получила степень по археологии в университете Тюбингена. Через три года Гимбутас перебралась в США. Там ей поначалу пришлось нелегко – она подвергалась дискриминации как женщина, иностранка, да еще с тремя маленькими детьми, но в конце концов она выстроила успешную карьеру археолога. Она стала профессором археологии Калифорнийского университета и много лет руководила раскопками в Греции и на Балканах. Гимбутас написала несколько книг, хорошо принятых в определенных кругах, в частности набирающим силу феминистским движением. Идеи Гимбутас послужили источником вдохновения для Джин Ауэл, автора бестселлеров о клане Пещерного медведя. Однако некоторые ученые выступили категорически против ее теорий.

Один из основополагающих моментов в рассуждениях Гимбутас заключается в том, что между охотниками и первыми земледельцами около 5000 лет назад царило равноправие и мир. Они поклонялись Великой богине, а в обществе была принята матрилинейность: имущество – например, дом и земля – наследовались от матери к дочери.

Согласно Марии Гимбутас, этому мирному матрилинейному обществу пришел конец под давлением патриархальных воинственных племен, вторгшихся верхом на конях из восточных степей. Наездники принесли с собой индоевропейские языки; в «пакет» победителей входили индоевропейская религия и мифология.

Сегодня никто не отрицает, что Мария Гимбутас обладала обширными знаниями о раскопках и находках, связанных с раннеземледельческими культурами Европы. Возражения вызывает картина «Старой Европы», как Гимбутас называла раннеземледельческие культуры, и матрилинейное миролюбивое общество. Спорными являются также ее выводы, касающиеся Великой богини. Гимбутас, кажется, видела признаки культа богини повсюду: на глиняных сосудах с узором из зигзагов, в образцах пещерной живописи, представляющих собой круги и линии, в домах круглой формы. Многие современные ученые разделяют ее объяснение, что такие круги с чертой – пещерные изображения времен ледникового периода – могли символизировать женский половой орган. Но от кругов до Великой богини еще далеко. А идею о том, что круглые дома имеют то же символическое значение, сегодня поддерживают очень немногие.

Да, нам известно множество женских изображений, которые могли бы представлять собой богинь. Я сама их много видела – и на большой выставке в лондонском Британском музее, и в музеях поменьше по всей Европе. Я видела Венеру из Холе-Фельс, которой около 40 000 лет, и коленопреклоненные женские фигурки с вытянутыми руками из земледельческих поселений на Кипре – им около 6000 лет. И еще сотни женских статуэток, относящихся к промежутку между Холе-Фельс и Кипром. По меньшей мере двое специалистов, с которыми я говорила, – Джилл Кук из Британского музея и Кэрол Маккартни, работающая на Кипре, – уверены, что такие фигурки имеют отношение к деторождению, плодовитости и женским ритуалам. Но есть и множество других фигурок, рисунков и украшений с совершенно другими мотивами – например, Человеколев из Холенштайна, которому тоже около 40 000 лет, изображения диких животных времен ледникового периода, настенные изображения леопардов в Чатал-Хююке. Сомнительно, чтобы они тоже символизировали богиню.

Сегодня доминирует представление, что общины охотников и первые земледельческие общины жили в относительном равенстве и равноправии. Но на сегодняшний день ничто не доказывает существования матрилинейной системы. На этот вопрос смогут ответить ДНК-исследования и изотопный анализ. Имеющиеся на сегодня результаты указывают, что место жительства меняли и мужчины, и женщины. У охотников Муталы мигрировали женщины, мужчины оставались на своих местах. В Венгрии обнаружены останки мужчины, анализ ДНК которого показал, что он происходит из общины охотников, но жил в общине земледельцев. Из ранних крестьян Фальбюгдена примерно четвертая часть были пришлыми, среди них встречались и мужчины, и женщины. Так что для понимания общей картины требуется гораздо больше доказательств – если эта общая картина вообще существовала.

Идея о мирной и благополучной жизни охотников и первых земледельцев не соответствует действительности. В ледниковой Дольни-Вестонице 30 000 лет назад люди били друг друга по голове так, что пробивали кости черепа. В охотничьем поселении Тогеруп (Сконе, Швеция) 7000 лет назад мальчик погиб, когда кто-то пустил ему стрелу в спину. У многих других жителей каменного века имеются повреждения скелета, свидетельствующие о насилии. А первые земледельцы Тальхайма в южной Германии 7000 лет стали жертвами настоящей резни, во время которой было убито 34 человека.

Некоторые идеи Марии Гимбутас сегодня или считаются спекулятивными, или их ошибочность доказана. Но по многим пунктам время начинает работать на нее. Раньше – со Второй мировой войны до 1990-х годов – очень немногие археологи считали, что миграция имела хоть какое-нибудь значение для развития Европы. Такие идеи назывались бранным словом «миграционизм». Главенствовало представление, что человеческие общины способны были развиваться собственными силами, и приносить новшества со стороны не требовалось.

Но, как я уже писала выше, новые ДНК-исследования ясно показывают: миграция имела огромное значение для развития Европы.

Едва ли можно считать совпадением, что Мария Гимбутас явилась именно из Литвы. Она выросла на сказках о лесных жителях. Няни рассказывали ей о существах, в которых сами искренне верили. Отец и мать Марии были врачами и интересовались этнографией и историей Литвы. В дом, где она росла, часто приходили народные музыканты и сказители. Став взрослой, Мария овладела несколькими индоевропейскими языками – немецким, английским и русским, хотя понимала и некоторые другие славянские языки. Но ее родным языком был литовский.

Из всех индоевропейских языков, на которых говорят сейчас в мире, литовский – самый древний. К тому же Литва последней из стран Европы приняла христианство – на практике это произошло лишь в XVI веке. А среди простых крестьян народные дохристианские верования держались еще долго после принятия христианства. В XIX – начале XX века по деревням ходили ревностные собиратели народных песен и сказок. Таков был царивший в то время дух национального романтизма. Подобное происходило во многих других странах, в частности в Германии.

Такая страсть к «исконному» европейскому наследию оказалась не такой уж безобидной. Она шла в комплекте с представлением о расах, самым губительным образом реализованным в идеях Холокоста. Но благодаря работе этнографов сегодня у нас есть великое множество индоевропейских сказок и народных песен, которые могут изучать современные ученые.

Современные индоевропейские языки можно сравнивать с церковнославянским, с древними ведическими текстами на санскрите и с сохранившимися текстами на других, ныне мертвых, индоевропейских языках. Благодаря этим элементам можно реконструировать не только язык, на котором могли говорить первые индоевропейцы, но и их образ жизни и картину мира.

Например, у них явно были быки, колесо и повозки. Во многих современных индоевропейских языках слово со значением «колесо» восходит к праиндоевропейскому корню. Также реконструированы праиндоевропейские формы для слов со значением «бык», «(колесная) ось», соха.

Ученые потратили немало усилий, чтобы понять, какие животные и сельскохозяйственные растения встречались в ареале распространения праиндоевропейского языка до того, как он распался на языковые группы – италийскую, германскую, славянскую, балтийскую, кельтскую, индо-иранскую и другие. Так они пытаются определить, в каком биотопе появился и развивался язык. Ученые обнаружили и диких животных: бобров, выдр, рысей и медведей, – и домашних: быка, корову, барана, овцу, ягненка, свинью и поросенка. Лошадь там тоже есть. Судя по реконструкции, это слово было схоже с латинским «equus» – лошадь.

Сложности возникают с прагерманскими словами со значением «лосось» и «бук»: и у того, и у другого учеными реконструированы праиндоевропейские корни. Однако ни лососи, ни буки в степи не водятся. Но ученые, исповедующие степную теорию, пытаются объяснить это тем, что первоначально название могло применяться к другим рыбам, обитающим в степных реках, и к другим породам деревьев.

Гораздо более четко прослеживается происхождение слова «мед», которое есть в разных современных индоевропейских языках и которое обозначает либо мед, который производят пчелы, либо содержащий алкоголь напиток на основе меда, либо и то, и другое вместе. Напиток, кстати, судя по всему, играл важную роль на пирах и в обрядах древних индоевропейцев. Тот факт, что в Сибири дикие пчелы практически не распространены, говорит в пользу версии о том, что первые индоевропейцы были родом из европейских степей.

Ареал проживания первых индоевропейцев можно попытаться очертить через те заимствованные слова, которые вошли в язык на заре его существования. Так можно определить, кем были ближайшие соседи.

Оказывается, соседний язык, повлиявший на ранний индоевропейский больше всего, – это ранний вариант финно-угорского, точнее, праязык, который позднее развился в финский, эстонский, саамский и венгерский.

Словарный запас в каждом из этих языков отчетливо показывает, что финно-угры жили в лесистых районах далеко на севере, тогда как индоевропейцы населяли южные степи. Лингвисты видят возможность влияния со стороны семитских языков – древних родственников современных арабского, иврита и арамейского.

Большинство серьезных специалистов в последние годы пришли к единому мнению: индоевропейские языки начали распространяться из Причерноморья. Некоторые ученые считают, что это южное побережье, в районе современной Турции. Но главенствует все же идея, которую высказала в свое время Мария Гимбутас: история индоевропейцев началась где-то в степях, расположенных к северу от Черного и Каспийского моря.

Один из наследников Марии Гимбутас – ее давний ученик Джеймс Мэллори, американец, который много лет работает в Северной Ирландии. Он написал несколько увесистых книг о происхождении индоевропейских языков и много лет является редактором ведущего междисциплинарного журнала в этой области, The Journal of Indo-European Studies.

Я отправляюсь в Белфаст, на встречу с Мэллори.

Джеймс Мэллори сейчас на пенсии, но продолжает работать, он профессор-эмерит. Университет Квинс выделил ему крошечную комнатку, которую он делит с другим ушедшим на покой профессором. У обоих множество книг, которые они расставили на полки вдоль стен. Чтобы разгородить пространство, они поставили посреди комнаты книжный шкаф. В такой клетушке взять интервью невозможно, и, чтобы поговорить, мы спускаемся в кафе на первом этаже.

Джеймс Мэллори вырос в Калифорнии. Он изучал историю, несколько лет прослужил в армии, а потом поступил в аспирантуру Калифорнийского университета. Мария Гимбутас была его научным руководителем и квартирной хозяйкой – она пустила его и еще одного аспиранта жить в домике у нее во дворе. Они платили скромную сумму, но помогали хозяйке полоть сорняки и колоть дрова.

Все это происходило в начале 1970-х. В Калифорнийском университете Гимбутас считали несколько эксцентричной – сильный литовский акцент, янтарные украшения. Но она была в высшей степени уважаемым археологом и обладала почти энциклопедическими познаниями. Ее занятия отличались старомодной основательностью. Гимбутас перечисляла множество деталей разных археологических культур и заставляла студентов рисовать узоры и формы. Великолепная база, говорит Джеймс Мэллори, но хорошо, что были и другие преподаватели, которые учили современным способам научных изысканий: как надо выдвигать гипотезы и соотносить их с имеющимися данными.

Во время раскопок на Балканах Джеймс Мэллори в первый раз услышал рассказ Марии Гимбутас о всемогущей богине, признаки культа которой она находила повсюду. Чем больше она распространялась об этой богине, тем больше расходились студенты и некоторые археологи во мнениях о самой Гимбутас. Иные видели в ней чуть ли не ту самую богиню, но кое-кто начал отдаляться от нее.

Сам Джеймс Мэллори смотрит на свою прежнюю руководительницу с симпатией и уважением, но в то же время дистанцируется от нее. Теория о том, что индоевропейские языки распространились благодаря степным культурам, в наши дни переживает ренессанс. А вот утверждения Гимбутас об особом миролюбии ранних земледельческих культур не соответствуют действительности. Передавалось ли наследство по материнской линии до прихода индоевропейцев, еще предстоит выяснить.

Часа два мы сидим в кафе за беседой; Джеймс Мэллори очень приятный и открытый человек. Но я замечаю, что от некоторых моих вопросов он испытывает неловкость. А именно – когда я заговариваю о влиянии правоэкстремистских сил на исследования о происхождении индоевропейцев.

Как ни старайся, отмахнуться от того, что эта тема постоянно привлекает крайних националистов, антисемитов и расистов, не получится.

Владелец The Journal of Indo-European Studies – журнала, который сейчас редактирует Джеймс Мэллори, – весьма противоречивая фигура, американец по имени Роджер Пирсон. Пока он входил в состав редакции, некоторые ученые не хотели иметь дела с журналом, считая Пирсона политически нечистоплотным. Так, в 1950-х годах он основал организацию Northern League for North European Friendship, где одним из авторитетов был расовый биолог из гитлеровской Германии, Ганс Фридрих Гюнтер.

Сегодня Роджеру Пирсону почти девяносто лет. Он пережил несколько сосудистых шунтирований и больше не состоит в редсовете The Journal of Indo-European Studies.

Джеймс Мэллори дает мне понять, что абсолютно не разделяет взгляды Пирсона на человеческие расы и их связь с разной степенью интеллектуального развития. Но демократия, по его мнению, предполагает возможность выдвижения самых разных, даже глупых и политически несостоятельных теорий. К тому же если бы Роджер Пирсон не издавал The Journal of Indo-European Studies, то кто бы его издавал? Мэллори надеется, что один из сыновей Пирсона скоро примет руководство журналом на себя.

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл Марию Гимбутас фашисткой. Но она сотрудничала с Роджером Пирсоном и другими учеными из тех, кого обвиняли в фашизме, антисемитизме и нацизме.

И есть одно место в ее книге «Язык Богини», которое заставляет меня задуматься. Подводя в конце книги итог, Гимбутас указывает на две темные эпохи в европейской истории, особенно тяжелые для женщин. Одной такой эпохой было время христианской инквизиции в Средние века, когда многих женщин казнили как ведьм. Другой было время сталинского правления в Советском Союзе, когда погибли миллионы людей. И – ни слова о нацизме, гитлеровской Германии и геноциде.

Когда мы возвращаемся в комнату, Мэллори раскрывает книгу. Раньше он не обращал внимания, что Гимбутас упоминает в послесловии Советский Союз, но не нацистскую Германию. Через некоторое время он задумчиво соглашается, что в этом есть нечто странное.

Он предполагает, что на Марию Гимбутас сильно повлияло пережитое в молодости, когда, будучи литовской националисткой, она бежала из своей страны после ее присоединения к Советскому Союзу. Но Гимбутас говорила и читала по-русски и в разгар холодной войны сотрудничала с ведущими советскими археологами.

Не исключено, что травматические воспоминания молодости наложили отпечаток на представления Гимбутас о том, как индоевропейские языки пришли в Западную Европу. В ее представлении их принесли орды воинственно настроенных мужчин, которые лавиной катились из степей 5000 лет назад.

Реальность не так однозначна. Однако, несмотря на свой чересчур субъективный подход, Мария Гимбутас стала первопроходцем, и исследования последних лет подтвердили, что кое в чем она была права.

Когда Мария Гимбутас, Дэвид Энтони и Джеймс Мэллори формулировали теории о том, как первые индоевропейцы появились в Европе, они исходили исключительно из данных археологических раскопок и сравнительного языкознания (а в случае Гимбутас – и из личного травматического опыта). У них не было результатов ДНК-анализа.

Но сейчас в результате анализа последовательностей ДНК получено достаточно много данных.

И когда в январе 2015 года я встречаюсь с Джеймсом Мэллори, я уже читала об исследованиях митохондриальных ДНК и немногочисленных данных, касающихся Y – хромосом, обнаруженных в археологическом материале. Результаты анализов до некоторой степени подкрепляют степную теорию, хотя и не служат ее окончательным доказательством.

На столике перед Джеймсом Мэллори лежит папка с развернутым описанием имеющихся данных. Статья подготовлена для журнала Nature, но ко времени моего приезда в Белфаст еще не опубликована.

К моему огромному разочарованию, ознакомиться с содержанием статьи пока нельзя. Несколько месяцев я слышала разговоры об этом исследовании и пыталась уговорить трех разных ученых сообщить мне результаты заранее. Все трое отказали.

Отказал и Мэллори. Но кое-что я все же узнала.

Получив материалы для прочтения три недели назад, он теперь гораздо больше, чем ранее, убежден, что индоевропейские языки пришли в Центральную Европу из волжских и донских степей. А ведь он занимался этим вопросом уже больше сорока лет! Ко времени моей встречи с Мэллори в январе 2015 года стали доступными результаты многих анализов «археологических» ДНК и нескольких «археологических» Y-хромосом; на основании данных об Y-хромосомах ныне живущих мужчин был создан набросок генеалогического древа.

Как я уже писала выше, митохондриальные ДНК – это относительно небольшие молекулы ДНК, которые люди наследуют от матерей. Еще я рассказывала об аспиранте из университета Майнца Гидо Брандте и его масштабном анализе сотен останков охотников и земледельцев, тысячелетиями проживавших на территории современной Саксонии-Анхальт (Германия). Эти анализы убедительно показывают: земледельцы с Балкан и из Венгрии прибыли в Германию во время миграции, происходившей около 7500 лет назад. Но результаты говорят и о том, что в последующие периоды произошло еще несколько переселений народов. Особенно впечатляют результаты анализа ДНК так называемой «миграционной волны», имевшей место около 4800 лет назад. Именно тогда в регионе появилась новая культура – культура шнуровой керамики. Со шнуровой керамикой пришли новые типы глиняных сосудов, кремневые орудия новой формы и новые похоронные обряды.

Y-хромосомы есть только у мужчин и наследуются по отцовской линии. ДНК из Y-хромосомы заполучить сложнее, чем митохондриальную ДНК. Анализы археологического материала пока редки. Особенно интересной для поиска представителей степных миграционных волн является гаплогруппа R1.

Сегодня гаплогруппа R1a и родственная ей группа R1b – самые распространенные в Европе. К носителям Y-хромосомы этой группы относится больше половины мужчин-европейцев. Как ни странно, однако, судя по имеющимся на сегодняшний день результатам анализов, в археологическом материале из Западной и Центральной Европы следы этой группы обнаруживаются не ранее, чем примерно 4800 лет назад.

В Центральной Европе первые следы Y-хромосомы этой группы появляются только в связи с культурой шнуровой керамики. Результаты первых анализов опубликованы в немецкой статье, и эта работа тоже в большой степени проведена Гидо Брандтом.

Он и другие ученые изучили ДНК из четырех могил из Ойлау на реке Зале. Общим счетом тринадцать человек лежали в могилах, устроенных как семейные захоронения.

Содержимое трех захоронений выставлено в музее древней истории в Галле. Коричневые скелеты и погребальные дары, найденные в могилах, укреплены на стене и расположены в том положении, в котором их нашли археологи. Среди экспонатов представлена и «старейшая в мире полная семья», как было написано в пресс-релизе. Мать, отец и двое сыновей лежат рядом. И результаты анализа ДНК, и положение в могиле показывают, что они родственники. У мужчины сломаны обе руки, у одного из сыновей проломлена голова. В другой могиле дети лежат спиной к спине со своей мачехой или теткой. Взрослая женщина прижимает к себе грудного младенца – вероятно, своего биологического ребенка. Ее зарубили топором. В третьей могиле – мать и ее маленькая дочь. Еще в одной могиле, не представленной в экспозиции, лежал отец с двумя детьми.

Похоже, всех этих людей убили в один и тот же день. У одного в спине острие стрелы, у двоих проломлены головы. У некоторых повреждены руки, которыми они, видимо, пытались защищаться.

Они погибли 4600 лет назад. И расположение тел, и содержание могил указывают на то, что убитые принадлежали к культуре шнуровой керамики. Они расположены характерным образом: мужчины лежат на правом боку, головой на запад, а женщины – на левом боку головой на восток. Дети повернуты к своим родителям, все члены семьи лежат рядом.

Бо́льшая часть убитых в Ойлау – женщины и дети. Мужчин немного, и они, видимо, были не очень молоды. Ученые полагают, что, когда совершилось нападение, подростков и взрослых мужчин в поселке не было. Когда они вернулись домой, их ждало кошмарное зрелище: везде лежали убитые. Тогда мужчины стали хоронить своих близких, как велели им традиции. Они зажарили мясо для погребального пира. В могилах обнаружены кости животных со следами ножа. Возможно, пили пиво или хмельной мед. Глиняные черепки могут быть осколками посуды для питья. Мужчинам и мальчикам опустили в могилу погребальные дары – каменные топоры характерной формы. Женщинам и девочкам дали с собой кремневые орудия и украшения из звериных зубов.

Ученые, проводившие ДНК-исследования, констатируют: люди из Ойлау погибли, когда в центральной Германии стояло неспокойное и жестокое время. Тогда же в регионе установилась культура шнуровой керамики, а в мужских могилах начали обнаруживать следы новой гаплогруппы.

Американский генетик Питер Андерхилл из Стэнфордского университета США много работал над созданием родословного древа ныне живущих мужчин, чья митохондриальная ДНК относится к гаплогруппе R1a. В своей последней статье он описал результаты исследования более 16 000 мужчин из 126 народностей Европы и Азии. Опираясь на полученные данные, он сконструировал родословное древо для R1a. Но это древо весьма приблизительно, так как у Андерхилла, по его собственным словам, не было доступа к информации, полученной частными генеалогами.

Здесь на сцене появляемся я и дядя Андерс, брат моего отца. Мы готовы сделать свой маленький вклад в дело науки.

В XIX веке науку нередко двигали вперед исследователи-любители. Чарльз Дарвин разрабатывал теорию естественного отбора, сидя в собственном особняке в южном пригороде Лондона. Мэри Эннинг жила продажей окаменелостей в Дорсете. Она не получила классического образования, однако сделала несколько важных открытий в области теории эволюции. Беатрис Поттер имела фермерское хозяйство, иллюстрировала детские книги, а заодно занималась серьезными исследованиями способов размножения и роста грибов.

Сегодня научные исследования проводятся гораздо более точными и технически совершенными методами. Любители, делающие открытия, встречаются редко. Но встречаются. За время своей работы научным журналистом я встретила несколько таких. Астрономы-любители открывали небесные явления, которые потом исследовали астрономы-ученые. Лучшими специалистами по определенным видам растений и подгруппам насекомых зачастую оказываются частные лица. Геологи-любители находят пещеры, ископаемые останки и минералы, которые потом приносят огромную пользу профессионалам.

А люди, реконструирующие свою родословную по данным анализов ДНК, помогают дополнить картину нашей общей истории.

Я заказала новый генеалогический тест. Он называется Big-Y, его проводит фирма Family Tree DNA. Этот тест был – и остается на момент написания данной книги – одним из самых полных анализов Y-хромосом, доступных частным лицам.

Исследовать я хочу отцовскую линию – линию своего папы Гёрана и его отца Эрика. У меня Y-хромосом нет, поскольку я женщина. Папа и дедушка уже умерли. Но дядя Андерс – брат отца – соглашается принять участие в тестировании. Сейчас он на пенсии, а прежде много лет преподавал историю в гимназиях и высшей школе. Андерс и его жена бездетны, но когда они учились у Упсальском университете, их четверо племянников остались без родителей, и дядя с тетей переехали в Лунд, чтобы помогать им. В детстве я, к сожалению, мало общалась с дядей. Так что очень здорово, что теперь у нас появился совместный проект.

Мы с дядей – первопроходцы: в Швеции не больше сотни людей делали тест Big-Y. Данные о нас можно комбинировать с данными множества генеалогов-любителей, делавших тесты попроще.

Вместе это будет гораздо более объемный материал, чем тот, что имелся в распоряжении Питера Андерхилла. Да, у него были пробы нескольких тысяч людей, но бо́льшая часть этих анализов имела низкую точность. По-настоящему глубокий анализ был проведен только для восьми образцов ДНК, ни один из которых не принадлежал скандинавам. Благодаря нашим результатам можно создать совершенно новое генеалогическое древо Европы и Скандинавии. Ствол и самые толстые ветви этого дерева выстроены на основе работ исследователей-профессионалов. Но любительские исследования ДНК дополняют картину. С нашей помощью на дереве появляются новые веточки. А те, что были намечены раньше пунктиром, благодаря нам приобретают четкие очертания.

Дерево, во взращивании которого участвуем мы с дядей Андерсом, показывает, как в Швеции около 4500 лет назад появился мужчина. У этого человека имелась новая, уникальная мутация – Z284. Цифры выглядят слишком абстрактно, так что я простоты ради буду называть его «Рагнар».

Предки-мужчины этого «Рагнара», как представляется, пришли откуда-то из южной Польши около 4800 лет назад. Самому ему суждено было стать прародителем многих мужчин-скандинавов, чья Y-хромосома принадлежала к группе R1a. В Швеции это практически каждый шестой мужчина.

Больше всех родословной «Рагнара» занимался генеалог из Хэрнёсанда, Петер Шёлунд. По образованию он инспектор по охране здоровья и окружающей среды, разработчик проектов в области химии окружающей среды. А в свободное время, по вечерам, по ночам и по праздникам, он пишет историю Швеции, пользуясь результатами ДНК-анализов частных лиц. В первый раз мы встретились, когда оба делали доклады на семинаре, посвященном ДНК-методикам для генеалогов. В сообщении Петера Шёлунда говорилось, как он с помощью ДНК-анализа разоблачил часть старых мифов о шведском семействе Буре. Он показал, что многие шведы, которые считают свою родословную от средневековья, на самом деле не имеют для этого оснований. После докладов я пригласила Шёлунда к себе домой, на пиццу. Мне понравились его эрудиция, его способность осваивать новые технологии и умение критически относиться к источникам – совсем как у исследователя-профессионала.

По предварительному заключению Петера Шёлунда, «Рагнар» жил в Дании. Возможно, в Ютландии или в нынешнем Шлезвиг-Гольштейне.

Все указывало на то, что мой прародитель «Рагнар» принадлежал к культуре шнуровой керамики. Поэтому я решила узнать об этой культуре побольше и отправилась в Краков, на юг Польши, чтоб взять интервью у польского археолога Славомира Кадрова.

Исторический центр Кракова – одно из самых живописных мест, какие только можно себе представить. Рядом течет Висла, которая тысячи лет оставалась одним из важнейших торговых путей Европы. В центре старого города – знаменитая площадь, в середине ее – торговый павильон, где стоят длинные ряды киосков с янтарными украшениями. В кафе и ресторанах можно заказать хмельной медовый напиток – традиционный крупник, который в Польше очень популярен. Осень, в Кракове холодно. Медовый напиток подают горячим, в маленьких стаканчиках. Хотя летом его пьют холодным. Он очень сладкий и пряный – примерно как десертное вино, только без терпкости винограда.

Накануне запланированного интервью с Кадровым я захожу в Краковский археологический музей. Прямо у входа меня встречает старейшее в мире изображение повозки на колесах. Изображение нанесено на глиняный горшок, которому около 5600 лет; горшок нашли в деревне Броносице в нескольких десятках километров от Кракова. Посетителям показывают реконструкцию. Настоящий сосуд разбит, осколки хранятся в запаснике музея. Но стилизованное изображение вполне узнаваемо: у повозки четыре колеса, две оси и ярмо для тяглового животного. Тот, кто нарисовал эту телегу, видел ее «вживую», в этом нет сомнений.

В утро, на которое назначена моя встреча со Славомиром Кадровым, льет дождь, большинство туристов не выходят из гостиницы. Кадров работает в краковском отделении польской Академии наук – это каменный дом всего в нескольких сотнях метров от центральной площади. Мне приходится ждать почти полчаса: из-за дождя на дорогах образовались пробки. Но когда Кадров наконец приезжает, он уже ни на что не отвлекается и посвящает ответам на мои вопросы всю вторую половину дня.

– Что такое культура шнуровой керамики?

Это мой первый и самый важный вопрос. Чтобы получить на него ответ, я добралась до самого Кракова. Территория современной Польши и река Висла были центром культуры шнуровой керамики, поэтому так важно поговорить именно с польским ученым.

Славомир Кадров ни секунды не колеблется:

– Культура шнуровой керамики – это фьюжн.

Фьюжн. Слияние. Смешение людей и культур – постоянная тема. Когда я беседую с ведущими археологами мира, слово «слияние» звучит снова и снова. Кажется, почти всеми поворотными моментами своей истории Европа обязана миграциям, столкновениям и смешениям культур. У людей современного типа на Ближнем Востоке рождались дети от неандертальцев, солютрейская культура ледникового периода разработала новый тип более современных орудий труда, когда жестокий холод заставил людей жить вместе, мигрирующие земледельцы смешались с местными охотниками Скандинавии…

– А какие именно группы перемешались и создали культуру шнуровой керамики? – естественно, этот вопрос я задаю сразу после первого. И получаю неожиданный ответ:

– Вне всякого сомнения, самой важной была культура воронковидных кубков.

Культура воронковидных кубков! Это же те самые земледельцы, которые первыми пришли в Данию и Швецию. Неужели инициатива пришла с нашей стороны? Из Скандинавии? Некоторые немецкие исследователи – и те, кто работает с ДНК в Майнце, и представители традиционной археологии вроде Бернгарда Зиха из Галле – тоже полагают, что культура воронковидных кубков шла с севера в сторону Центральной Европы примерно тогда же, когда земледельцы Гёкхема строили в Вестергётланде коридорные гробницы. То есть около 5500 лет назад. Да и сосуд из Броносице с первым в мире изображением повозки на колесах тоже относится к останкам культуры воронковидных кубков.

Славомир Кадров показывает на карте, какие встречи и переселения народов играли, по его мнению, важную роль в период развития культуры шнуровой керамики.

Свой вклад внесли земледельцы – представители культуры воронковидных кубков из Ютландии. На юго-востоке Польши существовала культура шаровидных амфор, этот регион испытывал влияние трипольской культуры, распространенной на территории Украины. Общины из Ютландии и юго-восточной Польши где-то встретились, и в результате этих встреч развилась культура шнуровой керамики.

И, конечно, нельзя забывать о влиянии из восточных степей, напоминает Славомир Кадров. Все говорит об экспансии степных людей с востока на запад. Из современной Венгрии они распространились до Германии и Польши.

Раньше коллеги и предшественники Славомира Кадрова считали, что культура шнуровой керамики – не более чем продолжение и развитие уже существующей земледельческой культуры.

– Но сейчас шнуровую керамику рассматривают как радикально новую. Революционную, – говорит он.

Естественно, Кадров знаком с идеями американца Дэвида Энтони о том, что конные орды из степи принесли с собой индоевропейские языки. Кадров относится к этой теории с некоторым скепсисом. Прежде всего, Кадров сомневается, что лошади имели такое большое значение, какое придает им Энтони. Конечно, в более поздние моменты истории Европы и Азии лошади были очень важны. Но ничто не указывает, что повозки на конной тяге появились раньше, чем 4000 лет назад. Самые старые повозки найдены далеко в степных районах, на берегах реки Тобол к востоку от Уральских гор. Вполне может быть, что первых лошадей одомашнили уже 7000 лет назад. Но Славомир Кадров считает, что поначалу на них смотрели только как на мясных животных, а не как на транспорт. Повозки, запряженные быками, в первые 1500 лет после изобретения колеса сохраняли свое значение.

Славомир Кадров подчеркивает еще один фактор, который считает более значимым для распространения новых языков и нового образа мысли, чем лошади. Фактор, по его мнению, недооцененный Дэвидом Энтони и другими приверженцами степной теории.

Кадров хочет вывести на авансцену лодки.

Целый год я раздумываю над словами Славомира Кадрова. Чем больше я читаю, тем больше убеждаюсь в его правоте. Лодки для ранней истории Европы были важнее, чем принято считать. Большинство ученых недооценивают роль морских путей. Но если к ним присмотреться как следует, то на место встанут сразу несколько элементов головоломки, которая до этого казалась неразрешимой.

Например, старый вопрос о том, где находилась колыбель индоевропейских языков: в степях Северного Причерноморья или в Анатолии, к югу от Черного моря. Оба лагеря в чем-то правы. Возможно, некая земледельческая община покинула территорию современной Турции, добралась по морю до северной части Черного моря и дальше поплыла по реке Дон. Оттуда и началось распространение языков во все стороны света.

Наверное, перевозить в маленьких лодках ягнят, коз и телят на длинные расстояния было рискованно. Но ведь земледельцы, заселившие Кипр, сделали это, 10 000 лет назад пройдя на веслах по открытому морю больше восьмидесяти километров.

Если принять мысль, что по Черному морю – а может, и по Каспийскому – в древние времена существовала навигация, станет понятно, как старейшая керамика Восточной Европы 9000 лет назад оказалась на берегах Дона, как она попала туда с людьми, державшими домашних животных, и почему она так похожа на ближневосточную керамику из регионов к югу от Черного моря.

Наконец появляются долгожданные результаты исследования ДНК. Статья выходит в журнале Nature, и я, к своему облегчению, успела ознакомиться с результатами до того, как эта книга уходит в печать. Именно эти результаты убедили Джеймса Мэллори из Белфаста, что в вопросе о происхождении индоевропейских языков он сорок лет держался верной линии.

Большая группа ученых из разных стран мира сравнила ядерные ДНК в общей сложности 94 человек, живших на территории современной России и остальной Европы. Старейшие останки относятся к палеолиту, самые «молодые» – к бронзовому веку. Исследователи сами проанализировали 69 из 94 останков; данные о ДНК остальных 25 публиковались раньше.

Когда я вижу результаты, то понимаю радость Джеймса Мэллори. Новые данные отчетливо показывают: культура шнуровой керамики, которая появилась в Центральной Европе 4800 лет назад, связана с масштабной миграцией из восточных степей. Как и утверждали Мария Гимбутас, Дэвид Энтони, Джеймс Мэллори и многие другие ученые. ДНК представителей немецкой шнуровой керамики имеет значительное сходство с ДНК, обнаруженными у людей ямной (скотоводческой) культуры из русских степей, находящихся от них на расстоянии 2600 километров.

Люди ямной культуры тоже, в свою очередь, были гибридом – в их ДНК смешались два разных источника. Частично они происходят от охотников каменного века, живших на территории современной России. Они являются представителями особой северо-восточной генетической линии, которая обнаруживается среди охотников каменного века и тянется от Карелии до сибирского озера Байкал. Но «ямники» несут в себе и генетическое наследие с юга, от земледельцев, пришедших из восточной Анатолии или с территории современной Армении. Этот результат тоже полностью соответствует гипотезам Энтони о том, что лошадь приручили, когда недавно пришедшие с юга земледельцы и охотники, уже жившие в степи, встретились и произошло взаимопроникновение культур.

Еще из опубликованного в Nature «исследования» явствует, что Y-хромосомы гаплогрупп R1a и R1b, которые, судя по всему, практически не встречались в Западной Европе до эпохи шнуровой керамики, не были редкостью на территории современной России. Оттуда, из восточных степей, пришли Y-хромосомы, которые в наши дни доминируют у мужчин-европейцев.

Большинство имен из длинного списка авторов статьи я знаю. В последние годы я брала интервью у многих из этих ученых: Вольфганг Хаак из Австралии, швед Фредрик Халльгрен, который занимался ДНК людей, живших в каменном веке в районе Муталы, Йоханнес Краузе из Тюбингена, венгерские археологи Эстер Банффи и Анна Сечени-Нодь, которых я встретила на конференции в Пльзене… И не в последнюю очередь – Гидо Брандт из Майнца, которого его высокотехнологичный конкурент из пльзеньского трамвая обозвал «дураком», ведь Брандт использует относительно простые ДНК-методы.

Однако я не вижу главного автора статьи, генетика Дэвида Райха из Бостона, и его соавтора, математика Ника Паттерсона. В годы холодной войны Паттерсон подбирал ключи к военным шифрам, работая на США и Великобританию, а потом перешел в сферу финансов и стал создавать модели для прогнозирования ситуации на бирже.

Именно комбинация сравнительно простой ДНК-методики и математики стала ключом к революционному исследованию Nature об истории Европы. Ученые подвергли анализу ядерную ДНК небольшого числа тщательно отобранных образцов.

Ограниченное число ДНК дало ученым возможность исследовать вдвое больше останков людей каменного и бронзового века, чем было изучено во всех предыдущих исследованиях, вместе взятых.

Научные исследования не всегда требуют самой продвинутой техники. Главное – уметь правильно задать вопросы и использовать технику достаточно современную, чтобы найти ответы на эти вопросы.

Всего через три месяца в Nature вышла еще одна статья; исследование проводили ученые Гётеборга и Копенгагена. Они исследовали еще больше останков изучаемого периода, в общей сложности около ста человек из Европы и из Азии. Результаты подтверждают картину, в соответствии с которой индоевропейские языки распространялись скотоводами ямной культуры, явившимися из степей с территории современной России. Сначала индоевропейские языки распространялись на запад, по Европе, благодаря культуре шнуровой керамики и культуре колоколовидных кубков. Спустя несколько тысяч лет волна пошла из степей в восточном и южном направлении, на территорию современных Индии, Афганистана и Ирана. В этой позднейшей миграции лошади и повозки, в которые впрягали лошадей, сыграли решающую роль.

Результаты нового ДНК-исследования показывают, что скотоводы ямной культуры были генетически предрасположены к высокому росту. Про высокий рост «ямников» археологи поняли еще раньше, основываясь на скелетах, обнаруженных в могилах, относящихся к этому времени. И дело не только в том, что степные скотоводы держали большие стада – и потому лучше питались. Свою роль сыграло особое генетическое наследство.

Старое представление о голубых глазах и светлых волосах «арийцев», первыми заговоривших на индоевропейских языках, не подтверждается новыми исследованиями ДНК. Скотоводы-«ямники», похоже, были довольно смуглыми – и по сравнению с современными европейцами, и по сравнению со своими современниками-земледельцами из Западной Европы. И даже по сравнению со скандинавскими охотниками каменного века. Почти у всех скотоводов ямной культуры, судя по всему, были карие глаза, тогда как голубые глаза, видимо, появились в Западной и Северной Европе несколько тысяч лет назад.

Два новых исследования, опубликованные в Nature, в значительной степени проясняют картину. Население Европы в целом образовано тремя мощными миграционными волнами. Первыми появились охотники ледникового периода. Больше 8000 лет назад к ним присоединились земледельцы Ближнего Востока. А потом, около 4800 лет назад, из восточных степей пришла волна скотоводов. Вопрос в том, когда эта третья волна достигла территории современной Швеции.

Анализы ДНК со всей очевидностью демонстрируют, что носители степной ямной культуры сначала распространились по территории Центральной Европы, где была распространена шнуровая культура, а затем продвинулись на территории Западной Европы, где жили представители культуры колоколовидных кубков. Эти же переселенцы принесли с собой новый – индоевропейский – язык и новую культуру.

Шведская версия культуры шнуровой керамики называется сейчас культурой боевых топоров. Ее более раннее название – культура ладьевидных топоров. Она появляется около 4800 лет назад, и ее отличительный признак – топоры особой формы. Обнаружено несколько тысяч таких топоров. Они похожи на перевернутую лодку, отсюда и старое название.

Раньше было широко распространено представление, что боевыми топорами сокрушали черепа врагов. Историки старшей школы подробно описывали орды бешеных всадников, размахивающих топорами. Такое представление и по сей день распространено в популярных книгах по истории.

Но в наши дни археологи, изучив факты более тщательно, опровергли эти гипотезы. За четыре десятилетия, начиная с 1960-х годов, археолог Матс Мальмер опубликовал ряд отчетов о находках, сделанных в Швеции и Норвегии и относящихся к эпохе боевых топоров. В этих отчетах он педантично перечисляет каменные топоры, глиняные горшки, орудия труда, украшения и прочие находки, извлеченные из сотен захоронений.

Среди прочего, он показывает, что боевые топоры не слишком хорошо подходили для боя, поскольку при ударе трескались. Если требовалось размозжить кому-нибудь голову, обычная деревянная дубина оказывалась гораздо практичнее. К тому же ничто не доказывает, что в эпоху боевых топоров люди в Швеции были более воинственны, чем в любой другой период. Скелеты, обнаруженные в могилах, принадлежат людям, умершим естественной смертью.

По мысли Мальмера, культура боевых топоров походила на религиозный культ. В том смысле, что новые представления распространились с быстротой молнии именно благодаря появлению боевых топоров. Конечно, медных топоров в могилах эпохи боевых топоров не найдено – только украшения из меди. И все же Мальмер уверен, что медные топоры были и считались настолько ценными, что за короткое время произвели переворот в торговле и культуре. Раньше имущество было коллективным, привязанным к общине и земле. С медными топорами оно за короткое время стало индивидуальным – и его стало можно носить с собой, полагает Матс Мальмер.

Таким образом, он подчеркивает значимость торговли и религии, однако не придает большого значения миграции.

Сегодня некоторые археологи согласны с Мальмером и считают, что культура боевых топоров была результатом поступательного развития людей, которые уже жили в этих местах.

«Керамика была новой. Но все же говорить о влиянии миграций едва ли можно – тут речь скорее о преемственности культур», – считает, например, Карл-Гёран Шёгрен из Гётеборга.

Другие ученые больше склоняются к идее влияния со стороны. К ним относится Ларс Ларссон, лундский профессор на пенсии, который во всем остальном отрицает роль миграции в ранней истории Швеции. Культуру боевых топоров он считает исключением. Ларссон полагает, что ее представители жили как пастухи – т. е. были гораздо мобильнее, чем раннее земледельческое население. Этим он объясняет почти полное отсутствие поселений, относящихся к данной эпохе. По его мнению, даже небольшие группы мигрантов могли сыграть большую роль в развитии местных племен, если они принесли с собой новые формы экономики и идеологии.

Оса Ларссон из Упсалы написала докторскую диссертацию в 2009 году и высказала кардинально новую точку зрения. Она тоже считает, что культура боевых топоров в известной степени распространилась благодаря влиянию извне. Но, по ее мнению, носители культуры пришли не с территорий к югу от Сконе, а из Финляндии и Прибалтики. И были они не наездниками с боевыми топорами, а женщинами, искусными в гончарном деле. Они переправились на лодках через Аландский архипелаг, чтобы найти себе мужей в Уппланде или Сёрмланде. Из этих шведских провинций культура боевых топоров распространилась на юг и запад Швеции и в Норвегию, считает Оса Ларссон.

Свои выводы она строит в первую очередь на том, как выглядят керамика и могилы. Конечно, культура шнуровой керамики примерно одинакова от Украины до Нидерландов. Но есть и местные отличия. Культура шнуровой керамики везде строго диктовала, как размещать в могилах умерших мужчин, женщин и детей – например, на какой бок класть, куда поворачивать лицом и где размещать топор или глиняный сосуд. Но от региона к региону правила менялись. Такие же едва уловимые различия наблюдаются и в самой керамике.

Шнуровая керамика отличается от более ранней по нескольким параметрам. Узор, который часто наносили витым шнуром, был новым и использовался достаточно последовательно. Самой распространенной формой были чаши-полушария.

Отличительной чертой является и то, что в шнуровой керамике глина смешивалась с измельченными черепками старых горшков. Смешивание глины с твердыми материалами называется отощение, и гончары во все времена использовали для этой цели разные материалы: песок, мелкие камни, раскрошенные раковины моллюсков, мякину… Но добавка керамической крошки – это отличительная черта именно шнуровой культуры / культуры боевых топоров.

Финские исследователи, с которыми сотрудничала Оса Ларссон, показали, что финские горшки эпохи боевых топоров иногда содержат раскрошенную керамику из Швеции. И наоборот: в шведских горшках обнаруживается след из Финляндии. Южная граница территории, на которой встречаются горшки, произведенные из шведской глины с добавлением финской крошки, проходит примерно на уровне Кристианстада (провинция Сконе). Ларссон считает, что гончары эпохи шнуровой керамики придавали глубокий смысл подмешиванию крошек от старых горшков в новые. Это был способ наладить контакт с умершими родственниками, дать старым горшкам новую жизнь.

Со строго научной точки зрения предположения Осы Ларссон о том, что именно женщины культуры боевых топоров создавали глиняные сосуды и переплывали Балтийское море, не являются доказанными. Это лишь гипотеза, в основе которой лежит факт, засвидетельствованный антропологами: в ныне существующих культурах глиняную посуду чаще всего производят женщины.

Многие ученые, и среди них Мария Гимбутас, утверждали, что в ранних индоевропейских степных культурах доминировали мужчины. Находки, сделанные в восточных степях, подкрепляют это представление: в богатых могилах лежат почти исключительно мужчины. Но в шведских захоронениях эпохи боевых топоров различий в статусе мужчин и женщин не наблюдается. И тем, и другим клали погребальные дары – глиняные сосуды, орудия из кости и камня, оленину и баранину.

Разница проявлялась в том, что только мужчинам и мальчикам клали в могилу боевые топоры. Мужчинам – большие, отлично отполированные, мальчикам – маленькие.

Женщины же получали украшения: янтарные кольца и бусы, в редких случаях – медные браслеты и медные бусы.

Датчанин Кристиан Кристиансен – профессор археологии в Гётеборге. Мне о нем говорят не меньше четырех других археологов, причем самый дипломатичный комментарий звучит так: «Он рисует картину слишком широкими мазками». «У него имеются гипотезы, которые он всеми силами пытается доказать», – отзывается о нем другой коллега. «В молодости он кое-что собой представлял, но теперь зарылся в ведические книги», – замечает третий.

Прочитав несколько статей и толстую монографию, написанную Кристиансеном, я отправляюсь в Гётеборг брать у него интервью. Да, он действительно склонен к широким мазкам, хочет видеть связи между тысячелетиями и между обширными территориями. Но в остальном я считаю суждения его коллег несправедливыми. Кристиансен на редкость эрудированный человек. В том, что касается переселения народов и ДНК, он кажется мне меньшим догматиком, чем многие его коллеги, с которыми я разговаривала. А еще мне импонирует, что, в отличие от многих своих оппонентов, он не отзывается ни о ком из них плохо. «Они смотрят на вещи слишком узко», – вот самая резкая критика, которую он позволяет себе в адрес некоторых коллег.

Кристиан Кристиансен, подобно Ларсу Ларссону, считает, что культура боевых топоров имела отношение к миграции, но влияние ее было ограничено. Тем не менее переселенцы оказали на местных жителей большое влияние благодаря своей связи с другими европейскими культурами шнуровой керамики. Люди, пришедшие с боевыми топорами, принесли с собой новых богов, новые ритуалы, новые сказки и песни и новое отношение к собственности, наследству и праву. Короче говоря – совершенно новую структуру общества.

Люди культуры боевых топоров прибыли в Швецию по воде, возможно, из разных мест. Часть из них, вероятно, приплыла из Финляндии и Прибалтики, как считает Оса Ларссон. Другие появились с юга, со стороны современных Польши, Германии и Дании. Кристиан Кристиансен считает, что индоевропейский язык попал в современную Швецию в то время и что это, видимо, была ранняя форма готского языка.

Вопрос, был ли это именно готский, остается для меня открытым. Мы ведь говорим о событиях, происходивших почти 5000 лет назад, а самым старым памятникам готского языка едва ли 2000 лет.

В Ютландии картина складывается более понятная, объясняет Кристиан Кристиансен. Анализ пыльцы показывает, что около 4800 лет назад начались радикальные изменения ландшафта. Всего за каких-то два столетия исчезло множество деревьев – их сменили луга. Именно это и происходит, когда начинается экспансия скотоводческой культуры.

В тот же период появляются характерные могилы. Датчане называют местный вариант культуры боевых топоров культурой одиночных могил, подчеркивая тем самым отличие этих могил от могил более ранней земледельческой культуры, когда людей хоронили по нескольку человек. В могилах эпохи шнуровой керамики (одиночных могил) обычно лежит один-два человека. Ученые склонны связывать такие перемены с тем, что человек и его ближайшие родственники стали играть бо́льшую роль, а значение общины и коллективного образа жизни уменьшилось.

Кристиан Кристиансен приближается к пенсионному возрасту, но он точно не из фаланги пожилых археологов, которые взирают на ДНК-методики с подозрением. Напротив, он вместе с ведущими исследователями ДНК из Копенгагена получил от Евросоюза большой грант, в рамках которого было изучено больше сотни останков из Европы и Азии. В июне 2015 года группа опубликовала свои результаты в журнале Nature, подтвердив то, о чем несколькими месяцами раньше писали ученые из Бостона: около 4800 лет назад началось масштабное переселение народов из степей на территории современной России в Центральную Европу. Эта волна принесла с собой новую культуру и – с огромной вероятностью – индоевропейские языки. Скотоводы ямной культуры шли и на запад, и на восток, до территории современного Китая. Чуть позже началось движение на юг; так индоевропейские языки распространились в современных Индии, Афганистане и Иране.

Бостонская группа и их коллеги из Гётеборга и Копенгагена пришли к одному и тому же выводу: древнюю историю Европы можно свести к трем большим миграциям.

Кроме того, датско-шведская группа нашла ответ на вопрос, касающийся культуры боевых топоров, много десятилетий не дававший археологам покоя.

Среди сотни с лишним человек, чьи ДНК подверглись анализу, были несколько с территории современной Швеции, в том числе и мужчина, похороненный около 4500 лет назад в могиле эпохи боевых топоров в Вибю, недалеко от Кристианстада.

У этого человека оказалось генетическое сходство с представителями ямной культуры. ДНК показали, что его род ведет свое начало из восточных степей, совсем как у представителей культуры шнуровой керамики в Польше и Германии. Его Y-хромосомы относятся к гаплогруппе R1a. Были также исследованы останки более молодого человека из Лилла-Беддинге (Треллеборг). У него тоже обнаружилось значительное генетическое влияние «ямников» и гаплогруппа R1b.

Это значит, что легендарный Матс Мальмер ошибался. Ученые, работающие с ДНК, наконец ответили на вопрос, из-за которого так долго ломали копья археологи.

Теперь стало ясно, что культура боевых топоров попала в Швецию с волной переселенцев. Поначалу, возможно, немногочисленные, они оказались причиной того, что общество начало меняться в самой своей основе. Имея общее происхождение, общую культуру и общие языки, они смогли создать сеть контактов и связей, охватывающую огромные территории.

Остается неясным, действительно ли лошадь привезли в Швецию первые представители культуры боевых топоров. Найдены лишь единичные кости, и сказать, принадлежат ли они домашним лошадям, невозможно. Старое представление о том, как по нашей земле лавиной катятся бешеные всадники с боевыми топорами наизготовку, благодаря современным знаниям подверглось серьезному пересмотру.

Но их появление действительно стало началом новой эры и совершенно нового образа жизни, в основе которого лежали большие стада, запряженные быками телеги, пригодные даже для ночевки, металл, шерстяные ткани и хмельной мед, а также крепкие мужчины, у которых рождалось много детей. Больше половины, а то и две трети мужского населения современной Европы по прямой нисходящей линии происходят от вождей этих племен.

«Рагнар», человек культуры боевых топоров, которому суждено было стать прародителем моего отца и каждого шестого шведа-мужчины, 4500 лет назад, вероятно, еще жил на континенте. Но потом перебрался на Ютландию вместе с пришедшей туда волной скотоводов. Об этом говорит родословное древо гаплогруппы R1a, к которой принадлежат Y-хромосома моего дяди Андерса и многих других мужчин, занимавшихся изучением своей генеалогии.

Наверное, прошло несколько столетий, прежде чем потомки «Рагнара» ступили на шведскую землю. Но когда они пришли туда, то изменили общество столь же радикально, как первые земледельцы за две тысячи лет до этого.

Через несколько столетий после того, как представители культуры шнуровой керамики распространились по востоку Европы, похожая, но все же другая культура появляется в Западной Европе. Колоколовидные кубки ознаменовали собой начало бронзового века.

Оплотом этой культуры стали Британские острова. Считается, что люди культуры колоколовидных кубков сыграли важную роль в создании легендарного Стоунхенджа. В нескольких километрах от Стоунхенджа археологи обнаружили несколько могил с останками людей, принадлежавших к культуре колоколовидных кубков.

Одного из них называют Лучник из Эймсбери. 4300 лет назад он умер в возрасте примерно сорока лет. Его могила считается наиболее ценной находкой, относящейся к британскому бронзовому веку. Умершего почтили дорогими погребальными дарами. В могиле лежали четыре керамических сосуда, три медных ножа разного размера и два золотых украшения для волос (старейшие золотые изделия, найденные в Великобритании). Возле его руки найден сланцевый щиток, какими пользовались лучники, и наконечники 16 стрел. Такой же щиток у ног. Плащ из шкур застегнут костяной булавкой. Несколько костяных и кремневых предметов лежали в мешке, который, однако, от времени истлел.

Самая интересная находка – небольшая каменная наковальня. Британские исследователи считают эту наковальню, ножи из меди и золотые украшения указанием на то, что покойный при жизни занимался обработкой металлов. Они полагают, что Лучник, благодаря своему искусству, занимал высокий статус в обществе.

Неподалеку была еще одна могила – мужчины лет двадцати, очевидно, сына или младшего брата Лучника. У обоих была обнаружена редкая наследственная деформация пяточной кости. В могиле молодого мужчины тоже лежали золотые украшения для волос. Вероятно, он родился неподалеку – об этом говорит набор изотопов в его зубах. Но старший мужчина, Лучник, родился в совершенно другом месте, далеко от Стоунхенджа. К великому удивлению ученых, оказалось, что он провел детство в Альпах или на территории современной Германии.

Складывается впечатление, что представители культуры колоколовидных кубков активно перемещались с места на место. Они не только путешествовали вдоль западных берегов Европы, но и добирались водными и другими путями до Центральной Европы.

Точно так же, как в Европе, где наибольшее распространение имела культура шнуровой керамики, особенно часто встречаются Y-хромосомы гаплогруппы R1a, так соседняя группа R1b шире всего была представлена там, где археологи обнаружили больше всего следов колоколовидных кубков.

Американский генетик Питер Андерхилл исследовал тысячи проб, взятых у современных мужчин, и создал генеалогическое древо для группы R1a, о чем я уже рассказывала выше. Подобное древо он создал и для группы R1b. Андерхилл считает вполне вероятным, что носители митохондриальной ДНК, относящейся к подгруппе R1b – М412 – распространились в связи с появлением культуры колоколовидных кубков. Во всяком случае, хронологические данные это не опровергают.

Новейшие исследования ДНК, проведенные археологами и частными лицами, желающими исследовать свою родословную, тоже подтверждают данную гипотезу. Как и в случае R1a, родственные линии R1b, видимо, берут начало в ямной культуре, в степях современной России. Оттуда мужчины с Y-хромосомой группы R1b распространились по Западной Европе. Самое вероятное объяснение – они приплыли на лодках.

Сегодня Y-хромосомы гаплогруппы R1b и ее подгруппы M412 встречаются наиболее часто, следом за ней идет R1a. В Швеции больше трети мужчин принадлежат или к R1a, или к R1b.

Многие ученые считают, что представители культуры колоколовидных кубков принесли с собой ранний вариант кельтского языка. Он принадлежал к языковой группе, которая в наше время сохранилась только на самом западе Европы: во французской Бретани, Уэльсе, Шотландии и Ирландии. Но в доримскую эпоху кельтский язык был очень распространенным, на нем говорили во многих местах Западной Европы.

Британская пресса назвала человека, найденного в богатой могиле, «Королем Стоунхенджа». На самом деле мы не знаем точно, имел ли этот человек отношение к Стоунхенджу. Зато про его сына или младшего брата знаем, что он родился неподалеку и жил как раз в период, когда была воздвигнута эта постройка.

Стоунхендж является сейчас самой знаменитой в Европе археологической находкой. Ледяным январским утром я отправляюсь туда. На этот раз мне повезло гораздо больше, чем когда я в пасмурный день приехала в Гозек. В Стоунхендже на рассветном небе нет ни облачка. Я присоединяюсь к небольшой группе туристов, собираясь совершить одну из тех редких экскурсий, когда посетителям разрешают войти в сам каменный круг. От входа в центр мы едем на автобусе. За несколько минут до восхода мы выходим из автобуса и бредем к валунам, до которых метров двести. Когда над горизонтом появляются первые проблески солнца, я встаю в нужное место в круге. Две глыбы обрамляют луч света; и это выглядит невероятно эффектно.

К моему неудовольствию, я сильно мерзну. Холодный январский ветер гуляет по плоскогорью и продувает меня насквозь. Я поплотнее закутываюсь в шерстяную шаль и думаю, что этот ветер – важная часть переживания Стоунхенджа. В наши дни главное время в Стоунхендже – середина лета. Вход бесплатный, и тысячи туристов, включая неоязычников и самозваных друидов, толпятся у камней, наблюдая летнее солнцестояние. Но восход в день летнего солнцестояния располагается по той же линии, что и закат в день зимнего солнцестояния. Сегодня ведущие британские археологи считают, что люди воздвигли эти огромные камни в первую очередь для того, чтобы торжественно приветствовать зимнее солнцестояние. Совсем как в Гозекской солнечной обсерватории, которая на 1500 лет старше. В этих сооружениях древние люди праздновали то, что в их время соответствовало Рождеству.

Экскурсия продолжается всю первую половину дня. Мы бродим по полю, слушая о том, как использовали Стоунхендж в течение тысячелетий.

В последние годы археологи составили карту района вокруг Стоунхенджа. Масштабное изучение окрестностей с применением дистанционного обследования провел Винсент Гаффни – жизнерадостный профессор, у которого я пыталась брать интервью в баре брэдфордского отеля.

Полученные результаты показывают, что это место уже около 10 000 лет назад начали использовать охотники каменного века. Там, где сейчас парковка, ученые обнаружили три ямы, в которых стояли высокие сосновые сваи. Они составляли одну линию с большим деревом. По мысли ученых, это были тотемные столбы, имеющие ритуальное значение.

Около 5500 лет назад, когда в Англию пришло сельское хозяйство, люди возвели ряд сооружений. Среди них были несколько узких могильных курганов, гигантский вал эллиптической формы и несколько круглых объектов со рвами, валами и деревянными сваями. Круглые формации напоминают Гозекский круг и другие возведенные первыми земледельцами солнечные обсерватории Венгрии и Германии. В нескольких километрах к северо-западу от Стоунхенджа восстановили такое деревянное сооружение. Оно называется Вудхендж. Реконструкция с бетонными сваями всего в несколько метров высотой совсем не производит того мощного впечатления, что высокие дубовые сваи Гозека.

Неподалеку от Вудхенджа археологи обнаружили остатки целой деревни – Даррингтон-Уоллс. Домишки были построены около 4500 лет назад, в них жили ежегодно, но в течение очень короткого времени: в дни зимнего солнцестояния. Обитатели домиков приходили сюда из разных мест, ведя с собой коров. Имелись у них и стада свиней. Свиней убивали, стреляя из лука. После такой свиной охоты – точнее, убоя – осталось огромное количество стрел. Охота, видимо, имела отношение к ритуалам, связанным с зимним солнцестоянием.

Британские археологи полагают, что восход солнца в день зимнего солнцестояния отмечали в сооружении возле деревни, у реки. Потом процессия поднималась к Стоунхенджу. Возможно, часть пути люди плыли на лодках по реке Эйвон; вообще длина дороги, по которой проходила процессия, время от времени менялась. У Стоунхенджа люди в зазор между валунами наблюдали, как садится солнце. Во всяком случае, по словам нашего гида, так думают современные археологи.

Поначалу Стоунхендж кажется похожим на Гозекский круг: кольцо-вал, кольцо-ров, внутренний круг из деревянных свай. Согласно последним дистанционным обследованиям, таких деревянных сооружений в округе несколько. Но около 4500 лет назад люди начали именно в этом месте воздвигать из огромных камней гигантское сооружение. Один из мегалитов, Пяточный Камень в семидесяти метрах от круга, находился здесь изначально. Остальные камни притащили сюда в несколько приемов. Самые большие глыбы песчаника, весящие до сорока тонн, доставили из места в нескольких десятках километров от Стоунхенджа. Камни поменьше, до четырех тонн весом, привезли из Уэльса – около 250 километров пути. Это темные скальные породы, имеющие общее название «голубые камни». Эти темные валуны по-особому блестят, особенно если их отполировать и смочить водой.

Итак, во времена колоколовидных кубков и Лучника из Эймсбери люди в Стоунхендже усовершенствовали старую солнечную обсерваторию, расставляя гигантские валуны. Они убивали свиней в честь зимнего солнцестояния, а еще они начали лить металл.

Это был один из важнейших моментов в истории Европы. Распространялась культура колоколовидных кубков, металл приобретал все большее значение. Некоторые мужчины богатели, у них было много детей. Следы этого праотцовства и сейчас видны в геноме европейцев. Такой маркер – Y-хромосомы гаплогруппы R1b.

С приходом в Европу земледелия летнее и зимнее солнцестояние стали важными опорными точками годового цикла. Не исключено, что общество раннего бронзового века уделяло ходу солнца по небу не меньшее внимание.

К такому выводу, однако, целый ряд авторитетных шведских археологов относится с осторожностью, очевидно, не желая попасть в ряды самозваных экспертов, в голове которых роятся дикие и в высшей степени ненаучные астрономические и археологические теории. Но может быть, эта боязнь излишня? Ученые рискуют выплеснуть с водой ребенка и не обратить внимания на важные факторы, которые археологи других стран воспринимают со всей серьезностью.

Связь между небесными телами и древними монументами видят не только британские археологи. Того, кто отправится в Германию, ждет встреча с самой важной находкой бронзового века, и она тоже имеет отношение к астрономии.

Можно сказать, что бронзовый век начался, когда западная культура колоколовидных кубков и восточная культура шнуровой керамики слились и образовали новую культуру – унетицкую.

Поначалу колоколовидные кубки и шнуровая керамика сосуществовали поблизости друг от друга, ревностно придерживаясь каждая своих правил. Их глиняные чаши были разной формы и с разным рисунком. Если в культуре шнуровой керамики умерших женщин клали в могилу на левый бок, а мужчин – на правый, лицом на юг, то «колоколовидные» делали с точностью до наоборот. Женщин они клали на правый бок, мужчин – на левый, лицом на север.

Но где-то около 4300 лет назад эти различия начали размываться, и на сцену выступила унетицкая культура. Ее следы остались на территории современных Чехии и Словакии, но простиралась она от Германии до Украины, а на юге – до Австрии.

Самая поразительная находка унетицкого периода в Германии – да и вообще всего немецкого бронзового века – это Небесный диск из Небры. Нашли его при обстоятельствах, которые напоминают сюжет детективного романа. Но это – чистая правда.

В 1999 году двое «черных археологов» бродили с металлодетектором возле немецкого города Небры. Использование металлодетектора без лицензии считается уголовным преступлением и в Германии, и во многих других странах, и уж совершенно точно преступлением было так обращаться с найденным, как обращались эти люди. А нашли они довольно большой – размером с тарелку для пиццы – бронзовый диск с золотыми вставками, два бронзовых меча, два бронзовых топора, долото из бронзы и спиралевидный бронзовый браслет. День спустя они продали добычу кельнскому торговцу краденым за 31 000 немецких марок. В последующие два года артефакты неоднократно продавались, и цена их дошла до миллиона немецких марок. В 2001 году бронзовый диск выставили на черном рынке за 700 000 немецких марок. На сделку обратил внимание главный антиквар Федеральной земли, Харальд Меллер. Он заявил о своей заинтересованности и предложил продавцам встретиться в швейцарском городе Базеле. Полиция тайно наблюдала за сделкой, арестовала продавцов, а после расследования схватила и «черных археологов». В итоге все они отправились в тюрьму.

Небесный диск из Небры настолько великолепен, что некоторые ученые поначалу приняли его за современную подделку. Весит он несколько килограммов. Бронзовый диск покрыт патиной цвета аквамарина. На диске вставки из листового золота. Они представляют собой молодой месяц, полную луну и звезды. К тому же по краям имелись три золотые полоски, одна из которых утрачена.

Харальд Меллер и его сотрудники провели ряд анализов, чтобы гарантировать подлинность находки. В ходе исследований ученые сравнили землю, оставшуюся на самой пластине, с землей с места, где, по утверждениям грабителей, они нашли пластину. Все оказалось верно – пластину обнаружили на вершине горы Миттельберг возле городка Небра, в нескольких десятках километров к югу от Галле.

Ученые изучили форму мечей, изотопы в металле и загрязнения в золоте и бронзовом сплаве. Оказалось, что сокровище закопали около 3600 лет назад. Но к тому времени диск был в обиходе уже сотни лет. Медь в бронзовой пластине была добыта в Альпах, неподалеку от Небры. Зато золото привезли из английского Корнуолла. Двух золотых пластинок на краях диска изначально не было. Их добавили позже, расположив под углом в 82 градуса, по одному с каждого края. Угол в 82 градуса соответствует углу между точками заката солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния на широте Небры. Таким образом, при помощи диска можно было предсказать и зимнее, и летнее солнцестояние, а следовательно, и поворот солнца на прибыль или на убыль дня. Те же функции выполняли большая солнечная обсерватория в Гозеке и сооружения в Стоунхендже. Но Небесный диск гораздо меньше – это портативное приспособление, которое можно носить с собой и доставать во время наблюдений и торжественных церемоний.

Позже мастера добавили на край Небесного диска еще одну золотую пластину. Она похожа на стилизованную лодочку. Звезды, две расположенные под углом в 82 градуса полоски и лодочка сделаны из разных сплавов, с разным содержанием серебра. Совершенно ясно, что золотые пластины накладывали три разных мастера в три приема независимо друг от друга.

В 2012 году Харальд Меллер внес Небесный диск в список ЮНЕСКО, и через год диск был признан всемирным культурным наследием. Пояснительное заявление гласит: «Одна из важнейших археологических находок двадцатого века. Тонкое понимание астрономических явлений сочетается в ней с религиозными верованиями того времени; все вместе дает уникальную возможность заглянуть в мир древних представлений о движении небесных тел».

Мне предоставляется возможность увидеть Небесный диск собственными глазами, когда я посещаю Музей древней истории в Галле. Все очень торжественно. В отдельном помещении вывешена информация об этом экспонате. Прочитав ее, я вступаю в «святая святых», как выражается мой спутник Бернгард Зих. Комната затемнена, и пробираться к стоящей в центре витрине приходится почти на ощупь. Зато витрина светится очень ярко. Благодаря резкому световому контрасту возникает ощущение магической силы, которую тогдашние люди приписывали инкрустированной золотом бронзовой пластине. Сидящий в полутьме у стены охранник зорко наблюдает за каждым моим движением. В другой витрине, поменьше, выставлены предметы, обнаруженные вместе с диском: браслет, долото, два топора и два меча. Число два характерно для кладов бронзового века.

Бернгард Зих – заведующий отделом в Музее древней истории в Галле. Я уже писала о нем в главе «Всходы и восходы» и рассказывала, что он обнаружил старейшее в мире изображение повозки на колесах. Сейчас он объясняет, как истолковывают символику диска ведущие немецкие археологи.

Когда первые земледельцы высадились на территории современной Германии, астрономия уже имела для них огромное значение. Она позволяла выстроить сельскохозяйственный год, вычислить дни зимнего и летнего солнцестояния, весеннего и осеннего равноденствия. Древние сооружения в Венгрии и Германии, среди которых и Гозекский круг, считаются солнечными обсерваториями, построенными для наблюдения за солнцем и проведения торжественных церемоний в день зимнего солнцестояния. Английские археологи ту же функцию приписывают древнейшим постройкам, возведенным возле Стоунхенджа.

Но Небесный диск из Небры примерно на три тысячи лет моложе Гозекского круга. За эти тысячелетия люди приобрели новые знания о движениях небесных тел. Какие-то умные головы сообразили, что солнечный год и лунный год не вполне совпадают, лунный год на одиннадцать дней короче солнечного. Такое несоответствие должно было казаться людям сложнейшей загадкой.

Если каждый третий год добавлять по одному дополнительному лунному месяцу, то солнечный и лунный годы сравняются. Бернгард Зих считает, что это было тайным знанием, имевшим глубокий религиозный смысл. Могущественные вожди держали при себе «астрономов», которые умели определять ход солнца, луны и звезд. Эти специалисты знали – в том числе благодаря Небесному диску, – когда пора добавлять еще один месяц.

Одна из хитростей описана в клинописном вавилонском тексте, которому около 2700 лет. Там говорится, что надо вставлять добавочный месяц каждую весну, когда луна в определенной фазе – спустя несколько дней после новолуния – соединяется с Плеядами.

Небесный диск из Небры отражает именно это положение: рядом с месяцем расположены семь золотых точек – столько же звезд можно различить невооруженным глазом в Плеядах. Следовательно, тот, кто мог читать зашифрованное в диске сообщение, уже 4000 лет назад знал то, что вавилоняне выразили на письме лишь тысячу лет спустя.

Существует и греческое описание, примерно ровесник вавилонскому; оно тоже указывает на Плеяды как на знак, показывающий, когда следует пахать, а когда – жать.

Все, кто хочет глубже погрузиться в астрономию европейского бронзового века, могут переместиться из Музея древней истории в Галле на несколько десятков километров к юго-западу, в Небру. Там, на горе Миттельберг, недалеко от места, где нашли диск, Федеральная земля, не пожалев денег, выстроила большой информационный центр. В нем находятся планетарий и выставка, адресованная и детям, и взрослым. Там я узнала, что на Миттельберге в месте обнаружения диска в течение нескольких тысяч лет – с каменного до железного века – совершались обряды и погребения; потом оно оказалось заброшенным.

Вероятно, астрономы, умевшие читать Небесный диск, состояли на службе у какого-нибудь властителя. Во времена унетицкой культуры расслоение в обществе усилилось, высшим вождям стало доставаться все больше богатств, власти и почета. Это видно и по так называемым княжеским захоронениям – большим могилам, в которых содержатся ценные дары.

В диссертации археолога Далии Покутты из Гётеборга проводится исследование того, какую еду ели при жизни люди, похороненные в таких княжеских могилах. Изотопный анализ зубов показывает, ели ли они много мяса и белковой пищи или питались в основном растительной. Результат выглядит немного неожиданно: люди, похороненные в этих больших богатых могилах, вели почти аскетический образ жизни. Покутта сравнивает их с индийскими йогами и предполагает, что в княжеских могилах были захоронены скорее священнослужители или шаманы, а не люди, чья власть опиралась на материальные богатства.

Могилы, исследованные Покуттой, находятся в Польше. Они – часть унетицкой культуры, создавшей Небесный диск. Диссертация Покутты и многое другое указывает на то, что ранний бронзовый век в Европе был теократией, при которой священнослужители имели очень большое влияние. Важную роль в обществе играли купцы, воины и художники.

Нечасто можно увидеть, чтобы из научного открытия сделали ковролин. Но именно в таком виде представлены результаты исследования археолога Юхана Линга из Гётеборгского университета. Покрытие занимает весь зал музея петроглифов (Витлике, провинция Бохуслен). Проходя по нему, посетители знакомятся с европейскими торговыми путями бронзового века.

Историей своего создания ковер обязан статье, которую Юхан Линг опубликовал в 2013 году. Мало какое археологическое открытие вызывало в Швеции такой интерес. Бронзовый век предстал вдруг в новом свете.

Работа Линга ясно показала, что и люди, и товары перемещались в этот период в совершенно иных, чем считалось прежде, масштабах. Раньше археологи могли изучать только внешний вид металлических предметов, и в своих выводах они основывались на форме, декоре и собственной фантазии. Благодаря современной технике стало возможным сделать химический и изотопный анализ металла – как сделали немецкие ученые, изучавшие Небесный диск из Небры.

Юхан Линг показал, что уже 3600 лет назад на территориях от современной Швеции до Средиземного моря, Альп и Атлантики существовали торговые связи.

Взять хоть топор, который обнаружили в Йоссефорсене возле города Арвика в западной части Швеции, – массивный бронзовый топор в полтора килограмма весом. В нем есть отверстие для топорища, а формой он напоминает каменный топор, хоть и сделан из бронзы. Ученые пока не пришли к единому мнению, были ли такие топоры орудием труда или признаком высокого социального статуса. Возможно, у таких топоров был стандартный вес, и их использовали как бронзовые слитки определенной стоимости. Топоры такого типа называются фордрупскими, по названию места в Дании, где их отливали. Линг, правда, думает, что топор из Йоссефорсена отлили в шведском Вермланде, хотя очагов металлообработки там пока не обнаружено. Но археологи единодушны в том, что топор отлит в Скандинавии.

К северу от Арвики имеются месторождения меди. Можно было предположить, что именно там добыта медь, из которой сделан топор, обнаруженный в Йоссефорсене. Оказывается, нет. Изотопный анализ металла показывает, что медь совсем не из Вермланда. Она с Кипра.

Примерно в то время на Кипре велась довольно активная добыча меди. Медные слитки отправлялись с Кипра в разные концы света. Медь, которая в конце концов превратилась в топор из Йоссефорсена, вероятно, была привезена через Босфор и Черное море, а потом по крупным европейским рекам – Дунаю или Днепру.

Еще один топор примерно того же периода обнаружен на острове Экерё в северных шхерах Гётеборга. Он тоже изготовлен из бронзы, но более искусно. Такие топоры называются пальстабы, и это уже не просто статусная вещь. Пальстаб создан, чтобы раскалывать бревна на доски, у него очень удобное острое, изогнутое лезвие. Судя по форме, топор с Экерё отлили на территории современной Англии или Франции. Но медь не оттуда. Она из греческого Лавриона. Вероятно, медь перевезли со Средиземного моря по какой-нибудь французской реке, Роне или Гаронне. Потом в Англии ее выгрузили, смешали с оловом и отлили топор новейшей модели.

На сегодняшний день Юхан Линг исследовал около сорока артефактов из шведских провинций Дальсланд, Бохуслен, Халланд, Смоланд и Сконе и с острова Эланд. Все эти предметы содержат медь из Альп, Испании, Португалии и с острова Сардиния, а в иных случаях из Греции и Англии.

Бронза – это сплав (то есть смесь), в который, кроме меди, входит олово. Есть много свидетельств того, что в Европе рано начали добывать медь. Предметы из меди, найденные в Сербии и Румынии, примерно того же возраста, что и сельское хозяйство в этих местах: им около 8500 лет. Представители Варненской культуры с берега Черного моря (современная Болгария) уже 6600 лет назад умели плавить и медь, и золото, о чем свидетельствуют находки в захоронениях. Среди прочего, у одного мужчины в варненской могиле лежал золотой чехол для пениса и другие золотые предметы общим весом шесть килограммов. Ледяной человек Этци, погибший в Альпах около 5300 лет назад, имел при себе топор из меди с высоким содержанием мышьяка. Такая медь более прочная и ее легче отливать, чем другие сорта. Но никакой медный топор не сравнится с бронзовым.

Когда именно люди впервые научились смешивать олово и медь, пока неясно. Самые древние из ныне найденных предметов из бронзы – возрастом около 5000 лет – обнаружены в Центральной Азии и в месопотамском городе Ур (современный Ирак).

Чтобы получить бронзу, нужен доступ к олову, а оловянные рудники встречаются гораздо реже, чем медные. Одним из таких регионов был южно-английский Корнуолл. Сегодня многое свидетельствует о том, что масштабная добыча олова велась там еще 4200 лет назад. То есть она началась вскоре после того, как умер Лучник из Эймсбери, а деревянные сооружения в Стоунхендже начали заменять каменными блоками. Все исследованные на сегодняшний день древнейшие европейские предметы из бронзы и даже золотые пластины с Небесного диска из Небры содержат корнуоллское олово.

На ковре в музее Витлике изображена сеть контактов, существовавших на обширных европейских территориях. Как и предполагали археологи прежних времен, торговые пути проходили по рекам Центральной Европы, но не менее важны были морские пути вдоль Атлантического побережья. Об этом свидетельствуют предметы, найденные в Дании и Швеции, но ведущие свое происхождение из Испании, Португалии, Франции и Англии. Если посмотреть на движение океанических течений, то окажется логичным, что западное побережье Швеции стало одной из ключевых точек в этой сети. В принципе, от Англии туда можно было добраться, практически просто плывя по течению…

Такой масштабный морской трафик потребовал создания судов нового типа. Важнейшим шагом стало строительство лодок из досок вместо прежних, обтянутых шкурами или выдолбленных из цельного ствола.

В Копенгагене, в Национальном музее, выставлено судно, построенное по этой технологии. Оно называется Хьортспрингская ладья. Да, это судно относится к началу железного века, около 350 года до н. э., но есть основания считать, что подобные лодки умели строить еще в бронзовом веке.

Хьортспрингская ладья – явно военный корабль. В болоте, где ее нашли, непосредственно рядом с ней обнаружили 169 наконечников копий, 11 мечей, несколько кольчуг и обломки пятидесяти щитов. Нос и корма ладьи выглядят одинаково, конструкция полностью симметричная. Гребцам достаточно было просто сесть лицом в обратную сторону – и судно молниеносно меняло курс и исчезало в том направлении, откуда явилось.

Датские ученые попросили команду опытных гребцов испробовать копию судна. Тренированные атлеты сумели за день пройти на веслах почти сто километров. При такой скорости можно добраться от Ютландии до Англии меньше чем за неделю. Ширина Ла-Манша – чуть больше тридцати километров, с этим расстоянием умелые гребцы управились бы за полдня.

Чтобы разрубить бревна на толстые доски, нужны топоры. Конечно, помочь тут могли бы и топоры из камня и меди, но настоящий рывок произошел с появлением бронзовых орудий труда. Когда техника бронзового литья добралась до берегов Атлантики, развитие пошло очень быстро.

Возник цепной эффект: чем лучше топор, тем быстрее и качественнее можно натесать достаточно досок и построить пригодные для мореплавания суда. Чем надежнее суда, тем быстрее можно плавать по морю и открывать новые месторождения меди и олова. Новые месторождения дают больше сырья для новых бронзовых топоров, топоры становятся еще более эффективными, и так далее.

Результатом стал взрывной переход к обществу нового типа – обществу, где богатство, торговля и аристократия приобрели невиданное раньше значение. Неудивительно, что в этой ситуации некоторые мужчины оставили столько потомков, что от них ведет начало больше половины современного населения Европы. Корабли и металл объясняют, почему гаплогруппа R1b распространилась вдоль Атлантического побережья и почему это распространение началось именно в эпоху культуры колоколовидных кубков.

Распространение R1а на востоке тоже связано с продвижением скотоводческих культур (конец каменного века) и приручением лошади. Но тот факт, что каждый шестой швед, изучавший свою родословную, происходит от моего предка «Рагнара», лучше всего объясняется существованием торговли в бронзовом веке. Именно такая картина вырисовывается, когда мы с Петером Шёлундом изучаем распространение людей с мутацией R1а-Z284 – той, которую я по-домашнему зову «Рагнар».

С Петером Шёлундом мы встречаемся во второй раз спустя год после нашей первой встречи. Солнечное воскресенье, октябрь 2014 года. Мы сидим в отделении Генеалогического союза в Сольне и рассматриваем карты, которые составили российские энтузиасты. Эти русские, в прошлом компьютерщики, основали фирму YFull которая специализируется на ДНК-анализе Y-хромосом. Они собирают данные из огромного количества опубликованных исследований, а также у частных лиц, интересующихся своей родословной, особенно тех, кто прошел тест Big Y.

«Рагнар» обитал где-то недалеко от Дании: или в Ютландии, или в Шлезвиг-Гольштейне. Его родственная линия оказалась здесь около 4500 лет назад, когда в этом районе доминировала культура шнуровой керамики. Отсюда кто-то из потомков «Рагнара» около 3900 лет назад перебрался в Швецию. Наверное, приплыл морем и высадился на западное побережье. Похоже, он поселился там в то самое время, когда на территории Швеции начали появляться богатые бронзовые клады.

Человек бронзового века, который появился здесь около 3900 лет назад, со временем обзавелся множеством потомков – включая моего дедушку Эрика, моего отца и его брата. Скорее всего, наш прародитель говорил на индоевропейском языке, даже, может быть, на готском, как считает археолог Кристиан Кристиансен.

Когда торговля бронзой пришла в Скандинавию, ее жители, естественно, должны были чем-то платить за слитки. Одним из важнейших платежных средств был янтарь.

Эти желто-коричневые прозрачные камешки находили на берегу в Ютландии и в южной части Балтийского моря. Еще во времена палеолита и раннего неолита янтарь считался дорогим и ценным материалом. Бусы и другие предметы из янтаря часто встречаются в скандинавских захоронениях.

Но, по мере того как бронзы в Скандинавии становилось больше, янтарь прекращали класть в могилы. Зато янтарь стал обнаруживаться в могилах и кладах в других местах Европы. И больше всего его находят именно там, где располагались важнейшие медные рудники.

В начале скандинавского бронзового века янтарь добывался в первую очередь в западной Ютландии. Но мало-помалу власть скандинавов распространилась на другие «янтарные районы» до побережья Польши и Германии.

Суда бороздили Балтийское море вдоль и поперек. В конце бронзового века, около 3000 лет назад, производство бронзы началось в Халлунде, возле озера Меларен – сейчас это южный пригород Стокгольма. Во времена бронзового века здесь, у морского залива, располагался важный населенный пункт.

На ковре в Витлике наглядно показаны пути, по которым шла торговля. В Скандинавию везли металл, оттуда – янтарь. Купцы двигались с берегов Средиземного и Черного морей и с Альп по большим рекам – Эльбе, Дунаю и Висле, но прежде всего – вдоль берегов Атлантики.

И узловой точкой всех этих торговых рейсов был английский Корнуолл. Там находилось месторождение олова, там производили бронзовые слитки.

Итак, три блестящих желтых материала, имевшие особую ценность в период бронзового века, – это золото, бронза и янтарь.

Конечно, были и другие важные товары. Об этом свидетельствует уникальная находка в Восточном Средиземноморье: останки улу-бурунского корабля, найденные рядом с мысом у турецкого города Каш. Годовые кольца бревен, из которых сделан корабль, свидетельствуют о том, что судно затонуло около 3300 лет назад.

В грузовом отсеке улу-бурунского корабля находилось десять тонн меди и тонна олова – достаточно, чтобы отлить одиннадцать тонн бронзы. Были там и балтийский янтарь, и золото, и полудрагоценные камни вроде кварца и агата. Около сотни глиняных сосудов были наполнены синими стеклянными бусинами, смолой-живицей, оливками, миндалем, кедровыми орехами, финиками, виноградом и гранатами. Другими предметами роскоши в этом грузе были слоновая кость, зубы бегемота, черепаховый панцирь и страусиные яйца.

Какие товары, кроме янтаря, экспортировались из Северной Европы, нам точно не известно. Галле на реке Зале в Германии продавал соль из своих соляных копий. Из Скандинавии, вероятнее всего, отправлялись по всем направлениям пушнина и рабы. Но, в отличие от бронзы, золота и янтаря, соль, пушнина и рабы не оставили в истории заметных следов.

А вот рисунки, которые люди бронзового века высекли в скалах, пережили несколько тысячелетий.

Юхан Линг писал докторскую диссертацию о петроглифах бронзового века. Такие наскальные изображения встречаются во многих странах мира. Но одни из самых интересных – и по количеству, и по качеству – сохранились в муниципалитете Танум, в Бохуслене.

Кстати, именно там находится музей Витлике, и территория, прилегающая к нему, целиком включена в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Новым в докторской Линга стало то, что он последовательно сравнивал местоположение рельефов с выводами геологов о том, где раньше проходила линия моря. Результаты, к которым он пришел, могут показаться удивительными тому, кто в наши дни бродит по лугам и рощам Бохуслена.

Сейчас Витлике находится в нескольких километрах от побережья. Но во времена бронзового века уровень моря был метров на пятнадцать выше, чем сейчас. Когда люди бронзового века высекали свои рисунки, скальные плиты находились рядом с берегом. С учетом этого становится понятнее, почему на рисунках так часто встречаются лодки. Этот мотив здесь повторяется тысячекратно.

Раньше многие археологи склонны были объяснять изображения с точки зрения земледельческой культуры. Они исходили из того, что люди, создавшие рельефы, вели в основном крестьянский образ жизни. Поэтому считалось, что лодки имеют прежде всего символическое значение и являются частью религии земледельцев. Но сегодня мы знаем, что они были важной частью повседневной жизни. Настоящие лодки выглядели именно так, как они изображены на рельефах. Даже при явной стилизации видно, что формой они напоминают Хьортспрингскую ладью. Нос и корма вытянуты и заострены. Иногда нос украшен головой животного. От борта кораблей часто тянутся черточки – символическое изображение гребцов. На большом рельефе, всего метрах в двухстах от музея, хорошо видны гребцы, поднявшие весла в знак приветствия. На другом корабле можно разглядеть людей, которые трубят в лур и кувыркаются, как акробаты. Реальное существование бронзовых луров не вызывает сомнения: обнаружено шестьдесят экземпляров этих духовых инструментов, прежде всего – в Дании и южной Швеции, многие лежали на дне озер и болот. Чаще всего их использовали попарно. В некоторые луры еще даже можно трубить. Так ученые получили представление о том, как звучала музыка в бронзовом веке.

Самый знаменитый витликский петроглиф изображает целующихся мужчину и женщину. Их половые органы тоже соединены.

Обычное толкование гласит, что изображенная пара – это боги, они проводят обряд «сакрального брака». Такие ритуальные браки и обряды, связанные с плодородием, были распространены во многих местах Азии и Европы – от Индии до Исландии. В греческой мифологии соединялись Зевс и Гера. В поэтической «Эдде» слуга Скирнир описывает, как бог плодородия Фрейр сватается к великанше Герд, которая в конце концов покоряется ему. По мнению современных литературоведов, текст «Эдды» задуман как пьеса. Можно представить себе последний акт этого шоу в роще, с Фрейром и Герд в главных ролях.

Еще чаще, чем лодки, в рельефах встречаются так называемые чашевидные лунки – маленькие круглые углубления. Ученые видят взаимосвязь между такими лунками и находящимися рядом захоронениями и считают, что они служат выражением идеи смерти, погребения и возрождения либо символом плодородия. Последнему толкованию есть подтверждение уже из нового времени. В 1860-е годы в Тиссельскуге в шведской провинции Дальсланд выдались несколько неурожайных лет. Крестьяне взывали к божьей помощи в церквях. Но все тщетно. Тогда крестьяне отправили молодого мужчину и молодую женщину совершить жертвенное совокупление на старую каменную плиту с такими лунками. Семя мужчины сохранили и смешали в лунке с семенами зерновых, предназначенных для посева.

Отдельная форма ритуалов плодородия – скотоложство. В петроглифах Витлике оно тоже отражено: ясно видна сцена, где человек совершает половой акт с лошадью.

Здесь тоже наблюдается отчетливая параллель со старыми мифами, имевшими хождение у всех народов индоевропейской языковой семьи. Скотоложство – вариант сакрального брака: кобыла есть воплощение богини плодородия.

В древнеиндийских ведических текстах, созданных примерно в то же время, рассказывается о ритуале под названием «ашвамедха». Белые жеребцы дрались друг с другом, победителя душили. Душить жеребца считалось благороднее, чем убивать его острым оружием. Убитого коня клали на кровать, под покрывало. Пока тело жеребца не остыло, к нему под покрывало забиралась царица и имитировала соитие, помещая член жеребца себе между бедер.

Еще в XII веке церковный писатель Геральд Камбрийский описывал языческий ритуал, который он наблюдал в Ирландии. Одно местное племя выбирало вождя. Избранный вождем мужчина должен был – по словам монаха Геральда – совершить соитие с белой кобылой в присутствии всего племени. Потом кобылу умерщвляли, рубили и варили в больших котлах. Новый вождь должен был выкупаться в котле и поесть кобыльего мяса. Остальные куски конины делили между зрителями.

Интересно, кстати, что именно белые лошади имели такое значение для людей бронзового века. Генетик-зоолог из Упсалы Лейф Андерссон выделил ген, отвечающий за масть лошадей, которые, седея, становятся совсем белыми. Андерссон доказал, что люди рано начали скрещивать лошадей для получения именно этого признака.

Можно обсуждать, когда именно одомашненные лошади появились в Западной и Северной Европе. Неизвестно, были ли вообще в Швеции и Дании лошади в эпоху боевых топоров.

Но во время бронзового века лошади там уже точно появились, в том числе и в мифах. Как я уже рассказывала, древнейшая двухколесная повозка, в которую впрягали лошадь, обнаружена на реке Тобол в Сибири. Ей около 4000 лет. Прошло совсем немного времени – и подобные экипажи появились в Бохуслене.

На витликских петроглифах видно, как человек едет в двухколесной повозке, запряженной лошадью. В одной руке мужчина держит вожжи. В другой руке у него молот. Перед ним виднеется изображение молнии. Скорее всего, это бог-громовержец, древний аналог того бога, которого викинги позже называли Тор. Атрибут громовержца – топор или молот, которым он высекает гром и молнию.

У кельтов громовержец назывался Таранис, у римлян – Юпитер, у греков – Зевс. Но все указывает на то, что бог грома и грозы появился значительно раньше и что он был еще у древних индоевропейцев. Лингвисты реконструируют имя индоевропейского небесного владыки как нечто вроде «Diyéus» – очень похоже на русское слово день» и французское «Dieu», бог. По-литовски небесный владыка называется Dievas. Очевидно, изначально это был бог-отец, отвечавший за дневное сияющее небо.

Было еще божественное солнце. Солнце часто изображали в виде колеса. В древнеиндийских ведических текстах есть несколько таких формулировок; появляются они и в древнегреческих пьесах, и в исландской поэтической «Эдде». Многие шведские петроглифы изображают, как солнце движется днем и ночью, часто – в ладье.

Еще один распространенный мотив – солнце едет в повозке, запряженной лошадьми. Самый яркий пример такого изображения – Трундхольмская солнечная повозка, сегодня она выставлена в Национальном музее в Копенгагене. Ее нашли в болоте; вероятно, артефакт относится к бронзовому веку. На маленькой тележке стоит отлитая из бронзы лошадка. Она тащит большое солнце в виде двух бронзовых дисков, один из которых позолочен с внешней стороны.

Согласно трактовке, позолоченная сторона представляет день, а темная – ночь.

Другие изображения показывают, как лошадь тащит солнце днем, когда светло, а ночной путь солнце совершает под землей в ладье.

Приходит на ум приветствие солнцу, которому меня научили на занятиях йогой несколько лет назад и которое я продолжаю практиковать несколько раз в неделю. Это хороший способ подкачать мышцы спины и ног, укрепить плечи и руки. Когда я ходила на эти занятия в Институте йоги в Стокгольме, меня изрядно раздражала их религиозная составляющая. Прежде чем приступить к тренировке, мы должны были пробубнить ведические мантры, а инструкторы с большой помпой представляли нам движения, придуманные несколько тысяч лет назад. Лично я ходила туда только ради физических тренировок, особенно ради упражнений на равновесие и гибкость, которым йога уделяет больше внимания, чем современные западные программы. И теперь, читая книги о древней мифологии индоевропейцев, я думаю, что приветствие солнцу имеет те же корни, что и Трундхольмская повозка и петроглифические солнца.

Акробаты бронзового века тоже, должно быть, много времени уделяли тренировкам равновесия, силы и гибкости. В Дании обнаружены бронзовые статуэтки: акробаты делают обратное сальто – похожие кувырки высечены на скалах в Витлике. Судя по внешнему виду, акробатами были и мужчины, и женщины. Женщины одеты в особые короткие юбочки, состоящие из шерстяных шнуров и звенящих бронзовых подвесок.

Акробаты, вероятно, участвовали в ритуалах и представлениях во время больших праздников, которые властители времен бронзового века устраивали, чтобы продемонстрировать свое могущество. Не менее важна была роль поэтов, или бардов, как их называли по-кельтски. Сегодня на поэтов часто смотрят как на представителей богемы, стоящих выше повседневной рутины. Но во времена бронзового века на поэтов смотрели как на главную деталь механизма осуществления власти. Поэты занимались чем-то вроде рекламных кампаний. В их служебные обязанности входило прославление властителя как можно более убедительными и изысканными средствами.

Важными атрибутами празднеств были складные стулья и кубки. Изображения таких стульев встречаются повсюду – от Египта до Скандинавии, а их останки обнаружены в датских могильных курганах. Кубки для питья бывают бронзовые, в редких случаях – стеклянные, но чаще всего они сделаны из глины, отлично отполированы и декорированы. Представляется, что из них пили алкоголь.

Химический анализ показал, что пили власть имущие, сидя на складных стульях, слушая поэтов и музыкантов и наслаждаясь искусством акробатов. Американский антрополог Патрик Макговерн, ведущий мировой специалист по истории алкогольных напитков, исследовал черепки кубков из Дании и с острова Готланд и реконструировал рецепт напитка, который он назвал «северный грог».

В числе исследованных были кубки из четырех курганов: самые старшие относились к раннему бронзовому веку, а самый младший (готландский) – к началу железного. Все напитки содержали мед, собранный пчелами с цветков липы, таволги, клевера и вереска. В некоторых были обнаружены следы ячменя или пшеницы, клюквы, брусники, восковницы, тысячелистника, можжевельника, сосновой живицы и березового сока. В двух случаях – древнейшему из них 3100 лет – обнаружены следы виноградного вина.

Выводы Патрика Макговерна таковы: чистый хмельной мед, приготовленный только из пчелиного меда, был напитком высших слоев общества. Но люди бронзового века часто добавляли в дорогой пчелиный мед ячмень и пшеницу. Они готовили нечто среднее между хмельным медом и пивом и приправляли для вкуса эту смесь ягодами и травами. Иногда «северный грог» сдабривали вином, доставленным из южных земель по тем же торговым путям, по которым шли янтарь и другие товары.

Смеси с добавлением вина служат доказательством того, что в Европе уже в бронзовом веке существовала широкая торговля.

Лично мне представляется очевидным, что лодки и металл были двумя важнейшими движущими силами при создании сети контактов между народами Европы в период бронзового века. Но книга американского археолога Дэвида Энтони все же называется «Лошадь, колесо и язык». Он подчеркивает роль одомашненной лошади в распространении в Европе индоевропейских языков и нового образа жизни. К этому образу жизни относятся, помимо торговли металлами, новая мифология, резкое социальное расслоение и одежда из шерстяной ткани. Для пришедшей из восточных степей скотоводческой культуры были характерны большие стада овец. Люди начали одеваться в шерсть, а не только в кожу и ткани из растительных волокон. Может быть, уже тогда возник обычай помечать свое имущество разным цветом и узором. Такая мысль приходит мне в голову, когда я рассматриваю клетчатые вещи в витринах шотландских магазинов Burberry.

Дэвид Энтони, конечно, тоже был прав. Лошади сыграли решающую роль в развитии нашей истории. Да, пока мало находок, подтверждающих, что во времена шнуровой культуры в Центральной и Северной Европе были одомашненные лошади. Больше находок относится к периоду колоколовидных кубков. А уж в разгар бронзового века лошади становятся практически нормой. Именно они привезли индоевропейскую культуру на восток и на юг, например в Индию.

Останкам, обнаруженным в могильниках на территории Казахстана и Красноярска, от 3800 до 2300 лет, они принадлежат гаплогруппе R1а. Эти люди были представителями принесенной на конских спинах степной культуры, которая двигалась на восток.

Новые связи и новая классовая система установилась в Европе и некоторых частях Азии, и произошло это благодаря многим факторам: колесам, повозкам, лодкам, бронзе, шерстяной ткани, индоевропейским языкам, лошадям, янтарю. А еще – благодаря работорговле.

С появлением железа торговля бронзового века затрещала по швам. Условия изменились. Владение редкими месторождениями меди и олова перестало давать преимущества.

Сырье для производства железа попадалось гораздо чаще – болотная руда могла обнаружиться в ближайшем водоеме. Железо плавится при более высокой температуре, чем бронза. Но люди вскоре освоили технику нагнетания воздуха и стали использовать мехи во время плавки. Бронза начала сдавать позиции. Железо было, может быть, не таким красивым, как золотистая бронза, но ковать его было удобнее, а оружие и орудия труда получались из него более практичными.

Во времена Римской империи в Средиземноморье возникла культура железного века. Она охватила огромные территории Европы и стала одной из самых мощных и влиятельных культур в истории человечества.

Конечно, северяне тоже подверглись влиянию Римской империи и железа. Но в целом жизнь людей изменилась мало – во всяком случае, на юге Скандинавии.

Когда около 1600 лет назад пала Западная Римская империя, начался период железного века, который называют великим переселением народов. Большие группы людей перемещались в разных направлениях, и следы этих перемещений во многих случаях можно видеть в ДНК современного населения той или иной страны. Это особенно касается таких регионов, как Великобритания и Восточная Европа. Германские племена шли из современной Дании и северо-западной Германии к Англии. Пришельцы оказались столь влиятельны, что их англосаксонские диалекты вытеснили прежние кельтские языки и заложили основу английского языка. Народности, говорившие на славянских языках, расселялись по всем направлениям из района в междуречье Днепра и Днестра. Саамские языки, вероятно, на территорию своего нынешнего распространения пришли с востока, как раз в связи с распространением железа.

Но, как я уже постаралась объяснить в этой книге, такие переселения народов не являются чем-то необычным. Переселения начались, когда человек современной анатомии около 40 000 лет назад пришел в Европу.

Согласно новейшим исследованиям ДНК, современное население Европы несет в себе следы трех больших миграций: охотники пришли сюда во время ледникового периода; крестьяне переселились с Ближнего Востока на заре земледельческой культуры; третья волна докатилась из восточных степей и принесла с собой индоевропейские языки.

В железном веке климат стал прохладнее, чем в бронзовом. Ряд исторических источников упоминает так называемую Фимбулвинтер (досл. «Великая зима»), которая имела место где-то около 536 года. Лето не наступало, и несколько лет подряд был неурожай. «Эдда» Снорри Стурлусона и финская «Калевала» описывают, как солнце едва пробивалось сквозь облака. Действительно, имеются естественнонаучные свидетельства необычно холодного времени, выдавшегося примерно в 536 году, – самого холодного за две с лишним тысячи лет. Годичные кольца свидетельствуют, что примерно в это время на несколько лет практически прекратился рост деревьев. Образцы гренландского льда показывают следы высокого содержания серной кислоты, что указывает на извержение вулкана.

По чистой случайности я встречаюсь в Белфасте с ушедшим на пенсию профессором геологии Майклом Бейли. Он сидит в той же комнатушке в университете Квинса, что и Джеймс Мэллори, специалист по вопросам происхождения индоевропейских языков. Бейли рассказывает, как он первым обратил внимание на годовые кольца деревьев и сделал вывод о сильном похолодании около 536 года. В 1980-е годы он публиковал статьи об этом вопросе и продолжает интересоваться им и поныне.

Согласно распространенной теории, причиной Великой зимы стало сильнейшее извержение вулкана, произошедшее, возможно, в районе нынешнего Сальвадора. Майкл Бейли считает, что произошло почти одновременно несколько событий, и одно из них было, с большой вероятностью, падением кометы. Подробности пока не очень ясны, но ученые понемногу начинают наполнять старые легенды фактами, пытаясь понять, что все же произошло около 536 года. Пока очевидно, что несколько летних сезонов оказались значительно холоднее, чем обычно.

Появляются и новые данные об эпидемии, которая разразилась сразу после Фимбульвинтера и сильнейшим образом повлияла на нашу историю. Это была первая эпидемия чумы.

Раньше чуму считали проблемой средневековья, в первую очередь XIV века. Эпидемии чумы, сотрясавшие Европу в Средние века, подобно описаны в ряде исторических источников. Первая волна обычно называется Великой смертью, Черным мором и Черной смертью. В 1346 году она дошла до Крыма и в следующие годы расползлась по Европе. Умер почти каждый второй человек. Болезнь протекала быстро: спустя два дня после заражения большинство больных умирали. Начиналось все с головной боли и высокой температуры, а лимфатические узлы распухали и образовывались большие бубоны, отсюда название «бубонная чума». У многих на коже появлялись кровоизлияния, и она приобретала иссиня-черный цвет. Иногда бактерии поражали легкие – так называемая легочная чума – и развивалось воспаление легких: вариант с почти стопроцентной смертностью и особенно заразный.

За несколько столетий эпидемия прокатывалась по Европе несколько раз, но со временем пошла на убыль. Постепенно люди научились сопротивляться чуме. Научились бороться с инфекцией, устраивая карантины. Эпидемия стала и чисто биологическим процессом: за несколько поколений люди, чья иммунная система не смогла противостоять бактериям чумы, умерли, а те, кто оказался сильнее болезни, выжили и оставили потомство. Это оставило свой отпечаток в геноме европейцев.

Раньше ученые сомневались, что Швеция пострадала от Черной смерти так же сильно, как Южная Европа. Но теперь в распоряжении историков есть факты. Специалист по истории сельского хозяйства Янкен Мюрдаль, например, сложил воедино длинный ряд доказательств самого разного характера: от писем, отчетов и завещаний до покинутых хуторов и вновь построенных домов. Есть даже документальное свидетельство из Сконе, говорящее о том, что традиция церковного искусства прервалась в этой южно-шведской провинции почти на столетие. Вот лишь один из ударов, которые нанесла Черная смерть по европейской цивилизации.

Некоторые ученые сомневались, что мор XIV века действительно спровоцировали чумные бактерии, Yersinia pestis, которые были описаны в XIX веке и до сих пор становятся причиной болезни в Азии и Африке. Исследователи выдвигали множество альтернативных гипотез, касающихся в том числе разных вирусных заболеваний. Но в последние годы анализы ДНК ясно показали: причиной мора стали бактерии чумы. Две разные группы ученых исследовали останки в общих могилах, устроенных около 1350 года. Они выкапывали мертвецов на кладбищах Италии, Франции, Германии, Нидерландов и Англии. Обе группы выявили следы бактерий. При помощи ДНК-анализа они смогли реконструировать «родословную» чумных бактерий и таким образом подтвердить, что эпидемия действительно началась в Азии, как и указано в нескольких исторических источниках.

Чумная бактерия оказалась истинным бичом средневековой Европы. Похоже, подобный мор настигал Европу и раньше, еще во времена железного века.

Около 540 года – всего через несколько лет после долгой Великой зимы – историк Прокопий Кесарийский писал об эпидемии чумы в Константинополе. Эту эпидемию называют юстиниановой чумой, по имени императора Юстиниана I, правившего в то время в Византии. Из VI века до нас дошло гораздо меньше письменных источников, чем из средневековья, и по поводу этой чумы среди историков царит еще большее разногласие. Они спорят о том, чем была вызвана эпидемия юстиниановой чумы и в какой степени она поразила население к северу от Альп. Среди шведских ученых долго бытовало мнение, что чума в железном веке не оказала на Швецию заметного влияния.

Но археолог из Лунда Пер Лагерос произвел датировку груд камней, которые скандинавские крестьяне традиционно складывали, расчищая новое место для пашни. Кроме этого он взял пробы почвы и пыльцы и доказал: многие хозяйства на юге Швеции были заброшены именно в годы Великой зимы и юстиниановой чумы, что говорит о резком сокращении населения.

Еще две группы ученых смогли подтвердить, что юстинианова чума была настоящей чумой, которую вызвали бактерии Yersinia pestis – так же как средневековую пандемию. Но геном юстиниановой чумы отличается от возбудителя Черной смерти 1346 года, это совсем другой штамм чумной бациллы. Хотя оба раза болезнь переходила с животных на человека, как показывают ДНК-исследования. Первый раз это привело к вспышке эпидемии юстиниановой чумы VI века; второй стало причиной заражения людей Черной смертью в XIV веке.

Животное-переносчик чумы – черная крыса. Скорее всего, она пришла в Европу из Азии во времена Римской империи и расплодилась в зернохранилищах, которые люди нередко устраивали на чердаках жилых домов. В шерсти черной крысы жили блохи, которые переносили инфекцию от животного к человеку.

Не только черные крысы, но и другие грызуны могли быть переносчиками болезни. Она могла также передаваться от человека к человеку. В частности, легочная чума передается воздушным путем – легко и безо всякого участия животных.

Кладбище, на котором в общей могиле захоронены люди, умершие от чумы, находится в Германии. И после того как ученые подтвердили причину их смерти, уже нельзя утверждать, будто юстинианова чума осталась к югу от Альп и не пошла дальше. Так же, как Черная, юстинианова чума в большой степени повлияла на развитие Европы. Вымерла огромная часть населения – иммунная система людей оказалась неподготовленной, они и так уже были ослаблены после неурожаев Великой зимы.

Существует много свидетельств того, как общество оправлялось после Черной смерти XIV века. Пер Лагерос считает, что в каком-то смысле эпидемии даже принесли людям пользу. Они, по его словам, «нанесли смертельный удар феодализму» – тому самому устройству общества, при котором бедные находятся на положении рабов и как рабы трудятся на богатых крестьян и помещиков. После эпидемии чумы возникла острая нехватка рабочей силы, и богачам пришлось лучше платить работникам и создавать им более приличные условия труда, говорит Пер Лагерос.

Через несколько десятилетий после Великой зимы 536 года и юстиниановой чумы 541 года население начало восстанавливаться.

Прошло еще двести с небольшим лет, и в Скандинавии началась последняя фаза железного века – эпоха викингов. Образ жизни в эту эпоху во многом напоминает тот, что с приходом индоевропейцев установился в Швеции в бронзовом веке.

Когда я читаю об эпохе викингов, меня поражает несоответствие. В книгах, написанных скандинавскими авторами, делается упор на очевидные плюсы: торговля, ремесло плотников, кузнецов, кораблестроение, поэзия, празднества, хмельной мед, одежда, украшения, в последнее время еще пишут о женщинах, занимавших высокое положение в обществе и обладавших большой властью. В книгах британских писателей все представлено под совершенно другим углом. Там внимание сосредоточено на страхе, убийствах, вымогательствах, похищении людей и работорговле.

Такая разница заставляет задуматься. В годы своей научно-журналистской работы я прежде всего отслеживала естественно-научные работы. Там не имело значения, из какой страны происходит исследователь. Что же касается истории и археологии, то они произросли из тесного сплетения идеологических и национальных интересов. Особенно сильна была связь между национализмом и историческими изысканиями в XIX и первой половине XX века. Очень многие и в наши дни подвергают археологию и историю политическому давлению, употребляя выводы, к которым приходят ученые, в интересах власти. Но даже ученые, вроде бы свободные и независимые от власть имущих, оценивают информацию по-разному, в зависимости от собственных взглядов и исходных посылок.

Книги, которые я читаю об эпохе викингов, и выставки, на которые хожу, исключительно высокого уровня. Писатели и сотрудники музеев мыслят как ученые и всегда ссылаются на источники информации. Но вот угол зрения, под которым подается информация, различается. Этих небольших различий достаточно, чтобы у зрителя/читателя возникли чуть ли не противоположные представления об эпохе викингов: все зависит от того, кто пишет картину – нападающий или его жертва.

Вопрос в том, на какой стороне находились мои собственные родственники.

Слово «викинг» уже само по себе вызывает разногласия, оно имеет слишком много толкований. Сначала это слово описывало явление, а не человека. «Податься в викинг» означало стать морским разбойником: сесть в ладью и вместе с несколькими компаньонами уплыть куда-нибудь подальше, а там с оружием в руках награбить всего, что под руку подвернется, – будь то ценные вещи или пленники-люди.

Слово используют и специалисты-историки, говоря про «эпоху викингов», то есть последнюю фазу железного века. Обычно считается, что эпоха викингов началась с нападения на монастырь Линдисфарн в 793 году н. э. и закончилась около 1100 года, когда христианство стало главной религией Скандинавии.

Еще больше усиливает неразбериху тот факт, что слово «викинг» сплошь и рядом употребляется для описания любого скандинава, который жил в эпоху викингов. Стереотипный образ – рыжий бородатый мужик в рогатом шлеме пьет хмельной мед из большого рога – широко распространен в поп-культуре. Его часто используют в рекламе и на трибунах стадионов во время международных соревнований.

Специалисты-историки смотрят на викингов совсем не так. Рогатые шлемы – не более чем выдумка. Большинство скандинавов в эпоху викингов жили сельским хозяйством, охотой и рыболовством, а не морским разбоем.

Нападение на монастырь Линдисфарн ознаменовало начало эпохи викингов прежде всего потому, что было подробно зафиксировано в письменных источниках. Клирик Алкуин описал нападение в стихотворении и нескольких письмах. Среди прочего, он рассказывает, как «язычники» разоряли святыню, как кровь лилась по алтарю, а тела святых «втаптывали в грязь».

Вероятнее всего, это нападение скандинавов было не первым, но о предыдущих случаях не осталось письменных свидетельств, из которых потомки могли бы узнать о произошедшем.

Торговля и перевозка товаров между британскими островами, атлантическим побережьем и скандинавскими странами существовала уже в бронзовом веке. Происходить она могла не совсем мирно. Обнаруженная в Дании Хьортспрингская ладья, построенная в 350 года до н. э., создавалась, очевидно, для военных целей: вспомним ее симметричную конструкцию и оружие и щиты, найденные неподалеку. Технически совершенные гребные суда начали строить в бронзовом веке. Ладьи, управляемые дюжиной сильных мужчин, существовали давно, однако викинги умели еще и ходить под парусом. Они обучились этому искусству относительно поздно, по сравнению со средиземноморскими моряками. Но, когда скандинавы начали комбинировать клинкерную технику строительства кораблей, гребное искусство и шерстяные или льняные паруса, они достигли очень высоких результатов. Их тактика состояла в том, чтобы внезапно ударить с воды, и нападать они предпочитали на тех, кто не сумеет дать вооруженный ответ.

К тому же викинги не имели табу, которые ограничивали других европейских воинов. Они не были христианами – во всяком случае, поначалу. И без колебаний нападали на монастыри и церкви.

Историк Андерс Уинрот, швед по происхождению, работающий сейчас в Йельском университете США, в своей новой книге утверждает, что викинги вряд ли превосходили жестокостью других европейских воителей того времени – например, Карла Великого, правившего на территории современной Франции. Просто викинги часто нападали на монастыри и церкви, где жили монахи, владевшие грамотой. Поэтому деяния викингов на редкость хорошо описаны – во всяком случае, в Западной Европе. Благодаря этим свидетельствам мы знаем, как жестокие морские разбойники из Скандинавии нападали на монастыри, церкви, поселения и города на британских островах, на Атлантическом побережье и по берегам больших французских рек. Гораздо меньше известно о походах на восток – в тех районах было не так много людей, умевших писать. Лучше всего задокументированы встречи с викингами в арабских текстах. Однако данные исторических и археологических источников говорят о том, что на востоке тоже шла оживленная торговля. Самыми важными товарами со скандинавской стороны были пушнина и рабы. Скандинавы покупали – или добывали разбоем – все возможные предметы роскоши, даже серебро и шелк. На востоке их контакты простирались до Центральной Азии.

Еще на заре эпохи викингов скандинавы начали обживать новые места. Местные властители обычно относились к ним благосклонно, поскольку вооруженные скандинавы служили хорошей защитой от нападения других викингов.

Скандинавы заселили Исландию, а со временем и Гренландию, где было много моржей, а моржовый клык ценился высоко. Из Гренландии экспедиции отправились к берегам современной Канады, откуда викинги привозили древесину. А возможно, и женщин.

Рейды к землям, которые исландцы называли Хеллуланд, Маркланд и Винланд, описаны в средневековых легендах. То, что речь в них идет об Америке, доказано археологами. В Л’Анс-о-Медоуз в Ньюфаундленде обнаружены остатки поселения, похожего на поселение викингов.

Генетики тоже помогают понять, что происходило, когда скандинавы за несколько сотен лет до Колумба наведывались в Америку.

У некоторых ныне живущих исландцев в ДНК имеются свидетельства одного такого американского вояжа. Их митохондриальные ДНК относятся к гаплогруппе С1. Все эти исландцы происходят от одной и той же женщины. Расчеты показывают, что она попала в Исландию где-то около 1000 года н. э. С большой вероятностью, она прибыла из Америки. Митохондриальная ДНК гаплогруппы С1 имеется почти исключительно у коренного населения Америки. Ныне живущие исландские потомки той женщины относятся к подгруппе, представители которой в Америке на сегодняшний день не зафиксированы. Либо они не попали в поле зрения исследователей, либо вымерли везде, кроме Исландии. Да, можно придумать какое-то сложное объяснение – например, что гаплогруппа С есть в Сибири, а потому теоретически могла бы оказаться и у отдельных скандинавских поселенцев. Но наиболее вероятное объяснение все же состоит в том, что женщина попала в Исландию на корабле, из Канады через Гренландию.

Большинство мужчин-первопоселенцев прибыли в Исландию из Скандинавии, прежде всего из Норвегии, в начале IX века н. э. Об этом свидетельствуют письменные источники, исследования языка и Y-хромосомы современных исландских мужчин. Y-хромосомы почти восьмидесяти процентов современных исландцев указывают на их скандинавское происхождение. Но остальные двадцать процентов, похоже, происходят из Ирландии. Исландские ученые усматривают связь между этим генетическим наследством и средневековыми произведениями, где говорится об исландцах, которые увозили из Шотландии и Ирландии рабов-гэлов.

Согласно письменным источникам, часто это оказывались рабыни, что подтверждается и генетической информацией. У современных исландцев по материнской линии гэльское влияние сильнее, чем по отцовской. Больше половины современных исландцев ведут происхождение от женщин, родившихся в Шотландии и Ирландии. Об этом свидетельствуют их митохондриальные ДНК.

В европейских колониях скандинавов эпохи викингов, конечно, были женщины, рожденные в Скандинавии. О некоторых из них, богатых могущественных женщинах, повествуют средневековые сказания. Современные исследования ДНК выявляют одну зависимость. Чем ближе к Скандинавии находилось поселение, тем больше там было скандинавских женщин. Похоже, целые семьи приплывали с территории современной Норвегии на Шетландские и Оркнейские острова, привозя с собой домашних животных для ведения сельского хозяйства. Мы это знаем, потому что анализ Y-хромосом и митохондриальной ДНК свидетельствует о большом числе людей скандинавского происхождения.

Но чем больше викинги удалялись от родных земель, тем меньше женщин следовало за ними. «Отзвук» скандинавских митохондриальных ДНК затихал вдали. Почти у половины современного населения Шетландских островов скандинавское происхождение, причем как с материнской, так и с отцовской стороны. На Оркнейских островах примерно треть прародителей и прародительниц – скандинавы. На Гебридских островах процент скандинавского происхождения снижается еще больше, оно различимо только по отцовской линии. Туда добирались в основном викинги-мужчины.

Во всей остальной Великобритании, согласно исследованиям ядерных ДНК, викинги не оставили сколько-нибудь значительного генетического следа. Но они там побывали. Y-хромосомы некоторых британцев-мужчин свидетельствуют об их дальнем родстве с викингами.

В современной Великобритании часто критикуют организации, исследующие ДНК, – за то, что они слишком категорично записывают людей в «викинги» только потому, что те являются носителями скандинавской ДНК. Конечно, это не так. Эти британцы носят в себе самое разное генетическое наследство, как и все мы. Но они по прямой отцовской линии имеют скандинавское происхождение, и хорошо, что это становится известно. Когда такие люди проходят ДНК-тесты, они вносят вклад в изучение того, где плавали викинги и чем они занимались.

Дело осложняется тем, что в VI веке на Британские острова с территории современных Дании и Германии пришли две большие миграционные волны. Некоторые из этих англосаксов происходили примерно из тех же германских групп, что и явившиеся через несколько столетий викинги. Чтобы установить, как именно происходили переселения в эпоху викингов, требуются детальные исследования ДНК. Более ранние анализы, выполненные и академическими исследователями, и предприятиями, ориентированными на генеалогов-любителей, давали лишь приблизительную картину. Сегодня частным лицам доступны гораздо более детализированные тесты.

Генеалоги-любители сейчас рисуют новые карты передвижений викингов. Они показывают, как у мужчин с территории современной Норвегии появлялись сыновья в Шотландии и северной Англии. А вот пришельцы с территорий современной Дании и южной Швеции в основном селились на юго-востоке Англии, и эта картина вполне соответствует данным археологии и письменных источников.

Энтузиасты работают и над тем, чтобы картографировать пути викингов на восток. Есть, например, специальный проект, занимающийся изучением потомков Рюрика – скандинава, который, согласно некоторым письменным источникам, в IX веке основал древнерусское государство. Исследования показывают, что Рюрик был носителем Y-хромосом группы № 3, особенно распространенной в Финляндии.

Петер Шёлунд, генеалог-любитель, занимающийся исследованиями ДНК, совместно с русскими энтузиастами обнаружил в современных России и Украине десяток представителей особой подгруппы I1а; похоже, их отцовская линия восходит к скандинавам, жившим в Киеве в XI веке.

Эти открытия служат подкреплением исторических теорий, согласно которым скандинавские викинги – русы, или варяги, как их еще называют, – играли важную роль в образовании русского государства.

Признаком того, что человек ведет свое происхождение от викингов, считается принадлежность его Y-хромосомы к двум гаплогруппам. Одна из них – I1а. Вторая – R1a, к ней принадлежал мой дедушка по отцу Эрик, о чем я знаю благодаря ДНК-тесту, проведенному дядей Андерсом.

Неужели мои предки – викинги, которые плавали на запад и восток, захватывали рабов, торговали пушниной и привозили домой серебряные сокровища? Тогда и я вроде как викинг?

Дедушка Эрик был приветливым человеком с хорошим чувством юмора. По образованию он был учителем народной школы, а со временем стал преподавать в высшем учебном заведении в Кальмаре. В свободное от работы время дедушка всей душой предавался двум своим хобби.

Одним из них было радио. С катушечным магнитофоном в багажной сетке велосипеда дед разъезжал по округе и делал радиорепортажи. Долгие годы дедушка в одиночку занимался тем, что потом выросло в Кальмарское отделение Шведского радио. Он брал интервью у только что избранного премьер-министром Улофа Пальме и у последнего солдата индельты; каждый год под Рождество он на государственном радио рассказывал о погоде в Кальмаре. Несколько раз дед делал репортажи и для телевидения, в том числе брал интервью у брата подозреваемого эландского пиромана.

Но самой большой страстью дедушки было рисование. Еще во время военной службы он открыл в себе способность рисовать быстро и искусно и выучился на баталиста. Две первые книги Вильгельма Муберга были проиллюстрированы Эриком. А еще он много лет он ездил по селам с лекциями для публики.

Талант художника помогал ему составлять карты, игры и головоломки; дед был среди первых шведских учителей, использовавших при обучении наглядный материал. К тому же он писал акварели, а иногда даже большие картины по заказу организаций. Например, он расписал стены в магазине низких цен «Бёрьес» в Тингсрюде. В этом маленьком смоландском городишке дедушка жил в молодости, когда женился и работал в народной школе. Там же родился мой папа Гёран.

Солнечным летним днем я, мой дядя, двое кузенов, брат и один из племянников собираемся на семейную встречу. Сначала мы пьем кофе в закусочной «У Бёрье» и рассматриваем дедушкины настенные росписи. Владелец закусочной – один из сыновей Бёрье – водит нас по магазину. Носить фамилию Бойс здесь, в Тингсрюде, приятно – дедушка был местной знаменитостью. Роспись на стенах магазина – сельская романтика, сцены сельской жизни из дедушкиного детства и еще более ранних времен. Чаще всего встречаются изображения лошадей. Бёрье начинал предпринимательскую деятельность с магазина низких цен, где продавалось все для коней, и, хотя сейчас ассортимент расширился, лошади продолжают занимать в его бизнесе центральное место.

Во времена моего детства Тингсрюд славился пивоваренным заводом и пивом; сегодня к этому прибавился судостроительный завод. Пиво, лошади и лодки – не могу отделаться от мысли, что такой набор как нельзя лучше подходит для нашего путешествия к генеалогическим корням. Ведь именно эти три фактора послужили движущими силами развития земледелия, да и всей культуры бронзового века. Благодаря им наш род оказался в южно-шведской провинции Смоланд.

Дедушка с отцовской стороны родился на не большом, но и не маленьком хуторе в Веккельсонге, в нескольких десятках километров к северу от Тингсрюда. Семейная легенда гласит, что его дед по отцу – то есть мой прапрапрадед – начинал свой путь как беднейший железнодорожный рабочий. Но он встретил девушку, дочь судебного заседателя, и этот заседатель помог молодой паре купить хутор.

Перед церковью в Веккельсонге стоит большая фигура коровы. Это увеличенная копия деревянной игрушечной коровы, которую мой дед вырезал в молодости, в тот короткий период, когда они с братьями открыли фабрику по изготовлению игрушек. Эта корова является символом местной молочной промышленности и прародительницей той коровы, которую сейчас можно увидеть на упаковке молочных продуктов, произведенных компанией «Арла».

Из Веккельсонга мы едем дальше, в Урсхульт, расположенный в нескольких километрах к востоку. Генеалоги обнаружили, что моя отцовская линия происходит оттуда. Мы и понятия об этом не имели.

В Урсхульте нет заметных следов Эрика Бойса вроде статуй коров или настенных росписей. Зато есть краеведческий клуб, где мне дают контакты местного генеалога. Его зовут Клас Самуэльссон; он тоже оказывается нашей родней по нескольким пунктам, но не по прямой отцовской линии, а мы сейчас ищем именно ее.

Клас Самуэльссон ведет нас в красный домик, так называемый Южный хутор Фруарюд возле озера Оснен. На берегу пасутся коровы, принадлежащие нынешнему владельцу. Они щиплют траву такого зеленого цвета, какой бывает, только если коровы веками пасутся на одном и том же лугу.

В старых судебных протоколах Клас Самуэльссон отыскал сведения о нашем предке Монсе Монссоне. Монс Монссон родился где-то в середине XVII века. Поначалу был коронным крестьянином, то есть арендовал хутор у короля. В XVIII веке потомки Монссона выкупили хутор и землю.

Произведя подсчеты, я прихожу к выводу, что младший участник нашей группы – сын моего брата – представляет собой одиннадцатое поколение по прямой нисходящей линии, начало которой положил Монс Монссон.

Во времена Монса Монссона дом и постройки, конечно, скорее были серыми, чем красными, а крыша крыта не черепицей, а торфом или камышом. В остальном все выглядело почти так же, как сейчас. На лугах, спускавшихся к озеру, весной цвели яблони. С давних пор районы к югу от Оснена славятся луговыми яблонями. Некоторые производители даже получили грант от Евросоюза, чтобы и дальше выращивать яблоки этим старинным способом. С экономической точки зрения, конечно, яблоки – не слишком выгодная культура. Но здешние луга отличаются редким многообразием видов растений: море цветов, есть даже орхидеи. Природно-историческая ценность этого уникального места, кажется, выше экономической.

К сожалению, у потомков Монса Монссона жизнь сложилась не слишком радужно. Его внуку Перу Юханссону пришлось перебраться на хутор, расположенный в нескольких километрах к северу. Ни природных красот, ни водоема рядом нет. Во дворе грязно, собаки злобно лают на нас, гостей. Нас уже предупредили, что у нынешних хозяев хутора уголовное прошлое. Дела пошли наперекосяк еще у сына Пера Юханссона, жившего здесь в конце XVIII века. Возможно, виной всему был алкоголь. Священник, в обязанности которого было следить за моральным состоянием прихожан, записал однажды после посещения хутора, что означенный Юхан Перссон «забыл долг христианина». В архивах содержится упоминание о заключении его в Карлсхамнскую крепость. Юхану и его семье пришлось покинуть дом и долгое время скитаться по разным хуторам. Сын Юхана Нильс закончил свои дни в приюте для бедных в Тэвельсосе, ему было тогда 59 лет. Но именно этот Нильс стал отцом Петера Нильссона – железнодорожного рабочего, который с помощью тестя купил хутор в Веккельсонге, где родился мой дедушка Эрик Бойс.

Ни я, ни мои родственники понятия не имели о взлетах и падениях наших предков. Слегка ошарашенные, мы садимся во дворике краеведческого клуба Урсхульта, чтобы осмыслить услышанное. Наши предки жили в состоянии турбулентности, их швыряло то вверх, то вниз. Но географические координаты рода не менялись. Да, отклонения были, но не больше чем на несколько десятков километров – во всяком случае, в период с 1640-х годов, когда в Урсхульте родился Монс Монсон, и до рождения моего отца Гёрана в Тингсрюде в 1931 году.

А когда я консультируюсь с генеалогом Петером Шёлундом, который выстроил родословное древо для «Рагнара», выясняется, что наши предки по отцовской линии жили практически на одном месте последние 4000 лет.

Родословная людей с гаплогруппой R1a-Z284 имеет несколько ветвей, из которых три проступают очень отчетливо. Одна рано отклонилась от шведского западного берега в направлении Норвегии. К этой ветви относятся мужчины, которые стали викингами и плавали вдоль Атлантического побережья. Вторая ветвь протянулась в среднюю Швецию к озеру Меларен. А третья направилась на юг Швеции. Многие отпрыски этой ветви тысячелетиями жили на юге Смоландской возвышенности.

Даже опытному ДНК-генеалогу Петера Шёлунду это кажется странным, учитывая, сколько раз в ходе истории люди перебирались с места на место.

Но мне вспоминается семейная встреча в Веккельсонге, на которую я попала, когда дедушка с бабушкой, родители отца, были еще живы. Там были все дедушкины братья и сестры. И я обратила внимание, что дедушка из всей этой большой семьи был единственным, кто покинул окрестности озера Оснен. В поисках приключений он добрался до соседнего города Кальмар. А поколение спустя его дети пересекли границу провинции Смоланд и уехали в университетские города – Лунд, Стокгольм и Упсалу, учиться. А потом остались жить в Лунде, Гётеборге и Кристианстаде соответственно.

Большинство моих родственников по этой линии остались там, где родились. В этом нет ничего необычного. Иная картинка получается для родственников со стороны бабушки, матери отца.

Выше я рассказывала, как первые европейские крестьяне покинули Сирию, через Грецию пошли на Балканы и дальше – в Центральную и Северную Европу. Я показала, как расселение людей с теми же мутациями митохондриальной ДНК, что и у моей бабушки с отцовской стороны, наглядно отражает их миграционные пути.

Мне было очень приятно, когда данные о ДНК нескольких земледельцев каменного века, живших в Вестергётланде, опубликовали в журнале Science; взгляды всего мира обратились на этих древних крестьян. Останки обнаружили всего в нескольких десятках километров от Фальчёпинга, где в XVIII веке жила прародительница моей бабушки с отцовской стороны. У меня было чувство, будто ученые подвергли ДНК-анализу членов моей собственной семьи.

Во времена моих детства и юности папина мама – бабушка Хильда – казалась мне особенной. Судя по внешности, она вполне могла принадлежать к первым земледельцам Европы. Темные волосы, карие глаза и тонкие черты лица делали ее поразительно красивой. Еще бабушка хорошо пела и гордилась тем, как в детстве солировала в церковном хоре. Ее отец служил кантором в церкви Эябю, возле Векшё. Он был строгим, имел много детей и скудный доход. Однажды мимо проезжала богатая пара из Стокгольма; пара спросила, нельзя ли им забрать с собой эту миленькую девочку – в обмен на денежное вспомоществование. Кантор пришел в ярость; да, он беден, но он не собирается торговать своими детьми. Я так и не знаю, радовалась ли бабушка тому, что осталась дома, со своим строгим отцом-кантором, или втайне мечтала о другой жизни в состоятельной стокгольмской семье.

Дети в Эябю могли ходить в школу только половину учебного времени: потом учителя на велосипедах отправлялись в соседний приход Хэрлёв, вести уроки там. Но маленькая Хильда устраивалась на багажнике учительского велосипеда и так ехала в соседнюю школу. Закончив учебу, бабушка отправилась в Стокгольм и нанялась в офицерскую семью няней. После тяжелого, полного мучений и издевательств года, проведенного в этой семье, она перебралась в Векшё, поступила в учительскую семинарию и встретила своего будущего мужа, моего дедушку. У них родились двое детей, и после папиного рождения бабушка Хильда предложила дедушке пойти учиться на художника, сказав, что может обеспечивать семью, работая учительницей. К тому времени дед уже посещал подготовительные курсы, несколько его соучеников стали именитыми художниками. Но дедушка отказался от того, чтобы добытчиком в семье была бабушка. Знаменитым живописцем он так и не стал, продолжил учительствовать, а картины писал в свободное от работы время. Бабушка Хильда через несколько лет уволилась из школы и остаток жизни была домохозяйкой.

Когда мне было шесть лет, она приехала из Кальмара в Гётеборг, чтобы проводить меня в первый класс. Незадолго до этого родился мой младший брат, и маме требовалась помощь. Еще я помню несколько волшебных рождественских вечеров у нее дома в Кальмаре, несколько прекрасных пасхальных каникул. Почему-то мне запомнились цветы печеночницы и крупа саго. Ни того, ни другого у нас в Гётеборге не было. Когда мне исполнилось двенадцать лет, бабушка научила меня штопать, и мы вместе чинили мои рваные нейлоновые колготки. Бережливость была ее отличительной чертой. Когда чистишь картошку, срезай шкурку как можно тоньше, наставляла она.

После двенадцати лет я нечасто видела родителей отца. Но бабушка никогда не забывала прислать подарок на Рождество и день рождения: чаще всего одежду, иногда – простенькое украшение, но ее подарки всегда были выбраны с любовью и заботой обо мне.

Повзрослев, я сама стала писать бабушке с дедушкой и несколько раз съездила к ним в Кальмар. Когда бабушке было далеко за восемьдесят, она оставалась такой же бодрой и бережливой. Она совершала долгие прогулки, собирала грибы и по новому мосту ездила на велосипеде на остров Эланд, чтобы взглянуть, как цветет печеночница.

Конечно, я не думаю, что гены, определившие внешность моей бабушки, остались в первозданной чистоте, пройдя от Сирии до Смоланда. В ней, как и во всех нас, смешались крестьяне и охотники каменного века, и многое произошло с тех пор, как первые крестьяне десять тысяч лет назад покинули Сирию. Достаточно вернуться на два поколения назад, и вот перед нами четыре разных человека, от которых родилась бабушка. Еще несколько поколений назад – и предки будут исчисляться тысячами. Чей генетический вклад передастся потомкам, зависит от воли случая.

Умом я это понимаю. Но не могу оставаться хладнокровной, думая о многотысячелетней генетической связи между матерями и дочерями, которую теперь мы можем наглядно увидеть и даже локализовать географически благодаря современным ДНК-методикам и митохондриальным исследованиям.

Между мной и крестьянками из древних сирийских могил – около четырехсот поколений; эти женщины тоже принадлежали к гаплогруппе Н, которую обобщенно называют кланом Хелены.

Между мной и первой из моих прародительниц (со стороны бабушки по отцу), сведения о которой существуют в письменных источниках, – восемь поколений. Эту женщину звали Катарина Эриксдоттер, она была замужем за сапожником Петтером Андерссоном. Они и их дети жили в деревеньке Стурскуген, в нескольких десятках километров севернее Фальчёпинга.

Когда я отправляюсь в Фальчёпинг на интервью с археологом, откопавшим останки земледельцев из Гёкхема, я заезжаю в Стурскуген. Дом, где жила Катарина, не сохранился, на этом месте теперь еловая плантация. Но вокруг расстилается все тот же зеленый пейзаж, что и в XVIII веке: старые дубы и другие лиственные деревья, а на лугах пасутся коровы.

Зато сохранилась усадьба помещика, у которого сапожник арендовал землю. Она расположена совсем рядом с церковью, между ними только узкий проход для частного пользования. «Отличная иллюстрация того, сколь близки были власть и церковь», – замечает мой местный гид, генеалог и бывший муниципальный советник, приверженец Партии центра.

Во времена Катарины Эриксдоттер поместьем Стура Дала владел некий Петер Там, чья семья разбогатела благодаря Ост-Индской компании. Поместье было одним из самых больших во всей провинции, что говорит само за себя, поскольку земля Вестергётланде плодородна и щедра и богатых сельскохозяйственных угодий здесь немало.

Домик сапожника в Стурскугене тоже, похоже, был довольно зажиточным. В описи имущества покойной, проведенной по случаю смерти Катарины, отмечены: черное и голубое камлотовые платья, коричневая атласная рубашка, полотняный жакет с кожаной отделкой, корсет в клетку, шерстяная шапочка, шелковый чепец и другая одежда. На подворье имелось четыре рыжие коровы, гнедая кобыла, несколько овец и свиней. В доме были зеркала, стенные часы, аппарат для производства домашней водки, рюмки и серебряные кубки; к тому же Катарина и Петтер скопили около ста риксдалеров.

Самые старые записи о Катарине Эриксдоттер в метрических церковных книгах сообщают, что в 1766 году она приехала в эту местность, чтобы наняться служанкой на хутор Хеггеторн. Тогда ей, судя по всему, было 26 лет. Сапожник Петтер Андерссон приехал на Хеггеторн в тот же год, и год спустя они поженились. В книге бракосочетаний указано, что Катарина родилась в Уденсокере, расположенном больше чем в сорока километрах от Далы. В XVIII веке сорок километров – немалый путь для молодой женщины, ищущей работу. Наверное, большая усадьба Тамов предлагала рабочие места, которых не было в родном Уденсокере.

Если верить этим метрическим книгам, Катарина родилась около 1739 года; может быть, в 1740 или 1741 году. Вроде бы ее отца звали Эрик Юнссон. Но в Уденсокере данных об этой семье нет. Здесь следы обрываются.

Раскапывать прошлое Катарины мне помогал давний сокурсник с факультета журналистики, Хокан Скугшё. Сейчас он писатель, издатель и краевед, историк Аландских островов. Он еще подростком увлекся генеалогией – и сейчас один из самых заметных шведских генеалогов. И если даже Хокан Скугшё не смог найти дом, где прошло детство Катарины, значит, найти информацию о ней трудно или даже невозможно. Я писала генеалогам Мариенстада, к которому относится Уденсокер, но и там мне ничем не смогли помочь.

Единственной ниточкой, которая могла бы соединить меня со временем, предшествующим 1766 году, были ДНК. Но результаты ДНК-анализа привели меня в недоумение. В базах данных, куда генеалоги заносят результаты, не оказалось ни одного человека с идентичной митохондриальной ДНК.

А вот если вернуться на несколько тысячелетий назад, то у нас с бабушкой, наоборот, окажется масса родственников, чьи митохондрии содержат сходный набор генов. В базах данных зарегистрировано много людей, которые относятся к родственной ветви «крестьянки Хелены» – гаплогруппе H1g1. Их исторической родиной может быть Греция, Албания, Хорватия, Сербия, Венгрия, Германия и Бельгия, а также территория по ту сторону Ла-Манша – Англия и Шотландия.

Другие генеалоги находят сотни людей с митохондриями, ДНК-наборы которых абсолютно идентичны. Идеальное совпадение, ноль мутаций. Но мои поиски совпадений с бабушкиным ДНК-набором безрезультатны. Я не нашла никого ни в Вестергётланде, ни в Швеции, ни в Европе, ни в целом мире.

Судя по всему, бабушкины праматери – в отличие от дедушкиных – предпочитали не жить на одном и том же месте на протяжении нескольких тысяч лет.

А вот когда я отказываюсь от идеального совпадения и начинаю искать людей, которые отличаются какой-нибудь одной мутацией, совпадения обнаруживаются. Я нахожу с десяток человек, делавших генетический анализ. Самые древние из известных им прародительниц родом не из Швеции – почти все они явились из Шотландии.

Я еще немного снижаю требования к совпадениям – до разницы в две мутации – и нахожу еще больше людей. Но они не имеют отношения ни к Вестергётланду, ни к Швеции. Все мои родственники сосредоточены в основном в Шотландии и северной Англии.

Мутации происходят случайно. В среднем они закрепляются максимум раз в тысячу лет. Результаты ДНК-исследования показывают, что моя бабушка с отцовской стороны и шотландцы, с которыми у нее вышли совпадения, имели одну прародительницу, жившую около тысячи лет назад, видимо, в Шотландии. Потом мои предки, видимо, покинули Шотландию и обосновались в Скандинавии.

Я понимаю, что сейчас вступаю на тонкий лед, но у меня есть теория насчет того, как все произошло. И теория эта не слишком симпатичная. И говорить об этом мне, честно говоря, неприятно.

Я подозреваю, что прародительница моей бабушки (по отцу) прибыла из Шотландии на юг Скандинавии на корабле викингов. Конечно, она могла быть законной женой какого-нибудь выдающегося викинга. Но могла быть и рабыней – жертвой тогдашнего трафикинга, торговли живым товаром, ведь известно, что викинги занимались работорговлей. Помимо пушнины, рабы были их важнейшим предметом экспорта.

Арабский путешественник и писатель Ибн-Фадлан, живший в Х веке, описывает погребение, которое группа купцов (он называет их русами) совершала на Волге. В эту группу, по всей видимости, входили как минимум несколько человек из восточных районов современной Швеции. Текст Ибн-Фадлана часто цитируют как одно из старейших описаний викингов. Так, он отмечает их «совершенное телосложение»: они высокие и статные, как финиковые пальмы, светловолосые и рыжие, тела их покрыты татуировками. Однако их гигиена, по арабским меркам, оставляет желать лучшего.

В том же тексте Ибн-Фадлан описывает, как девушку-рабыню сжигают вместе с ее умершим господином. Сначала русы вливают в нее много алкоголя. Несколько мужчин по очереди совокупляются с ней, а перед сожжением она подвергается групповому изнасилованию. Все это время мужчины, стоящие рядом, громко стучат по щитам, чтобы другие рабыни не слышали ее криков. Старуха – «ангел смерти» – убивает ее, затягивая ей веревку на шее, а мужчины пронзают ей грудь кинжалами. Когда девушка мертва, приходит пора зажечь погребальный костер.

Стоит ли, во имя критического отношения к источникам, усомниться в словах Ибн-Фадлана?

Некоторые историки так и делают. Они напоминают, что в интересах Фадлана было изобразить викингов жестокими насильниками. Но есть и весомое подтверждение его рассказу.

В эпоху викингов покойных – особенно богатых и знатных – принято было сжигать в ладьях. Они получали богатые погребальные дары, в жертву приносили собак, лошадей и, с большой вероятностью, людей. Человеческие останки, обнаруженные на сожженных ладьях, археологи считают останками убитых рабов. Наиболее явно это следует из находок, сделанных на острове Мэн, но и ряд скандинавских захоронений указывают на то, что, когда умирал господин, рабам тоже приходилось расстаться с жизнью – наравне с собаками, лошадями и другими животными.

Недавно из Норвегии пришли результаты исследования нескольких двойных и тройных могил, в которых лишь один из погребенных имел при себе голову. Всем остальным, видимо, голову отрубили. Археологи и раньше подозревали, что люди с отрубленными головами были рабами.

Недавно проведенный ДНК-анализ показал, что они действительно имели иную генетику, нежели человек, которого похоронили в целости и сохранности. К тому же люди, которых ученые определили как рабов, иначе питались. Изотопы в костях и зубах указывают, что у человека «с головой на плечах» был богатый рацион, включавший много мяса сухопутных животных. Рабы же питались по большей части рыбой.

Современную столицу Ирландии Дублин строили изначально викинги; там был один из центров работорговли. В письменном источнике под названием «Анналы Ульстера» неизвестный хроникер в 823 году сообщает: «Эдар был разграблен язычниками, и они захватили в плен множество женщин».

В 871 году там же говорится: «Олав и Ивар вернулись в Аха-Клиах из Альбы с двумя сотнями кораблей, приведя в Ирландию великую добычу из англов, бриттов и пиктов». (Пикты – народ, живший в Шотландии и позднее исчезнувший, их язык не сохранился.)

Я никогда не узнаю, как именно родоначальница моей бабки по отцу попала в Швецию. Но подозрения, которые пробудились у меня при взгляде на результаты ДНК-исследования, свели на нет все романтические представления об эпохе викингов.

Моя бабушка с материнской стороны Берта умерла от рака груди за много лет до моего рождения. И все же в моем детстве она присутствовала постоянно. Мама много рассказывала о ней, и история Берты стала частью меня и моей семейной истории. Я восхищалась бабушкой и окружавшими ее людьми, чья жизнь была наполнена музыкой и поэзией вермландской природы.

Берта Готтфридс, урожденная Турессон, родилась в Арвике, на западе Швеции, но всю взрослую жизнь работала учительницей младших классов в Туллинге, фабричном городке к югу от Стокгольма, центром которого была фабрика сепараторов «Альфа Лаваль». Берта вышла замуж, родила дочь, но вскоре развелась и воспитывала дочь одна, живя в квартирке на верхнем этаже школы. В детстве она была ярко-рыжей, и дети дразнили ее «Поджаркой». С возрастом волосы у Берты стали еще гуще и приобрели медно-красный оттенок. Во всяком случае, так мне рассказывали – сама я видела ее только на черно-белых фотографиях. Всю жизнь Берта боролась с лишним весом и, чтобы его скрыть, носила просторные платья.

«Веселая» и «добрая» – эти слова повторялись в описаниях чаще всего, так же как выражение «принимала все близко к сердцу». Берта всегда готова была протянуть другим руку помощи. Недавно я познакомилась с дамой по имени Дагмар. Когда мы встретились, Дагмар было 102 года, но память она имела кристально ясную. В отрочестве Дагмар жила в тяжелых условиях у злобных родственников в Норрланде. Об этом узнала бабушка Берта. Она взялась за дело, выслала Дагмар деньги на билет на поезд, и какое-то время Дагмар жила у нее.

У меня слезы наворачиваются на глаза в том месте рассказа, где Дагмар описывает, как 85 лет назад моя жизнерадостная бабушка встретила ее на Центральном вокзале Стокгольма. Мне особенно нравится то, что бабушка много и громко смеялась – об этом вспоминают все, кто про нее рассказывает. Моя собственная мать смеялась редко.

Когда бабушку хоронили, церковь была полна народа. В прощальной речи священник упомянул, как Берта всегда помогала ближним – и детям, которым была нужна помощь, и нищим художникам.

В детстве маму не баловали деликатесами. Бабушка Берта предпочитала тратить деньги на книги и картины. Несколько полотен висят у меня дома и по сей день.

Какое-то время она заседала в муниципальном совете Туллинге. Но вопросы канализации и прочие практические темы были не в ее стиле. Гораздо больше Берта увлекалась искусством, литературой и поэзией. Одна из ее сестер была замужем за художником, и бабушка часто покупала его картины. Вторая некоторое время водила знакомство с бардом Рубеном Нильссоном. А ее старшая сестра Ольга была замужем за поэтом Даном Андерссоном. Он умер, когда бабушке было 22 года, но впечатление о нем Берта пронесла через всю жизнь. 102-летняя Дагмар рассказала мне, как Берта, выйдя замуж, превратила одну из комнат своего дома в музей Дана Андерссона.

Отношения между бабушкой и ее сестрами были очень теплыми. Они каждый день созванивались. И каждое лето встречались у моей прабабки Каролины, в Брунскуге, возле Арвики.

В детстве мама несколько раз ездила летом на каникулы в Брунскуг. Увы, мне так и не удалось сподвигнуть ее на подробный рассказ о Каролине.

Если вернуться еще на поколение назад, к бабушкиной бабушке Кайсе Гулльбрандсдоттер, то от нее остались два письма. Кайса написала их своей внучке Берте – моей бабушке, – когда Берта училась в учительской семинарии в Стокгольме. Почерк четкий и красивый. Написано почти без ошибок, хотя Каролина ходила в народную школу всего несколько лет. В письмах говорится, что зима выдалась суровая и очень снежная. Однако мужу Кайсы удавалось выбираться в поселок и на почту при помощи снегоступов, хотя у него часто и подолгу болела спина. Все это время старики жили не одни – у них снимали жилье лесорубы.

Немного больше о бабушкиной бабушке Кайсе Гулльбрандсдоттер я узнала из книги бабушкиного брата Гуннара.

Гуннар Турессон был певцом, он исполнял песни на стихи своего покойного зятя Дана Андерссона. В двадцатые-тридцатые и в начале сороковых годов Гуннар Турессон был очень популярен. Он играл на лютне, пел и написал музыку к нескольким популярным песням своего времени: «Я жду у лесного костра», «Девушка из Бакафалля» и «Баллада о музыканте при дворе французского короля». Но после Второй мировой войны шведы охладели к песням. Турессон вернулся в Вермланд и занялся собиранием фольклора. Он ездил по деревням с магнитофоном и записывал старые народные песни и «попевки», которыми приманивали коров и изгоняли троллей. К сожалению, он стирал песни, как только записывал ноты мелодий, так что ни одной записи не осталось, объяснили мне в Шведском песенном архиве.

В автобиографии «Песни и воспоминания скальда» Гуннар Турессон рассказывает, как они с бабушкой Бертой – естественно, по инициативе последней – летом 1917 года прошли пешком несколько десятков километров, чтобы помочь бабушкиной бабушке Кайсе. Тогда они прожили у нее несколько недель. Незадолго до этого Кайса овдовела, но продолжала держать коров и овец, которых «закликала» каждое утро и каждый вечер. Через несколько лет Кайсу в один далеко не прекрасный день так скрутил ревматизм, что она не смогла вечером снять с плеча плетеный короб и всю ночь так и проспала с коробом на спине. Прабабушка Каролина решила забрать Кайсу к себе в Брунскуг. Три года Кайса оставалась прикованной к постели, а потом умерла. Ее тело увез катафалк. Так Кайса впервые проехалась на машине.

В своей книге Гуннар Турессон пишет, что, когда он был маленьким, его бабушка учила его финским словам и выражениям. Она говорила: «Неся в варежке зерна ржи, наши финские предки покинули Саво и осели в Гуннарскуге». Моя мама тоже рассказывала, что мы ведем начало от лесных финнов – общины, которая в XVI–XVII веках перебралась из области Саво и карельских лесов на территорию современной Швеции, чтобы заняться подсечным земледелием. «В жилах твоей бабушки много финской крови. Вот откуда у тебя высокие скулы», – часто говорила мама.

Вопрос в том, правда ли это.

Несколько лет назад на книжной ярмарке в Гётеборге я наткнулась на стенд, где собрались несколько генеалогов. Может быть, именно там и началась эта книга.

Я попросила генеалогов поискать данные о моей бабушке и прабабушке и была поражена тем, как ловко они, имея столь скудные сведения, ориентировались в своей базе данных. Всего через несколько секунд они нашли бабушку Берту, прабабушку Каролину, бабушку бабушки Кайсу и ее мать Карин Свенсдоттер.

И на этом процесс прервался. В базе не было данных о том, где родилась Карин Свенсдоттер, мать бабушки моей бабушки.

Но во мне уже проснулось любопытство. Несколько месяцев спустя я связалась с уже упомянутым приятелем-сокурсником, известным генеалогом Хоканом Скугшё. Он тоже углубился в поиски. Хокану удалось кружным путем найти то, чего не смогли найти генеалоги с книжной ярмарки. Он сумел доказать, что Карин Свенсдоттер была незаконнорожденной дочерью некой Анники Свенсдоттер, рожденной ею в фабричном поселке Хилльрингсберг, к югу от Арвики. Увы, Анника Свенсдоттер умерла, когда ей было всего сорок пять лет, «в крайней бедности», как гласит запись в церковной книге. Сама Анника, в свою очередь, была дочерью женщины, которую тоже звали Карин – совсем как меня.

Летом 2012 года я отправилась в Хилльрингсберг, чтобы узнать больше о Карин Гудмунсдоттер, матери бабушки бабушки моей бабушки, женщине, которая родилась в 1735 году.

Хилльрингсберг расположен на берегу продолговатого озера Глафсфьорден – за красивый блеск его здесь называют «Стеклянным». С воды открывается живописный вид на большую белую усадьбу, обращенную верандой к воде.

В XVIII веке в Хилльрингсберге был небольшой металлургический завод, на котором производили прутковое железо и гвозди. Еще там были мельницы и лесопилки. Карин Гудмундсдоттер, судя по всему, жила на лесопилке под названием Недре-Соген. Она располагалась рядом с речной стремниной, недалеко от господского двора. Я пытаюсь представить себе, как выглядело это место в XVIII веке, когда здесь жила Карин Гудмундсдоттер. Поток грохочет, заглушая прочие звуки, – наверное, так же он грохотал и в то время. Старые бараки сгорели, кузницы больше нет. Вместо них высится предприятие по производству солнечных батарей для крыши, одно из самых крупных в Скандинавии.

Эксперт-генеалог Хокан Скугшё считает вполне возможным, что моя материнская линия происходит от лесных финнов, которые пришли сюда в XVII веке. Поэтому я назначила в местном кафе встречу с Карлом-Густавом Линдгреном, историком-краеведом и генеалогом, который написал несколько книг о лесных финнах. Последняя называется «Где рубили и корчевали финны»; в ней содержится подробное описание старых торпов и хуторов Арвики.

Подтвердить, что Карин имела финские корни, Линдгрен не может. И даже, наоборот, рассказывает мне о том, что шведы и финны почти не пересекались, различаясь средой обитания – финны в лесу, а шведы – там, где были возделанные поля и сельхозугодия.

Линдгрен уже успел установить, что Карин Гудмундсдоттер была замужем за мельником из Хелльрингсберга. До этого она была замужем за другим мельником, из другого фабричного поселка. Но он умер от чахотки всего через полтора года, когда Карин было 26 лет. Отец Карин, Гудмунд, был солдатом родом с расположенного неподалеку хутора Форс. Он сражался в армии Карла XII в Норвегии, а после смерти короля служил звонарем в приходе Ставнэс, на другом берегу Глафсфьордена. Он умел читать и пел, имел хороший голос. Напрямик через озеро между Ставнэсом и Хилльрингсбергом всего несколько километров. Но, вероятно, обычным способом попасть с одного берега на другой был паром, который ходил в южной, самой узкой части озера.

Вернувшись из вермландской поездки, я прошу Хокана еще раз проверить базы местных генеалогов. Все сходится. Карин Гудмунсдоттер была женой мельника из Хилльрингсберга, родилась в Ставнэсе в семье звонаря по фамилии Гудмунд и его жены Мэрты. О Мэрте сведений нашлось немного: вроде бы она родилась в 1698 году. Еще Хокан нашел короткую запись в церковной метрике о «теще», которая конец жизни провела на звонаревом подворье в Ставнэсе. Вероятно, эта женщина была матерью Мэрты, но ее имя не упоминается.

И ни слова о том, что хоть где-то в этой истории замешаны лесные финны.

Взяв результаты своего ДНК-анализа, я обращаюсь к руководителю норвежского ДНК-проекта, который работает с родословными лесных финнов. Однако в их базах нет людей с митохондриальной ДНК, близкой к моей редкой U5b1b1. Есть несколько человек с митохондриальной ДНК, относящейся к подгруппе, обычной для саамов: U5b1b1а. Большинство же прошедших ДНК-тест лесных финнов принадлежит к гаплогруппам, которые пришли в Европу с распространением земледелия, то есть H, J и Т. Это важно для понимания происхождения лесных финнов, но ничего не говорит об истории моей семьи.

Таким образом, ничто не доказывает, что я по материнской линии принадлежу к этносу лесных финнов. Подозреваю, что Гуннар Турессон в своей книге слегка пофантазировал, в частности там, где речь идет о прошлом бабушки Кайсы Гулльбрандсдоттер. Наверное, ему хотелось добавить своему прошлому романтики. Турессон восхищался финской культурной традицией. В автобиографии он красочно описывает, как вермландские финны молились лесному богу Тапио, как прибивали медвежьи головы к соснам после удачной охоты. Он был прав по сути – среди нашей вермландской родни действительно есть лесные финны. Но, как я выяснила, не по прямой материнской линии.

Мне все же было интересно, откуда явилась Мэрта из Ставнэса – жена звонаря, мать Карин Гудмундсдоттер, и что за «теща» упоминается в документах. Однако поиски Хокана забуксовали, и он посоветовал мне связаться со своим приятелем-генеалогом Петером Олауссоном, сотрудником Карлстадского университета, специализирующимся на истории Вермланда.

Я пишу ему – и через несколько дней получаю по электронной почте любезный ответ. Петер Олауссон согласен поискать в архиве сведения о матери Карин Гудмундсдоттер Мэрте и о ее матери, «теще» с подворья ставнэсского звонаря.

Все это происходит осенью 2012 года. Потом на долгое время воцаряется тишина. Почти два года спустя, в июне 2014 года, я получаю новое письмо от Петера Олауссона. Оно начинается так: «Вы, наверное, решили, что я про вас забыл. Нет, не забыл, но совсем не имел времени заняться вашим вопросом. Надеюсь, кто-то другой смог вам помочь лучше меня».

Но я так легко не сдаюсь. В ответном письме я прошу Олауссона о встрече – хочу хотя бы получить ответ на самые общие вопросы, касающиеся жизни в районе Глафсфьордена в XVIII веке. К счастью, Олауссон соглашается.

Через несколько недель, в жаркий августовский день, я выхожу из поезда на станции Арвика. Петер Олауссон встречает меня на машине; встреча с ним превосходит все мои ожидания. У него сейчас отпуск, но он тратит на меня полдня, показывая окрестности озера, места, связанные с историей моего рода.

Мы подъезжаем к красивой ставнэсской церкви, где служил звонарем мой прародитель Гудмунд Эрландссон, осматриваем место на берегу, где стоял дом звонаря, в котором родилась Карин Гудмундсдоттер.

В качестве бонуса я получаю множество сведений о писательнице Сельме Лагерлёф. Раньше я не понимала, почему она была так сильно привязана к этим местам; ведь дом ее детства, Морбакка, находился в Восточном Эмтервике, за много километров отсюда. Но, оказывается, у Сельмы Лагерлёф имелись родственники в районе Глафсфьордена. Один был священником в Ставнэсе тогда же, когда мой предок Гудмунд Эрландссон работал там звонарем. Другой служил в церкви поблизости – сейчас там ничего нет, одни развалины. Он стал одним из прототипов Йёсты Берлинга, рассказывает Петер Олауссон. Мы останавливаемся, и я встаю на то место, о котором была написана, наверное, самая знаменитая во всей шведской литературе фраза: «Наконец пастор поднялся на кафедру». История про пьющего пастора, который со скандалом потерял свое место, случилась в действительности, рассказывает Петер Олауссон, все остальное – плод фантазии Сельмы Лагерлёф.

Мы заезжаем в господскую усадьбу Хилльрингсберга, в которой я была уже целых два года назад, потом в Форс, где Гудмунд Эрландссон нес солдатскую службу и встретил Мэрту, на которой потом женился. В Форсе жила женщина – вылитая майорша из Экебю, персонаж «Саги о Йёсте Берлинге», замечает Петер Олауссон. Я думаю о том, что необычное имя – Гудмунд Эрландссон – отсылает к другой книге Лагерлёф, «Сказка о сказке и другие сказки». Блестящий молодой человек по имени Гудмунд Эрландссон – главный персонаж новеллы «Девушка с Болотного хутора». Виктор Шёстрём поставил по этой новелле немой фильм. Премьера состоялась в кинотеатре «Красная мельница» в Стокгольме в 1917 году – в том же году моя бабушка Берта закончила стокгольмскую учительскую семинарию. Очень может быть, что прообразом девушки с Болотного хутора стала первая жена Гудмунда Эрландссона. Моя прародительница Мэрта, согласно метрикам, была его второй женой.

У ткацкой фабрики в Клэссболе, знаменитой тем, что там делают скатерти для нобелевских торжеств, мы останавливаемся выпить кофе в здании старой мельницы. Петер Олауссон заказывает чашку кофе и пирожное, а я покупаю бутылку яблочного сока. Стоит гнетущая жара, и мы решаем посидеть в зале, тут прохладнее. Когда мы садимся за столик, Петер вдруг говорит:

– Кстати, есть еще кое-что. Я нашел ту тещу.

– Что? – Прошло всего две недели с тех пор, как он написал, что не может найти мать Мэрты.

– Да, но потом я ее отыскал. Ее звали Анника. Она из Стокгольма.

Итак, я дважды съездила в Вермланд, искала своих предков среди лесных финнов и древних западно-шведских родов, а след привел меня назад, в Стокгольм. В столицу, где в молодости жили и учились на врачей мои родители и где я сама живу уже много лет.

– Так часто бывает, когда составляешь родословную. Случаются самые неожиданные совпадения, – говорит Петер. – Иногда ощущение такое, будто ходишь по кругу.

Перед нашей встречей он просматривал документ под названием «Заметки о приходе Глава, Вермланд». Его написал в XIX веке местный краевед, но одно семейство, упомянутое в книге, сочло себя уязвленным, выкупило и уничтожило весь тираж. Книжку переиздали только в 1970-х годах, благодаря стараниям увлекающегося генеалогическими исследованиями библиотекаря. В книге содержались сведения обо всех, кто жил в Главе, и глаз Петера зацепился за некролог церковного сторожа по имени Йен Петтерссон. Каким-то образом – я так и не понимаю каким – он сообразил, что этот сторож был братом бабушки бабушки бабушки моей бабушки Мэрты Петтерсдоттер.

Йен родился в Стокгольме, говорится в некрологе. Его отец Петтер Юнссон был там садовником. Через какое-то время после рождения сына садовник и его жена Анника Йенсдоттер переехали в Вестергётланд, оттуда в Вермланд, уезд Йёссе, и наконец оказались в Хилльрингсберге.

Это происходило в конце XVII века, во времена шведского великодержавия, когда богатейшие люди страны кичились друг перед другом роскошными парками в стиле французского ренессанса. Такие парки были разбиты и в богатейших поместьях Вермланда.

После кофе мы с Петером Олауссоном отправляемся в местный краеведческий клуб; там нас ждет еще один документ, который подтверждает наши выводы. Анника Йенсдоттер, жена садовника из Хилльрингсберга, перебралась сюда из Стокгольма вместе с мужем. Ее дочь Мэрта выросла здесь и позже получила место служанки на ближнем хуторе Форс. Там она встретила солдата Гудмунда Эрландссона, который позже стал звонарем в Ставнэсе, и они переехали на другую сторону озера Глафсфьорден. Поколение спустя дочь Мэрты Карин Гудмунсдоттер совершила обратный путь через Глафсфьорден, вернувшись в Хилльрингсберг, где она вышла замуж за мельника. На протяжении пяти поколений женщины перемещались в радиусе нескольких километров в пределах муниципалитета Арвик. Когда бабушка Берта во время Первой мировой войны начала учиться в Стокгольме, то вернулась в город, который ее далекая предшественница покинула за 240 лет до этого.

Но откуда взялась жена садовника Анника Йенсдоттер? Весьма вероятно, что она родилась не в Стокгольме. Во времена великодержавия быстро растущая столица была магнитом, который притягивал отовсюду массы людей – совсем как сегодня. Я тоже перебралась в Стокгольм ради работы.

А может, Анника Йенсдоттер все-таки приехала в Стокгольм из Вермланда? Письменные источники не могут дать мне ответа на этот вопрос. Остаются результаты ДНК-анализа. Однажды мне на электронную почту приходит письмо. Оно заканчивается словами: «Наилучшие пожелания от вашего очень дальнего родственника Томаса». Оказалось, что с человеком, написавшим письмо, у меня на сегодняшний день самое близкое совпадение по этой линии родства. Нас отделяют друг от друга всего два шага. Его старейшая прародительница тоже жила в Вермланде в XVIII веке, только в приходе Норра-Рода, который находится немного севернее, в муниципалитете Хагфорс. Ее тоже звали Анника, а ее дочь – Карин.

Мою мать звали не Анника, а Анита. Она тоже несколько лет прожила в Стокгольме, когда изучала медицину в Каролинском институте. Сохранилась черно-белая фотография, снятая в квартире, где они с отцом жили после свадьбы.

Маленькая однокомнатная квартирка была набита картинами и красивой мебелью, большей частью унаследованными от бабушки, умершей за пару лет до этого. Бабушка тратила огромную часть своих доходов на картины друзей-художников и другие красивые вещи.

На одной из фотографий мама играет на тафель-клавире, на стене над ней висят скрипка и гитара. В комнате секретер из карельской березы и массивный сосновый стол. Кажется, будто выбирать вещи помогала родня из Вермланда – бабушкин брат-музыкант Гуннар или отец, клавесинный мастер.

На другой фотографии мама юная, худенькая, с красивой прической. Она недавно вышла замуж, она учится в одном из самых престижных учебных заведений страны. На дворе 1957 год – период расцвета для моей материнской линии. Всего за 150 лет до этого вдова кузнеца Анника Свенсдоттер – бабушка бабушки моей бабушки – умерла в нищете в возрасте 45 лет. За эти 150 лет шведское общество прошло беспримерный путь от бедности до благосостояния. Как и моя родня.

Лет через десять после того, как был сделан снимок, на маму посыпались беды. Болезнь и другие проблемы разрушали семью.

В ее генетическом наследстве было богатство, которое не купишь за деньги: талант и энергия. Но у этого наследства имелась и темная сторона. Человечество платит высокую цену за талант и креативность, и цена эта – психические болезни.

Так было на протяжении всей истории человечества, с тех самых пор как люди ледникового периода стали рисовать зверей в пещерах и вырезать фигурки из бивня мамонта. Я уверена, что это двойное наследство было у человека в багаже задолго до того, как он покинул Африку, чтобы заселить Европу и остальной мир.

Мне самой повезло в этой генетической лотерее. Я избежала серьезных проблем с психикой, получив при этом немалые способности к творчеству и энергию.

За такое надо быть благодарной природе. Не огорчаться, что болезнь и проблемы наложили отпечаток на мои детские годы, а радоваться силе, которая дана мне от рождения. Мое биологическое наследство разносторонне. Плохое идет в комплекте с хорошим. Хорошее – в комплекте с плохим.

Так всегда в генетике. Нельзя сказать, что какие-то генетические варианты лучше, а какие-то – хуже. Наследственность может пойти во благо определенным людям в определенных жизненных обстоятельствах, в других условиях она же может пойти во вред. Британский писатель Ричард Докинз в 1970-е годы произвел сенсацию своей книгой «Эгоистичный ген». В последующих книгах он попытался пересмотреть и смягчить свою позицию, но вред уже был нанесен. Благодаря броскому заголовку целое поколение людей усвоило упрощенное и даже неверное представление о том, как работают ДНК. Это представление было непосредственным развитием крайних взглядов, существовавших в тридцатые и сороковые годы, когда нацисты переоценивали «кровь, землю и наследственность», а соратники Сталина в Советском Союзе рассматривали генетику как нечто «буржуазное» и «контрреволюционное».

Гены не эгоистичны, они не существуют изолированно, сами по себе. Они взаимодействуют друг с другом. Каждому новому поколению ДНК передаются комплексно, а не в виде единичных генов.

Я бы предпочла говорить не об «эгоистичных генах», а о различном результате работы гена в зависимости от условий среды. Ген, который приводит к психическому заболеванию, может в другой ситуации обеспечить развитие творческих способностей. Упитанность полезна в голодные времена, но может привести к риску ожирения, если еды в избытке. Сверхчувствительность поможет охотнику выследить дичь, но может стать бедствием в школьном классе или в офисе. «Хорошо» и «плохо» зависит от сочетаемости и условий.

Наследственность – это только начало. Нас формирует весь наш последующий опыт: пока мы находимся в утробе матери, когда уже родились и всю остальную жизнь. На нашу ДНК в определенной мере влияют и переживания предшествующих поколений; этот механизм называется эпигенетика, ученые еще не до конца поняли принцип его работы.

Наследственность и среда вместе формируют нашу личность и наше здоровье. Они работают в связке. Лишь очень невежественные люди в наши дни усматривают здесь противоречие. Невежественные или ослепленные идеологией.

Методы исследования ДНК развиваются с крейсерской скоростью, а в кильватере у них плещутся темные силы, порожденные тоталитарными идеологиями 1940-х годов.

Голоса, доносящиеся до нас из сталинской эпохи, я слышу уже давно. Двадцать лет назад, когда я начинала писать о новых достижениях биотехнологии, они звучали довольно громко. Мне часто приходили от читателей письма, содержавшие необоснованные, поверхностные, но крайне агрессивные суждения о генетике. Коллеги-журналисты, сами того не подозревая, выражались так, словно выступали на сталинских процессах против биологов. Никогда не забуду, как один известный культуролог написал – цитирую дословно: «Генетики – это разновидность фашистов».

Поездка в Институт им. Вавилова сделала меня еще чувствительнее к необоснованной критике ДНК-исследований. В здании, которое и сейчас стоит в центре Санкт-Петербурга, располагался первый в мире банк семян. Когда мировому урожаю пшеницы угрожает стеблевая ржавчина, когда из-за потепления климата наступает засуха, селекционеры могут найти в таком банке материал для создания новых устойчивых к болезням и засухе сортов.

Институт носит имя Николая Вавилова, одного из самых видных ботаников и генетиков первой половины XX века. Он ездил во все концы земного шара и привозил оттуда семенной фонд – и дикие виды, и сорта, которые издавна возделывались в той или иной местности, во всевозможных природных условиях. Не в последнюю очередь им двигало желание положить конец голоду в России и во всем мире. Он хотел дать людям больше еды, для чего требовалось вывести новое, лучшее зерно. Одновременно Вавилов производил фундаментальные исследования, стремясь узнать, где и как люди начали возделывать землю. Работая над главами этой книги, посвященными происхождению земледелия, я много думала о Николае Вавилове. Как жаль, что он не принимал участия в современных исследованиях ДНК пшеницы, бобовых и других растений, благодаря которым генетики смогли определить, что сельское хозяйство зародилось в регионах Турции и Сирии.

Николай Вавилов работал в Академии сельскохозяйственных наук, в Институте растениеводства и собрал в Ленинграде уникальную коллекцию семян, ставшую важным банком генов; позднее Вавилов стал директором Института генетики Академии наук СССР. Но в начале тридцатых годов против него начал интриговать молодой украинский агроном Трофим Лысенко[20]. Лысенко утверждал, что значение наследственности переоценено. Законы наследственности, сформулированные Грегором Менделем, ошибочны, условия жизни сами по себе могут влиять на наследственность. Пшеница и другие зерновые отлично приспособятся к холодному климату Сибири, если подвергнуть семена правильной холодовой обработке. Слова Трофима Лысенко нашли отклик у Сталина, потому что были созвучны тогдашней идеологии воспитания нового человека. Как новый советский человек должен был развиваться в новых благоприятных условиях, так и злакам и бобовым следовало расти в социалистическом обществе более сильными и здоровыми. Гены были объявлены «буржуазными» и «контрреволюционными». Все определяет среда. Условия работы серьезных советских генетиков стремительно ухудшались. Многих в 1930-е годы арестовали. Николай Вавилов был среди тех, кто держался дольше всех, хотя он недвусмысленно критиковал Трофима Лысенко. Но в 1940 году сталинские наймиты арестовали Николая Вавилова. Ему вынесли смертный приговор, который позже заменили на двадцать лет тюрьмы. Величайший ученый-селекционер России умер от голода в лагере в 1943 году.

Это были годы Ленинградской блокады, длившейся 900 дней. Умерло не менее миллиона жителей, в основном от голода, – почти половина населения города. В банке семян люди сберегали зерно ценой собственной жизни. Они могли бы сварить овсяную кашу из семян овса или гороховый суп из сушеного гороха. Но они этого не сделали. В Вавиловском институте я видела фотографии пятнадцати сотрудников, умерших от голода на своем посту.

Биология и генетика в Советском Союзе, Китае и Восточной Европе еще много десятилетий страдала от последствий лжеучения Лысенко.

Вот о чем я думаю, когда слышу категоричную, необъективную критику генных исследований.

Существует и другая сторона. В Венгрии продаются ДНК-тесты, которые, как утверждается, гарантированно докажут, что среди предков той или иной семьи нет евреев и цыган. Уважаемый в прошлом научный журналист Николас Уэйд из New York Times, работавший также в Science и Nature, недавно опубликовал книгу, в которой содержится ряд спорных выводов. Среди прочего, он утверждает, что естественный отбор должен был привести к различиям в результатах обучения, уровне интеллекта, политическом и экономическом развитии разных стран мира. Сотня ведущих исследователей ДНК – среди них шведы Сванте Паабо и Маттиас Якобссон, датчанин Эске Виллерслев и американец Дэвид Райх – подписали обращение, в котором заявляют, что не поддерживают идеи Николаса Уэйда. Они пишут: «Мы отвергаем утверждение Уэйда о том, что наши исследования легли в основу его предположений. Это неправда». Эта история больно задела меня. Я уважала Николаса Уэйда как коллегу – он много лет работал в научных редакциях самых известных журналов мира. В последние двадцать лет он имел доступ к тем же научным публикациям о генетике, что и я. Однако выбрал ложный путь. Начал высказывать идеи, которые не имеют никакого отношения к исследованиям таких ученых, как Сванте Паабо, Маттиас Якобссон, Эске Виллерслев и Дэвид Райх.

Я испытываю глубочайшее уважение к ведущим шведским исследователям ДНК и генеалогам. Спокойно и грамотно они прокладывают свой курс и в генетике, и в этике. На совместных интернет-страницах они дают достойный отпор людям, делающим в своих комментариях ложные выводы. Их формулировки столь отточены, что истолковать их превратно просто невозможно.

К сожалению, есть блогеры и чаты менее щепетильные. Самые отвратительные формулировки я видела, когда бродила по сети в поисках дедушкиной гаплогруппы R1а. Некоторые участники сетевого общения пытаются продвигать мнение, что R1а – «арийская» группа и ее носители превосходят других. Такие голоса особенно слышны в Индии, но раздаются они и в Европе.

Прискорбно, что это есть. Но это не повод отказываться от ДНК-методов, нового важного инструмента, помогающего исследовать происхождение человека.

«Нельзя позволить Гитлеру и через пятьдесят лет решать, что нам исследовать, а что нет». Так сказал Сванте Паабо руководству Общества имени Макса Планка, когда обсуждался вопрос, стоит ли Германии учреждать новый институт антропологических исследований: вспомним роль, которую прежний институт антропологии сыграл в геноциде времен Второй мировой войны.

Нам следует учесть уроки истории, считает Сванте Паабо. И понять самое главное: наука основывается на фактах. Ученый должен работать эмпирически, наблюдая и экспериментируя, а не только теоретизируя. В противном случае очень велика опасность попасть в плен собственных представлений о сути вещей.

Расистские теории популярны у части людей, потому что навешивание ярлыков всегда было свойственно человеческой природе. Но новые ДНК-исследования не поддерживают подобные представления.

Сванте Паабо упоминает о масштабном проекте, в ходе которого сравнивают ДНК-наборы тысяч человек из разных стран мира. Проект очень дорогой – около 120 миллионов долларов.

«И что же мы узнали, выложив такую кучу долларов? Что пигментация кожи зависит от места проживания, что иммунитет у всех разный и что мы по-разному перевариваем то, что пихаем себе в рот, вроде лактозы и алкоголя? Вот спасибо! Я и так все это знал», – говорит Сванте Паабо.

И тут же продолжает: «Но, может быть, проект стоил своих денег, если подумать, чего нам не удалось найти. Например, в том, что касается работы клеток мозга, мы не нашли никаких различий у людей из разных стран мира. И сегодня это доказано».

Еще один ученый, сделавший неоценимый вклад в написание этой книги, – Маттиас Якобссон. Я приезжаю к нему в Центр эволюционной биологии в Упсале и иду мимо здания, где в двадцатые-тридцатые годы располагался деканат Государственного института расовой биологии. Он находился рядом с кафедральным собором, напротив архиепископской резиденции; сейчас этим помещением владеет Комитет государственной собственности. Перед деканатом табличка, на которой перечислено, какие учреждения занимали это здание. С 1869 года по 1951 год в здании размещались «администрация Упсалы, Упсальский университет и педагогическое училище». Ни слова об институте расовой биологии.

Едва ли так можно выучить уроки истории.

Кабинет Маттиаса Якобссона расположен всего в нескольких сотнях метров от места, где находился первый в мире институт расовой биологии. Маттиас считает, что, как упсальский генетик, он обязан внести свой вклад в историю университета и не имеет права оставаться в стороне от обсуждения проблем института расовой биологии. Якобссон регулярно читает научно-популярные лекции о генетической вариативности людей из разных частей света. И подумывает организовать совместно со специалистами по истории идеологии курс этики и истории для студентов-генетиков. Подобно Сванте Паабо, Маттиас Якобссон считает, что ученый XXI века не должен находиться под влиянием идей Гитлера и расовых биологов.

Вот, например, саамы. Они подвергались лженаучным замерам черепов, которые проводил Херман Лундборг, их унижали, заставляя фотографироваться голыми, публиковали оскорбительные формулировки, характеризующие их расу и национальный характер.

«Но сегодня – изучать саамов значит всего-навсего изучать происхождение других шведов. Будет хуже, если мы станем избегать этого вопроса и решим не изучать те или иные группы. Может быть, в будущем этот вопрос потеряет свою остроту», – говорит Маттиас Якобссон.

По моему мнению, частным лицам тоже не стоит оставаться в стороне от генеалогических ДНК-анализов лишь из-за возможных злоупотреблений и ошибочных толкований. Однако определенные этические проблемы существуют, и о них лучше знать заранее.

Насколько я понимаю, самый большой риск – это неожиданная и нежелательная информация о родственных связях, особенно об отцовстве, которое у многих может оказаться не тем, о каком они заявляют. Конечно, ошибочно приписанное отцовство бывает не так часто, как утверждается, – я слышала о десяти процентах, но это вряд ли соответствует истине. И все же многие дети растут, не ведая правды о своем отце. (И даже о матери, хотя такое встречается реже.) В этих случаях правда может оказаться шоком, и не только для человека, который решился пройти тест, но и для его близких. Проведение ДНК-анализа требует определенного психологического настроя. К тому же многие генеалоги уговаривают пройти тест и родственников, и тогда нужно еще крепче подумать, готовы ли вы узнать ту правду, которая может выйти на поверхность.

Другая принципиальная проблема – информация о наследственных заболеваниях. Мое первое ДНК-исследование (тест исландской фирмы deCODE) содержало такую информацию, хоть и довольно расплывчатую. Сейчас deCODE обанкротился. Накопленные базы данных о возможных болезнях и о родственных связях перешли предприятию 23andMe, но медицинская деятельность фирмы сейчас ограничена правилами, установленными американским Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

Генетико-генеалогические тесты, которые я описываю в этой книге, созданы не для получения медицинской информации. С моей точки зрения, исторические и медицинские исследования должны держаться как можно дальше друг от друга. С информацией о тяжелых наследственных болезнях пусть работают медики в больницах, а не частные лица в интернете. Хотя чисто теоретически профессионал может вычислить возможные заболевания на основании данных, полученных в ходе расширенного генеалогического теста. Поэтому стоит быть аккуратнее с логинами и паролями и крепко подумать, прежде чем делиться полученной информацией с окружающими.

Третий опасный сценарий – утечка данных о ДНК в публичное пространство, такое может произойти по причине человеческого любопытства. Правда, мне трудно представить себе, зачем кому-то постороннему информация о моих ДНК. Вряд ли я представляю такой интерес. Но у людей разные потребности и разные представления о границах. Многие с удовольствием делятся в социальных сетях подробностями личной жизни и своими мыслями, тогда как другие ведут себя более осторожно.

Наверное, есть ситуации, в которых сплетням о ДНК придается большое значение. Скажем, если вдруг станет известна гаплогруппа, к которой принадлежит Y-хромосома короля, газеты наверняка об этом напишут. Но это все же будут не статьи, а так – статейки. А сама новость потеряет актуальность уже на следующий день. На мой взгляд, это было бы даже хорошо. Если информация об Y-хромосомной ДНК Бернадотов станет общедоступной, всякие сомнительные фирмы, выписывающие сертификаты о родстве с королевской семьей, потеряют заработок.

Гораздо более уязвимыми являются люди, которые веками пребывали «на особом положении»: евреи, цыгане, афроамериканцы, саамы… Но, кстати, именно в группах с сильной национальной идентичностью особенно популярны ДНК-исследования. У этих людей существует живой интерес к истории своего народа, а ДНК-тест может дать информацию, которую зачастую невозможно получить иным путем.

Всем, кто проводит ДНК-тесты, – и специалистам, и генеалогам-любителям – стоит предвидеть, что результаты их труда могут употребить во зло. У специалистов существуют комитеты по вопросам этики, они устанавливают рамки их деятельности. Но и мы, любители, несем этическую ответственность, о которой не должны забывать.

И все же бояться генетических исследований и отказываться от них, как отказывался Трофим Лысенко, – на мой взгляд, неправильно.

Очень важно узнать и понять, что наши молекулы ДНК могут поведать о нас.

Через полгода после похорон мамы мы собираемся на закладку урны в церкви Бутчюрка. По сравнению с похоронами в Гётеборге это тихое и скромное событие.

Тогда было раннее лето, цвела сирень, было много людей, со многими из которых мы давно не общались. Все пели псалмы о времени цветения, о грядущих временах и поколениях. Было очень торжественно, но высокопарно.

При закладке урны в Бутчюрке присутствуем только я с мужем и брат со своей женой. Внуки в школе. Ноябрьская погода проявляет себя с худшей стороны. Землю покрывает каша из снега и воды. Пронизывающий ветер гасит спичку, когда я пытаюсь зажечь свечу.

В этой церкви мама проходила конфирмацию. Она рассказывала, как ходила на лыжах из Туллинге через все поле, чтобы попасть на конфирмационные занятия. Глядя на нее взрослую, я удивлялась: неужели она могла пройти такое расстояние на лыжах; там же километров десять, не меньше. Сейчас церковь и кладбище зажаты между широким шоссе и пригородом Халлунда, застроенным многоэтажными домами. Приезжих в Халлунде почти восемьдесят процентов, и, когда я выхожу из метро, мне приходится не один раз задать вопрос, прежде чем кто-то сумел объяснить мне, как дойти до церкви.

А ведь церковь стоит на этом месте с 1129 года. В то время местный молодой крестьянин по имени Бутвид, вернувшись из Англии, привез сюда христианство. По легенде, Бутвида зарубил раб, которого тот уже собрался было освободить в соответствии со своими новыми убеждениями. Дальше легенда гласит, что в том месте, где процессия, несущая гроб Бутвида, остановилась на отдых, забил источник, а больные, прикоснувшись к гробу, исцелились.

Пятьдесят лет спустя построенную в 1129 году деревянную церковь заменили каменной. Части той каменной церкви сохранились до наших дней; там мы и проводим церемонию. Мы долго сидим и смотрим на урну, которая стоит на столике перед алтарем. Доброжелательный сторож поставил запись, из динамиков льется классическая музыка. Но мне кажется, что она звучит слишком легковесно и мелодично, и я прошу сторожа поставить Баха.

Церковь Бутчюрка расположена в нескольких километрах от источника, который носит имя святого Бутвида. Но обычно первые шведские церкви строили на месте старых дохристианских капищ, со священными источниками и священными деревьями. Люди продолжали ходить в те же жертвенные рощи, что и раньше, просто содержание ритуалов изменилось. В новых церквях они молились Богу, Христу и Деве Марии, а на старых капищах приносили жертвы другим богам.

Когда мы с историком Петером Олауссоном были в Главе – вермландском приходе, где жило несколько поколений моих родственников, – нам довелось видеть старинный рисунок, сделанный, когда сносили первую церковь Главы. Ее построили в 1100-х годах, примерно тогда же, что и церковь Бутчюрка. На рисунке возле алтаря было написано: «Пень». То, что старая церковь Главы была построена на месте пня, оказалось новостью даже для специалиста-краеведа Олауссона. Но он рассказал мне про другие церкви Швеции времен раннего христианства, где алтари тоже были расположены на месте срубленных священных деревьев. Пни вмуровывались в алтарь – на всякий случай. Алтари возводили над древними священными источниками. Новая религия просто накладывалась на старую.

Поколения предков принято изображать в виде генеалогического древа. В этой книге я еще немного упростила дело, рассказывая о трех прямых родственных линиях. Моя митохондриальная ДНК показывает, что я происхожу от женщины, которая пришла в Европу во времена ледникового периода, около 40 000 лет назад, и которую мы решили называть Урсулой. Другой моей прародительницей является Хелена: 10 000 лет назад она была среди первых земледельцев Европы. Весьма вероятно, что мой прародитель, которого мы простоты ради назвали Рагнаром, появился в Ютландии в период становления новой скотоводческой культуры, а с началом бронзового века перебрался в Швецию.

Но эти три линии – лишь часть моего наследства. У меня, например, есть дедушка с маминой стороны, о котором я ничего не сказала в этой книге. С одной стороны, потому что у меня с ним были не слишком теплые отношения, с другой – потому что у меня не было возможности добыть его ДНК, чтобы исследовать Y-хромосому. Но он ведь тоже мой родственник. Семейный склеп в Бутчюрке, где захоронена моя мать, принадлежит семье дедушкиной матери.

Если я оглянусь на два поколения назад, я увижу четверых своих предков: бабушка и дедушка с маминой стороны и бабушка и дедушка с отцовской стороны. У каждого из них было двое родителей, так что, если отступить еще на поколение назад, число прародителей и прародительниц возрастет до восьми. Потом до шестнадцати, тридцати двух, шестидесяти четырех, ста двадцати восьми, двухсот пятидесяти шести… Случалось, что мои предки вступали в брак друг с другом и у них появлялись общие дети, что усложняло арифметику. Кто из этих прародителей и прародительниц передал свои гены дальше, и чьи гены получила я – решал случай.

Поэтому древо – неполное изображение нашей истории. Оно показывает лишь прошлое отдельных людей в очень немногих поколениях. Основательно углубиться в прошлое ветки и корни этого дерева не могут.

Древа целых народов тоже изображаются упрощенно и даже ошибочно. В течение веков люди перемещались во всех возможных направлениях. В Европе, например, было три больших миграционные волны и много мелких. Люди приходили пешком с юга и с востока, плыли на лодках по рекам и вдоль побережий, добирались на телегах с впряженными в них быками и верхом на лошадях.

Генеалогическое древо дает неполную картину и в том случае, когда биологи описывают эволюцию. Виды развивались не так прямо и аккуратно, как это изображают ветви древа. Время от времени происходили неожиданные «вливания» генов, усложняющие картину, как тогда, когда люди современной анатомии на Ближнем Востоке 54 000 лет назад родили детей от неандертальцев. Тогда небольшая порция ДНК и генов со стороны попадала в геном современных людей, и следы этого «вливания» видны в наших ДНК и сейчас.

Если мы хотим описать наше происхождение биологически корректным образом, нам следует дополнить картину генеалогического древа изображением источника. Вода вытекает из источника, и ее струя бьет в разные стороны и может двинуться в любом направлении. Так же распространяются наши ДНК и наши гены. Одна из «дочерей Урсулы» была моей прародительницей с гаплогруппой U5b1b1; она жила в конце ледникового периода около 15 000 лет назад, вероятно – где-то в Испании. В наши дни потомки этой женщины встречаются и среди саамов на севере Скандинавии, и среди берберов североафриканских Атласских гор.

Все люди на земле происходят от женщины, которую мы называем Евой. Она жила около 200 000 лет назад в Африке. Мы, потомки Евы, носим в себе ДНК, которые во многом идентичны и различаются вариациями. Эти небольшие различия рассказывают о том, как наши предки заселяли землю. Мутации показывают, как мы вышли из Африки и двинулись в разных направлениях. Да, мои родственники – и родственники всех людей на земле – подобны большому дереву с множеством ветвей. Но одновременно они похожи на воду. Наше наследие то растекается ручьями, то снова собирается в одно русло – таков источник жизни, источник человечества.