Собственно говоря, самое время представиться. Я — Дебил… Да-да, именно с большой буквы, поскольку это имя собственное. Собственно «Дебил» — это примерный перевод с местного. Но на местном это звучит еще хуже, что-то вроде Мунаун’дак, и ассоциируется у меня исключительно с «мудаком». А кое-какие остатки гордости все же требуют «дебила»… Да и по смыслу больше подходит. Ведь дословный перевод с местного что-то вроде — старый ребенок. Иначе говоря — существо с задержкой в развитии… Хотя — что же это за место такое, где говорят на «местном»?

У местных, кстати, старые заслуги в счет не шли. Если воин получал травму, навечно делающую его калекой, он предпочитал уходить из племени и умирать где-то в одиночку, чем получать помощь от соплеменников. Они, конечно бы, ее оказали. Но статус был бы… — ну вот как у меня. Местные не были злыми или жестокими людьми (в смысле со своими не были). Просто жизнь в постоянном движении накладывает свой отпечаток. Не можешь ходить, значит, кто-то должен тебя тащить… а таких просто нет. Все заняты своими делами… или точнее сказать — каждый на своем боевом посту. И снимать его с поста — делать брешь в обороне, а это может стоить жизни всему племени. Да и лишних кусков как-то тут не водилось. Свой кусок мяса и чашу молока местные привыкли отрабатывать с того момента, как начинали ходить. Так что, если не можешь держать копье или махать дубиной, отбиваясь от зверья и конкурентов, таскай воду и подбирай говно на растопку… отрабатывай свои объедки.

Пробежать я тогда успел совсем немного. С десяток километров, не больше. Мог бы вообще не бежать, но все-таки опасался, что Лга’нхи парнишку грохнет. А опасаться-то надо было другого… Еще издали я заметил, что навстречу мне Лга’нхи тащил нечто невысокое, упирающееся и брыкающееся… Но одного взгляда на замысловатую прическу хватило понять, что это ни разу не парень. Ни у одного мужика не хватит терпения заплетать на голове этакий узел и тыкать в него все эти булавки. Так что это девка…

Мой приятель, похоже, очень даже не грустил по этому поводу… И в этой радости не было ни грамма рыцарских чувств по отношению к спасенной от дракона благородной девице. Лга’нхи был уже опытным воином и знал, что делают с подобной добычей… перед тем, как убить.

Единственной закавыкой на его пути встало жуткое подозрение, что девка еще девственница… У местных были на счет этого суровые верования. Проливать первую кровь — это дело серьезное, ответственное и с панталыку не делающееся. Кровь — это вообще область ответственности духов. А уж первая девичья кровь… тут вообще сплошная морока. Обычно шаман проводил над молодоженами особый ритуал. Добычу первым брал вождь или самый крутой воин в отряде, если вождя под рукой не было. В идеале — это дело вообще надо было поручать шаману… Я, кстати, читал, что в Европе право первой брачной ночи тоже пошло вот из-за таких вот суеверий. И господин не похоть свою тешил, а вроде как принимал первый удар на себя… А иногда, за неимением господина, эту нелегкую обязанность община поручала выполнять монахам и священникам, дело-то сурьезное! Так что я местным суевериям не удивлялся… Только вот малость прибалдел, когда Лга’нхи решил, что я, как лицо, тесно общающееся с духами, собственно говоря, и должен того… В смысле — проторить путь. Тут уж пришлось друга обламывать и обломиться самому. Хотя, конечно, — искус был немалый… Я с тех пор, как попал сюда, — вообще ни разу.

…Не то чтобы местные молодки мне не нравились… если не обращать внимания на их ритуально шрамированные лица — бабы тут были ого-го! Просто я для них был не просто пустым местом, а словно бы даже представителем другого вида. А извращенок, любительниц потрахаться с обезьяной или хомяком, среди баб племени не нашлось ни одной. Хотя свободных вдовушек хватало. Так что эта девчонка… А учитывая, что с точки зрения местной морали это будет правильно и хорошо… У меня, конечно, и своя мораль еще не совсем забылась, ну да по-волчьи жить — по волч… Стоп! Стоп дурень. Охолонись. Она — билет в цивилизацию!!! А там таких будет много… Надеюсь.

Так что ближе к тел… (Вот ведь черт!) Короче, займемся девицей! Росточком не велика — мне примерно по плечо… Возраст ее… Да черт ее знает, где-то от 13 до 17, у местных это иногда сложно понять, больно недетские выражения лиц. Лицо, кстати, чистое, без ритуальных шрамов, как принято у степняков. Там и бабы и мужики надрезают себе кожу, втирая под нее какую-то дрянь… Причем бабы в этом куда более активны и покрывают все лицо жуткими, на мой взгляд, узорами. То ли считают, что так красивше, то ли пытаются доказать свое соответствие высокому званию суровой подруги воина. Впрочем, можно подумать, что в моем мире это по-другому. Ни один мужик не согласится на те муки, которым подвергают себя женщины во имя красоты. Выщипи волосок из ляжки у самого крутого качка, и он будет верещать, как живая свинья на раскаленном противне. А бабы всякие эти эпиляции и прочую пластику делают, и хоть бы хны… Вот и эти так со шрамами — готовы терпеть любую боль за красоту. Я, кстати, знаю, как это больно. Мне тоже с ходу нанесли фирменный племенной узор, — по три полукруглых надреза от каждой скулы до уха… Я тогда еще на ихнем не говорил, и что со мной делают, не понял, потому и визжал, как свинья, думая, что настал мой последний час… Все племя сбежалось поглядеть на это зрелище и умирало от хохота.

Ладно, хватит обо мне. Одета девица во что-то вроде просторной рубахи, оканчивающейся чуть выше колен, подпоясанной тисненым поясом с металлическими бляшками и висюльками. На ногах штаны типа шаровар и что-то вроде кожаных тапок. Одежда расцветок охры с геометрическим рисунком… Ткань, по всему видно, довольно тонкая и плотная. Наши такую делать не умели, красить, кстати, тоже. На голове, как я уже говорил, какой-то сложнонавороченный пучок с воткнутыми в него заколками. Как и многие степняки — рыжая… Только они блондинисто-рыжие, а эта под цвет красной меди с черным отливом. Глаза синие, большущие, то ли от страха, то ли всегда такие.

Пока объяснял приятелю, почему мы не должны ее трогать, обратил внимание, что она притихла и вроде как прислушивается. А по выражению облегчения на ее лице догадался, что понимает, о чем речь. Значит, языки одинаковые или очень похожие.

Так-так… А что это у нее на поясе болтается, на висюльку не похожее? Расстегнул пряжку под испуганными взглядами девицы и обнадеженными Лга’нхи… Снял пояс целиком, а потом достал из ножен кинжал. Ух ты! Похоже, бронза… Что не сталь — это точно. Какой-то темно-желтый металл. Но работа очень тонкая, а вид весьма грозный, хотя лезвие всего сантиметров десять-двенадцать будет. Попробовал на своем отросшем и окаменевшем ногте — легко срезал узкую роговую стружку… Круть! Задумавшись об уровне местных технологий, машинально снял ножны с девкиного пояса, который мне явно был маловат, и перецепил на ту веревку, что заменяла пояс мне. Непривычная, но почему-то очень приятная тяжесть на бедре изрядно бодрила и вдохновляла на подвиги.

— Итак, ты кто? — начал я допрос. — В смысле, как звать?

— Осакат, — ответила она. Имя, если это было имя, а не название племени, мне ничего не говорило. В смысле, все имена чего-то, да означали. А это нет. Да и не похоже было это имя на имена степняков. Значит, все-таки языки разные.

— Ты говоришь на нашем языке?

Она кивнула, бросив на меня уничижительный взгляд, мол — а на каком я с тобой разговариваю? (или мне так показалось?)

— Ты… Твое племя. Говорите на нашем языке? — уточнил я.

Она отрицательно мотнула головой и произнесла какую-то краткую речь… Показалось, что слышу много знакомых корней, окончаний и предлогов… Вроде как с поляком или чехом разговаривать. Ни хрена не понятно, но суть будто бы улавливается. Отрицательно мотнул головой и снова спросил: «Ты язык специально учила, чтобы меняться с людьми степи?» (Собственно говоря, никаких «людей степи» не было. Были люди орла, одуванчика, оленя, хомячка, суслика и прочей животной чуши. Вожди каждого вновь отделившегося племени лопали лошадиную дозу грибов и, будучи под глюками, искали себе тотем. Что первое попадалось на глаза, то и шло в название, после слова «люди».) Но тут я решил, что «люди степи» вполне подходящее название, и не ошибся. Девчонка явно меня поняла и вновь закивала. Тогда я спросил, как звать ее племя и живут ли они в горах. В ответ услышал знакомое «люди», слегка искореженное акцентом, но в целом понятное. Дальше она протараторила что-то про горы, ярмарку и еще что-то… Похоже, у местных степняков с горцами процветают давнишние торговые связи, и образовалось множество знакомых только им специфических слов. Так что это уже фактически был свой собственный язык, нам с Лга’нхи не очень понятный… но суть мы по-прежнему улавливали Потом спросил про верблюжатников… Тут она вновь сделала испуганные глаза и начала лопотать про демонов, живых мертвецов и чего-то еще — ужасное и кошмарное. Из всей этой речи я понял, что верблюжатников она видит первый раз, но слухи, мол, по степи уже давно ходят.

Ну и напоследок спросил, как отнесутся к нам ее родичи, если мы ее назад доставим? Радостные уверения, что хорошо, замечательно, изумительно и так далее.

Потом еще раз пришлось втолковывать Лга’нхи, что, мол, это не чужая девка, а вроде уже как наша попутчица. Только вот беда, что слова «попутчик» в его языке не было. Там были только «люди» — свои, и «чужие» — весь остальной мир. После долгих разъяснений просто сказал, что девка теперь наша, в смысле тоже «люди», мол, — таково веское мнение духов. И этот дурень — ну просто как псина какая-то… Только-только рычал, зубы скалил и готов был в глотку вцепиться, а как сказали «Свои», так сразу хвостиком вилял и готов порвать любого, кто на своего полезет… Так что этот дурак, едва услышав, что девка «тоже люди», сразу снимает с себя какие-то висящие на шее цацки и надевает их на девчонку… Я сначала не врубился, а потом, приглядевшись, понял, что прежде эти цацки ее были. Потому как у приятеля раньше таких точно не было, больно уж качество цацек высокое. Просто до этого я как-то не обратил внимание, что в связке украшений моего приятеля завелась обнова… Тут надо объяснить, что бусики-браслетики и прочая блестящая дрянь у местных были не просто украшениями, а сплошь талисманами да оберегами (еще бы знать, чем одни от других отличаются). Только они да оружие и были в собственности у индивида, все остальное было собственностью племени. Брать чужое — это не просто не хорошо, — это большая обида духам, заключенным в цацках. С чужака можно, конечно, снимать все, что угодно, особенно если убил его собственноручно. Он сам добыча, и все, что на нем, такая же добыча. И присвоив вражью бирюльку, вроде как ставишь себе на вооружение его же духа. А вот стащить что-то у своего — дух талисмана-оберега шибко обидится и непременно отомстит. Так что Лга’нхи, уяснив, что эта Осакат не добыча, а своя, поспешил вернуть ей награбленное, после чего выжидательно уставился на меня. Расставаться с ножиком ужасно не хотелось. Пользоваться местным вариантом режущего инструмента а-ля осколок кремня было ужасно противно. Особенно бороду подрезать. А бороду тут все носили короткую, потому как длинная драться мешает, да и бегать в ней жарко. И потому местные презирающие боль воины стоически кромсали ее острыми обломками камней… Жуть!!! Да и вообще, металлический ножик — это все-таки цивилизованный инструмент, я бы с ним… Но ничего не поделаешь. Пришлось снимать с пояса и отдавать этой малявке.

Потусовавшись тут, я начал понимать, почему арабы своих женщин под замком да в парандже держат. Может, конечно, я и ошибаюсь, и у арабов совсем не так было. Но слышал, что они тоже кочевниками были, вроде этих моих степняков.

Живут одним родом. А подростки, как известно, дело дурное. В организме гормоны бушуют, в башке ветер гуляет. Им волю дай, они, не успев Испытания пройти, уже сплошь друг дружку обрюхатят. Не пройдет и пары-тройки поколений, а вместо здоровых отморозков сплошь уроды с асимметрично вытянутыми рожами британских аристократов и кучей наследственных заболеваний.

Так что местным подросткам с малолетства внушают, что родич — это табу. А стоит девчонке пережить первые месячные, сразу норовят сбагрить с рук на Ярмарке Невест.

Парни, бывает, и мутят втихаря с вдовушками. Среди них молодок-то полно. И такие связи вроде как негласно разрешены. И парням наука, и разрядка, и вдовушкам не так тоскливо свой век доживать. Ну да они же тоже все из чужих племен перешли. Так что особой опасности нету. Это не с сестрами двоюродными шуры-муры крутить.

Проклятье, проклятье и еще раз проклятье… Мясом я тогда обжегся… Были бы мозги, я бы не мясом, а горящими углями свой поганый рот набил. Гонор, понимаешь, сопливый взыграл… крутизна проклюнулась… перед девчонкой выпендриться захотелось…

— Стой, гнида… Привал… — Пленник рухнул как подкошенный, а я свалился рядом. Сил не было совершенно. Вторые сутки без еды, с диким жаром и невыносимой слабостью во всем теле… Все-таки купание не прошло даром — я простудился. Очень сильно простудился.

Мне, конечно, и раньше случалось тут болеть. Но в основном все обходилось соплями, кашлем и распухшим горлом. Подозреваю, что организм, зная, что, в случае чего, его будет лечить наркоша-шаман, с которым у нас была взаимная ненависть, просто отказывался болеть. Да и такого переохлаждения раньше я не получал. Всегда была возможность отогреться у костров, выпросить горячего молока или просто зарыться в какую-нибудь овцебычью шкуру и отлежаться. Сейчас же, после долгого купания и беганья на холодном ветру в мокрой одежде, да еще все это на голодный желудок… — мне реально было жутко хреново. Пару раз я даже терял сознание. Единственное, что меня спасало, это то, что моему пленнику было еще хреновей, чем мне.

Последнее, что я помнил, это как Лга’нхи без особого труда сбивает меня с ног и укладывает на какие-то шкуры. Потом было нескончаемое забытье, ныряние и выныривание из кошмаров, путешествий по закоулкам памяти, глюки, бредни и прочая атрибутика парка аттракционов под названием «Горячечный бред». Я смутно помню, как меня чем-то поили, во что-то закутывали, куда-то тащили… Но чем, во что и куда — не помню абсолютно.

Первый раз толком очнулся я где-то посреди ночи. Возле костра сидели Лга’нхи с Осакат и вели ученый спор о моем состоянии. Кажется, Лга’нхи придерживался версии, что я, начав общаться с духами, с непривычки не справился с нагрузкой, и духи меня одолели. Ведь известное дело — шаман должен быть самым великим воином племени, потому что битвы свои ведет не в мире людей или тигров, а в потустороннем мире. А Дебил, мол, хотя человек-то вроде и хороший, однако слабак и дрянь редкостная. Где уж ему с духами управиться. Осакат вроде как не возражала по поводу «слабак и дрянь», однако считала, что без «живого мертвеца» тут дело не обошлось. И злобные духи, одолевающие меня в данный момент, перескочили с него на меня вместе с блохами и вшами. В подтверждение своих теорий каждый приводил примеры из богатого на страшилки и сказки устного фольклора своих народов… «М-да», — засыпая вновь, я подумал, что на фоне таких интересных предположений банальная версия о последствиях длительного купания в ледяной воде и последующего воздействия холодного ветра тут не прокатит. Слишком скучно. Зато теперь имею все шансы войти в легенды. Уверен — «Сказ про то, как Дебил духам просрал» будет пользоваться немалой популярностью у костров нашего племени… Если оно когда-нибудь возродится, конечно.

— Да не получится без этого! Это ты от обычного человека в траве спрячешься. А с верблюда тебя за милую душу заметят.

М-да, уговорить моего суперконсервативного приятеля Лга’нхи попробовать хоть какую-то новинку, «без которой его дедушки и так нормально жили», это как вагон угля разгрузить. Всего-то и делов, лечь в небольшую ложбинку и накрыться одеялом, поверх которого я накидаю травы и разного мусора… А воплей и крику до небес. И главное, основной аргумент не то, что будет жарко, неуютно или все тело сведет от долгого лежания. Нет. Все это опытный охотник и воин Лга’нхи принимал как должное. Просто дедушки ничего подобного не делали.

А я еще поначалу вообще сдуру предложил яму выкопать и сверху срезанным дерном прикрыться, как это показывают в фильмах про спецназовцев. Щаз-з! С таким же успехом я мог ему предложить построить батискаф или самолет. Лга’нхи всю жизнь учился сливаться с местностью и подстраиваться под окружающий ландшафт, так что сама идея просто изменить этот ландшафт под свои нужды и потребности казалась ему абсолютно нереальной. Да и землю копать!!! Это я, который с детства копал грядки на даче и вырыл пару траншей на добровольно-принудительных субботниках в школе и технаре, считаю копание земли чем-то само собой разумеющимся. А Лга’нхи, выросший в мире, где самой сложной технологией было присоединение камня к палке, был свято уверен, что если такое и возможно в принципе, то займет немыслимо долгое количество времени и трудозатрат. Да, племя Лга’нхи по земле ходило, а не копало ее… А Осакат, которая наверняка про копание земли должна была знать и слышать (как-то же они руду добывают), предпочла промолчать. То ли решила, что составление воинских стратегий не ее бабье дело, то ли обиделась, что мы ее тут оставляем, то ли просто решила не перечить своему любимчику, вставая на мою, столь ненавистную ей сторону. А скорее всего, от каждого варианта понемножку, но «обиделась» в первую очередь. Я, конечно, ее понимаю, одной в степи страшно. Но тигров в округе сейчас почти нету. Даже наш остроглазый друг-следопыт последнее время их следов не обнаруживал, видно, войско верблюжатников их изрядно распугало. Да и не должно их тут сейчас быть много, обычно тигры следуют за стадами овцебыков, а те сейчас по большей части на юг откочевали. Но на всякий случай мы ей оборудовали надежную лежку, такую, чтобы и верблюжатники не заметили, даже если проедут буквально над самой ее головой, да и тигры бы могли только с одной стороны подобраться. А на это счет я ей свой дротик оставил с новым наконечником.

Может, не предложи я вариант с копанием земли, Лга’нхи на «маскировочное одеяло» согласился бы без проблем. Но выиграв первый спор, он уперся рогом и сдвинуть его можно было только бульдозером. Такой бульдозер у меня был, но пускать его в ход я опасался, потому что назывался он — «А иначе я все сделаю сам». А делать все сам, после своей эпопеи с Пивасиком, я дико боялся. Так что пришлось долго и нудно уговаривать. Уговорил. А потом уговаривал еще раз, еще и еще… Пока мы вновь бежали в сторону гор и расположившейся перед ними вражеской армией.

Суть моей идеи была проста и основана на предположении, что перед нами именно армия. Еще прячась в засаде возле того озерка, я долго раздумывал и присматривался, пытаясь понять, с чем же мы имеем дело. Хреново, конечно, что я не специалист и про армию знаю только из фильмов. Но сдается мне, что управлять такой толпой народа, да еще и разбросанной на немалой территории небольшими отрядами, можно только при наличии дисциплины. Причем дисциплины, поддерживаемой весьма жесткими и суровыми методами. Вроде как у Чингисхана было: один проштрафился, казнят весь десяток, облажался десяток — сотню, и так далее. Но все это были предположения и догадки, проверкой которых и стала эта наша вылазка. Идея была проста: остановить небольшой патруль, человека три, показать им пайцзу и посмотреть, как они на нее прореагируют. Если положительно — хорошо, а если драться полезут — …ну, думаю, Лга’нхи, да еще и напавший из засады, с парочкой управится. А уж одного-то я небось тоже сделаю или хотя бы свяжу дракой достаточно долгое время, чтобы дать возможность своему товарищу прийти мне на помощь.

А как же язык, вы меня спрашиваете? Как я буду объясняться с патрульными, зная на верблюжачьем языке только одно слово, предположительно означающее верблюда? А вы что, никогда в кино не ходили и книжек не читали? Берем куски материи, мажем их в крови невинноубиенной зверушки и обматываем голову и челюсть, будто меня конкретно шарахнули по голове и говорить я не способен. Это же будет объяснять и отсутствие верблюда у столь важной особы. (Кстати, Лга’нхи сказал, что эта тварь крутится возле нашего стойбища, но в руки не дается.) Опять же, при виде окровавленного и израненного соплеменника супостаты наверняка расслабятся и потеряют бдительность. Тут-то Лга’нхи и выскочит из засады, и замочит их всех! А мочить по-любому придется, иначе они притащат из чисто дружеских побуждений меня к себе в лагерь, где обман быстро откроется. Конечно, поднимется переполох. Но и это учтено в моем плане. Мы отойдем на сотню километров в сторону, так что, пока нас будут искать там, мы спокойненько предпримем попытку пробраться по кратчайшему пути к горам. Кстати, это одна из главных причин, почему мы не берем с собой Осакат, — ей даже за мной не угнаться, не говоря уж о скоростях Лга’нхи. Впрочем, бежать-то мы будем все равно с моей скоростью. А значит, на сотню километров убежим где-то за полтора дня. Тут главное не строить из себя олимпийского чемпиона и не пытаться ставить рекорды. Пробежал с десяток километров, еще один пешочком прошел, потом еще десяток, потом… и так далее. Впрочем, для моего приятеля и это была абсолютно черепашья скорость. Он бы без труда пробежал сотню км часов за 5–6 (от Аффтыря — мировой рекорд в беге на 100 км — 6 часов 10 минут 20 секунд)… потому-то ему и нести все то барахло, что придется взять с собой. А именно — панцирь, шлем, щит, парадные штаны с халатом и, конечно же, одеяло.

— Вон, опять отбились, Осакат, не зевай, гони их к стаду. Лга’нхи, ты уверен, что мы правильно идем?

— Конечно, — хладнокровно ответил Лга’нхи. — Сомневаешься во мне, спроси у духов, ты ведь шаман!

Ох уж мне эти короткие пути! Особенно через горы. Кажется, даже Лга’нхи к окончанию третьего дня пути казался вымотанным до предела. Вверх-вниз, вверх-вниз… тропиночка идущая по гребню гряды, когда и справа и слева от тебя пропасть. Карабканье по каким-то стенкам и кручам, километр за километром перепрыгивания с валуна на валун по дну «ровной долины». Где ты, моя родная плоская степь?.. Где ты мой родной московский асфальт? Прости, что когда-то, поддавшись злобе и пустым наговорам злопыхателей, я хаял и ругал твои трещинки, выбоины и неровности…

Ноги дрожали от усталости, все тело ныло, руки были ободраны до крови от цепляния за скалы и использования их в качестве амортизаторов при падениях… Да еще и обувка мгновенно изорвалась. Мои бото-портянки, неплохо бегавшие по мягонькой травке степи, к горным условиям оказались неприспособленными и отказались мне служить, демонстративно превратившись в лохмотья.

У Лга’нхи дела, похоже, обстояли не лучше. По крайней мере, с обувью точно. А как с остальным? Выносливости-то у него, конечно, побольше моего будет. Только он ведь все время пытается вырываться вперед и «пасти» нас, будто мы все еще по степи ходим. Так что за день он набегает раза в два побольше моего. А ноги у него к местным условиям тоже не больно приспособлены. Марафонский бег и альпинизм — это две абсолютно разные спортивные дисциплины.

Зато кому тут по кайфу, так это нашим овцекозам. Я так до сих пор и не разобрался, кто они больше — овцы или козы… да хоть ламы с рогами, какая разница? Зато эти твари, которых, как я думал, придется бросить на первом же крутом перевале, совершенно спокойно перли вперед по любой круче, даже по стенкам как-то лазать умудрялись… Ну и, конечно, Осакат, от овцекоз тоже не отставала. Уж не знаю, всегда ли она так ходит, или это у нее нервное, но перла девица, словно вездеход какой-то. Что вверх, что вниз, не сбавляя темпа. Мгновенно залезала на любую стенку, а уж как по камушкам прыгала…

Но через три дня мы вроде дошли. Я не понял куда, но Осакат сказала, что «…уже… почти!». И на следующий день, пройдя еще с десяток километров и перевалив через очередной перевал, мы и правда пришли… Понять, что пришли, было несложно. Старая добрая картинка очередного лагеря верблюжатников; знакомые крики и вонь не давали в этом усомниться. Сложнее было понять, куда мы пришли.

Перед нами была приличных размеров долина, весьма обжитая на первый взгляд. То и дело глаз цеплялся за какие-то постройки, огороженные участки, и даже отсюда можно было заметить обработанную землю в разных частях долины. Что это было — огородики, пашни или еще чего-то… (вроде еще какие-то бахчи существуют?), отсюда сказать было сложно. А подойти поближе затруднительно — посреди всего этого стоял лагерь верблюжатников.

На противоположной стороне долины поднималось… то ли гора с плоской вершиной, то ли какое-то плато… я, честно говоря, в географии не слишком силен, и отличие одного от другого понимаю плохо. Вот на этой вот горе-плато, по словам Осакат, и располагалась эта самая крепость, добраться до которой можно было только по узкому, многократно петляющему вдоль склона подъему. Что и говорить, в условиях, когда местные не используют стрел, не говоря уж о разных там камнеметах и прочих баллистах, десяток воинов посреди этого прохода может сдерживать многотысячное войско, пока они не умрут от старости… если, конечно, им будет чем питаться. А еще, по словам той же Осакат, эта крепость перекрывала проход куда-то еще, где вроде как добывают что-то очень редкое и ценное. Я так понял, что руду какую-то, хотя не исключу, что драгоценные камни или нефть пополам с кока-колой… Тут, к сожалению, расхождение в словарном запасе у степного и горного уходило настолько далеко, что о смысле речей нашей спутницы можно было только догадываться. И если на общебытовые темы мы уже могли с ней болтать без видимых затруднений, в подобных узкоспецифических областях разговор опять начинал барахтаться и тонуть в море непонимания.

Но все это — лирика. Вопрос-то был в том, как нам в очередной раз пробраться через вражеское войско и залезть по крутому склону к крепости. Прежняя тактика незаметного просачивания тут, боюсь, уже вряд ли бы сработала. Через лагерь-то мы, допустим, при большой удаче и невероятной наглости пройдем. Но вот пока полезем по склону… На нем мы будем заметны, как мухи на стекле. И так же беспомощны. Нас прикончат либо осаждающие, либо защитники. Спросил у Осакат про «обходной путь». Естественно, такой нашелся, и мое сердце сжалось от горьких и тоскливых предчувствий.

Вчерашнее пивко Мордуя оказалось изрядно забористым. Уж не знаю, благодаря ли каким-то особым ингредиентам, или просто отвык я от алкоголя, но сегодня у меня было жуткое похмелье. Жуткое похмелье, совмещенное с изжогой. Даже, наверное, похлеще того, с каким я попал в этот мир.

И надо ли говорить, что именно сегодняшнее утро Осакат выбрала, чтобы перебраться в родные пенаты! Чего, спрашивается, ей у Мордуя во дворце, на всем готовеньком, не сиделось? Неужто она предпочла все неудобства жизни в заброшенном доме лишь ради того, чтобы поиздеваться надо мной в минуту моей слабости? Злыдня!

Так что представьте себе картину: вас мучает жесточайшее похмелье, обусловленное потреблением кустарных, плохо очищенных напитков, а вокруг вас, как слоны, топают какие-то тетки, скрипят дверями, таскают тюки и узлы, поднимают в воздух столбы мирно лежащей годами пыли… Всех бы поубивал, если бы не было так противно шевелиться!

Но, в конце концов, они меня все-таки достали, старательно шоркая вениками вокруг моего тюфяка, так что я встал, схватил уже ставшим привычным движением руки пояс с оружием и гордо удалился из сих негостеприимных стен, укрывшись от этого злого и недоброжелательного мира в надежном убежище всех обиженных и оскорбленных — в сортире. Уж не знаю, чего эти сволочи в свое пиво добавляют для большей забористости, но… считайте, что в этом мире первым изобретателем реактивного двигателя был я!

Потом напился… а вернее, нахлебался воды… Вообще местную воду некипяченой пить стремно. Это не наша степная хрустально-прозрачная водица, фиг его знают, откуда они ее берут, и не сообщается ли где-нибудь во глубине грунтовых вод местный колодец с нашим нужником? Очень подходящая мысль. Стремглав пробежал обратно и старательно проблевался… Вернулся к колодцу, прополоскал рот и вылил кожаное ведерко воды себе на башку… Вроде стало полегче… Блин, угольку бы еще пожрать… Но в доме эти тетки со своими вениками и пылью… Да и огня мы там пока еще не разжигали. Благо кормили нас при дворце, а ночи уже были вполне теплыми… по местным меркам.

Ладно. Фиг с ними со всеми. Отошел в дальний угол двора и уселся на землю, подставив лицо и тело утреннему ласковому солнышку. Пусть окружающие думают, что я занят серьезным делом, получая благородный загар, а сам тем временем малость покемарю…

Но опять, не тут-то было. Чья-то злая тень упала на меня, закрыв доступ живительных солнечных лучей к моему измученному организму… Пришлось открыть глаза… Оно. Исчадье ада, именуемое Осакат. Что тебе надобно, чудище? Пошто ты вновь пришло терзать мою исстрадавшуюся душу?

— На, Дебил. Выпей! — Она протянула мне крынку с простоквашей. Очень актуально, кстати говоря… Кисленькое, холодненькое, отлично утоляет жажду, снимает похмелье и восстанавливает кислотно-щелочной баланс…

— Спасибо… Не рассол, конечно… А кстати, вы тут овощи… ну в смысле — корешки растений, не засаливаете?

— Не знаю, о чем ты говоришь! — помолчав некоторое время, ответила она. Явно сдерживая пожелание «не лезть на бабью территорию и держаться подальше от кулинарии».

— Надо будет как-нибудь научить… — проигнорировал я ее гендерные предрассудки, потому что мысленно представил себе стеклянную баночку ароматной живительной влаги, в которой плавают какие-то листочки и зубчики чеснока… — Я, правда, и сам не знаю, как это делается… — с грустью продолжил я, ибо никогда в жизни даже не присутствовал во время соления. — Там, кажись, соль нужна, ага… вода кипяченая и банки стеклянные. Хотя вроде и в бочках тоже можно…

— Ты много знаешь, — вежливо ответила она мне, сдерживая плевок.

Что-то она сегодня подозрительно вежливая, какая-то… Ох, не к добру это… Снова прислонился к ограде, закрыв глаза. Но мой тонкий намек был нагло проигнорирован.

— Пиво — сильный напиток! — с видом эксперта произнес этот местный аналог Венечки Ерофеева, знатока, ценителя, практика и теоретика алкоголизма. — Только сильные мужчины могут пить его в большом количестве! (Глумится, сволочь. Намекает, что я баба. Вот построю самогонный аппарат, нагоню первача и заставлю ее выпить поллитру, тогда посмотрим…)

— Ты вчера много выпил. Все гости Царя Царей попадали под столы, а ты потом еще и шел домой своими ногами!

(Хм… Оказывается это был комплимент. Самогонку выпью сам, когда мысль об алкоголе перестанет быть настолько омерзительной.) …Я и правда вчера что-то на пивко приналег. Особенно после того, как Мордуй хитрым маневром уединился с Лга’нхи для приватного разговора. Втиснуться в их компанию было как-то не с руки. Не влезешь же ты в разговор двух Великих Вождей, не отпихнешь одного из них в сторону, учинив второму допрос, о чем это он за твоей спиной с твоим паханом шепчется? Да и компания моих новых приятелей и поклонников шаманческого таланта плотно обсела меня со всех сторон, усердно подливая пивко и требуя новых историй о потустороннем мире. В общем, надул меня Мордуй, сумев разделить нас с Лга’нхи по разным компаниям. Вот оно, классическое — «Разделяй и Властвуй». Все-таки не зря эта сволочь столько лет Царем Царей работает, знает, гад, хитрые политические приемчики.

От волнения, чего этот простак Лга’нхи выбалтывает сейчас хитрожопой бестии Мордую, я как-то слишком налег на пивко… ну и перебрал… Так что и за сегодняшнее мое похмелье он также несет полную ответственность… Ну и Лга’нхи тоже — частичную. Надо было думать, что болтаешь… И о чем… И с кем! И, кстати, что он все-таки конкретно выболтал?

— Осакат, — обратился я к ближайшему источнику информации. — А где Лга’нхи? Чего-то я его сегодня еще не видел?

— А он еще до рассвета встал, — ответила мне она. — Пошел с воинами знакомиться.

— Хм… С какими такими воинами?

— С нашими, которые охраняют тропу в долину… Царь Царей Мордуй сказал ему, что он сам может выбрать спутников для вашего похода.

— Какого еще похода?

— На восток. В Улот — царство моего дедушки.

— Зачем?

— Мы пойдем просить помощи против тех, которых ты зовешь «верблюжатники».

Во, блин… Так и знал, что Мордуй за моей спиной подписал Лга’нхи на выполнение каких-то подвигов.

— А почему мне об этом никто вчера не сказал??? — недовольно осведомился я у Осакат. Но, увидев ее взгляд, быстро продолжил: — Не отвечай. Это был риторический вопрос… Слушай, а ваше царство как называется? — вдруг пришла мне в голову интересная мысль.

— Олидика.

— Олидика… — Я покатал слово на языке… — Это что выходит — «Черный… камень»… или… (некоторые непонятные прибавки к корню «ди» говорили о том, что это не просто камень, а что-то большее) что там за камень-то такой?

Осакат беспомощно развела руками, потом пыталась что-то изобразить пальцами, нарисовать на земле… Потом просто объяснила, что это какой-то особый камень, которого очень много в недрах этой горы и в царстве вообще. И те пещеры, по которым мы пробирались сюда четыре ночи назад (о, опять четыре ночи!), появились в результате разработок этого самого камня, который шаманы племени умеют превращать в металл, но это есть великая тайна, о которой ей рассуждать не положено, дабы не гневить духов.

Ну, блин, таинственные вы наши. Несложно было догадаться, что это она про руду говорит. А местные шаманы, однако, неплохо устроились, припахав духов к охране своих «ноу-хау» в области металлургии и защите авторских прав! И, кстати, шаманы, выходит, старина Ундай тут не единственный мой коллега? Ладно, об этом позже, а пока надо выяснить, на что задница Мордуй развел моего наивного приятеля…

— Так что там с походом-то? Ты ведь вчера вроде с Лга’нхи и Мордуем сидела… О чем они там болтали?

— Царь Царей Мордуй не болтает! — строго рявкнула она на меня, покосившись в сторону теток, шурующих возле хижины. — Он и Вождь Лга’нхи обсуждали поход в дальние земли… Царь Царей сказал, что он пошлет людей к моему дедушке со стороны матери предложить им поучаствовать в победе над верблюжатниками. Потому что они нам родня через кровь моей матери и тоже заслуживают доли в добыче. И меня он тоже пошлет туда, чтобы я заодно уж могла навестить свою родню, потому что это будет правильно и хорошо… А раз ты и Лга’нхи мне как братья, то и вы должны пойти вместе со мной, потому что это тоже будет хорошо и правильно!

Ай да Мордуй! Его бы в Думу. Родственников он свою племянницу посылает навестить, а заодно предложить им поучаствовать в разделе шкуры неубитого динозавра. А мы… Ну, наверное, для начала хочет убрать стремных личностей из поселка, чтобы не болтались тут, смущая умы граждан… Мало того, что мы как бельмо на глазу, рассекаем по поселку без всякого толка, жрем на пирах в три горла, подарки получаем регулярно без всякой отдачи… И статус наш непонятный — «гости и родня прынцессы Осакат», что означает, что мы вроде как и Мордую родня… типа, приехала седьмая вода на киселе из Зажопинска в Москву пожить полгодика на халяву… Да еще и ждать от дикарей можно любой подлянки или безумства… Вон, тот же Лга’нхи, которому все местные мужики в пупок дышат. Начни он буйствовать, то пока такого угомонишь, пару-тройку своих вояк положишь. И это как минимум, а то ведь и десяток искалечит за милую душу, если хотя бы половина рассказанных мною баек о нем правда. А тут еще и война с какими-то непонятными верблюжатниками… Которые, кстати, мастью такие же черноволосые, как и шаман со странной кличкой «Дебил»… который всюду шляется и сует свой нос в чужие секреты… Чего от него ждать можно? Нет, лучше уж сбагрить их куда подальше! А заодно уж обратить геморрой в большую пользу, отправив чужаков с дальним посольством. Что даст Мордую возможность похвастаться перед потенциальным союзником, какие люди ему служат, Посольство-то его. А значит, и этот огромный дикарь, и его, конечно, чуть меньших размеров, но зато весьма хитрожопый спутник, тоже вроде как под Мордуем ходят… А раз воины Степи заодно с Мордуем, значит, может, и впрямь стоит ему помочь в обмен на добычу.

А в общем, Мордуй, конечно, молодец. Умеет говнецо в красивый фантик завернуть и в качестве конфетки лохам сбагрить. Не сомневаюсь, что он Лга’нхи такой лапши на уши навешал, что тот еще и доплатить был бы рад, лишь бы его в эту экспедицию отправили.

А мне-то какая выгода от всего этого? Может быть, еще возможно все это дело как-то завернуть? Ну там видение увидеть?.. С духами посоветоваться? Но тогда местный пахан и Царь Царей по совместительству станет моим злейшим врагом. А одно дело, на пирах перед ним гоношиться и гонор свой показывать, а совсем другое — находиться в состоянии реальной конфронтации. Тогда уж в этой Олидике мне точно жизни не будет и по-любому придется убираться куда подальше. Так может, логичнее убраться подальше сразу, сохранив хотя бы формально хорошие отношения с Царем Царей Мордуем?

Опять же, верблюжатники эти. Хотя за последние денечки я про них почти и не вспоминал, благо с высоты горы, на которой расположена крепость, они кажутся жалкими муравьишками… Но ведь ребятки-то никуда не пропали. Лагерь их по-прежнему стоит посереди долины. И не надо забывать еще о войске, гуляющем по степи…

Я в том смысле, что, если бы у местных работала товарная биржа, харчи бы уже резко подскочили в цене. Потому как весна в самом разгаре, а никто особо не пашет, не сеет. В «крепости» я особых угодий не заметил, так, с десяток небольших огородиков где-то за поселком. Судя по всему, серьезно земледелием занимались в долине, а тут была производственная база. А когда пришли враги, земледельцы побросали свои участки и сбежали под защиту крепости, и земля там стоит необработанная… Так что вполне вероятно, что к следующей зиме жрать тут будет нечего. И нам с Лга’нхи лучше бы слинять отсюда куда подальше, в сытые края. Только бы он не подписал с Мордуем военный союз до полного разгрома врага и его безоговорочной капитуляции… У Мордуя хватит наглости навязать ему такой, на правах «родственника». Нет. Надо срочно искать нашего мудрого, хоть и лопоухого Вождя и уточнять, в какое гадство он нас втравил, пока я развлекал публику «ужастиками» из своего мира…

Встал, тяжело опираясь на ограду… В голове опять разорвались бутылки с вонючей смесью, под черепной коробкой что-то мучительно затрещало-заскрипело, и захотелось хорошенько проблеваться. Нет, шляться по поселку в таком виде, ища своего не в меру ретивого приятеля, что-то неохота. Сел обратно.

— Слушай, Осакат. А в твоем поселке, как я понимаю, много шаманов? — поднял я близкую себе тему.

— Да! — с готовностью кивнула она. И начала тарахтеть, как из пулемета, выстреливая в меня потоками информации. Нет. Определенно она чего-то сегодня слишком добрая со мной. По опыту знаю, когда девчонки начинают сильно тобой интересоваться, то либо втравят тебя в какие-то неприятности, то ли завалят нудной и противной работой… Так что надо быть настороже.

В общем, как я и догадывался. Почти все, кто занимался производством, числились по шаманскому ведомству. Настоящих шаманов, конечно, среди них было человека два-три, зато учеников примерно с полсотни. И ничего удивительного, «превращение» камня в металл — это не то занятие, которое можно доверить простому смертному. Да и учитывая, что лепка «больших братьев» в степи доверялась только «лицам духовного звания», составление узоров и прочие художества тоже должны были быть привилегией духовных особ. Все-таки «уловить дух» живого существа или предмета и воплотить его в неодушевленном объекте — это занятие не простое. И не всякому смертному по силам. Этому надо долго учиться, постигая тайные знания и совершенствуя тело и дух, бегая за пивом для сэнсэев.

Так что этот вопрос я для себя уяснил. Осталось только прояснить другой, не менее животрепещущий вопрос: «Как обстоят дела с гонорарами?» В смысле, как распределяются доходы, и вообще, в какой валюте тут рассчитываются в кабаках и борделях?

Доходы распределялись очень своеобразно и максимально справедливо, по мнению Осакат. Все они шли Мордую, а уж он башлял премии наиболее отличившимся. Он же отвечал за кормежку шаманов, работяг и воинов, которые помогали собирать доходы и охранять закрома родины, распределял закупленное сырье в виде шкур и шерсти, вел торговлю с соседями, вершил суд и расправу… — в общем, был загружен заботами по самую макушку… Зато каждому «соплеменнику» выдавался во владение участок земли, достаточный для пропитания семейства. Вернее, выдавались те самые колышки-палочки, которыми каждый мог отметить себе незанятый участок земли. Если участок истощался, достаточно было вырвать колышки, разыскать новый участок и застолбить уже его.

Охота и выпас овцекоз пока никак не регламентировались. Все земля, свободная от «колышков», считалась общественным достоянием, и каждый мог использовать ее в меру своих талантов и потребностей.

Земледельцы отдавали где-то четверть выращенного в казну, остальное съедали сами. Зато их бесплатно снабжали инструментами… Правда, были какие-то правила… типа — одна мотыга на десять лет или что-то похожее (Осакат, видно, тоже в этом не очень-то разбиралась). Еще землепашцам перепадала доля от торговли со степью… Как правило — шерсть для ткачества, шкуры, кой-какие харчи… но это в случае неурожая.

У работяг на пашнях-огородах, как правило, пахали члены семьи, зато они имели еще неплохой доход от «премий за ударный труд». Ну и почет, уважение и кое-какие политические привилегии в качестве бонуса.

Зато этого почета и уважения были лишены те, кто в силу каких-то обстоятельств лишался своих наделов или не мог с них прокормиться… Они-то и были теми самыми «низшими», вынужденными толочь зерно и выполнять прочие тяжелые и унизительные работы. Большая часть, как я понял, этих «низших» состояла из вдов, не успевших родить или потерявших сыновей. (Заветные колышки передавались исключительно по мужской линии.) Если эта вдова вдруг рожала ребенка, пусть даже и мужского пола, которого вероятный отец не признавал за своего (а такое частенько случалось), тот, скорее всего, тоже был обречен до конца жизни оставаться в «низших». Хотя, конечно, если парень был очень силен и крепок, он мог попасть в личную дружину Царя Царей. Да и красивую девчонку пристраивали без проблем. А вот остальные — чаще всего становились потомственными «низшими»… Еще низшими становились те, кто в силу каких-то причин не мог себя прокормить: лодыри, неудачники, больные и калеки, оставшиеся без детей старики… Как и в случае со мной, о тех, кто не мог содержать себя сам, заботились другие… примерно так же, как и обо мне… Иногда «низшими» становились на время… Например, если был неурожай или еще какое-то стихийное бедствие. Участок смыло водой, завалило лавиной… Короче, если семейство не рассчитывало дожить до следующего урожая на своих запасах, шли на поклон к Мордую, и тот находил им работу в шахте или на подсобных работах. На следующий год, разбив новый участок и дождавшись урожая, семейство восстанавливало себя в правах.

Впрочем, как я понял, Мордую (а все низшие вроде как числились на его содержании) не было особой выгоды закабалять слишком много своих соплеменников. Все-таки их труд был недостаточно производительным, чтобы поиметь с этого хороший барыш. А кормить их приходилось из казенных припасов. Скорее наоборот, чем больше соплеменников будут стоять на своих ногах и платить налоги, вместо того чтобы «сидеть на пособии», тем проще Мордую жить. Потому даже детей «потомственных низших», если они оказывались способными к самостоятельной жизни, он по возможности «восстанавливал» в правах гражданства.

Института индивидуального предпринимательства еще не сложилось, жили коммуной-колхозом, а Мордуй, выходит, был главным коммунаром.

Кабаков, как торгового предприятия, тут тоже пока не существовало. Земледельцы питались трудами рук своих, и продавать что-то на сторону не имело смысла, особых излишков не было. Излишки должны были быть у работяг, которые на работе лопали от щедрот Царя Царей. Плюс имели харчи со своего участка и премии «за ударный труд» от государства. Куда они этот излишек девали — это я не выяснил, поскольку Осакат была не в курсе… Ее это почему-то мало волновало. Думаю, тут наиболее привлекательной стороной была стабильность, если прогоришь на сельском хозяйстве, всегда можно прожить на «трудовые» доходы.

Из всего этого выходило, что Чужак, попавший в эту систему, мог ходить обедать «в гости», живя фактически милостью своих хозяев, либо получать корм от государства в лице Мордуя, фактически признав себя «низшим», либо сдохнуть с голоду. В общем, как я понял, и в мире Гор, как и в мире Степи — чужаку места не было… он был только для своих. Так что это вполне удачно получилось, что мы «породнились» с Осакат.

Предыдущие дней десять прошли в каких-то судорожных хлопотах и сутолоке. Мы готовились к эпическому посольству в гости к родне Осакат, потому я все дни проводил в мастерских, а вечера — на пирах.

В мастерских мы с Ундаем доводили до ума «наше изобретение». Попутно я осваивал навыки первобытной металлургии, изобретал, учился, поучал, давал бессмысленные советы и получал не менее идиотские объяснения, как с помощью духов камни превращаются в металл или воск становится то жидким, то твердым, в общем, отдыхал душою.

На пирах же приходилось скрипеть извилинами, пытаясь проникнуться хитрыми стратегиями Мордуя, разглядеть все его козни, не попасть впросак, а наоборот, поиметь со всего этого какую-нибудь выгоду.

В мастерских кипел энтузиазм. Творчество тут было во многом делом коллективным, и магии смешивались, перемешивались и совмещали друг дружку. В процессе совместной работы я как-то очень быстро перестал быть чужаком, выучил специфический сленг и научился болтать на местном не хуже любого другого работяги. Мы лопали из одного котла, орали друг на дружку в процессе обсуждения деталей и радостно делились тайнами секретных технологий.

На пирах я чувствовал себя Штирлицем в ставке Гитлера. Мордуй откровенно норовил использовать нас с Лга’нхи в своих целях, объегорить, надуть и обвести вокруг пальца. Он постоянно пытался внушать нам, что мы должны говорить во время Великого Посольства, как себя вести и какие мысли «подсказывать» «дорогим родственникам», наивно надеясь обставить все так, будто это целиком наши идеи и слова.

Я поначалу этому сопротивлялся и сокрушал козни супостата. Но потом задумался, какого хрена? Чего я реально хочу добиться, кроме как объегорить жучилу Мордуя? И все более-менее встало на свои места, когда я просто взглянул на происходящее с его точки зрения. Мордуй не был злобным гадом и свинским тираном. Просто его племя попало действительно в колоссальную задницу, и он хватался за любую соломинку, чтобы вытащить его на поверхность. Потому-то, следуя его ценным указаниям, мы и должны были говорить, что все было прекрасно и замечательно. Войска у врага было совсем немного. Зато они были страшно богаты, имели много классных вещиц, удивительных животных и еще много всего ценного. Так что надо было быть редкостным лентяем и самому-себе-врагом, чтобы не прийти и не ограбить их. (Тут он обычно намекал на то, что мы должны показать кое-что из взятой у Пивасика добычи. Особенно кувшинчики и чаши. И я не сомневаюсь, что Осакат будет щеголять по дворцу дедушки в супермоднявой шелковой рубахе, давая всем встречным и поперечным точный адрес склада, «где таких еще много».)

Напрямую врать нам не предлагалось. Хотя арсенал хитростей был не столь уж изыскан и коварен, как казалось самому Мордую. Например, в ответ на вопрос: «Сколько врагов?» — поучал он нас, надо было отвечать: «Мы видели…» «Мы видели один вражеский лагерь в долине». «Мы видели руку верблюжьих всадников в степи». «Мы видели храброе войско Мордуя и его непобедимых воинов с волшебным оружием»…

М-да, волшебное оружие. Ундай, как натура творческая, все эти дни буквально бредил «орлиным копьем», как он прозвал мой протазан за наличие «крылышек». Он говорил о нем много, часто и запойно. Как человек, весьма далекий от использования оружия в реальном деле, но натура увлекающаяся и фанат абстрактных теорий, Ундай слабо представлял себе реальные плюсы и минусы нашего изобретения. А я… — я старательно подставлял старикана, помалкивая на публике и поддакивая втихаря. Поскольку Ундай говорил об «орлином копье» куда чаще, чем я, думаю, большинство племени уже поверило, что это было целиком его изобретение, а я всего лишь шестерил у него на подхвате. И меня это вполне устраивало. После того ажиотажа и истерии, что закрутилась вокруг нашего протазана благодаря болтовне старика, мне меньше всего хотелось оказаться крайним, после того как напуганные появлением огромной вражеской армии люди наконец поймут, что протазан не является панацеей от всех бед и не сокрушает полчища врагов одним своим видом.

Зато я активно пользовался поднятой вокруг «волшебного копья» шумихой, «вне очереди» пропуская его по всем этапам производства и нахальным образом заставив Мордуя спонсировать его изготовление.

С Мордуем мы тоже наконец нашли общий язык. Два прохиндея и хитрована всегда смогут договориться, если перестанут втирать друг другу очки разговорами «о высоком», а еще лучше, найдут лоха для совместного развода. Оно конечно, местная цивилизация и культура еще не дошли до такого уровня, когда уже можно сказать — «ло́жил я на вашу дружбу и любовь, — дайте денег!». Однако даже в красивых и возвышенных выражениях, ни разу не упомянув низкий бренный налик, я сумел дать понять Мордую, что мое лоббирование его интересов имеет свою цену, а пахать задарма на дядю Мордуя я не стану. Он не обиделся, а даже, наоборот, облегченно выдохнул, перестал хитрить и юлить и начал резать правду-матку, объясняя чего хочет и как я могу ему в этом помочь.

Только вот меня все время угнетала мысль, что я безнадежно продешевил. Мордую моя лояльность обошлась всего лишь в несколько килограммов высококачественной бронзы, несколько метров грубой ткани, несколько кусков кожи и пахоты всех его «научных сотрудников» на нас с Лга’нхи. «…Где золото? Где брильянты? Где полкоролевства в придачу к руке принцессы?» — кричала жаба в моей душе, стискивая мне глотку своими склизкими холодными лапами. Но, увы, придумать, что еще можно взять с этих ребят, я так и не смог, так что пришлось довольствоваться малым. Хотя я все же поизвращался и, помимо протазана, сподобился «изобрести» и изготовить для нас по паре массивных перчаток-кастетов. Не то чтобы они действительно были столь уж актуальны для нас. Просто грех было не воспользоваться возможностью и не воплотить в жизнь несколько бредовых идей.

Перчатка шилась из хорошо обработанной кожи, толстой и грубой снаружи и тонкой и гибкой со стороны ладони. И напоминала она скорее чулок с пятью дырками, поскольку четыре пальца фактически прикрывались только до нижней фаланги, а большой так и вообще был полностью свободен. Зато это позволяло плотно держать древко копья рукой с надетой на нее перчаткой.

Появлению этого девайса предшествовала моя попытка чему-то научиться в плане отмахивания дрыном от супостатов. С этой целью я отозвал как-то Лга’нхи в сторону и попросил «показать пару фишек». Он мне показал… Лга’нхи был умным малым, потому многого от меня не ждал. Основной прием, которому он меня обучил, долбануть палкой по рукам противника, держащего копье. А уж после, обезоружив врага, добивать его со всей возможной жестокостью и сдирать скальп. Получив раз пять-десять по пальцам, я задумался о какой-нибудь защите своих тонких нежных ручек, а потом мысль моя внезапно рванула дальше…

Перчатка тянулась почти до самого локтя. Ее бронзовая часть состояла из трех деталей-пластин. Первая, самая большая, обхватывала предплечье. Сверху тыльную сторону кисти закрывала вторая бронзовая пластина-щиток, а нижнюю фалангу пальцев — третья, с почти пятисантиметровыми шипами. Увидев меня первый раз с этим изобретением, Лга’нхи лишь посмеялся… потом задумался, когда я со всей дури врезал перчаткой по какой-то деревяшке. Врезал и пожалел, почувствовав силу отдачи. Но мой приятель впечатлился и попробовал напялить мою перчатку на свою кувалду… Через пару дней он получил собственную пару, назвал ее «лапой тигра» и стал реально опасен для окружающих, поскольку ему не терпелось на ком-нибудь ее испытать. По крайней мере, я, видя дурной огонек в глазах приятеля, предпочел держаться от него подальше. Лга’нхи мог убить меня и голым кулаком. Подставляться еще и под пятисантиметровые шипы, даже ради «попробовать», не было ни малейшего желания.

Воинов Мордуя перчатка тоже заинтересовала. Воины вообще как дети — их любая новая игрушка интересует. По крайней мере, на первое испытание моего протазана пришла целая толпа здоровенных накачанных парней со шрамами на теле и оружием в руках.

Протазан был готов только на восьмой день. Ведь просто отлить наконечник было мало. Надо было еще изготовить древко, отлить подток и собрать все это вместе.

Технические характеристики я подгонял под себя. Потому длина древка была чуть меньше двух метров. Даже мои слабые руки вполне управлялись с таким размерчиком, не путаясь в длинном древке, зато могли нанести сокрушающий удар тяжелым наконечником, который уравновешивал не менее массивный, заостренный подток. В общем, штука получилась тяжеловатой, и подчас появлялось ощущение, что я махаю лопатой, а не строго технологичной вундервафлей. Но восторженные глаза почитателей моего «волшебного копья», чьи хозяева по большей части сами приняли немалое участие в его изготовлении, не позволили обрушиться на свежеиспеченное оружие с сокрушающей критикой. Вместо этого я вылил на толпу поток восхвалений и благодарности.

Протазан сразу пошел по воинским рукам и был принят в целом положительно. Ребята с ходу оценили некоторые новшества в тактике и стратегии, которые я как воин-теоретик им поведал. Так что возможность зацепить противника багром или поймать оружие врага в перекрестье «крыльев» была воспринята очень положительно и немедленно опробована на практике. Эти гады точно бы сломали мне инструмент в процессе испытаний, но, к счастью, я вовремя подсуетился подсунуть им второй экземпляр.

Первый вариант отливки забраковал Миотой, Великий Шаман, умеющий превращать камни в металл. Уж не знаю, что там ему не понравилось, но он долго орал на своих учеников и даже врезал по морде старшему. Я тоже чуть не получил по морде, когда попытался воспрепятствовать его попытке немедленно расплавить бракованную поделку. Но, да здравствует прогрессивное разделение человеческого труда! В отличие от нашего племенного шамана-обдолбыша-на-все-руки-мастера, Миотой уже не был воином, и я успел увернуться от его кулака. И даже зарычать в ответ.

Миотой как-то быстро остыл и вроде даже попытался извиниться. Видно, моя шрамированная рожа и увешанный оружием пояс, со свеженашитыми скальпами (тетки Осакат постарались), пробудили в нем все хорошее, что было в его душе, в том числе и вежливость. Он быстро залопотал, объясняя, что не так и почему это нехорошо. Что «не так и не хорошо», я толком не понял. Зато, побеседовав с коллегой-шаманом, вдруг совершенно случайно узнал главную тайну черных камней в частности и царства Олидики в целом. Из черных камней выплавляли олово — необходимую добавку для производства бронзы. Во всех других краях этой руды либо не было вообще, либо она была плохого качества или залегала слишком глубоко.

И тут, честно говоря, я опять понял, что вляпался. Как назло, как раз предыдущим вечером, на очередном банкете, я поведал Мордую свое видение событий с точки зрения моих личных агентов в мире духов. Без тени сомнения, я сообщил Царю Царей, что вражеское войско тут надолго не задержится.

Говорил уверенно и с апломбом. Поскольку даже самому тупому духу было понятно, что такая масса людей и животных, как войско верблюжатников, быстро сожрет все запасы травы и харчей в округе и, чтобы не дохнуть с голоду, будет вынуждена двигаться дальше. Увы, раньше-то я был уверен, что ничего особо привлекательного тут для вражеской армии нет. Так что мои приятели, верблюжатники, пограбят вволю доступные деревеньки, приберут к рукам все, до чего смогут дотянуться, и двинутся дальше.

А вот теперь я в этом уже не был так уверен. Ибо знание, что такое война за ресурсы во имя гуманизма и справедливости (ведь это так несправедливо, когда у кого-то есть, а у тебя нет), я принес из своего мира как единственно достойный повод для войны.

Что бывает с синоптиками, выдавшими неправильный прогноз? — их все привычно ненавидят и проклинают. Что бывает с шаманами, облажавшимися в своих предсказаниях? Узнавать этого не хотелось, но на пряники и халявное пиво я не рассчитывал.

И хотя, с одной стороны, да и хрен бы с этим прогнозом, к тому времени, когда он не сбудется, я уже, наверное, буду далеко. Но с другой — за это время в Олидике у меня появилось много приятелей, и подставлять их не хотелось. Да и с Мордуем лучше было поддерживать хорошие отношения, поскольку путь мой лежал на восток, земля, как известно, круглая, волшебных амулетов не бывает, а энтузиазм моего спутника Лга’нхи не знает границ… так что вполне возможно мы еще придем сюда же, обогнув земной шарик.

Пришлось снова идти к Мордую и менять показания. Но сначала придумать, как преподнести это известие без потерь в репутации и с максимальной выгодой для себя.

Увы, в благодарность за «богатые подарки» пришлось предложить дорогому другу и покровителю Мордую особо продвинутое гадание на внутренностях овцекозы. Самой крупной и жирной в стаде Мордуя. А иначе никак — духи, прозревающие столь глубоко в будущее, прошлое и настоящее, какой-нибудь курицей или сусликом удовольствоваться не могли.

Кто сказал — «легкие деньги»? Да я за эти несчастные полсотни килограммов мяса и костей пахал как раб на галерах! Думаете, достаточно просто брезгливо потыкать палочкой в вываленные кишки и озвучить диагноз? Я и сам так думал… Пока не увидел лица высокого собрания, собравшегося присутствовать на допросе кишок. Помимо Мордуя, тут были и Ундай с Миотоем, и их коллега по медицинской части, чье имя я не запомнил, и еще трое сановников, облеченных высоким доверием, вроде главного казначея и министров сельского хозяйства и обороны, а на заднем плане толпилась еще какая-то абсолютно незнакомая мне публика, пришедшая, видимо, тупо поглазеть. Так что пришлось импровизировать, и прежде чем я вспорол брюхо овце, не меньше полчаса радовать «изумленную публику» всеми, наспех вспомненными шлягерами от «Катюши» до «Джага-джага». Половина слов безвозвратно покинула мою память, унесенная ветром времени в моей голове. Но я смело заполнял лакуны сакральным «ля-ля-ля», как всем известно, повергающим в ужас злых духов. Впрочем, злых духов в округе и так, думаю, было немного, поскольку недостатки музыкального слуха и ущербность вокальной техники я заменял громкостью и пронзительностью воплей, от которых бы даже сатану или продюсера поп-звезд стошнило, что там говорить о каких-то почти безвредных злых духах?

Собственно говоря, пение с недавних пор стало моей главной шаманской фишкой. И я даже не сам это придумал. Просто привычно напевал во время работы. Ну, люблю я напевать во время работы. Привычка у меня такая. И вот во время одного мозгового штурма по поводу формы подтока кто-то из подмастерьев и предложил мне попеть. Я сначала решил, издевается, гад! И попытался испепелить его гневным взглядом. Но в ответ гад и прочие товарищи посмотрели на меня со всей возможной серьезностью. Они искренне верили, что это поможет. И я вдруг прозрел — это фишка!

Так что я орал и блажил дурным голосом, пока не охрип. Думаю, после этого несчастная овцекоза, подвергнутая пытке пением, и сама была готова броситься на нож, не спутай я ей предварительно ноги. Клянусь, когда я резал ей глотку, в ее глазах сияли искорки облегчения и благодарности. Впрочем, долго заглядывать в очи зверушке времени не было; я вскрыл ей брюхо, вывалил кишки на землю и передал тушку Осакат для дальнейшей утилизации. Дабы отвлечь внимание публики от умыкания тушки, я, громко завывая хриплым голосом «Ах, облака — белогривые лошадки», изобразил вокруг кучи воняющих кишок несколько па брейк-данса, которые когда-то освоил, в надежде блеснуть на школьной дискотеке.

Да… Там я не блеснул, а вот ту-у-ут!!! Клянусь, я видел, как в задних рядах кто-то перекрестился, видя корчи и судороги, сопровождающие мое глубокое проникновение в мир духов. Ну а потом я вещал… Вещал по принципу, может быть, да, а может быть, нет. Может, супостаты и уйдут. А может быть, и нет. Если знают про олово, то нет, а не знают, то да. Вспоминая старого шамана-обдолбыша, Нра’тху и его рассуждения по поводу своих глючных видений, я понял, что любая простейшая мысль может показаться пророческой и невероятной, если ее обставить соответствующим антуражем и заплести в немыслимые кружева, сделав абсолютно непонятной. Потому про эти свои «нет-да» вещал не менее получаса, пока сам не запутался окончательно. Тогда я просто свалился на землю и прикинулся ветошью… Народ еще некоторое время с почтением смотрел на мою валяющуюся тушку, изможденную битвой с духами, после чего поспешно разошелся по домам. Я повалялся еще минут пятнадцать, после чего слабым голосом потребовал еды.

Что может быть лучше, чем нежная, еще теплая козья печень, слегка обугленная снаружи и истекающая кровью изнутри? Соль, кетчуп, майонез? Не надо. Ничто не заменит приправу под названием «чувство глубокого удовлетворения от удачно проведенного мошенничества»!

Но в любом раю есть свой дьявол. Нашего зовут Осакат.

— Так ты думаешь, Дебил, что верблюжатники не уйдут отсюда, пока на захватят нашу Гору?

— Если… ням-ням, знают про ваши черные, хрум-хрум… камни. То тогда, чавк-чавк, могут и не уйти…

— Но что же нам тогда делать?

Сволочь. Редкостная сволочь эта Осакат. Вылупила на меня эти свои глазенки и ручки так сложила умоляюще… Весь аппетит отбила…

— Царь Царей Мордуй — великий Царь Царей! — привычно свалил я ответственность на начальство. — Он придумает, как победить врагов!

Но глазенки недоверчиво смотрят на меня и чего-то требуют, отбивая аппетит и убивая радость… Да. Это я тут странник, пришел, наврал с три короба и слинял куда подальше. А для Осакат тут родина. И пока я развлекаюсь в мастерских, она, как и все племя, мучительно думает, чего они будут жрать следующей зимой, если их всех не убьют этим летом.

— Ладно. Я поговорю с духами и что-нибудь придумаю, — пришлось пообещать своей мучительнице, тяжко вздохнув.

— Надо взять их человека и спросить… — раздался голос из помойки, когда туда влетел кирпич… В смысле, произнес Лга’нхи, проглотив очередной кусок козлятины. К моему, надо сказать, немалому изумлению, поскольку обычно он в подобные рассуждения не вдавался и хитрых планов не строил.

— Спросили уже один раз… — ответил я на это, передернувшись при воспоминании о своей эпопее с Пивасиком.

— Я возьму их человека, а ты спросишь, — спокойно так предлагает Лга’нхи, всем своим видом показывая, кто тут вояка, а кто болтун.

Ага. Не хватало еще эту дылдину опасности подвергать. Будто тут своих вояк мало. Их племя — им и головы подставлять. Только попробуй этой универсальной затычке на все бочки такое сказать. Как же это можно — его подвиг кому-то другому отдать!

— Надо поговорить с Царем Царей, — нашелся я. — А то он может обидеться. Такие вещи должны делать его воины!

— Да. Ты прав. Надо пойти к Царю Царей и сказать ему.

— Завтра с утра и сходим. А то сейчас он уже спит небось…

— Он еще не спит.

— Откуда ты знаешь?

— Слышно.

Да. Даже я слышал, что на заднем дворе Царя Царей, на ставшей уже очень хорошо знакомой веранде идет очередной совет-пьянка. Или пьянка-совет. В первом случае «политическая элита» Олидики советовалась, делая вид, что пьет. А во втором — бухала, делая вид, что советуется. И подчас отличить один вариант от другого можно было только на следующее утро, измерив степень похмелья. А мне, честно сказать, состояние утреннего отвращения к жизни уже порядком осточертело. Но отказаться от выпивки на пирах, означало обидеть хозяина. Мне на это сразу прозрачно намекнули, едва я попытался пропустить очередной круг. И даже отобрав чашу, выдали здоровенный рог, который пришлось осушать полностью с одного раза… Все это было, конечно, преподнесено как шутка и застольная традиция, но я тонкий намек уловил… Короче, решение о том, в каком виде от него уползут гости, полностью оставалось за Мордуем. Захочет, подаст жиденький морсик, а захочет, какую-то суровую хрень, в которую, как мне кажется, они еще и какую-то наркоту пихают, судя по глючным сновидениям.

Собственно говоря, поэтому я последние дни старался приходить к Мордую по утрам и решать вопросы в деловой обстановке, а не в суровых условиях дружеской пьянки. Но Лга’нхи приспичило идти прямо сейчас.

Пришли… Мы тут уже были завсегдатаями и особого приглашения могли не ждать. Да тут, как я понял, пока все еще было достаточно демократичным, и даже последний крестьянин мог завалиться во дворец Царя Царей, чтобы решить вопрос о новой мотыге или покупке стада овцекоз, не ожидая приемных дней и даже не испрашивая аудиенции за месяц.

Судя по рожам присутствующих, сегодня все-таки был совет-пьянка. Поскольку особого веселья не наблюдалось. Мое пророчество обломало немало надежд и создало множество проблем, поэтому Мордуй попридержал свою забористую дрянь, и аксакалы бухали слабенький «пивной напиток».

Я скромненько прикидывался ветошью, пока Лга’нхи озвучивал свою идею. Концепция взятия языка и допроса пленных показалась присутствующим довольно новой и оригинальной. Что, в общем-то, странно. Мне-то казалось, что местная производственная культура уже вполне созрела для рабского труда. Но, видно, пока еще избыток урожая, выращенного и собранного одним человеком, был недостаточно большим и стабильным, что делало рабство нерентабельным. А на «производстве» трудились сплошь шаманы и уважаемые люди, полные знаний и удивительных секретов, к которым раба подпускать нельзя.

Тут я уже не выдержал, влез в разговор и поспрашивал о банальных вещах, после чего в глазах многих появилась тень догадки, откуда взялось мое прозвище «Дебил». А расспрашивал я своих собеседников о том, как тут они воюют и как живут мирной жизнью.

М-да, как мне объяснили, пленных тут брали. За пленного вояку можно было получить немалый выкуп. Поскольку вояки и сами были люди не бедные, да и их босс, сиречь Царь Царей, обязан был выкупать своих ребят за казенный счет. В ожидании выкупа пленного сажали за свой стол, брали с собой на охоту, поили пивом на пирах, похваляясь друг перед дружкой своей силой и храбростью. А тот, в качестве ответной услуги, вместе с хозяином пахал на полях или пас овец.

В общем, как я понял, местные царства уже давно поделили все, что можно было поделить. Войны с целью захвата чужих ресурсов так же нерентабельны, как и рабство. Противнику достаточно было запереться в крепостях, куда свозились все припасы и ценные вещи, и они становились неуязвимы, поскольку штурм крепости, пусть даже такой убогой, как наша, приводил к слишком большим потерям нападающей стороны, которые царство позволить себе не могло. А в случае серьезной угрозы падения крепости запасы харчей уничтожались и враг оставался ни с чем.

Да и долгая осада вражеской крепости была невозможна по экономическим причинам. Ведь вояки тоже были землепашцами и тоже обеспечивали пропитание себе и своим семьям пахотой на участках, получая за службу лишь дополнительный паек, а главное — более высокий статус. Так что, когда захватчики не давали работать на полях другим, они не работали на них и сами, и голод им был обеспечен так же, как и обороняющимся.

Поэтому воевали тут больше ради куража и поддержки спортивной формы, ну и чтобы показать соседям, что зубы у нас еще имеются, и с нами проще дружить, чем воевать. Потому, как дай Мордуй повод своим друзьям-соседям заподозрить себя в слабости, такой лакомый кусочек, как гора, полная оловянной руды, быстро перейдет в чужие руки. Вообще, как я понял, залог мира и стабильности Олидики заключался в дополнительном гешефте от торговли со степью и оловом — с соседними племенами-царствами, позволяющей Царю Царей Мордую содержать более мощную, а главное, тренированную армию, чем у соседей. Но приход верблюжатников серьезно повлиял на эти политические расклады, и что будет после того как… и если Мордуй отобьется от нашествия, можно было только догадываться.

А пока еще соседние племена жили достаточно мирно. Обменивались товарами и невестами на осенних ярмарках. Захаживали друг к дружке в гости. Потому как у каждого гражданина Олидики «в забугорье» была родня, приятели и торговые партнеры. Что оказывало существенное влияние на характер местных боевых действий.

Со степняками войн уже не вели черт знает сколько времени. И горским, и степным племенам торговать друг с дружкой было выгоднее, чем драться. Конечно, можно было бы вырезать и обворовать какое-нибудь стойбище в степи или поселок в горах. Но это надолго бы прекратило поставки бронзы в степь или шерсти и мяса в горы… Так что смысла в подобных разборках не было никакого. Степные воины никогда надолго не отлучались от стада, они должны были охранять источник благополучия племени. А чтобы ограбить поселок горских ребят, пришлось бы бросать своих кормильцев на произвол судьбы. Да и мужиков в одном поселке жило обычно побольше, чем воинов в роду, и сидели они за оградами, так что риск нарваться на неприятности был больше, чем возможная добыча. А объединяться с другим племенем ради совместного грабежа?.. Проще напасть на соседей, заработав Славу и почистив жизненное пространство от конкурентов.

Горцам также не было смысла связываться со степняками. Много в их убогих стойбищах не возьмешь. А шерсть, шкуры и прочие товары проще обменять, чем отвоевывать. Тем более что славы в битвах со степняками особой не сыщешь. Ведь степняки не умеют биться «по правилам».

Я вообще прибалдел, когда узнал про эти Правила! Короче, если у двух Царств возникал конфликт, Цари Царей посылали к противнику переговорщиков, которые и договаривались о месте и времени… Пришедшие на стрелку армии выстраивались в боевой порядок, любезно дожидались, когда противники сделают то же самое, и начинали махач, по результатам которого и разрешались территориальные споры, политические разногласия и религиозные конфликты. Зачастую вся драка ограничивалась серией поединков. Но даже в случае, если разборка переходила в стадию всеобщего мордобоя, он также шел по четким правилам. Что-то вроде стенки на стенку, только с применением копий, кинжалов, топоров и чеканов. Прорвать вражеский строй — дело благородное и почетное, но вот засадные полки, обходы с флангов, концентрация сил на определенном участке, щипки, плевки и щекотка — это все для трусов и слабаков! Мужчины дерутся морда к морде, без всяких там бабьих хитростей и уловок. Короче, первобытная наивная честность и рыцарское Средневековье. Ни тебе ударов в спину, ни засад, ни секретных ловушек в стиле Рембы. Все чинно и благородно, едва ли не реверансы друг дружке отвешивают, перед тем как проломить голову… Так что захватывать пленного, дабы вызнать планы вражеского командования, нет никакого смысла, ибо вражеское командование и так сообщает их заранее. Позорище сплошное. Было бы времени побольше, отлил бы им из бронзы футбольный мяч, и пусть детишки резвятся, не позоря светлое имя рейнджеров-спецназовцев.

Да. Первобытное время тянется долго… Такой порядок может поддерживаться столетиями. Столетиями все будут носить одинаковую одежду, воевать тем же оружием по тем же правилам. Пока в один прекрасный, или, скорее, ужасный, миг не появятся те, кто живет по правилам другим. Верблюжатники обрушивались на врага всей мощью, без предварительного звонка и куртуазного приглашения повоевать. Они резали и грабили, не думая о последующих отношениях и о том, как они выглядят в глазах соседей. У них не было родни в разграбляемом царстве, и они не выращивали хлеб сами. В глазах местных они были демоны, нечеловеческие существа, не знающие обычаев и не умеющие говорить. Как таких допрашивать?

Ну ясен хрень, — я тут главный лингвист-теоретик. Помимо горского, знающий еще и степной, русский и с полсотни английских слов, которые мои разнесчастные учителя все-таки смогли вбить в мою голову. А еще я большой специалист по общению с духами и демонами. Так что вскоре все взоры устремились на меня. Фигушки вам. Я через пару дней ухожу в дальний поход. Вы же сами, братцы, оторвали башку гусю, разбрызгав его кровь на гадальные камни, и определили самое подходящее время похода. Так неужто кровь этой благородной птицы прольется понапрасну? Потому вся моя вам насущная помощь сведется к озвучиванию народной мудрости — срать захочешь — штаны снимешь! — произнесенной наспех, без раздумий о последствиях. Вернее, раздумья были, но лишь о том, чем грозит мне очередная кружка пива.

Однако мудрость была принята без обиды и подвергнута мозговому штурму и подробному анализу силами местных аналитиков и величайших умов современности. Что дало неожиданный результат. Оказалось, что таки да! Если захочешь, действительно снимешь, потому как иначе обосрешься! Потому как ежели уж очень приспичит, то никакие штаны не смогут стать преградой для… короче, не смогут. Так что скрытая в этом изречении мудрость была извлечена наружу и сделан вывод — ежели пленного действительно надо разговорить, его разговорят.

Я посоветовал начать с языка жестов, подбадривающих пинков и освоения простейших слов. А когда словарный запас будет достаточно велик, прибегнуть к дыбе, кнуту и раскаленному железу. По крайней мере, в таком порядке. Потому что прибегать к пыткам до того, как пленный будет в состоянии объясниться, явно преждевременно.

Со мной согласились. Только сначала, по их мнению, надо бы… И тут пошло долгое обсуждение мер, которые надо предпринять к пленнику, дабы уберечься от дурного глаза, колдовства, демонов-паразитов, порчи продуктов и падежа скотины. Так что, чувствую, бедолага, если выдержит все эти процедуры, не то что на горском, на латыни и древнегреческом будет шпарить лучше, чем на родном, и к помощи дыбы и раскаленного железа прибегать не придется.

Произошло это на четвертый день нашего путешествия. Первые пару дней наш отряд шел как-то ни шатко ни валко. Мы притирались друг к дружке и привыкали к суровым будням походной жизни, привыкая к ежедневным дальним переходам и осваиваясь с ночевками у костра под открытым небом. В отличие от степняков, для которых вечное путешествие было нормой жизни, горцы все-таки были больше домоседами. Больше, чем степняки, но явно тоже не новички в деле перемещения с места на место. Как я понял, набранные носильщики вообще были в этом деле профи. Они знали дороги, умели быстро забраться по, казалось бы, неподъемной круче и затащить туда свои тюки. Другое дело, что шли они достаточно неторопливо, явно распределяя силы на все путешествие. Так что нашим нетерпеливым воякам пришлось подстраиваться под темп движения нагруженных подарками носильщиков, старика Ортая и Осакат с подружкой. А нам с Лга’нхи (особенно ему) снова приспосабливаться к горам и скоростям горских ребят… Так что поначалу было довольно много ругани, суеты и толкотни.

Потом как-то все пообтесалось, притерлось, все усвоили свои роли и начали играть их безупречно. Мсой больше не пытался подгонять носильщиков, Ортай — командовать Мсоем или Лга’нхи, а мой приятель перестал изображать из себя пастушью собаку при стаде овец. Потому-то мы с Ортаем на четвертом дне путешествия и смогли позволить себе вести неспешную беседу о возвышенном, вместо того чтобы, высунув языки, бегать из головы в хвост нашей колонны, отдавая ненужные распоряжения и выкрикивая бессмысленные советы.

И тут появились они. Отряд верблюжатников. Как они забрались в эту долину? Вопрос, который навсегда останется тайной. Может, это были разведчики, может, фуражиры, может, просто заблудились ребята… Но кто-то из наших (кто именно, так и не выяснилось) услышал непривычную поступь верблюда по камням и дал сигнал опасности. Мы как раз шли вдоль неширокой долины, и место для «кавалеристской» атаки было почти идеальным. Ровное место, ни укрытий, ни защиты в виде кустов или груд камней… К счастью, всадников в том отряде было всего трое, а с ними еще десяток вояк, выглядящих не столь круто, как одетые в броню и сидящие на здоровенных тварях всадники, но тоже вполне воинственно.

Наши успели выстроиться в цепь. И даже издать несколько воинственных воплей. Верблюжатники тоже пропели что-то воинственное, пришпорили (или как там у верблюдов) своих зверюг и ринулись в бой. За ними, побросав поклажу, рванули пехотинцы.

Что и говорить, с всадниками горцы воевать не умели. Да и степняки тоже. Никто тут не знал, как противостоять возвышающемуся над тобой метра на три воину, несущемуся на тебя на быстроногом животном. Ни тебе плотного строя, ни выставленной вперед расчески копий… Горские вояки и кое-кто из пришедших им на помощь носильщиков встали довольно широкой линией, явно ожидая от врагов свершения каких-то ритуалов, вызовов на поединки и прочее. Вместо этого верблюжатники просто промчались сквозь эту хилую шеренгу, смяв ее в трех местах и расшвыряв противников, словно кегли. Потом двое на флангах развернулись для того, чтобы помочь своей пехоте добивать врага с тыла, а тот, что двигался по центру, ломанул к одиноко стоящей группе женщин, стариков и дебилов.

Наверное бы, горским ребятам точно бы сегодня не поздоровилось, если бы не Лга’нхи и опытный вояка Мсой. Лга’нхи было не привыкать иметь дело с крупными животными, и напугать его каким-то там верблюдом было невозможно. Да и высокими скоростями удивить того, кто охотился на диких лошадей с одним копьем, тоже было непросто. Зато громадный рост, сила, скорость и боевые навыки давали ему огромное преимущество перед пехотой верблюжатников. Стоял он где-то с самого края шеренги. Так что первая верблюжья атака проскочила мимо него. Да он особенно и не ждал подхода врага, а сам, выскочив вперед, набросился на подбежавшую пехоту. Его яростная атака сбила вражеский напор, позволив ребятам Мсоя очухаться и приготовиться к драке. Лично мне, стоящему в отдалении и судорожно натягивающему боевую перчатку, показалось, что он чуть ли не с ходу уполовинил вражескую пехоту. А если я и ошибался, то не намного.

На другом фланге орудовал Мсой. Он единственный, кто не растерялся во время «кавалерийского прорыва» сквозь свое войско. И, насколько я успел заметить, связал одного из верблюжьих всадников поединком, не позволяя ему давить свое войско с фланга.

Я еще затягивал ремешки на перчатке, воткнув протазан перед собой подтоком в землю, когда страшная тварюга сшибла стоявших впереди воинов Мсоя и, перепрыгнув (как мне показалось) два десятка метров, что были между нами, одним прыжком внезапно очутилась возле меня. На мое счастье, таранного копейного удара тут пока не использовали. Да и как я понял позднее, верблюд к такому приспособлен не был, потому как всадник сидел в седле, как на табуреточке, закинув ноги на шею своей зверюге. Какого хрена этот придурок напал на меня? Черт его знает. Может, решил, что я тут, позади строя, единственный стоящий воин, благодаря протазану в руке и поясу с оружием? Может, я просто стоял у него на пути к добыче? Но так или иначе, этот гад попытался меня заколоть. С перепугу я отбил удар перчаткой. Поставил, можно сказать, классический каратешный блок… при этом задев протазан и смахнув его на землю. Так что следующим естественным движением было присесть и подобрать оружие, благодаря чему резкий удар сверху вниз, которого я даже не заметил, не пришпилил меня к земле, а лишь вскользь ободрал спину.

Затем как-то так получилось, что верблюд оказался у меня за спиной… Я плохо помню, то ли это я прыгнул, как лягушка, вперед, то ли это он проскочил мимо меня на своих длинных ногах. Но так или иначе, к тому времени, когда верблюжатник развернул свою скотину и снова попер на меня, я уже стоял в почти полной боеготовности, выставив свое оружие ему навстречу и бесстрашно дрожа… будем думать, от ярости. И у нас началось фехтование… Сволочь тыкал в меня своим трехметровым копьем, рубил и пытался теснить верблюдом. Верблюд, на удивление, оказался очень маневренной скотиной, ловко двигаясь не только вперед, но и вбок, и назад, подчиняясь командам и едва заметным касаниям чего-то вроде хлыста.

Вся моя стратегия… все, что я помнил, надо ударить по руке, держащей вражеское оружие. Попасть по руке не получалось, поскольку оружие мое было явно коротковато. Но направленные на меня удары я как-то пока отбивал. Зато вот верблюд меня сильно доставал. Ему хватало сделать вроде бы небольшой шажок, чтобы преодолеть дистанцию в метр-полтора, подставив меня под удар копья, либо норовя сшибить своей вонючей тушей… Раз-два я это стерпел… поскольку успевал отпрыгнуть. А в третий раз, понимая, что не успеваю, сдуру влепил ему кулаком в бок. Ему, конечно, мой удар был что слону дробина… если бы на моей руке не было перчатки с пятисантиметровыми шипами. Так что скотина взбрыкнула. Вечно угрожающее мне копье взмыло куда-то в сторону, а я, умудрившись зацепить крюком своего протазана отворот халата противника, сдернул его на землю. Упал мой враг неудачно. Кажется, у него даже что-то хрустнуло. Впрочем, в следующий миг хрустнули позвонки на его шее в том самом месте, по которому я рубанул своим «крылатым копьем».

Черт! Меня всего трясло от переполнившего кровь адреналина, ноги подкашивались, и, кажется, за весь бой я ни разу не вздохнул, не выдохнул… Но особо истошный вопль, раздавшийся в стороне, принес весть о том, что битва-то еще не кончилась. Впереди, там, где когда-то стояла шеренга наших бойцов, все еще дрались. Пришлось бежать на помощь…

Спустя примерно сутки после тщательного допроса Ортая, я узнал, что верблюжатники, которых мы переняли, похоже, заходили в Иратуг и успели тут малость набедокурить. Потому-то нас и приняли без особой любезности, увидав в нашем караване зверя-демона и загадочных незнакомцев. А факт присутствия граждан Олидики в компании злобного верблюда и пары чужеземцев лишь разжег подозрения местных, что это Мордуй и навел на них лиходеев и душегубов.

Хитрый Ортай лихо перевел стрелки на нас — простодушных обитателей Степи, к тому же обеспечив себе беспроблемный проход через данную территорию. Ибо не таков, видно, местный пахан, чтобы позволить какому-то там Мордую перещеголять его в деле помощи дуракам, Ищущим Великие Амулеты. Ничего хорошего я от всего этого не ждал!

Да. Окончание боя не было похоже на окончание спортивных матчей. Хотя, кто знает, я особым спортсменом не был. Но тем не менее мне всегда казалось, что в раздевалке победителей должна царить радость и восторг. Увы, в нашей раздевалке царили лишь тревоги и опасения.

И сбываться они начали куда быстрее, чем можно было ожидать. К нам никто не подошел. Это бы и ладно. Но до самого вечера никто не принес к нашему домишку ни плошки каши, ни кувшина пива. А так не поступали даже с пленными.

Посовещавшись ночью, мы приняли решение: утром валить отсюда побыстрее. Проблема была лишь в том, что Лга’нхи был очень плох. На его теле было не меньше четырех серьезных порезов и еще с десяток царапин, которые, я уверен, в моем мире потребовали бы хирургического вмешательства и серьезного врачебного ухода. Тут же мы обошлись котелком кипяченой воды, бронзовой иглой, нитками, тряпками и горькой травкой.

Я с самого начала требовал, чтобы он сел на верблюда и ехал бы на нем. Но эта дубина уперся и вышел из поселка на своих ногах, гордо взирая на окружающих. Лишь когда поселок скрылся из глаз, он перестал кобениться и проквакал что-то верблюду, уговорив его улечься. Неловко вскарабкался на это чудовище… а потом чуть не слетел с него, когда верблюд поднялся. Оказалось, что он это делает весьма неравномерно, вскидывая зад, так что с непривычки можно отправиться в полет.

Вот только не знаю, был ли нанесен удар гордости Лга’нхи, когда Мсой коротко поведал нам, что нас преследует отряд воинов Иратуга… а следовательно, они видят, что грозный победитель их чемпиона едва держится на ногах.

Впрочем, легко понять, что нам было не до гордости Лга’нхи. С одной стороны, и Мсой, и Ортай уверяли, что даже такая скотина, как Виксай, не осмелится нарушить законы гостеприимства и напасть на гостей. А с другой стороны, Виксай лишился не только брата, но и своего самого мощного аргумента в разборках с соседями. Теперь, узнав, что Анаксая больше нет, очень многие соседи захотят поквитаться с ним за прошлые грешки. А нехорошие предчувствия в виду таких перспектив могут заставить забыть о правилах приличия даже более благоразумного человека, чем Виксай.

В полдень мы подошли к колодцу. Мсой сказал, что тут всегда устраиваются передохнуть, поскольку до следующего колодца топать до самого вечера. В колодце плавали трупы овцекоз. Судя по виду, их сбросили туда еще ночью.

Дедушка Леокай, любимый дедушка нашей боевой подруги и названой сестры Осакат. Почему-то каждый раз, когда я слышал про этого «дедушку», мне представлялся этакий рекламный Санта-Клаус. Не Дед Мороз, который все-таки в молодости был грозным языческим божеством, а этакое рафинированное исчадие рекламной доброты и благодушия, порожденное неистребимой любовью к денежным знакам, вырученным за жидкость для чистки унитазов. (Ежели кто не догадывается, это я в кока-колкин огород камешком швырнулся.) Суровая реальность раздавила этот образ, как многотонный асфальтовый каток хрустальную рюмочку.

И вот на нас снова пахнуло степью. Вкус ветра был не очень привычным. Даже я явственно чувствовал привкус соленой влаги и запахи йода, приносимые южным ветром. Зато это была степь, и мой приятель Лга’нхи просто-таки расцвел, будто подснежник в марте. На радостях он даже припустился нарезать круги вокруг нашего каравана, будто бы мы были старшими братьями, а он — нашим пастухом. Я орал на него и требовал поберечь ногу, а это двухметровое дитяти вызывало меня и всех остальных играть с ним в салочки и носиться наперегонки. — …Иди ты на хрен, — я за тобой, даже за хромым, не угонюсь. Хотя… — внезапно почувствовал, что собственные ноги желают припуститься по степи ровной рысью… — вот оно, тлетворное влияние дикарской жизни.

Впрочем, очень скоро ногам нашлась работа. Мы с Лга’нхи вызвались идти на разведку. Поскольку возле основных путей еще могли стоять верблюжатники, отряд наш прошел какими-то обходными тропами, и теперь нам придется переть по целине, без всяких троп и дорог. Что для нас с Лга’нхи было делом привычным, потому мы (он) и вызвались идти на северо-восток, туда, где лежали привычные дороги, чтобы посмотреть, что там нонче верблюжатники вытворяют. С нами вызвался идти заместитель командира отряда воинов — еще довольно молодой парень по имени Ревмал, и жертва шила в заднице — Витек. Я, конечно, согласился. Во-первых, они будут задавать скорость, так что мне не придется выбиваться из сил, гонясь за своим быстроногим, но туповатым Вождем, а во-вторых, в случае чего, как говорится, «Мне не обязательно бежать быстрее медведя, достаточно бежать быстрее тебя». — (Шутка)… (почти)… (Все равно Лга’нхи в драку полезет, а я за ним…) (А жаль.)

Увы, к моему сожалению, Ревмал тоже оказался неплохим бегуном. Нет, конечно, со степняком ему было не сравниться. Но вот со мной он бежал вполне на равных. Витек тоже от нас сильно не отставал. Недостаток навыков в беге компенсировался у него молодостью и «пришпоривающим» эффектом, которое оказывало шило в заднице. Так что уже через пару дней мы вышли к дороге… А уже к обеду нашли очередной лагерь верблюжатников. Для Ревмала это был повод вернуться назад — все пропало, путь закрыт! Но я настоял на более детальном обследовании местности. Мы разделились и обошли лагерь по большому кругу… Как я и подозревал — других лагерей в округе не было. А язык Лга’нхи оказался таким же быстрым, как и его ноги, так что насчет пленника первым высказался он. Видать, ему не терпелось влипнуть в очередные неприятности. Вот только мои планы были несколько иными.

Не в том смысле, что я пытался как-то радикально избежать неприятностей. В конце концов, в чем-то Лга’нхи прав — жизнь штука опасная, и схлопотать от нее перо в бок или камнем по маковке можно было в любом месте.

Скорее даже то, что задумал я, в случае неудачи сулило куда большие неприятности. Зато, если моя задумка сработает, можно будет довольно быстро вернуться к Леокаю с отчетом о проделанной работе и пачкой счетов, требующих немедленной оплаты. И для этого не придется ходить за тридевять земель, каждую секунду рискуя схлопотать копьем в брюхо или ледорубом в темечко.

…Впрочем, пленник-«язык» моему плану не мешал. Скорее даже помогал, учитывая наличие переводчика в лице Витька. Только вот в выборе этого пленника надо было действовать крайне осторожно, чтобы не спугнуть верблюжатников раньше времени. Так же осторожно, как и убеждать членов своей разведгруппы послушаться моих ценных рекомендаций, без того, чтобы сразу огласить весь план. Потому как есть веские подозрения, что его, мягко говоря не примут.

…Раньше считал всяких там продюсеров откровенными паразитами и бездельниками. Ну вроде артист поет или пляшет, а этот только бабло гребет, ни фига не делая. Поучаствовав в «организации» всего лишь одного сражения, я свое мнение резко поменял.

…Это ж сколько народу надо уговорить. Сколько разных мелочей учесть и подготовить.

Те же Кстой с Ревмалом вели себя как распоследние зазвездившиеся звездуны, выкатив мне «райдер» из кучи пунктов, а иначе категорически отказываясь «выступать в моем шоу». И битва-то должна начаться при свете дня. И формальный вызов должен быть послан. И драться нужно «честно». И… — Спасибо, что хоть искать в степи ароматизированную трехслойную туалетную бумагу эти задницы для себя не потребовали.

Конечно, сложнее всего было с последним пунктом — в смысле, не про бумагу, а про «честно». Я долго выяснял, что по их представлениям «честно», а потом еще дольше уговаривал малость расширить рамки этой «честности», подогнав их к суровым условиям реальности. На уговоры ушло почти два дня, и наконец они согласились, но смотрели на меня так, будто за траханьем овцы застали.

…Зато за эти два дня я получил подходящий заряд злобы. Который почти весь достался бедолаге Мнау’гхо. (Если этот парень выживет, клянусь, сделаю все возможное, чтобы выбить ему тепленькое местечко где-нибудь при дворе Леокая. Парень явно не заслужил столько бед на свою пустую головушку. Мало ему верблюжатников, так еще и я тут.)

…Правда, часть работы сделали Осакат (особенно Осакат — наконец-то ее болтливый язык был задействован в мирных целях подготовки массового человекоубийства), Витек и Лга’нхи, которые все эти два дня объясняли пленному, какой я Великий и Ужасный Шаман, развешивая на его ушах «кошмарные» истории про мои «подвиги» (особенно про «исход» из Иратуга). Так что к тому времени, когда подошла его очередь, клиент уже был полностью дозревшим.

Запугивать его не пришлось. Я даже постарался как-то сгладить эффект своих действий, объяснив ему, что сделал его изображение исключительно для того, чтобы помочь в трудную минуту. Однако, учитывая запрет на изготовление «подобий», глиняная фигурка бородато-лохматого раздолбая в узнаваемом драном халате и кожаном шлеме в моих руках оказала на бедного дикаря воистину сногсшибательный эффект. Свое изображение в зеркале он, конечно, в жизни не видел. Но вот халат и шлем узнал! А узнав, отшатнулся с такой силой, что не смог удержаться на ногах, а потом, наверное, с полчаса пребывал в ступоре, мелко дрожа и испуская странные звуки. А затем, на нервной почве, его пробило на жор, и мне пришлось скормить ему почти целую овцекозу, чтобы он успокоился… Только ближе к вечеру удалось нормально поговорить с ним, дав подробную инструкцию на все случаи жизни. На все, которые я смог предусмотреть.

С тем и отпустил восвояси. Но единственное, в чем я был уверен, это что меня он боится теперь сильнее верблюжатников. А вот насколько успешным может быть его миссия, оставалось только догадываться.

…Ух… Самое время вздохнуть и расслабиться — вроде самые главные дела утряс. Хренушки. Пришлось еще разок сбегать в сопровождении Лга’нхи к лагерю верблюжатников, посмотреть местность и выбрать позиции. Потом незадача — нигде нет подходящих материалов. Пришлось самостоятельно организовывать поиски какой-нибудь рощи или перелеска. Потом репетиции… снова уговоры, что «так тоже честно». Снова репетиции, отработка ночных переходов… решение вопроса: как незаметно подойти к вражеским позициям, оставшись при этом «честной девушкой». Провиант и барахлишко. Уговоры не тащить с собой все доверенные им Царем Царей товары, а заныкать их в укромном месте, выставив минимальную охрану под предводительством доблестной Осакат. (А то она, видишь ли, тоже возжелала поучаствовать в битве, воительница хренова. Еще и ее уговаривать пришлось. Совсем девка от рук отбилась!)

Как я успел все это сделать за какие-то девять дней — это просто чудо. Хорошо хоть Леокай дал своим воякам инструкцию подчиняться моим «рекомендациям». Иначе бы вообще ничего не вышло. Они и так пытались саботировать меня на каждом шагу, пытаясь доказывать, что «рекомендации» и «приказ» — суть разные вещи. Только какому-то там сраному полупервобытному вояке не переговорить мощный интеллект XXI века! Хотя пару раз пришлось тупо продавливать свои ценные указания под угрозой пения и танцев. И главное, ребята ведь были совсем не против идти в неравный бой с врагом и героически в нем погибнуть. Если бы не их желание подраться с верблюжатниками, вся эта затея провалилась бы на стадии задумки. Просто они считали, что должны драться по своим правилам и обычаям, а не согласно моим дикарским бредовым фантазиям. — «Зачем все усложнять? — спрашивали они меня. — Настоящему воину нужно только встретиться с врагом и сразить его в честной схватке, или самому пасть в битве!» …Этих бы идиотов в Олидику, на экскурсию по «местам боевой славы» верблюжатников. Думаю, увидев сожженную деревню, заваленную трупами женщин и детей, они сильно изменили бы свое мнение о рамках «честной» войны. Но, увы…

…Так что неудивительно, что к тому времени, когда мы вышли на позиции, я уже воспринимал предстоящий бой как долгожданный конец моим мукам, независимо от результатов его окончания.

Накануне послали вызов… А как же без этого?.. Иначе идиоты пропустят войну! А не знаю, как у врагов, у нас, кажется, все войско только из идиотов и состояло. Так что пришлось уступить требованиям улотских стратегов-консерваторов, послав Витька, как единственного знающего язык.

Конечно, отправлять парнишку мне было страшно — пропадет ни за грош. Но дурачина, явно рисуясь перед принцессой, сам неоднократно требовал послать его на подвиг, и на предложенную миссию согласился не раздумывая.

Вот только я, провожая его на этот «подвиг», какую-то часть пути до вражьего лагеря, оставшись наедине, малость подкорректировал инструкции. Пошли вы на фиг, дорогие радетели воинских традиций. Никакой вам Витек не посол! Витек обычный перебежчик, который попал в плен во время горской экспедиции верблюжатников, сбежал от засранцев, заставивших его махать кайлом в шахте, и вернулся к добрым дядечкам-аоитееки, принеся им весть о подходящем с юга войске горских «партизанен». Все. Сообщение «идем на вы» передано, формальности соблюдены, а кто захочет проверить, насколько буквально они соблюдены, — пусть учит верблюжачий и поднимает архивы.

…А нам пришлось идти почти всю ночь, огибая лагерь по дуге, чтобы подойти с востока… Там складки местности были подходящие, да и…

…Ну в общем, к утру верблюжатники обратили свои взоры на юг, выгнав туда свои войска, благо битвы с Улотом и другими горными витязями убедили их, что врагу в подобных делах можно доверять. А когда мы появились с запада… Верблюжьи всадники увидели горстку вояк, человек в сорок, как полные дебилы стоявших на холме и испускавшх воинственные вопли. Видно, они углядели в этом какую-то угрозу своему лагерю, фактически оставшемуся без присмотра, а может, просто разозлились на обман или не сочли нас достаточно опасным врагом. Но так или иначе, они, быстро развернув своих скакунов, бросились в атаку на новую цель. За всадниками, постепенно отставая, двинулась пехота… Первая часть моего плана — разделить войска противника — сработала.

…Следующие три дня после битвы наши доблестные вояки только и делали, что отмечали Победу. Таковы тут были принципы войны — подрался, напился и ходи, задрав нос, до следующей драки. Ибо спортсмены… и этим все сказано. Длительные войны тут устраивать было не принято, торопиться воспользоваться плодами победы тоже. Никаких захватов стратегических объектов или массированных атак по направлению главного удара. Тупо договорились подраться, подрались, разошлись. Две трети войн вообще велись не ради захвата каких-то территорий, материальных выгод или установления единственно правильной религии — социального строя. Потому как все уже давно поделено, места для жизни хватало, а захваченными территориями невозможно было воспользоваться, если местное население начнет партизанить… Ну а вера была слишком простой, чтобы не быть одинаковой. Нет, войны тут велись ради демонстрации молодецкой удали и выплеска агрессивно-пассионарной дури за пределы сообщества. Пусть уж лучше буйные идиоты соседей мочат, чем на своих бросаются.

Хорошо хоть запасы пива у верблюжатников были более чем умеренные и закончились в первый же день. Зато жратвы, в виде стад овцебыков и овцекоз, было еще достаточно, и, кажется, наши бравые вояки вознамерились уничтожить ее так же беспощадно, как и уничтожили вражьи полчища. Ведь, что ни говори, а битва была Великой и обязательно войдет в анналы истории в виде былин и легенд. И подвиг каждого дурошлепа, махавшего тут дубиной, будет воспет стократно в назидание потомкам и в посрамление неверующим!

…Ах да, победили в битве, оказывается, исключительно улотцы. Мы с Лга’нхи, конечно, тоже принимали некоторое участие. Но благодаря мужеству, храбрости и искусству доблестных горских «лытцарей», даже мои бессмысленные затеи не смогли испортить битву. А степень заслуг в победе легко оценить по количеству скальпов. — Скока там у этого?.. — Всего два?! — Даже у парочки носильщиков по три есть. А то, что этот здоровый завалил девятерых… так его истинным спортсменом считать нельзя, и вообще, он огр из степей, а не человек. (Кстати, видал я тут полно «профи», «блиставших» всего одним свежим скальпом. Что, впрочем, не мешало им воспевать свои подвиги.)

…Короче, они бухали, а мне вновь пришлось все брать в свои руки. Гонца к Леокаю, Ревмал, ставший после гибели Кстоя главнокомандующим, послать соизволил, дабы известить весь мир о своей грандиозной победе. (Кстой, кстати, схлопотал копьем в брюхо, когда как «истинный вождь» первым полез на оикия и потом почти двое суток помирал у меня на руках.) Но вот послать гонца к Осакат и охранникам товаров, чтобы известить их об исходе битвы и сказать, чтобы не волновались, даже и не подумал. Так же он не подумал о «забритых». Четыре дюжины (не считая вырезанных командиров из коренных) вооруженных солдат стояли у нас под боком, но гордые витязи предпочитали упорно их не замечать. А ведь только вчера всего лишь две таких же оикия уполовинили состав нашего войска. Может, именно поэтому не замечают, гордо поднимая глаза и отводя их в сторону, когда взгляд вдруг натыкается на этих, как будто даже малость пришибленных жизнью мужичков, неторопливо ковыряющихся в обломках лагеря, выискивая что-то, что может пригодиться им для дальнейшего существования?

К счастью для «лыцарей» — Лга’нхи почти все время находился на дальних выпасах, выбирая для нас стадо. А то как же — тут в загонах (какая дикость) паслось аж четыре полноценных стада больших братьев. Без должного ухода и выпаса они, конечно, представляли собой довольно жалкое зрелище, но в представлении моего друга и мудрого руководителя — человек без скотины, это даже не воин без оружия, это бегун без ног. Так, не человек, а жалкая пародия на такового. И что-то мне подсказывало, что уговорить его оставить этих животин в покое будет очень и очень непросто.

Но пусть уж лучше овцебыкам хвосты крутит, чем связывается со «спортсменами», которые после битвы чересчур возгордились и стали жутко заносчивыми. Сейчас они настолько возомнили о себе, что, пожалуй, не побоятся хвост задирать даже на победителя Анаксая. А если Лга’нхи завалит десяток этих уродов на поединках — вряд ли это поспособствует нашим дружеским отношениям с Улотом. А если бы эти сволочи поранили моего приятеля… мне тут Гит’евек — один из командиров «забритых», показал хорошую травку, отвар из корешков которой помогает безболезненно избавить смертельно раненного от мук. Котелок такого варева в котел с кашей для этих уродов… Впрочем, не стоит нагнетать. Просто тупо достали!

Я тоже предпочитал держаться подальше от горских вояк и больше общался с «забритыми». Тут был настоящий первобытный интернационал, который, кажется, даже собственным языком начал обзаводиться, составленным из языков всех собранных тут народов, круто разбавленных языком аиотееки. Тут были и степняки, и прибрежные, и даже парочка каких-то лесных. Один даже вроде был помесью аиотееки и прибрежного, но, как я заметил, все остальные относились к нему вполне по-дружески.

И сейчас вся эта братия решала, как жить дальше. А главной проблемой было (а я заподозрил появление этой проблемы, когда еще только допрашивал Мнау’гхо) то, что возвращаться-то ребятам некуда. Их родных племен, как правило, уже не существовало. Земли были захвачены верблюжатниками и… в общем, все было кисло.

Кое-кто все же решил уйти… Почти сразу ушло четверо прибрежных, узнавших о находящемся рядом море… Впрочем, через два дня двое из них вернулись. Один решил пока остаться, а другой…

В общем, трое степняков, оказавшихся соплеменниками, тоже решили двинуться на вольные хлеба. А к ним (воистину чудо! — сказал бы я месяц назад) присоединилась парочка других степняков из каких-то абсолютно иных племен, и вот этот вот вернувшийся прибрежный! Несмотря на разные узоры на мордах, они решили дальше двигать по жизни вместе, забрав (с моего позволения) одно небольшое стадо (которое скрепя сердце смог выделить им Лга’нхи). Что ни говори, а это была настоящая революция для людей, раньше считавших все остальное человечество за рамками своей маленькой группки смертельными врагами. Впрочем, кажется, наше племя уничтожили похожие «интернационалисты». И хотел бы я знать, были ли они на стороне верблюжатников или тоже удирали от них?

А те, кто остался, пока пребывали в растерянности. Для них мир второй раз за последний год-два встал с ног на голову. Непобедимые и ужасные оказались биты. Несвобода, с которой уже смирились, вдруг исчезла (вроде бы). Но и прежние времена, естественно, не вернулись. Как жить? Увы, все, чем я мог им помочь, это посоветовать держаться вместе и сформировать три полноценных оикия… да не забывать навыков, полученных на службе у верблюжатников…

А тут как раз пожаловал Леокай. Сам. Лично. И так быстро. Хотя неудивительно, он-то шел по прямой дороге, а не обходными путями…