© 2020 by Ben Macintyre Books Ltd.

© П. Жерновская, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

Если бы вы оказались в 1945 году в живописной английской деревушке Грейт-Роллрайт, вы бы, вероятно, обратили внимание на стройную, на удивление элегантную брюнетку, которая появляется из дверей каменного фермерского дома под названием “Сосны” и садится на велосипед. У нее было трое детей и муж Лен, работавший на алюминиевом заводе неподалеку. Сама она была приветлива, но сдержанна и говорила по-английски с легким иностранным акцентом. Она пекла превосходные торты. Ее соседям в Котсуолде мало что было о ней известно.

Соседи не знали, что женщина, которую они называли миссис Бертон, на самом деле была полковником РККА Урсулой Кучински, убежденной коммунисткой, заслуженным офицером советской военной разведки и невероятно опытной разведчицей, участвовавшей в шпионских операциях в Китае, Польше и Швейцарии, прежде чем прибыть по указанию Москвы в Британию. Они не знали, что все трое ее детей от разных отцов, как и того, что Лен Бертон тоже был тайным агентом. Они не догадывались, что она немецкая еврейка, яростная противница нацизма и что во время Второй мировой войны она шпионила против фашистов, а теперь, когда началась новая, холодная война, шпионила за Британией и Америкой. Они не знали, что в стоявшей за “Соснами” уборной миссис Бертон (чью фамилию следовало писать не Burton, а Beurton) соорудила мощный радиопередатчик, настроенный на штаб-квартиру советской разведки в Москве. Деревенские жители Грейт-Роллрайта понятия не имели, что во время своей последней военной миссии миссис Бертон внедрила шпионов-коммунистов в сверхсекретную операцию США, десантировавшую агентов-антинацистов в гибнущий Третий рейх. Считалось, что эти “хорошие немцы” шпионят на Америку, а на самом деле они работали на полковника Кучински из Грейт-Роллрайта.

Но самой важной подпольной работе миссис Бертон суждено было изменить будущее всего мира: она помогала Советскому Союзу создать собственную атомную бомбу.

В течение многих лет Урсула руководила агентурой, состоявшей из шпионов-коммунистов, внедренных в сердце британской атомной программы, и передавала в Москву информацию, которая позволит в результате советским ученым создать собственное ядерное оружие. Урсула полноценно участвовала в деревенской жизни; ее сконам завидовал весь Грейт-Роллрайт. Но в своей параллельной, тайной жизни она способствовала сохранению баланса сил между Востоком и Западом, и, как она считала, помогала предотвратить ядерную войну, похищая научные данные об атомном оружии у одной стороны и предоставляя их другой. Седлая велосипед и вооружившись карточкой на продукты и авоськами, миссис Бертон отправлялась добывать смертоносные секреты.

Урсула Кучински-Бертон была одновременно матерью, домохозяйкой, писательницей, опытным радиотехником, куратором, курьером, диверсанткой, подрывницей, бойцом холодной войны и тайным агентом. Она работала под кодовым именем Соня. Вот ее история.

Первого мая 1924 года берлинский полицейский ударил резиновой дубинкой по спине шестнадцатилетнюю девушку и тем самым помог ей встать на путь революции.

Тысячи берлинцев в течении нескольких часов шествовали по улицам города на ежегодном чествовании рабочего класса. В числе демонстрантов было множество коммунистов и большая колонна молодежи. Украсив одежду красными гвоздиками, они несли плакаты, гласившие: “Руки прочь от Советской России”, и распевали коммунистические песни: “Мы кузнецы, и дух наш молод, / Куем мы к счастию ключи!” Политические демонстрации были под запретом, вдоль улиц выстроилась полиция, хмуро наблюдавшая за происходящим. На углу улицы поглумиться над шествием собралась горстка фашистов-коричневорубашечников. Начались потасовки. В воздух взмыла бутылка. Коммунисты запели громче.

Во главе молодежной колонны коммунистов шествовала субтильная девушка в рабочей кепке, неполных семнадцати лет. Это была первая уличная демонстрация Урсулы Кучински: ее глаза горели от воодушевления, когда она размахивала своим плакатом, горланя гимн Auf, auf, zum Kampf, “Вставай, вставай на борьбу”. Ее прозвали Ураган, и, вышагивая и распевая, Урсула пританцовывала от захлестнувшей ее радости.

Полиция пошла в наступление, когда шествие сворачивало на Миттельштрассе. Урсула вспоминала “визг тормозов, заглушивший пение, вопли, полицейские свистки и возмущенные выкрики. Молодых людей валили на землю и волокли в грузовики”. Посреди этой суматохи Урсулу повалили навзничь на мостовую. Подняв голову, она увидела возвышавшегося над ней дюжего полицейского. На зеленой униформе под мышками проступали пятна пота. Ухмыльнувшись, он замахнулся дубинкой и со всей силы нанес девушке удар по пояснице.

Первым делом ее охватила ярость – и лишь потом ее пронзила самая острая боль, которую ей довелось испытать в своей жизни. “Мне было так больно, что я не могла нормально дышать”. Ее друг, молодой коммунист Габо Левин, оттащил ее в подъезд дома. “Все хорошо, Ураган, – говорил он, потирая ей спину в том месте, куда пришелся удар. – Это пройдет”. Группа Урсулы уже давно разбежалась. Кого-то задержали. Но по широкой улице приближались еще несколько тысяч демонстрантов. Габо помог Урсуле подняться и отдал ей один из упавших плакатов. “Я продолжила шествие, – писала она потом, – еще не догадываясь, что это решение предопределило мою судьбу”.

Мать Урсулы была в ярости, когда дочь вернулась домой в тот вечер в разорванной одежде и с иссиня-черным кровоподтеком на спине.

Берта Кучински потребовала от нее ответа, чем та занималась, “слоняясь по улицам под руку с кодлой горланящих во весь голос пьяных подростков”.

“Мы не пили и не горланили”, – возражала Урсула.

“Что это за подростки? – спрашивала Берта. – Чего ты добиваешься, проводя время с людьми такого сорта?”

“«Люди такого сорта» – это местное отделение молодых коммунистов. И я тоже являюсь его членом”.

Берта отправила Урсулу прямиком в кабинет отца.

“Я уважаю право любого человека на свое мнение, – сказал дочери Роберт Кучински. – Но семнадцатилетняя девушка еще слишком юна, чтобы вступать в политические объединения. Поэтому я настоятельно прошу тебя сдать членский билет и на несколько лет отложить свое решение”.

У Урсулы уже был наготове ответ. “Если семнадцатилетних можно брать на работу и эксплуатировать, значит, им можно и бороться против эксплуатации… и именно поэтому я должна стать коммунисткой”.

Роберт Кучински и сам сочувствовал коммунистам, и запал дочери скорее вызывал у него восхищение, но сулил множество проблем. Чета Кучински, быть может, и поддерживала борьбу рабочего класса, но это не означало, что они готовы были принять дружбу дочери с его представителями.

Этот политический радикализм – очередное поветрие, сказал Роберт Урсуле. “Через пять лет вся эта затея будет вызывать у тебя смех”.

Урсула парировала: “Через пять лет я стану еще более убежденной коммунисткой”.

Урсула покинула Берлин в твердой уверенности, что коммунистическая революция в Германии – лишь дело времени, и притом ближайшего. Она сожалела, что все пропустит. После разгромного поражения нацистской партии на президентских выборах головорезы Гитлера казались несуразной мелочью, досадной исторической аномалией. Будущее виделось ей предельно четко – и бесконечно далеко от реальности. Через три месяца нацисты станут второй по численности партией в Германии, восхождение Гитлера будет неотвратимым, в стране развернется кампания по борьбе с коммунистами.

Теплым июльским вечером 1930 года Урсула и Руди сели в поезд до Москвы с билетами в один конец. На дорогу в Шанхай денег у них хватало, а на возвращение – нет. Их пожитки состояли из двух чемоданов с вещами, запасов сухой колбасы, хлеба, бульонных кубиков, маленькой спиртовки и шахмат. В Москве они пересели на Транссибирский экспресс и продолжили неспешное путешествие на восток. Со своей полки Урсула наблюдала, как за окном проплывают российские просторы с океаном березовых лесов до самого горизонта. Когда поезд сделал непредвиденную остановку между станциями, пассажиры высыпали из вагонов, радуясь, что можно немного размяться. “Зазвучал аккордеон, люди стали танцевать. Нас вскоре подхватили за руки, и мы тоже начали танцевать”. Где-то в советской Сибири Урсула и Руди кружились на лугу под звуки русского аккордеона.

В Маньчжурии они сели на поезд Китайско-Восточной железной дороги до Чанчуня, потом сделали пересадку на Южно-Маньчжурскую линию до Даляня, а там уже – на пароход, преодолевая последний этап путешествия длиной в 600 миль – через Желтое море до Шанхая.

Первым делом Урсулу поразил запах: это был удушающий смрад нищеты, поднимавшийся от шанхайской гавани, миазмы пота, канализации и чеснока. В Веймарской республике она насмотрелась на страдания людей во время экономического кризиса, но ничего подобного ей видеть не доводилось. “В окружавших пароход джонках были попрошайки, стонущие инвалиды с культями вместо рук и ног, дети с гноящимися ранами, одни – слепые, другие – с лысыми, покрытыми струпьями головами”. Вереница изможденных, истощенных носильщиков превращалась “в человеческий конвейер”, тянувшийся от парохода до берега.

У причала в ослепительно белом тиковом костюме и пробковом шлеме их встречал Гельмут Войдт со своей женой Марианной, сжимавшей в руках огромный букет цветов. На рикше они домчали до просторной виллы, стоявшей на зеленом проспекте Французской концессии, где предпочитало жить большинство деловых людей, подальше от смрада и гомона порта. Лакей-китаец в белых перчатках наливал прохладительные напитки. Cлуги, кланяясь, подавали подносы с едой. Пыльные чемоданы унесли, и Урсула с Руди, облаченные в новенькие кимоно, потягивали коктейли на просторной веранде с видом на ухоженный сад. Всего пара мгновений – и Урсула перенеслась из одного мира в другой.

В 1930 году Шанхай можно было без преувеличения назвать воплощением социального и экономического неравенства, где между бедными и богатыми пролегала зияющая пропасть. В этом полуколониальном, полукитайском городе пятьдесят тысяч иностранцев проживали в окружении почти трех миллионов китайцев, в большинстве своем прозябавших в условиях крайней нищеты и безысходности. Местное международное сообщество состояло из британцев, американцев, французов, немцев, португальцев, индийцев, русских белоэмигрантов, японцев и прочих; одни были беженцами без гроша в кармане, другие – новоиспеченными плутократами, сколотившими невероятное состояние. В результате политических беспорядков, голода во внутренних областях Китая и последствий Великой депрессии в город хлынула новая волна людей, отчаянно нуждавшихся в работе и пропитании. Трупы рикш валялись между оглоблями их колясок, а мимо курсировали блестящие новые американские автомобили с шоферами в униформе. Шанхай был крупнейшим городом в Китае, центром торговли Восточной Азии. Предприятия и банки стремились перещеголять друг друга, строя все более масштабные здания вдоль фешенебельной набережной Бунд. Но за броскими фасадами торгового квартала и иностранных анклавов скрывался другой Шанхай, город потогонных фабрик, текстильных мануфактур и жилых домов с тесными квартирками, кишащий болезнями, полный отчаяния и назревавшего политического недовольства. Именно в Шанхае зародился китайский промышленный пролетариат и появилась Коммунистическая партия Китая (КПК). Америка, как уяснила Урсула, для революции не созрела – чего нельзя было сказать о Китае.

После опиумных войн XIX века Китайская империя выделила иностранным державам – Британии, Франции и Америке – экстерриториальные “концессии” вдоль реки Янцзы, кварталы, существовавшие по принципу самоуправления, с собственными законами и собственной администрацией. Германия отказалась от своих экстерриториальных прав после Первой мировой войны, передав 1500 проживавших здесь немцев в юрисдикцию китайского законодательства. Международный сеттлмент управлялся шанхайским муниципальным советом – выборным органом, состоявшим из местных иностранцев, где при этом доминировали британцы, возглавлявшие все департаменты за исключением муниципального оркестра, находившегося, разумеется, в ведении итальянца. Чтобы доехать на автомобиле из одного конца города в другой, требовалось три разных водительских удостоверения. Три полиции – французская, китайская и шанхайская муниципальная, находившаяся под руководством британцев, – соперничали, наступая друг другу на пятки и с трудом сдерживая нараставшую волну преступности.

“Восточный Париж”, Шанхай, где модные магазины стояли бок о бок с опиумными притонами, кабаре, древними храмами, кинотеатрами и борделями, был еще и “восточной блудницей”. В Шанхае, как вспоминал родившийся там британский писатель Дж. Г. Баллард, “было возможно все, и все можно было купить и продать”. Одновременно блестящий и неприглядный, роскошный и обшарпанный, Шанхай был пристанищем бесконечной многонациональной толпы нищих, миллионеров, проституток, гадалок, игроков, журналистов, гангстеров, аристократов, военачальников, художников, сутенеров, банкиров, контрабандистов и шпионов.

У немецкой общины в Шанхае были собственная церковь, школа, больница и клуб “Конкордия” – расположенный на Бунде чудовищный Schloβ в баварском стиле с башенками, оснащенный танцевальным залом и кегельбаном. Жившие в Шанхае немцы собирались здесь, чтобы поиграть в карты, выпить, попеть патриотические песни, поностальгировать по отчизне и посетовать на своих китайских слуг. Царьком этого небольшого уголка Германии был генеральный консул Генрих Фрайгер Рюдт фон Колленберг-Бёдигхайм, опытный дипломат и ярый приверженец нацистов, который позднее станет послом Гитлера в Мексике.

Свой первый вечер в Шанхае Урсула и Руди Гамбургер провели в клубе. Далее последовал бесконечный поток приглашений: на чай с Константином Робертом Эгингардом Максимилианом фон Унгерн-Штернбергом, балтийским аристократом и потомком Чингисхана, которому едва удалось бежать от большевиков (его старший брат Роман, свирепый военачальник Белой гвардии, известный как Безумный барон, после захвата Сибири попал в плен и был расстрелян красногвардейцами); на ужин с Гансом Штюбелем, профессором этнологии и экспертом по китайским татуировкам; на вечеринку у бассейна в доме бизнесмена Макса Каттвинкеля; на коктейли с Карлом Зеебомом, представителем химического предприятия “И. Г. Фарбен”, обладателем стеклянного глаза, значительного личного дохода и 300 граммофонных пластинок. Завсегдатаем клуба был и Иоганн Плаут, самый значительный – и преисполненный собственной значимости – журналист в немецкой общине.

В “Конкордию” залетали и редкие птицы, такие как Рози Гольдшмидт и Бернардин Сольд-Фриц. Дочь немецкого еврея-банкира, толику славы Гольдшмидт уже снискала своими путевыми заметками, но все же намного больше она прославилась благодаря собственной вагине. Рози была замужем за берлинским гинекологом Эрнстом Грэфенбергом, который сделал себе имя на изучении женского оргазма: именно в его честь была названа “точка G”, эрогенная зона влагалища. Сделанное мужем открытие не помешало, однако, Рози развестись с ним после пяти лет совместной жизни и выйти замуж за шестидесятитрехлетнего Франца Ульштейна (наследника издательского дома, где когда-то работала Урсула), чья родня была настолько недовольна их связью, что объявила новую избранницу французской шпионкой. Рози станет военной корреспонденткой Newsweek, успешной писательницей и графиней – благодаря браку с венгерским аристократом. Бернардин Сольд-Фриц была близкой подругой Рози и ее неотступной соперницей в свете: вхожая в нью-йоркское общество, где бывали Дороти Паркер и Ф. Скотт Фитцджеральд, Бернардин была замужем (pro tem[2]) за Честером Фрицем, зажиточным американцем, торговавшим металлами и получившим прозвище “Мистер Сильвер”. Бернардин устраивала вечеринки грандиозного размаха, щеголяя в огромных серьгах-кольцах, увесистом ожерелье из балийского серебра и тюрбане. “Большую часть дня она проводила, расхаживая по выкрашенной в красно-черных тонах квартире, не выпуская из рук телефона с проводом непомерной длины, организуя званые ужины, чаепития и собрания своей любительской театральной труппы”. Ни одной живой душе она не признавалась, что на самом деле была родом из Пеории, штат Иллинойс.

Эти светские львицы были классовыми врагами Урсулы, но, несмотря ни на что, она была ими ослеплена – и очарована. Их жизнь и интересы были бесконечно далеки от ее собственных, но она легко сходилась с людьми, изучала каждого нового персонажа как очередной сюжет и живописала их портреты в своих письмах и дневниках. “Мы побывали на изысканной коктейльной вечеринке у госпожи Честер-Фриц: у нее восхитительная квартира, шляпы-тюрбаны, серьги размером с теннисные мячи, благородно очерченные брови и множество друзей-художников и интеллектуалов”. В другом письме она сообщала: “Были на коктейле у Унгерн-Штернбергов. Оба рафинированные интеллектуалы и невероятно изысканны”. Рози и Бернардин помогали Урсуле выбирать наряды в магазинах и старались переплюнуть друг друга, наряжая свою протеже по последней моде.

Но блеск заграничной жизни вскоре приелся, и, проведя всего несколько недель в пустой светской суете, Урсула отчаянно нуждалась в интеллектуальной подпитке. В одном из писем она сетовала: “Дамы – словно диванные собачонки. Не работают, домашним хозяйством не занимаются, не интересуются ни наукой, ни культурой. Даже о детях не заботятся. Мужчины несколько лучше, у них есть дело, и они немного работают”. Чаепития с Бернардин Сольд-Фриц и Рози Грэфенберг стали постылой повседневной обязанностью: “Всегда одно и то же. Сперва немного сплетен за бриджем и маджонгом, потом обсуждение вчерашних собачьих бегов или последнего фильма… на днях мы играли в мини-гольф, он пользуется в Шанхае большим успехом”. Большинство ее соотечественников не интересовались Китаем за пределами своего анклава, а по отношению к китайцам были ярыми расистами. Свои политические взгляды Урсула старалась не афишировать. В “Конкордии”, клубе “Ротари” и у бассейна Каттвинкелей о Гитлере отзывались с восторгом, как о человеке с большими перспективами.

Как жена нового архитектора муниципального совета, Урсула должна была принимать в гостях британских коллег Руди. Самым важным из них был Артур Джимсон, руководитель отдела строительства общественных сооружений, отвечавший за дороги, мосты, дренажные системы, канализацию и новые здания в сеттлменте. Столп Инженерного общества Китая, ветеран войны и умопомрачительный зануда, Джимсон гордился своим детищем – всеобъемлющим трудом “Фундаменты дорожного моста в Сычуане и справочные материалы по несущей способности свай”. Урсула описывала его как “безумного холостяка”, присылавшего ей в знак любезности мешки удобрений для сада. Еще был Чарльз Генри Стейблфорд, глава отдела планирования, строивший новую бетонную скотобойню, которую в дальнейшем в журнале The Architectural Review назовут “шедевром ар-деко и одной из первых попыток объединить потрясающих животных с потрясающей архитектурой”. Урсулу не трогала ни несущая способность свай, ни преимущества наливного бетона в строительстве скотобоен. Принимая в гостях британских коллег Руди, трудно было не увязнуть в трясине светского болота.

Бернардин со своими утомительными вечеринками и роскошными нарядами, доводящий до одури Джимсон со своим компостом, самодовольные зануды-расисты в клубе – пусть они и не подтолкнули Урсулу к откровенному мятежу, но определенную роль точно сыграли.

Пока экспатрианты танцевали и наслаждались праздностью, за фасадом шанхайского общества шла жестокая, полусекретная шпионская война. Ведь, помимо торговли, наркотиков и порока, Шанхай прославился еще и как восточная столица шпионажа. Иностранцам не требовались здесь ни паспорта, ни визы, они приезжали и уезжали без вида на жительство и часто подчинялись лишь законодательству своих стран. Шпионы, как и преступники, анонимно ускользали из-под одной юрисдикции в другую. С внешним миром они, как правило, поддерживали связь с помощью коротковолновых радиоприемников, и в городе их действовало такое множество, что вычислить нелегальную аппаратуру было совершенно невозможно. Агенты националистического правительства Китая шпионили за местными и иностранными коммунистами. Подпольные коммунисты шпионили за властями и друг за другом. Советский Союз развернул целую армию тайных агентов и информаторов по всему городу. Англичане, не без помощи американцев, шпионили за всеми, притом постоянно.

В главной шпионской схватке в Шанхае столкнулись правящие националисты под руководством генералиссимуса Чан Кайши и китайские коммунисты, получавшие поддержку Советского Союза, – они сцепились в гражданской войне, которая без перерыва продлится следующие два десятилетия. В 1923 году Сунь Ятсен, отец-основатель Китайской Республики и руководитель националистической партии Гоминьдан, заключил альянс с Советским Союзом. В Кантон прибыла группа советских чиновников под руководством революционера-большевика Михаила Бородина, чтобы раздать указания, деньги и военную помощь. Однако четыре года спустя хрупкий пакт между Гоминьданом и КПК рухнул, и силы Чан Кайши, преемника Суня, приступили к беспощадной чистке коммунистов. Бородина с его советниками выдворили восвояси.

Никто не знает в точности, сколько человек стали жертвами Белого террора, устроенного силами Чана и сотрудничавших с ними бандитов. Убийцы не вели учет, но считается, что около 300 000 человек были арестованы и убиты. Особенно ужасающие кровавые расправы устраивались в Шанхае. Работавший здесь советский агент Отто Браун писал: “Приспешники Чан Кайши при поддержке международной полиции днем прочесывают текстильные фабрики, а по ночам – китайский квартал в поисках коммунистов. Перед теми, кого они хватали, стоял страшный выбор: стать предателями или быть убитыми… Эта кампания систематического уничтожения загнала коммунистов в глубочайшее подполье”.

Советскому Союзу Китай виделся колыбелью следующей фазы мировой революции, и для достижения этой цели Москва развернула широкомасштабную шпионскую кампанию в поддержку гонимых китайских коммунистов.

Советские шпионы появлялись в Шанхае в ошеломляюще разнообразных обличьях, представляя разные подразделения советской разведки и власти; порой они сотрудничали друг с другом, но чаще путались друг у друга под ногами и даже соперничали.

Коммунистический интернационал, или Коминтерн, основанный в 1919 году для поддержки революционного движения по всему миру под руководством Москвы, использовался в Китае как ширма для шпионажа. Его Отдел международных связей (ОМС) собирал и распространял секретные разведданные, занимался контрабандой оружия, распределял финансирование, раздавал инструкции и курировал многочисленные подпольные коммунистические группы. Годовой бюджет Дальневосточного бюро Коминтерна составлял 55 000 долларов в золоте, рейхсмарках, йенах и мексиканских долларах, выделявшихся на разжигание коммунистической революции в Китае, Японии, Британской Малайе и на Филиппинах.

Была еще и сталинская гражданская служба разведки, НКВД (предшественник КГБ), содержавшая в Шанхае свою собственную сеть для сбора политических и экономических тайн, ликвидации врагов Москвы и предотвращения потенциальной контрреволюции в Китае.

Но самой важной шпионской сетью СССР в Шанхае руководила военная разведслужба, официально – 4-е управление Генерального штаба Рабоче-крестьянской Красной армии. (В 1942 году Сталин переименовал его в Главное разведывательное управление, или ГРУ, под этим названием оно существует до сих пор.) Задача крайне дисциплинированного, маниакально скрытного и исключительно беспощадного 4-го управления состояла в обороне Советского Союза и защите революции путем сбора, приобретения или похищения военных тайн. Московская штаб-квартира этого подразделения была известна под незамысловатым кодовым названием “Центр”.

Со времен Шанхайской резни сотрудники ГРУ работали не под видом аккредитованных дипломатов, а как “нелегалы” под прикрытием, выступая в роли журналистов, бизнесменов или учителей. Соперничество в советских разведывательных организациях в дальнейшем выльется в кровавую междоусобицу. Но китайскому националистическому правительству не было дела до различий между шпионами из России: для него все они были коммунистами-подрывниками, засланными для разжигания волнений и подлежавшими уничтожению наравне с местными китайскими революционерами.

Урсула никогда не сомневалась, что коммунисты в конце концов выйдут победителями в развернувшейся в Шанхае ужасной тайной войне. Как прилежная марксистка, она считала, что исход истории предрешен: угнетенный китайский пролетариат неизбежно восстанет и под предводительством коммунистов свергнет капиталистический порядок, сметя с лица земли буржуазию и ее империалистических покровителей. Но даже при таком раскладе китайский коммунизм казался чужим и малопонятным. В Берлине Урсула была частью мощного движения; здесь же – сторонним наблюдателем событий, которые понимала лишь смутно. “Если не считать жары, скуки и моего трудного привыкания к шанхайскому «обществу», меня терзало отсутствие непосредственного контакта с китайским народом. Грязь, бедность и жестокость были мне отвратительны. Я волновалась: а вдруг я коммунистка только в теории?”. Как и многие люди, с рождения обладавшие привилегиями, она сомневалась, хватит ли ей мужества для столкновения с грязной, противоречивой с точки зрения морали и зачастую жестокой реальностью революции. Может ли человек быть революционером и при этом получать удовольствие от хороших вещей, например от новой одежды? Или она обязана носить лишь власяницу коммунистической догмы? О политике она не говорила ни с кем, кроме Руди, который был слишком занят в Шанхайском муниципальном совете, чтобы уделять этим беседам должное внимание.

Тоскуя по дому, она бродила по Джессфилд-парку, навевавшему ей воспоминания о берлинском Тиргартене. Впадая в меланхолию, она всегда предпочитала одиночество. В Шанхае стояло удушливое лето. “Асфальт вчера снова начал таять и лип длинными черными полосками к моим туфлям, проезжавшие машины оставляли на дороге глубокие борозды”. Урсула безвольно лежала на кровати на верхнем этаже просторной квартиры Войдтов. Жизнь жены колониального чиновника, размышляла она, это упражнение в праздности. “Дома делать нечего: всё делают бой-слуга, повар и кули”. В перерывах между коктейльными вечеринками и раундами по мини-гольфу она впадала в совершенную апатию, сил не хватало даже на чтение. Свою сонливость она связывала с местным климатом. “Жара истощает всю энергию… Потеешь невероятно – пот проступает не каплями, а струится ручьями”. В конце концов она обратилась к врачу, и тот сообщил ей, что она на шестом месяце беременности.

Урсула и Руди были на седьмом небе от счастья. Но в следующие четыре месяца будущая мать не собиралась ограничиваться исключительно вынашиванием ребенка, прохлаждаясь и перекладывая все заботы на слуг. “Мне нужно было найти себе занятие”.

Шанс подвернулся в виде коренастого и напыщенного журналиста Плаута, дальневосточного корреспондента Телеграфного бюро Вольфа и руководителя телеграфной Трансокеанской службы Гоминь, полуофициального китайского новостного агентства, штамповавшего националистическую пропаганду. “Плаут срочно ищет умного секретаря, поэтому я пошла к нему в контору и спросила, не смогу ли быть ему в чем-то полезной, чему он оказался весьма рад. Разумеется, я сообщила ему, что жду ребенка, и он разрешил мне приходить и уходить, когда я захочу”.

Плаут попросил Урсулу привести в порядок его газетные вырезки. “Я читала всё и многое узнала”, – писала она. Плаут, двадцать лет проживший в Шанхае, прекрасно разбирался в китайской политике и часто подробно рассуждал о ней, приправляя свои речи именами важных персонажей, с которыми водил знакомство. “Он часто отрывает меня от работы, чтобы рассказать что-нибудь интересное, – писала Урсула. – Плаут упивался собой, но действительно был одним из ведущих экспертов по Азии, и в частности по Китаю”.

Однажды днем, посреди очередной бесконечной лекции, Плаут упомянул имя, услышав которое Урсула едва не подскочила на месте, – Агнес Смедли.

Американская писательница находилась в Шанхае и, по-видимому, работала корреспондентом одной из крупнейших немецких газет, Frankfurter Zeitung. Рассказав, какое неизгладимое впечатление произвел когда-то на нее роман Смедли, Урсула сообщила Плауту, что “жаждет познакомиться с ней, но не решается подойти к столь выдающейся личности”. Тогда Плаут широким жестом взял телефон, набрал номер и передал трубку Урсуле. На другом конце провода была Агнес Смедли. Женщины договорились встретиться на следующий день в кафе отеля “Катай”.

Смедли спросила у Урсулы, как она ее узнает.

“Мне двадцать три года, рост метр семьдесят, черные волосы, большой нос”, – ответила Урсула.

Агнес Смедли громко расхохоталась. “А мне тридцать четыре года, рост средний, внешность ничем не примечательная”.

Недавно отстроенный одиннадцатиэтажный отель “Катай” был грандиозным оплотом капитализма, воплощением торгового могущества Запада с зеленой пирамидальной башней и отделкой в тюдоровском стиле. Несколько месяцев назад Ноэл Кауард написал здесь первый черновик “Интимной комедии”. Самый роскошный отель к востоку от Суэца, “Катай” был не самым подходящим местом для встречи главной радикальной писательницы Америки и молодой коммунистки из Германии, зато дата была выбрана как нельзя лучше: 7 ноября, тринадцатая годовщина Октябрьской революции. Обе дамы в честь этого события появились с букетами красных роз: Урсула собиралась поставить свой в гостиной Войдтов, таким образом завуалированно выражая свои симпатии, а Смедли планировала передать букет корреспонденту советского новостного агентства ТАСС, отмечая годовщину более открыто. Цветочное совпадение стало добрым предзнаменованием.

Смедли трудно было назвать непримечательной (с возрастом она тоже слукавила: ей было тридцать восемь). С короткой стрижкой, в одежде мужского кроя, она резко выделялась на фоне разодетых в пух и прах иностранок в Шанхае. “Агнес на вид умная женщина из рабочего класса, – писала Урсула в полном восторге в письме родителям. – Одета просто, редкие каштановые волосы, невероятно живые серо-зеленые глаза, лицо некрасивое, но черты правильные. Когда она зачесывает волосы назад, виден очень крупный, выпуклый лоб”.

До этого Урсула никогда встречала никого подобного, но ведь и Агнес Смедли была одна в своем роде.

Женщины подружились за английским чаем, поданным в костяном фарфоре. Урсула безудержным потоком изливала свои надежды и волнения. Она рассказывала о том, как ей скучно и одиноко, об удручающей нищете, которую ей доводилось наблюдать ежедневно, об отчужденности от других европейцев. “Впервые после прибытия в Шанхай я свободно говорила о своих политических взглядах”. Она поведала о своем воспитании в Германии, о решении вступить в партию и об огромном впечатлении от “Дочери земли”. Она рассказала о Руди: о его доброте, спокойствии, политической апатии и безучастном отторжении коммунизма. Смедли слушала внимательно, курила и кивала. Когда Урсула закончила, Агнес поведала ей историю своей жизни, которая в действительности оказалась еще более невероятной, чем в опубликованном годом ранее художественном изложении.

Смедли родилась в 1892 году в двухкомнатной лачуге без электричества и водопровода, а выросла в захудалом шахтерском городишке в Колорадо. Ее отец, наполовину индеец чероки, перебивался случайными заработками: торговал скотом, устраивался ковбоем, был странствующим знахарем, развозил уголь, – кочевник-алкоголик с “душой и фантазией бродяги”; мать сносила издевки и пребывала в депрессии; тетя подрабатывала проституцией. В детстве Смедли своими глазами видела стачки шахтеров в Колорадо, ожесточенные кровопролитные столкновения бастующих горняков и наемных мордоворотов, натравленных на протестующих руководством угольных компаний. Мать Агнес умерла в сорок лет, после ее кончины отец “пал на колени с театральными рыданиями, а потом перерыл содержимое ее старого жестяного сундука. Найдя между лоскутами для одеяла сорок долларов, он отправился в салун и напился с парнями”. Агнес собирала знания по крупицам из чтения, попадавшегося под руку: “от бульварных романов до отвратительной книги по юриспруденции и еще одной под названием «Бихевиористская психология»”, – скудной выборки, не имевшей ничего общего с огромной библиотекой, которая была доступна Урсуле в юности. Агнес писала стихи, предсказывала судьбу по яблочным косточкам, научилась ездить верхом, стрелять и бросать лассо. Она взяла себе имя Аяху из языка навахо и исповедовала непримиримый феминизм. Если кто-то смел предположить, “что женщина уступает мужчине в интеллекте или пригодности к строительству… она, побагровев, срывалась со своего места, словно раненая львица, едва не впиваясь в дерзновенного когтями”.

Поработав прачкой, учительницей и коммивояжером, Агнес перебралась в Калифорнию, где свела знакомство с богемой левого толка. Ее взгляды становились все более радикальными. Смедли никогда не была последовательницей какой-либо философии – в основе ее убеждений лежал гнев, безраздельная ярость к капиталистам, владельцам угольных шахт, империалистам и колонизаторам, которые держали в рабстве бедных, цветных и рабочий класс. У нее не было времени на политические теории: “Кому есть дело до того, прочту я всю эту чушь или нет? Я знаю врага в лицо, и этого довольно”.

В Калифорнии она познакомилась с кружком индийских националистов, требовавших независимости от имперской Британии, и впервые вступила в борьбу за идею. В разгар Первой мировой войны она оказалась глубоко вовлечена в так называемую “индо-германскую антибританскую деятельность”, тайную кампанию Германии по ослаблению Британской империи, строившуюся на финансировании и вооружении индийского движения за независимость. В марте 1918 года Смедли была арестована по делу о шпионаже, приговорена к двум месяцам тюремного заключения и в конце концов отпущена на свободу несмотря на то, что, по словам ее биографа, была “виновна до мозга костей”. Она переехала в Берлин, познакомилась и вступила в брак с индийским коммунистом-революционером Вирендранатом Чатопадайей, известным как Чато, бросила его и продолжила участие в сговоре с индийскими повстанцами. С ужасом наблюдая деградацию человека в Веймаре, она провозгласила Советский Союз “величайшим, самым воодушевляющим местом на земле”.

Агнес была личностью колоссального масштаба, но даже самым близким друзьям бывало с ней весьма непросто. Как отмечал один из них, мир для нее был “строгим моралите, где «добро» вступало в борьбу с «пороком»”, и она редко спешивалась “со славного белого боевого коня своего воображения”. В отрочестве она пережила первый нервный срыв. Агнес страдала от “припадков безумия”, как она сама их называла, и начала проходить курс психоанализа у бывшей ученицы Зигмунда Фрейда в Вене, немецкой еврейки Элизабет Нэф. Доктор Нэф убедила Агнес перенести свой жизненный опыт в художественной форме на бумагу. В результате на свет появилась “Дочь Земли” с разгневанной, честолюбивой героиней, не вписывающейся в общество и стремящейся к самовыражению. Критики пели книге дифирамбы. Майкл Голд в журнале The New Masses называл ее “пронзительно и прекрасно выхваченной из ткани самой жизни”. Овации зазвучали, когда Агнес уже была в Шанхае. Она прибыла сюда в мае 1929 года, полная решимости встать на защиту угнетенных китайских масс.

Агнес Смедли была полна непримиримых противоречий. Она была бисексуальна и при этом считала гомосексуальность исцелимым извращением. Она заявляла, что презирает мужчин, настаивая, что женщины “порабощены институтом брака”. Тем не менее она любила многих мужчин и дважды была замужем: своего первого мужа она третировала, а от второго терпела физические и эмоциональные издевательства. Она считала секс унизительным – и при этом была ярой сторонницей и энергичной проповедницей свободной любви. “Здесь мне довелось спать с мужчинами всех цветов и калибров, – писала она подруге вскоре после встречи с Урсулой. – С французом – торговцем оружием, малорослым, круглым и рябым; с пятидесятилетним немецким монархистом, убежденным, будто пенис позволяет подчинить женщину; с высокопоставленным китайским чиновником, о поступках которого мне стыдно даже писать; с шарообразным леваком – сторонником Гоминьдана, мягким и сентиментальным”.

Она была коммунисткой, так и не вступившей в партию; отчаянной революционеркой и романтичной мечтательницей; феминисткой, преклонявшейся перед чередой мужчин; женщиной, внушавшей горячую преданность и тем не менее навлекшей страшные беды на многих своих друзей; она поддерживала коммунизм, не думая, чем в действительности чревата власть коммунистов. Она была страстной, пристрастной, харизматичной, самовлюбленной, безжалостной, непостоянной, донельзя придирчивой, эмоционально хрупкой и бескомпромиссной. “Быть может, я не невинна, но права”, – заявляла она.

Урсула была очарована. Казалось, Агнес Смедли была воплощением политической страсти и энергии, полной противоположностью чопорному самодовольcтву буржуазных салонов Шанхая. “Само ваше существование ничего не стоит, если вы живете среди несправедливости, ничего не предпринимая”, – утверждала Смедли. Агнес являла собой все, чем восторгалась Урсула: феминистка, антифашистка, противница империализма, защитница угнетенных в борьбе против сил капитализма и прирожденная революционерка.

Кроме того, она была разведчицей.

В 1928 году Агнес Смедли познакомилась с Яковом (Александром) Мировым-Абрамовым, пресс-атташе берлинского посольства Советского Союза, литовским евреем и старым большевиком. Номинально числившийся дипломатом, в действительности он возглавлял европейское бюро ОМС, филиал Коминтерна, занимавшийся сбором разведданных. Миров-Абрамов (или Абрамов-Миров, что вызывает некоторую путаницу) подыскивал новобранцев для создания новых агентур разведки на Дальнем Востоке и счел эту радикальную писательницу, умевшую задавать неудобные вопросы, идеальной кандидатурой. Агнес не потребовалось долго уговаривать, что разведка – логичное продолжение ее единоличной революции: она получила в Шанхае должность корреспондентки Frankfurter Zeitung, вскочила на воображаемого белого коня и пустилась галопом в Китай.

Через полгода, к моменту встречи с Урсулой, Смедли была уже важным винтиком в системе советской разведки, поддерживавшей китайских коммунистов в их отчаянной борьбе за выживание в Белом терроре – непрекращающейся кампании националистического правительства по истреблению политических противников. Агнес вербовала других писателей и интеллектуалов, сочувствовавших этой борьбе, использовала свой дом для тайных встреч и передачи писем и передавала секретную информацию от КПК в Советский Союз и обратно. Ее донесения и инструкции отправлялись по радиосвязи или через советские суда, заходившие в порт Шанхая. В Москве ее принимали как птицу “очень высокого полета”.

Смедли в дальнейшем будет работать и на Коминтерн, и на 4-е управление, но она не знала – да и не слишком интересовалась, – какому именно подразделению советской разведки служит, встав на защиту обычных китайских рабочих. “Местное революционное движение – это не романтическая идея и теория, – писала она. – Ты или борешься, или погибаешь”. Ее репортажи в газете часто невозможно было отличить от коммунистической пропаганды. Ее психическое здоровье продолжало ухудшаться. “Мой долг важнее личных дел”, – провозглашала она.

Смедли знала, что за ней следит Британская секретная служба (которую она пренебрежительно окрестила “Георг и Мария”[3]  ), а также американцы, французы и китайцы. Ее имя значилось в составленном китайскими властями черном списке опасных подрывников, и она в любой момент могла получить пулю в спину. Ее письма были пронизаны духом мессианства: “Георг, Мария и прочие вновь следуют по пятам, [но] живи Иисус Христос в наши дни в Китае, британские и другие секретные службы и к нему бы отнеслись с подозрением”.

Урсула не подозревала о тайной деятельности своей новой подруги. Она не знала, что в сумочке Агнес носит заряженный пистолет. Она знала лишь, что нашла родственную душу. С того момента они стали неразлучны. “Ни дня не проходило, чтобы мы не звонили друг другу или не виделись, – писала Урсула. – Агнес была одинока; вся ее жизнь была посвящена революционной борьбе. Я была коммунисткой, но выросла, не испытывая материальной нужды, а теперь с нетерпением ждала своего первого ребенка. Я жила, не ведая никаких забот и тревог. К тому же я была довольно неопытна”.

Смедли открыла Урсуле совершенно иной Шанхай. Они ходили в местные рестораны с китайскими друзьями Агнес, подпольными коммунистами. Агнес рассказывала, как помогла основать Лигу левых писателей – группу китайских интеллектуалов, созданную по инициативе Коммунистической партии Китая для пропаганды социалистического реализма, – что было невероятно опасно c учетом жестких гонений со стороны властей. Лига оказалась под запретом едва ли не сразу же после основания, однако продолжила рискованное подпольное существование. Благодаря Агнес Урсула свела знакомство с некоторыми знаменитыми китайскими литераторами левого толка: Лю Сунем, известным китайским поэтом, двадцативосьмилетней писательницей Дин Лин и ее мужем, поэтом и драматургом Ху Епинем. Празднование в честь пятидесятого дня рождения Лю Суня, собравшее сто художников и интеллектуалов (представителей “опасной мысли”, как выразилась Агнес), проходило в голландском ресторане. Дин Лин встречала гостей. Агнес стояла у входа на карауле. Урсула вернулась домой, светясь восторгом после мероприятия. Она не рассказала Руди, где провела вечер.

Агнес также познакомила Урсулу с Чэнь Ханьшэном, сокращенно Джеффри Чэнем, социологом в очках, безупречно говорившим по-английски, учившимся в Чикагском и Гарвардском университетах, а потом переехавшим в Берлин (где он изучал труды Роберта Кучински). Чэнь вскоре станет одним из известнейших ученых в Китае. Он тоже был убежденным коммунистом, завербованным Коминтерном в 1924 году. К 1930 году Чэнь преподавал в Шанхайском университете и подрабатывал “секретарем” Агнес. Он и его жена стали ключевым звеном зарождающейся агентуры Смедли в Шанхае. А кроме того, Чэнь непродолжительное время был одним из ее любовников.

Урсуле льстило внимание Агнес, она восхищалась ею и была заинтригована ее китайскими друзьями-радикалами. Но кое-что ее настораживало. “В самом начале нашей дружбы, которая была мне так дорога, я не могла понять, зачем человеку масштаба Агнес тратить на меня свое время или почему я стала ее доверенным лицом”.

Их отношения, возможно, не ограничивались дружбой. Сексуальные аппетиты Агнес были, несомненно, достаточно обширны, чтобы обратить внимание на беременную замужнюю женщину пятнадцатью годами младше нее самой, но никаких весомых свидетельств лесбийских наклонностей Урсулы не имеется. Они, безусловно, не раз спали в одной постели. Но, как отмечает биограф Смедли, “в то время… не было раз и навсегда установленной границы, отделяющей разные виды привязанности между женщинами”. Вполне вероятно, что их отношения были страстными, романтическими и увлекательными без всякой физической составляющей. “Я всегда была в ее распоряжении”, – писала Урсула.

Присутствовала в их зарождавшейся привязанности сексуальная подоплека или нет, у Смедли был еще один мотив для просвещения этой умной, впечатлительной молодой коммунистки, поведавшей ей, что она “жаждет жить активной жизнью и приносить пользу”. После первой же их встречи в отеле “Катай” Агнес немедленно отправила в Москву сообщение, попросив разрешить ей завербовать юную госпожу Гамбургер.

Три недели спустя Агнес сообщила Урсуле, что к ней зайдет человек, которому она может “всецело доверять”. В назначенный час лакей Войдтов, объявив о визите “мистера Ричарда Джонсона”, впустил мужчину лет тридцати пяти. Урсула сразу же обратила внимание на его невероятно привлекательную наружность: “Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины, проницательные голубые глаза, обрамленные густыми ресницами, красиво очерченный рот”. Незнакомец заметно хромал и говорил с сильным немецким акцентом. На левой руке недоставало трех пальцев. Он излучал обаяние – и опасность.

На самом деле его звали Рихард Зорге. Он был главным партнером Агнес Смедли по шпионажу и на тот момент ее любовником, самым опытным советским шпионом в Шанхае, несравненным обольстителем и офицером разведслужбы Красной армии.

Зорге не занял у нее много времени. Но те мимолетные полчаса необратимо перевернули жизнь Урсулы.

Ян Флеминг назвал когда-то Рихарда Зорге “самым выдающимся шпионом в истории”. В 1930 году Зорге – даром что немецкий коммунист уже почти среднего возраста – был вылитым Джеймсом Бондом, и далеко не в последнюю очередь это сходство определялось его внешностью, страстью к алкоголю и феноменальным, едва ли не патологическим, донжуанством. Даже заклятые враги Зорге признавали его профессионализм и мужество. После Китая Зорге переехал в Токио, где занимался разведкой, не вызывая подозрений, в течение девяти лет, получил доступ к самым сокровенным тайнам японского и немецкого верховного главнокомандования и предупредил Москву о вторжении нацистов в Советский Союз в 1941 году. Встреча с Урсулой пришлась на самое начало карьеры Зорге на Дальнем Востоке – пути, который обеспечит ему место в небольшом пантеоне разведчиков, изменивших ход истории.

Зорге родился в Баку в 1895 году у отца-немца и русской матери, в начале Первой мировой войны вступил в студенческий батальон кайзеровской армии, попав, по его собственным словам, прямиком “со школьной скамьи на бойню”. Большая часть его бригады оказалась уничтожена в первые же дни после прибытия на фронт. Первое ранение Зорге получил в 1915 году, второе – год спустя, а последнее, едва не ставшее фатальным, – в марте 1916 года, когда в результате попадания осколка он повредил ноги и лишился части кисти. Военный опыт молодого Зорге превратил его в несгибаемого коммуниста, убежденного, что лишь мировая революция “устранит причины – экономические и политические – этой войны и любых будущих”. Являя собой странную смесь библиофила и бузотера, педантичного ученого и прагматичного функционера, он продвигался по службе в советской разведке и попал в конце концов в ряды 4-го управления, спецслужбы Красной армии, организации, где, по словам ее руководителя, служили “пуритане-первосвященники, набожно преданные атеизму… мстители всего древнего зла; блюстители нового рая, новой земли”.

Зорге был распутным воином-жрецом, не отказывавшим себе в удовольствиях, готовым к бою и не подвергавшим сомнению жестокий режим, которому служил, прирожденным лжецом с убийственной харизмой, безграничным самомнением и почти невероятным везением. Он обладал “волшебным даром располагать к себе людей” и заманивать в постель женщин. Он был неукоснительно дисциплинирован в своей разведработе и на редкость беспорядочен в личной жизни. Кроме того, он был снобом, педантом, пьяницей, шумным любителем быстрых мотоциклов и распутным завсегдатаем сомнительных компаний.

В 1930 году советские экспортеры коммунистической революции нацелились на восток. Чтобы укрепить позиции осажденной Компартии Китая и вести слежку за националистическим правительством, 4-е управление задумало создать новую нелегальную агентуру из шпионов, которые должны были работать под гражданским прикрытием. Одной из них была Агнес Смедли, вторым – Зорге, получивший кодовое имя Рамзай. По приказу Центра он обеспечил себе место китайского корреспондента издания с захватывающим названием “Зерновой вестник Германии” и отправился в Шанхай. За пять месяцев до приезда Урсулы Зорге обосновался в здании Христианской молодежной ассоциации на улице Горячих источников, обзавелся мощным мотоциклом и, как и было условлено, нанес визит Агнес Смедли, чтобы та помогла ему “организовать группу по сбору разведданных в Шанхае”. Агнес с радостью согласилась сотрудничать с Зорге, а потом – с неменьшим воодушевлением и удовольствием – спала с ним.

Разыгрывая роль ненасытного до новостей журналиста, Зорге вступил в клубы “Конкордия” и “Ротари” и пил в компании немецких военных советников Гоминьдана. Немецкое сообщество (“все фашисты, настроенные категорически против Советского Союза”, по оценкам Зорге) горячо приветствовало в своих рядах компанейского новичка, “доброго пропойцы”, приняв его за единомышленника. Агент Рамзай “выпотрошил их, как жирного рождественского гуся”, писал другой советский шпион. Смедли предоставила в его распоряжение свою расширяющуюся агентуру, состоявшую из китайских коммунистов-интеллектуалов, писателей, солдат, ученых, таких как Чэнь Ханьшэн, и молодого японского журналиста Хоцуми Одзаки, который станет одним из самых ценных информаторов Зорге. В городах коммунистам приходилось скрываться, но в отдаленных областях юго-востока они переходили в наступление. В горах Цзянси повстанцы скоро учредят Китайскую советскую республику, автономное государство в государстве. 50 тысяч крестьян-солдат под предводительством Мао Цзэдуна были столь же беспощадны, как и армия националистов, преследуя и казня врагов революции – миссионеров, крестьян-землевладельцев, чиновников и аристократов. Во время своих журналистских командировок во внутренние районы страны Агнес докладывала о кровавом продвижении китайской Красной армии, заявляя, что сама она полна “решимости и ожесточения, как многие китайцы, исходящие ненавистью, готовые сражаться по первому приказу, не испытывающие ни толики сочувствия к удобно устроившимся в жизни, нетерпимые к любому сомневающемуся”.

При помощи направленного из Москвы эксперта-радиста Зорге стал снабжать Центр постоянным потоком сведений о передвижениях националистической армии, ее командовании и вооружении.

Уважая “блестящий ум” Агнес Смедли, в других отношениях Зорге был не столь щедр на похвалу: “Ее достоинства как жены [он имел в виду – любовницы] ничтожны… Одним словом, она была мужеподобна”. Зато Агнес влюбилась в безудержного резидента, которого называла Зорги или Валентино. Их часто видели вместе на его мотоцикле, мчавшем по Нанкин-роуд, эти поездки пробуждали в ней чувство “душевного подъема и эйфории”. В восторженных письмах близким она воспевала достоинства этого “редкого, редкого человека”.

“Я, можно сказать, замужем, дитя, – писала Смедли своей подруге Маргарет Сэнгер, первой активистке, выступавшей за контроль рождаемости. – Не совсем замужем, как ты понимаешь; но он настоящий мужчина, мы равны во всех отношениях – то он помогает мне, то я ему, и мы работаем вместе во всем. Не знаю, сколько еще это продлится, от нас это не зависит. Боюсь, недолго. Но эти дни будут лучшими в моей жизни. Никогда еще не знала я столь счастливых дней, никогда не знала столь здоровой жизни ни в душевном, ни в физическом, ни в психическом отношении. Это и есть полноценность, и когда это закончится, мое одиночество не сравнится с мукой при чтении любовных историй в журналах”. Это непоследовательное письмо – свидетельство противоречивых чувств Агнес. Всякий раз, вербуя нового агента, она оказывала услугу революции и подносила Зорги дар любви. В ноябре 1930 года, получив одобрение Москвы, она передала ему Урсулу, находившуюся уже на седьмом месяце беременности. Много лет спустя Урсула вспоминала свое посвящение в советскую разведку.

Получив заверения Урсулы, что в доме никого нет, если не считать слуг, Зорге осторожно закрыл дверь в гостиную и сел рядом с ней на диван.

– Я слышал, что вы готовы поддержать китайских товарищей в их работе?

Урсула с готовностью кивнула.

Зорге пустился в непродолжительное, но красочное описание колоссальных препятствий, стоящих на пути китайских коммунистов. “Он рассказывал о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасностях, связанных с малейшей помощью товарищам”. Она снова кивала.

Потом он сделал паузу и посмотрел ей в глаза.

– Я прошу вас еще раз все обдумать. Пока что вы можете отказаться, и никто вас в этом не упрекнет.

Урсулу это немного задело. Она же уже заявила о серьезности своих намерений. А в вопросе Зорге подспудно ощущалась угроза: если она согласится играть свою роль сейчас, а в будущем попытается от нее отказаться, ей могут вменить это в вину с самыми неприятными последствиями.

Ее “резковатый” ответ прозвучал в форме коммунистического штампа: невзирая на опасность, она была “готова принять участие в этой работе в духе интернациональной солидарности”.

Зорге улыбнулся. Ее вклад ограничится исключительно работой в тылу, сказал он. Их жилье в доме Войдтов будет использоваться как конспиративная квартира, здесь Зорге будет проводить встречи с товарищами по революции. Руди никогда не бывал дома днем. Задача Урсулы сводилась к тому, чтобы впускать в дом посетителей, обеспечивать им легкую закуску и напитки, предупреждать о чьем-либо приближении, а в остальное не вмешиваться. “Я должна была лишь предоставить им место, но не участвовать в беседах”.

Перед уходом Зорге упомянул, что через несколько дней в центре Шанхая состоится демонстрация рабочих и студентов, и предложил Урсуле посмотреть на протесты.

После этого мистер Джонсон ушел. Урсула так и не узнала его настоящего имени.

Несколько дней спустя она стояла на Нанкин-роуд у универмага “Уинг-Он”, нагруженная покупками. Поход по магазинам, по ее замыслу, превратил бы ее присутствие там в день демонстрации в простое совпадение; к тому же в “Уинг-Он” она обнаружила недурную шелковую юбку, идеально сидевшую на ее фигуре.

Толпы студентов и рабочих шествовали по улице в безмолвном протесте под надзором длинных шеренг невозмутимых полицейских. В воздухе ощущалось напряжение, атмосфера напоминала первомайскую демонстрацию 1924 года, когда Урсула получила удар полицейской дубинкой. В Шанхае уже само шествие считалось провокационным актом неповиновения. Полиция внезапно бросилась в наступление, в воздух взметнулись дубинки и кулаки. Одного человека затащили в двери магазина и стали методично избивать. Десятки протестующих оттесняли в переулки, где их пинками и кулаками заталкивали в поджидавшие там грузовики. Демонстранты не сопротивлялись, на их лицах застыл опустошенный взгляд приговоренных к казни. “Я смотрела в лица молодых революционеров, которым только что был вынесен смертный приговор, и знала, что хотя бы ради них выполню любое задание, которое мне дадут”. Если они могли сохранять присутствие духа на пороге смерти, то и она попытается не упасть в грязь лицом.

Убегая поскорее прочь от сцен жестокой расправы на Нанкин-роуд с покупками в руках, Урсула не обратила внимания на лысеющего мужчину в очках, стоявшего на углу и не спускавшего с нее глаз.

Герхарт Эйслер занимал высокое положение в иерархии коммунистов Германии: впоследствии он переедет в США, где, по некоторым слухам, станет подпольным руководителем Американской коммунистической партии. В 1929 году, пробыв некоторое время в Москве, он работал связным между Коминтерном и КПК, а также “чистил партийные ряды от шпионов и диссидентов”. За свои заслуги он заработал прозвище Палач. Эйслер проверял новоиспеченную подопечную Зорге, наблюдая за ее реакцией на марше. В том мире, куда только что ступила Урсула, приглядывать за друзьями было столь же важно, как и шпионить за врагами. Эйслер был доволен увиденным. Единственным недочетом, на его взгляд, было то, что госпожа Гамбургер недостаточно буржуазно выглядит. “В подобных случаях” ей следует “выглядеть женственней”, отметил блюститель из Коминтерна, потому что чем она женственнее, тем меньше вызовет подозрений. У Эйслера было свое четкое представление об обязательных атрибутах шпионажа: “Шляпа, по крайней мере, ей бы не помешала”.

Вскоре установился порядок проведения тайных встреч. Рихард Зорге назначал время посещения в отсутствие Руди и Войдтов. Сам он всегда приходил первым, а уже вслед за ним через заданные промежутки появлялись его “гости”, обычно китайцы, изредка европейцы, чьи имена не назывались. Спустя несколько часов они уходили – в разное время. Урсула не задавала никаких вопросов. Она не говорила Агнес, когда планировалась новая встреча. Если прислуга или соседи и замечали частые дневные визиты одного и того же привлекательного джентльмена к обитательнице квартиры на верхнем этаже, то не обмолвились об этом ни словом. Таков уж был Шанхай 1930-х годов.

Урсула знала, что Рихард Зорге – советский шпион, но не подозревала, что представлял из себя режим, которому они служили, и какова была его истинная природа. Причины революции и военные интересы СССР в ее сознании были неотделимы друг от друга: что приносило пользу Москве, помогало и продвижению коммунизма. “Я знала, что моя деятельность шла на пользу товарищам страны, в которой я живу. Если эта деятельная солидарность исходила от Советского Союза – тем лучше”.

Урсула доверяла Зорге, но в его присутствии сохраняла сдержанность, и не только потому, что, как она знала, он был любовником Агнес. Он неловко задерживался на несколько минут после каждой встречи, явно желая поболтать с ней. За его шармом Урсула разглядела “затаенную грусть”. “Бывали дни, когда – в отличие от привычной жизнерадостности, остроумия и ироничности – он бывал отрешен и подавлен”. Она старалась казаться деловитой. “Стремление не показаться любопытной порождало во мне скованность в разговоре с Рихардом”. Зорге манера общения Урсулы выбивала из колеи. Однажды, когда он задержался в прихожей, застыв со шляпой в руке, я сказала: “Вам пора уходить”. Его это задело. “Так меня выгоняют?” Зорге не привык, чтобы женщины указывали ему на дверь.

Счастливый, преуспевающий, окрыленный перспективой отцовства Руди и не помышлял, что его жена стала частью советской шпионской агентуры, а их дом используется как явочная квартира. Он холил и лелеял свою молодую беременную жену (“Руди называет меня своим лимонным деревом, – рассказывала она матери, – потому что я цвету и плодоношу одновременно”). Жизнь за границей была ему по вкусу, он придумывал костюмы для ежегодного фестиваля в немецком клубе, занимался постановкой пьесы в любительском драматическом кружке. Работа в шанхайском муниципальном совете была насыщенной и увлекательной: он разрабатывал план общежития для медсестер, потом проект мусоросжигательного завода, а вслед за ним проектировал школу для девочек и здание тюрьмы. Агнес Смедли попросила его продумать интерьер ее новой квартиры на Рут де Груши во Французской концессии. Руди наладил и собственное дело – “Современный дом”, который производил роскошную мебель в стиле ар-деко для живших в Шанхае иностранцев.

Руди радовался знакомству с новыми друзьями Урсулы Ричардом Джонсоном (как его представили) и Агнес Смедли, пусть и подспудно ощущая, что они придерживаются намного более левых взглядов, чем он. Коммунизм все еще был ему чужд. Образованный либерал, сочувствующий левым, представитель верхушки среднего класса, он был так же тверд в своих умеренных взглядах, как его жена – в своих радикальных. “Я осознаю, что капиталистический строй насквозь прогнил и коррумпирован”, – говорил он ей.

Однажды за ужином Урсула с напускной небрежностью заметила, что хотела бы работать на китайское коммунистическое подполье. Руди был ошеломлен и, вопреки обыкновению, разозлился. “Я пытаюсь добиться какого-то положения в новой стране, – выпалил он. – Я несу ответственность за ребенка, которого мы ждем. Если до этого дойдет, ты не вынесешь жестокого и грубого обращения, с которым сталкиваются коммунисты. Ты, похоже, не имеешь никакого представления, насколько на самом деле будет тебе дорог ребенок, которого ты носишь”. Они уже три года были любовниками и год прожили в браке. Ее энергичность и уверенность одновременно и привлекали, и глубоко тревожили Руди. В его гневе сквозило осознание, что между ними вырастает нечто ему недоступное. Урсула решила, что не может и не станет раскрывать мужу правды о своей подпольной работе: в ее новом мире не было места для его невозмутимой осторожности. Урсула была предана коммунизму, но ее непреодолимо влекла опасность, романтика риска, секретность, вызывающая почти наркотическое привыкание. “Я принимала участие в сопротивлении, а самый близкий мой спутник предостерегал меня от самой этой идеи, держась в стороне”. Так их брак омрачился обманом.

Урсула вела двойную жизнь: одну – с Руди, в роли жены колониального чиновника, скучную, добропорядочную и комфортную; другую – с Зорге, Смедли и другими соратниками, и эта захватывающая жизнь состояла из тайных встреч, товарищества и интеллектуальных стимулов. Она часто посещала писательницу Дин Лин, чей рассказ “Дневник мисс Софии” произвел сенсацию тремя годами ранее радикальным изображением юной китаянки, отринувшей удушливый конформизм, в котором была воспитана. Как и “Дочь Земли” Смедли, этот рассказ был основан на полной невзгод автобиографии и написан в ту пору, когда Дин Лин “нуждалась, беспробудно пила, впав в уныние из-за национальной трагедии, какой стала политическая контрреволюция, и изнемогая от бедственной, порой нищенской жизни в меблированных комнатах”. Ее имя значилось в черном списке опасных подрывников наряду с именем ее скромного, отрешенного от мира мужа, поэта Ху Епиня.

Урсула уже не страдала от одиночества. Она писала родным: “Если говорить о друзьях, особое и главное место среди них для меня занимает Агнес”. Она помогала Смедли с переводом статей для Frankfurter Zeitung на немецкий язык. Они вместе смотрели фильмы с Бастером Китоном, Агнес знакомила Урсулу со все более экзотическими видами китайской кухни: кальмаром, мясом улитки, акульими плавниками. “На вкус недурно, – докладывала Урсула. – Но приходится собраться с духом”.

Дружить с Агнес Смедли было очень увлекательно, но не всегда легко. У нее случались резкие, неконтролируемые перепады настроения. Выпив, Смедли пускалась в необузданные пляски, часто даже в общественных местах. Порой она днями не вставала с кровати. “Агнес обладала незаурядными качествами, – писала потом Урсула, – но при этом была эмоционально неуравновешенна. Часто она веселилась, заражая всех своим остроумием, но еще чаще бывала подавлена, подвержена меланхолии, что сказывалось и на ее здоровье. Если ей бывало одиноко, я навещала ее. В подавленном настроении она могла позвонить мне в три утра, и я вставала и бежала к ней”. Подруги то и дело ссорились. Агнес обрушивалась с критикой на институт брака, мужчин и материнство. Если Урсула ей противоречила, старшая подруга приходила в ярость и, хлопнув дверью, убегала прочь. “Несколько часов спустя она звонила как ни в чем не бывало, и я радовалась, что мы помирились”. Когда у Агнес бывали депрессии, Урсула переезжала к ней, оставляя Руди одного. “Я иногда сплю у нее в квартире, – писала она. – Ей лучше, когда ночью кто-то рядом”.

Для Урсулы эти дни были полны невероятного воодушевления, радостного предвкушения близящихся родов – и значительного риска. Правительство Гоминьдана усилило кампанию по уничтожению коммунистов, обратившись за помощью к преступному подполью Шанхая. Заключив тайное соглашение, генералиссимус назначил Ду Юэшэна, “Большеухого Ду”, главаря “Зеленой банды”, контролировавшего оборот опиума в городе, “главным агентом подавления коммунистов в Шанхае”. Китайское Бюро общественной безопасности вело беспощадную охоту на коммунистов, как иностранных, так и китайских, часто прибегая к помощи британских и французских властей, минуя все законные процедуры и предпочитая им пытки, запугивания и убийства. Одна коммунистка из числа немногих выживших описывала, что происходило, когда ее держали в бараках Бюро общественной безопасности в Лунхуа. Сначала ее методично и безмолвно избивали два охранника. Затем они применили к ней пытку “тигровой скамьей”, когда подколенные связки жертвы тянут до тех пор, пока та не лишится сознания. “Это место – генштаб по истреблению людей, – писала она. – Они уполномочены убивать всех, кого заблагорассудится, и до нас часто доносятся выстрелы, когда поблизости расстреливают заключенных”.

Как американка, Агнес могла рассчитывать на правовую поддержку и обратиться к консулу США за помощью, если китайские власти ее арестуют. Но на Урсулу и Зорге, граждан Германии, экстерриториальные права не распространялись. Фашист-генконсул Генрих фон Колленберг-Бёдигхайм был последним человеком, к которому могли бы обратиться два разведчика-коммуниста. В случае ареста они бы попали в распоряжение китайской тайной полиции.

Инспектор Патрик Т. Гивенс, известный как Том, был главным охотником за шпионами в Международном сеттлменте, так как британская администрация тоже расценивала коммунизм как опасную угрозу. “Обаятельный ирландец из Типперери” с усами на военный манер, знавший толк в сальных анекдотах, Гивенс вступил в ряды Шанхайской муниципальной полиции еще в 1907 году и дослужился до поста начальника Особого подразделения, отдела полиции, отвечавшего за безопасность и разведку. Он должен был выслеживать коммунистов, оказавшихся в его юрисдикции, и передавать их китайским властям. Выходя на пенсию в 1936 году, он получит медаль за заслуги и личную благодарность мэра Шанхая, отмечавшего, что “во время исполнения своих обязанностей по предоставлению улик в отношении коммунистов он часто работал в тесном сотрудничестве с Бюро общественной безопасности”. Как отмечал один обозреватель, Гивенс был палачом, действовавшим через посредников: “В большинстве случаев выслеживание коммунистов и предполагаемых «красных» и привлечение их к ответственности подразумевало смертный приговор”.

Карикатура на Гивенса в образе начальника полиции Шанхая “Дж. М. Доусона” появилась в комиксе про Тинтина “Голубой лотос”: Эрже изобразил его жадным и продажным торговцем оружием. Доусон распоряжается, чтобы тюремные охранники избили Тинтина из-за отсутствия у юного журналиста документов, разрешающих ему находиться в Международном сеттлменте. Далее он покушается на жизнь Тинтина, подложив в его самолет бомбу.

На самом же деле весельчак-инспектор Гивенс был неподкупен и непримирим. Он знал, что в его юрисдикции при поддержке иностранных агитаторов и по указке Советского Союза действуют подрывники-коммунисты, и был твердо намерен искоренить их.

17 января 1931 года Гивенс получил наводку, что тридцать шесть коммунистов, в том числе пять молодых руководителей Лиги левых писателей, проводят собрание в “Восточном отеле”. В ходе облавы спецподразделение арестовало всю компанию и передало ее в руки Бюро общественной безопасности. Среди задержанных оказался и утонченный поэт Ху Епинь, муж Дин Лин. Новости об арестах немедленно разлетелись по коммунистическому подполью. Лишь спустя многие годы выяснилось, что Особое подразделение, по-видимому, получило наводку от Вана Мина, нового руководителя КПК, считавшего лигу прикрытием “товарищей-диссидентов” и стремившегося от них избавиться. Как часто бывало в истории коммунизма, кровопролитие происходило не по воле каких-то внешних сил, а по причине ожесточенных внутренних дрязг. Дин Лин сходила с ума, но никак не могла выхлопотать освобождение мужа. 7 февраля 1931 года двадцать три арестованных коммуниста, в том числе три женщины, были казнены в штаб-квартире Бюро общественной безопасности в Лунхуа. Ху Епинь, как говорили, был похоронен заживо.

У Урсулы не было времени на то, чтобы оплакивать погибших или беспокоиться, не выдал ли Ху под пытками ее или других членов группы. Спустя пять дней после казней у нее отошли воды и ее срочно доставили в немецкий госпиталь Паулун в Международном сеттлменте. В больницу она поступила, стеная от боли, и акушерка, “типичная нацистка”, погрозив ей пальцем, сделала ей замечание: “Соберись, веди себя как приличная немка”. 12 февраля 1931 года Урсула родила мальчика: она назвала его Михаэлем в честь Майкла Голда, американского марксиста, с которым познакомилась тремя годами ранее в Нью-Йорке.

“Я на седьмом небе от счастья из-за этого ребенка – а потом снова в ужасе, что всецело подчинена ему, – писала она Юргену через несколько дней после родов. – Все мои мысли исключительно о нем, а обо всем остальном – только в связи с ребенком”. Когда Мише, как она его называла, было одиннадцать дней, она снова написала домой, но на этот раз детским делам уделялась лишь половина письма, в остальном же в нем говорилось о новой советской пятилетке и трудах коммунистического лидера Карла Радека. По ночам она читала руководство “Кормление младенца и уход за ним”, а также – “для равновесия” – роман Бориса Пильняка “Волга впадает в Каспийское море”, оду насильственной индустриализации в Советской России. Между политическими делами и семейными нуждами Урсула разрывалась с самого первого дня материнства – и так всю свою жизнь.

Руди с первого же взгляда был очарован сыном. Новоиспеченные родители представили Михаэля друзьям. Агнес проявляла участие, но Урсула замечала “печаль” своей бездетной подруги. “Я пожертвовала своими детьми ради борьбы”, – подчеркивала Агнес. Артур Джимсон, уполномоченный по строительству гражданских сооружений, поздравил их, прислав в подарок удобрения. Чэнь Ханьшэн принес традиционные китайские подарки по случаю рождения и “проявил огромный интерес” к младенцу.

Одним из первых гостей был Рихард Зорге. И снова Урсула столкнулась с мучительным противоречием подпольной работы и материнства: она “смущалась, что погружена в такие частные дела, как забота о новорожденном, и в то же время гордилась маленьким сыном”. Зорге принес цветы: “Я подвела его к колыбели, – писала Урсула. – Он наклонился, осторожно приподнял плед и долго молча смотрел на младенца”. С беспощадно прагматичной точки зрения Зорге, маленький Миша усложнял работу, но мог быть и полезным активом. Он был идеальным прикрытием. Кто заподозрит мать с новорожденным первенцем в шпионаже?

1 апреля 1931 года Руди и Урсула Гамбургер переехали в собственный дом, стоявший на усаженном платанами бульваре в самом центре Французской концессии. Снятый у британской компании двухэтажный особняк располагался на авеню Жоффра, 1464, и был отделен от дороги просторным садом.

После девяти месяцев в Шанхае Урсула и Руди были готовы пустить корни. Для растущей семьи квартира Войдтов была уже тесновата. “В жару эти маленькие комнатки под самой крышей были не самым подходящим местом для ребенка”, – рассказывала Урсула матери. Но у нее была еще одна причина для переезда. Зорге, организовывавшему по две-три тайных встречи в неделю, требовалось более надежное место. Марианна Войдт, бывало, совершенно неожиданно возвращалась домой и однажды столкнулась с Зорге прямо на пороге. Постоянные визиты наверняка уже бросались в глаза.

В качестве места для тайных встреч новый дом на авеню Жоффра был настоящей находкой. Прислуга (кухарка, бой и няня, “ама”) размещались в отдельном помещении по ту сторону внутреннего дворика. “Дом хорошо просматривается, другие здания его не закрывают”, – писала Урсула. Любого человека, появлявшегося со стороны фасада, можно было заметить задолго до его приближения к входной двери. “У нас совершенно замечательный новый дом. Руди потрудился над интерьером, все оформлено с большим вкусом. В садах прекрасные лужайки, цветы и несколько старых высоких деревьев. Мы впервые живем одни и получаем от этого огромное удовольствие”. Руди даже не догадывался, по каким критериям этот дом был выбран на самом деле.

Встречи возобновились незамедлительно и проходили по тому же продуманно непредсказуемому сценарию. Урсула незаметно стояла на карауле в гостиной или – в хорошую погоду – нянчила ребенка в саду, внимательно следя за воротами, пока Зорге проводил серьезные тайные собрания с мужчинами (и крайне редко с женщинами), чьих имен она никогда не знала.

В письмах домой Урсула ни словом не обмолвилась о своей подпольной жизни. Зато в красках живописала свои повседневные дела, виды и звуки Шанхая и своего обожаемого ребенка. “Волосы у Миши до сих пор рыжие, рот дедушкин, глаза с каждым днем все ярче, но нос до сих пор сохраняет вполне христианские очертания. Он часто приветствует нас, подняв кулачок, словно он уже красный фронтовик. Но не волнуйтесь, он еще не говорит и свои политические убеждения пока держит при себе”. Иногда она описывала захлестнувшую Китай волну расправ над коммунистами. В некоторых районах вычищались целые семьи. Урсула в полной мере осознавала, что может стать следующей жертвой. С младенцем, требовавшим постоянной заботы, ставки, казалось, неизмеримо возросли. Позже она писала: “Мне приходилось быть все время настороже на случай, если за домом или за мной велась слежка. Перед встречами с товарищами и после них я старалась быть начеку”.

“Белый террор здесь чудовищен”, – писала Агнес Смедли американскому писателю Эптону Синклеру. За четыре кровопролитных года, последовавших за первой Шанхайской резней[4] , было уничтожено по меньшей мере 300 000 человек. Подозревавшихся в симпатиях к коммунизму сотнями задерживали – или просто похищали – и убивали гангстеры Ду. “Из тюрем возвращались единицы, – писала Урсула. – Большинство так и не достигало этого рубежа: их расстреливали, избивали до смерти, хоронили живьем или обезглавливали. В провинциальных городах их головы водружали на столбы у городских ворот – для устрашения населения… Иностранные державы, разумеется, всецело поддерживают Чан Кайши в его широкомасштабной кампании по подавлению красных. Я видела чудовищные фотографии, и все это правда”. Но и сами коммунисты были способны на невероятную жестокость, особенно в отношении своих соратников, которых они подозревали в предательстве.

Гу Шуньчжан, некогда профессиональный фокусник, был опытным убийцей и руководителем Красной коммунистической бригады, так называемого “Отряда по истреблению псов”, занимавшегося преследованием предателей партии и убийствами сотрудников тайной полиции Гоминьдана. В апреле 1931 года Бюро общественной безопасности арестовало Гу, который предпочел казни сотрудничество. “Живой справочник” членов партии, он сдал полиции множество коммунистов, и большинство из них были пойманы и казнены. Выжившим руководителям партии пришлось залечь на дно, скрываясь в конспиративных квартирах Шанхая. Однако сперва они должны были расквитаться. По приказу Чжоу Эньлая, самого влиятельного коммуниста из тех, кто остался в Шанхае (в дальнейшем он станет первым премьер-министром Китайской Народной Республики), тридцать членов семьи Гу были похищены, убиты и захоронены в саду Французской концессии, недалеко от нового дома Урсулы. Пощадили лишь его двенадцатилетнего сына.

В одно прекрасное летнее утро, когда Мише было почти полгода, Урсуле позвонил Рихард Зорге – и не для того чтобы назначить новую встречу, а с совершенно иным предложением:

– Не хочешь прокатиться со мной на мотоцикле?

Зорге ждал Урсулу на окраине города, сидя на огромном черном мотоцикле “Цюндапп-К500” с двухцилиндровым оппозитным двигателем. Он объяснил ей, как ставить ноги на подножку, и велел держаться покрепче. И они помчались – на умопомрачительной скорости. За рулем Зорге был фантастически безрассуден. Вскоре город остался позади, они летели по сельской местности, вдоль рисовых плантаций и деревень, и Урсула крепко сжимала Зорге в своих объятиях. “Завороженная его лихой ездой, я кричала, чтобы он ехал еще быстрее”. Зорге жал на газ, и мотоцикл словно отрывался от земли. Урсула оцепенела от восторга.

“Когда мы остановились, – писала она потом, – я словно стала другим человеком. Я смеялась, резвилась и говорила без умолку”. От ее тревоги не осталось и следа. “Ненавистная светская жизнь в Шанхае осталась где-то позади, вместе с постоянной необходимостью соблюдать этикет, ответственностью подпольной работы и чрезмерным беспокойством о сыне… Я перестала бояться”. Много лет спустя она размышляла: “Быть может, он задумал эту поездку лишь для того, чтобы испытать мою силу и мужество. Если же он все-таки искал способ наладить со мной более тесный контакт, то избрал для этого верный путь. Эта поездка меня раскрепостила”.

Зорге понимал соблазнительную силу мощного мотоцикла. Урсула разделила его тягу к риску. Поездка, несомненно, была испытанием, но скорее эмоциональным, нежели физическим. Когда именно Урсула Гамбургер и Рихард Зорге стали любовниками, до сих пор остается предметом споров. Годы спустя на вопрос о своих отношениях с Зорге Урсула ответила уклончиво: “Монашкой я не была”. Как следует из большинства источников, их отношения перестали быть платоническими вскоре после этой головокружительной гонки, а возможно, и в тот же день где-то на китайских просторах недалеко от Шанхая.

До этого Урсула, шпионка-домохозяйка, существовала на периферии агентуры Зорге, ей отводилась роль хранительницы конспиративной квартиры, деликатной помощницы, не задающей лишних вопросов. “Я едва догадывалась, что происходит в моем собственном доме”. Когда между ними установилась близость, она оказалась в ближайшем окружении Зорге и стала его верным единомышленником, партнером и доверенным лицом. “Наши разговоры стали более содержательными”, – писала она. Зорге описывал свое детство в Баку, рассказывал об ужасах, пережитых на войне, о своем убеждении, что лишь коммунизм способен одержать верх над бичом фашизма, о дочери в России, которой ни разу не видел, и о жене, о которой никогда ранее не упоминал. Никакого “сенсационного признания” Зорге, на кого он работает, не случилось, но в дальнейшем Урсуле стало очевидно, что ее любовник руководит масштабной разведоперацией, организованной и финансируемой советской Красной армией, и сама она была теперь ее неотъемлемой частью. Теперь после конспиративных встреч на авеню Жоффра Урсула уже не прогоняла Зорге.

Зорге познакомил Урсулу с другими членами своей агентуры. Его главный радист Макс Клаузен служил раньше матросом в германском флоте; он соорудил крошечный 7,5-ваттовый передатчик, габариты которого позволяли спрятать его в буфете, но при этом мощности хватало на связь с принимающей советской станцией во Владивостоке. Заместителем Клаузена был Йозеф “Зепп” Вейнгартен, которого за постоянное пьянство прозвали Трезвенником. “Белобрысый, розовощекий, доброжелательный” и на редкость некомпетентный Вейнгартен, женатый на белоэмигрантке, не решался признаться ей, что работает на коммунистическую разведку, и жил в постоянном ужасе, что однажды она обо всем узнает. Фотографом группы, отвечавшим за копирование документов на микропленку, был двадцатипятилетний поляк из Лодзи по имени Гирш Герцберг, известный под именем Григор Стронский, или Гриша. Его незаурядная внешность и степенные манеры произвели на Урсулу большое впечатление: “У него были темные вьющиеся волосы на косой пробор, лоб, блестевший так, словно его отполировали, темные глаза и выдающиеся скулы”. В качестве прикрытия он держал фотомагазин, который оформил Руди, даже не догадываясь о его конечном предназначении. Гриша Герцберг стал частым гостем на авеню Жоффра – светская и тайная жизнь Урсулы все теснее переплетались. Урсула окунулась в новую главу истории, потихоньку изучая новых персонажей. Той весной Герцберг ее сфотографировал: Урсула лукаво выглядывает из-за пиалы с кофе. Отдавая ей проявленный снимок, польский фотограф отметил: “Очень здорово схвачено – типичная ты. Фотографию можно назвать «Портрет пиратки»”. Озорной и жизнерадостный вид и правда делал ее вылитым корсаром-коммунистом.

Еще была Иза. Ирен Видемайер (или Вайтемайер), немецкая еврейка из Берлина с “веснушками на белой коже, светло-голубыми глазами и непослушными рыжими волосами”, управлявшая книжной лавкой “Цайтгайст” у бухты Сучжоу, понравилась Урсуле с первого взгляда. “Есть одна подруга, о которой я должна вам рассказать, – писала Урсула домой. – Однажды сюда приехала юная девушка, одна как перст, зато с ящиками книг… Ей 23 года. Отважно, правда?”

“Цайтгайст” был не просто книжным магазином, а “Иза” Видемайер – не просто решительной его владелицей. Вступив в КПГ еще в подростковом возрасте, Видемайер вышла замуж за китайского коммуниста, училась в Москве в Университете имени Сунь Ятсена в 1926 году, ушла от мужа, когда тот примкнул к троцкистам, похоронила маленькую дочку, заболевшую менингитом, и оказалась в Шанхае. Ее книжный магазин был филиалом берлинской группы Zeitgeist Buchhandlung, сети магазинов, существовавшей за счет Коминтерна. Магазин Видемайер использовался как тайник и место встречи Коминтерном, 4-м управлением (агентурой Зорге), НКВД и другими отделениями действовавшей в Шанхае советской разведки. “Указания и информацию агенты получали в записках, вложенных между страницами определенных книг”. Глава американской военной разведки генерал Чарльз Уиллоуби в дальнейшем называл книжный магазин “Цайтгайст” “вербовочным пунктом 4-го управления РККА”. Советские и другие иностранные коммунисты буквально сбивали друг друга с ног в магазине фрау Видемайер, занимавшем небольшое пространство 5,5 на 3,5 метра.

Урсула и Ирен тут же сблизились и стали единомышленницами. “Она была мне как сестра”, – писала Урсула.

Урсула нашла новую, тайную семью. “Товарищи стали моими ближайшими друзьями, – писала она в дальнейшем. – Мне хотелось оберегать их, как моего маленького сына… подобно тому как среди ночи я просыпалась при малейших звуках моего ребенка, так и тут я была настороже, стараясь не упустить даже самых незначительных происшествий и вообще всего, что могло нарушить привычный ход жизни моих товарищей”. По указанию Зорге Урсула теперь передавала послания членам агентуры, зачастую в книжном магазине, став – на шпионском жаргоне – “связником”. Она получала от него рукописные записки с нелегально полученной военной и экономической информацией и перепечатывала их. Слишком длинные, чтобы отправлять их по рации, эти документы, насчитывавшие порой по несколько сотен страниц, отправлялись в Москву на советских кораблях.

Как привратница на встречах Зорге, Урсула водила шапочное знакомство с некоторыми из его агентов, в том числе с “хрупкой юной китаянкой с короткой стрижкой, бледным лицом и слегка выдающимися вперед зубами”, дочерью генерала Гоминьдана, имевшей доступ к полезной военной информации. Двумя завсегдатаями дома на авеню Жоффра были чиновники правительства, учтивые молодые люди, работавшие в Институте общественных наук. Ей они были знакомы только как Чэнь и Ван. Они предложили преподавать ей китайский. Зорге согласился, что уроки китайского были бы хорошим прикрытием для частых визитов Чэня и Вана. Обладая природной склонностью к языкам, Урсула получала удовольствие, разбираясь в головоломках трудного предмета. Даже фамилию “Гамбургер”, писала она матери, можно было разложить на составляющие: “«Хан-бу-га», где Хан = известная китайская фамилия, Бу = живописец, а Га = добрый нрав. В итоге: «высококлассный художник с добрым нравом из семьи Хан». Разве это не вылитый Руди? А теперь Урсула: Уссула = «чистая, как орхидея», что совершенно мне не подходит”.

Однажды Зорге втащил к ней в дом чемодан с документами, попросив Урсулу подыскать для него какое-нибудь надежное место. Она спрятала его во встроенный буфет за тяжелым, обработанным от моли сундуком с зимней одеждой. Так Урсула стала хранительницей пленок агентуры Зорге, а также печатных материалов коммунистической пропаганды и прочих компрометирующих материалов. Спустя несколько недель Зорге вернулся с тяжелым запертым дорожным сундуком и двумя носильщиками-китайцами, которые внесли его наверх. Его Урсула поставила рядом с чемоданом.

Приезжие немцы, чья компания раньше так утомляла Урсулу, превратились теперь в ценный источник информации. По наущению Зорге она стала обращать больше внимания на сплетни в “Конкордии”, у бассейна Каттвинкелей и на чаепитиях у Бернардин Сольд-Фриц. Константин фон Унгерн-Штернберг и Карл Зеебом проявляли удивительную неосмотрительность, обсуждая деловые контракты своих нанимателей, “Сименс” и “ИГ Фарбен” – немецких компаний, поставлявших китайскому правительству военные технологии. Урсула внимательно слушала пространные политические лекции журналиста Плаута, даже не подозревавшего, что она “без зазрения совести выуживает из него все до капли”. Даже генеральный консул Генрих фон Колленберг-Бёдигхайм получал удовольствие от бесед с привлекательной юной женой муниципального архитектора. “Мне не приходилось мучить себя, прикидываясь нацисткой”, – писала она. Вместо этого она играла роль любопытной, безобидной и слегка скучающей молодой домохозяйки, которая не прочь пройтись по магазинам и нисколько не интересуется политикой. Зорге просил ее давать собственную оценку собранной информации. “Одних фактов Рихарду было мало. Если я бывала излишне лаконична, он говорил: «А что ты думаешь на этот счет?»” Когда она возвращалась с более полным докладом, он хвалил ее: “Хорошо, вот достойный анализ”. Она впитывала методы шпионской работы, почти не осознавая этого: внешняя оболочка и скрытая внутренняя жизнь, отсеивание посторонних материалов, неусыпная бдительность, обманные приемы.

“Скрытность стала моей второй натурой”, – писала она.

В любой вечер за ужином у Гамбургеров могли оказаться Джимсон из муниципального совета, Плаут из Трансокеанского телеграфного агентства Гоминь, обладательница самой первой точки G Рози Грэфенберг, журналисты, военные чиновники и коммерсанты из клуба, Агнес Смедли и профессор Чэнь Ханьшэн из университета. Подогретые вином из запасов Руди, гости непринужденно болтали, в большинстве своем не допуская даже мысли, что в их компании скрываются шпионы, и уж тем более не подозревая в шпионаже хозяйку дома. Частым гостем таких ужинов бывал Рихард Зорге. Руди нравился этот бесшабашный немецкий журналист, разъезжавший на большом мотоцикле и знавший множество откровенных анекдотов. Развлекая своих гостей, Урсула то и дело ловила на себе взгляд Зорге, ощущая незримую чувственную связь с ним. “Мне нравилось наблюдать, как Рихард меня слушает, по выражению его лица я могла судить, значим для него обсуждаемый предмет или нет”. Как писал биограф Зорге, “застольные беседы в изложении Урсулы стали регулярно появляться в его телеграммах Центру”.

В своих донесениях в Москву Зорге дал Урсуле кодовое имя Соня.

По-русски Соня – это не только имя, но еще ласковое наименование любителя поспать. Таким образом Зорге отметил способность Урсулы скрываться у всех на виду, быть “кротом”, как на жаргоне разведчиков называют агента глубокого внедрения. Но в Шанхае 1930-х годов Сонями называли еще и русских проституток, стоявших вдоль Норт-Сычуань-роуд, которые зазывали клиентов “дежурной фразой: «Прынц, не откажи в любезности, купи Сонечке бутылочку вина»”. А шлягером в ночных клубах Шанхая была песня со словами: “Когда Соня пляшет под русскую песню, нельзя перед ней устоять. Ей в подметки никто не годится. В крови ее бурлит Волга, водка, Кавказ. И Владимир влюбился без памяти, водку прочь отставляет, лишь бы на Соню глядеть…”

Это кодовое имя скрывало смысл, понятный лишь Зорге и Урсуле.

Как и многих разведчиков, Урсулу все сильнее пьянила рискованность ее двойственного положения, переплетение опасности и семейного быта, необходимость вести публичную и глубоко засекреченную жизнь одновременно. “Никто из наших знакомых даже в самых безумных снах не мог бы себе представить, что я, мать маленького ребенка, буду рисковать семьей и всем, что мы создали своими руками в Китае, связавшись с коммунистами”. И все же мысль о том, чтó может произойти, не давала ей покоя во сне. В одном из ее кошмаров полиция выбивала дверь их дома, находила компрометирующие доказательства и хватала ее ребенка. Урсула просыпалась в ознобе и холодном поту. Она знала, что подвергает семью огромной опасности. Но одного этого знания было мало, чтобы ее остановить.

Шпионаж требует огромного напряжения. Как и воспитание ребенка, ведение домашнего хозяйства в чужой стране и сокрытие внебрачной связи. Разрываясь между супружеским долгом и любовником, буржуазными светскими обязанностями и подпольной коммунистической деятельностью, ребенком и идеологией, Урсула должна была идеально распределять приоритеты в различных сферах своей жизни и обладать повышенной психологической выносливостью. “Подпольная работа глубоко отразилась на моей личной жизни, – писала она. – Руди был добр и внимателен как никогда, а я не могла говорить с ним ни о самых близких мне людях, ни о работе, вокруг которой строилась вся моя жизнь”. Ее брак дал трещину, не выдержав двойного давления – разведки и супружеской неверности.

Рудольф Гамбургер был мягким и доверчивым человеком, но не дураком. Он наверняка заметил, что жена проводит все больше времени со своими друзьями-леваками, рыжеволосой Изой и мрачноватым Гришей. Урсула просила мужа приглашать на ужин чиновников. Неужели его не удивил ее внезапный интерес к общению с теми, кого она раньше презирала? Неужели он не задавался вопросом, почему едва ли не на каждом званом ужине в их доме появляется Джонсон, немецкий красавец журналист с английским именем? Неужели он не подозревал, что у его жены могут быть какие-то дела днем, пока он работает в конторе в центре Шанхая? Большинство рогоносцев, зачастую не догадываясь об этом, являются соучастниками измен. Не закрывал ли он глаза на то, чего не желал замечать?

Агнес Смедли, разумеется, знала, что происходит между Урсулой и Зорге, и не была этому рада. Агнес выступала за свободную любовь, пока свобода была в ее руках. Романтический аспект ее отношений с Зорги уже исчерпал себя, как она и предсказывала, но она была не готова к тому, что ее юная протеже станет любовницей ее бывшего любовника. “Агнес плохо восприняла слухи о нашем романе”. Наедине с Урсулой она была все так же приветлива, но в присутствии других людей, особенно Зорге, отпускала презрительные ремарки и всячески старалась унизить подругу. Она высмеивала интерес Урсулы к нарядам, стряпне и развлечениям. У радиста Клаузена сложилось мнение, что Агнес – “истеричная, самовлюбленная женщина”. Смена любовниц Зорге добавила к и без того взрывной смеси из секса и политики новый, совершенно непредсказуемый элемент.

Однажды днем Зорге появился в доме Урсулы в компании крупного мужчины “с круглой, почти лысой головой, маленькими глазками и неожиданно дружелюбной улыбкой”. К ним присоединились два китайца, которых Урсула никогда раньше не видела. Спустя полчаса она принесла поднос с чаем в комнату на верхнем этаже и увидела в руках у четверых мужчин револьверы. “В открытом чемодане и на ковре лежало оружие”: ружья, пистолеты, автоматы и боеприпасы. “Два китайских товарища учились собирать и разбирать оружие”. Зорге вывел ее из комнаты, но, безусловно, весь этот арсенал предстал перед глазами Урсулы неслучайно. Этот эпизод был новым подтверждением важности ее роли. В шкафу ее спальни хранилось достаточное количество улик, чтобы подвести их всех под эшафот. Теперь Урсула была не только любовницей, доверенным лицом, курьером, секретарем, тайным агентом и архивариусом Зорге, она была еще и хранительницей арсенала его группы. “Я была гораздо полезнее, чем подозревала”, – писала она. Гораздо опаснее было теперь и ее положение.

В конце июня Зорге появился в ее доме без предупреждения, взмокший от пота и взволнованный, у входа его ждали двое носильщиков. “Приготовь чемодан себе и Мише, – сказал он ей. – Возможно, тебе придется срочно покинуть Шанхай и скрыться с товарищами во внутренних районах страны”. Зорге дал ей адрес конспиративной квартиры, где она сможет спрятаться с ребенком и ждать эвакуации в Китайскую советскую республику. О том, чтобы их сопровождал Руди, речи не шло. Зорге обещал позвонить с условным сигналом, если настанет момент для побега. Когда носильщики выволокли сундук и чемодан с оружием и документами вниз, Зорге поспешил прочь. Трясущимися руками Урсула немедленно собрала небольшой чемодан с пеленками, детской одеждой, стерилизованной водой, сухим молоком и сменным бельем. В ожидании звонка она пыталась убедить себя, что, раз “Рихарду было известно о конкретной опасности и о путях к отступлению, положение было не более опасным, чем прежде”. Лежа по ночам без сна рядом с Руди, замирая от волнения и зашкаливающего адреналина, она ждала сигнала к побегу. Пока няня играла в саду с Мишей, Урсула оставалась в доме, не отходя от телефона дальше чем на метр. Военные часто рассказывают, как, оказавшись под обстрелом, испытывают острый прилив воодушевления. Урсула была очень напугана – и окрылена. Перед лицом смерти в ней было больше жизненных сил, чем когда-либо прежде.

Урсула знала о причинах этого кризиса и без лишних вопросов: агентура была скомпрометирована. За несколько дней до этого, 15 июня 1931 года, муниципальная полиция Шанхая арестовала профессора Хилэра Нуленса и его жену Гертруду в их доме на Сычуань-роуд.

Нуленс обладал обескураживающим количеством имен, национальностей и профессий, и все они были фиктивными. В зависимости от обстоятельств он называл себя Полем Кристианом, Ксавье Алоисом Бере, Полем Ругом, Донатом Буланже, Чарльзом Алисоном, Филиппом Луи де Бакером, Самуэлем Херсенсом, Фердинандом Ванеркрюйсеном, Ричардом Робинсоном-Рубенсом и доктором У. О'Нилом. В разное время он провозглашал себя гражданином Бельгии, Швейцарии и Канады, преподавателем французского и немецкого языков, оклейщиком обоев, чернорабочим, механиком и организатором пацифистского профсоюза. Под стать мужу, мадам Нуленс называла себя Софи Луизой Эрбер (урожденной Лоран) и Мари Мотт. Нуленс был низкорослым, “крайне нервным” мужчиной под сорок с пронзительными глазами, он “находился в постоянном движении и, по-видимому сам того не замечая, говорил то на одном, то на другом из трех известных ему языков”.

Еще не будучи уверен, кем именно был этот маленький дерганый человечек, инспектор Гивенс быстро определил, чем тот занимался – он был важным советским шпионом. Все началось с ареста в Сингапуре “подозрительного француза” Жозефа Дюкру, известного курьера Коминтерна, путешествовавшего под именем Сержа Лефранка. На клочке бумаги Дюкру нацарапал телеграфный адрес: “Гилонул Шанхай”, принадлежавший таинственным Нуленсам. Гивенс неделю вел наблюдение за парой, а затем распорядился о “внезапном обыске” среди ночи. В кармане пиджака Нуленса лежал ключ от квартиры на Нанкин-роуд, где полиция обнаружила три стальных ящика с сотнями документов, многие из которых были зашифрованы двойным кодом. Ключ к этому шифру был найден в лежавшем на книжной полке экземпляре “Трех принципов” Сунь Ятсена. После расшифровки тайник оказался настоящей энциклопедией советского шпионажа в Шанхае, включая связи с КПК. В расчетных ведомостях раскрывались “имена курьеров и агентов по всему региону” и коммунистических разведчиков во всех уголках города, в том числе, к изумлению Гивенса, и в самой полиции.

Арестованный Гивенсом человек явно был “центральным звеном провокационного коммунистического заговора”, обладавшим шестью “украденными, «заимствованными» или искусно подделанными” паспортами, штатом из девяти человек, не менее чем пятнадцатью конспиративными квартирами по всему Дальнему Востоку, десятью сберегательными книжками, восемью абонентскими ящиками, четырьмя телеграфными адресами, двумя конторами, одним магазином и необъятным бюджетом на подрывную деятельность: в предыдущие десять месяцев он снабдил невероятными суммами коммунистов в Китае, малайских государствах, Японии, Бирме, Индокитае, на Формозе и Филиппинах. На советские деньги финансировалась также Красная армия Мао, воевавшая с националистическим правительством. Нуленсы, как представлялось, участвовали в “каждом этапе коммунистической деятельности” на Дальнем Востоке под руководством Москвы.

На самом деле Нуленс был Яковом Матвеевичем Рудником, украинским евреем с безукоризненным революционным прошлым: он принимал участие в штурме Зимнего дворца в 1917 году, после чего работал агентом Коминтерна в Крыму, Австрии, Франции и наконец в Китае. Его жена, Татьяна Николаевна Моисеенко-Великая, дочь аристократа и талантливый математик, оставила место на экономическом факультете Петроградского университета ради разведки. В Шанхай они прибыли в марте 1930 года.

Гивенс так и не узнал, как по-настоящему звали человека, попавшего к нему в руки, но торжествовал: “Эти архивы представляли уникальную возможность изучить изнутри и на основе неопровержимых документальных доказательств деятельность разросшейся коммунистической организации «нелегального» порядка”.

Арест Рудника нанес сокрушительный удар по советской разведке на Дальнем Востоке. Сам Сталин немедленно дал указания Коминтерну “закрыть все масштабные операции в Шанхае и немедленно эвакуировать сотрудников”. Советские шпионы бежали, ожидая грядущей волны массовых арестов. Агнес Смедли отправилась в Гонконг, “уехав в такой спешке, что даже не взяла с собой никакого багажа”. Герхарт Эйслер, немецкий соглядатай, настаивавший на том, чтобы Урсула носила шляпу, уехал в Берлин. Некоторые не успели бежать, или бежать им было некуда, и десятки коммунистов оказались арестованы. И без того хрупкая партийная организация в Шанхае была полностью разрушена. В Гонконге британская полиция схватила индокитайского повара по имени Нгуен Ай Куок, сына ученого-конфуцианца. Увлекшись коммунизмом, юноша побывал во Франции, Америке, Китае и Британии (где он работал кондитером на пароме между Ньюхейвеном и Дьепом). Как глава Индокитайской коммунистической партии, он регулярно контактировал с Нуленсом и был приговорен к двум годам заключения военным трибуналом Гонконга. После освобождения в 1933 году Куок сформировал движение за независимость Вьетнама, был премьер-министром и лидером Вьетконга во время Вьетнамской войны. Значительно больше этот человек известен под именем Хо Ши Мин.

Вооружившись документами Нуленса, китайские власти вычислили еще сотни коммунистов в рамках “бескомпромиссного, своевременного и решающего применения карательных мер”, как хладнокровно назвали это британцы. Городское коммунистическое движение в Китае было разгромлено, его руководители разбежались, а оставшиеся на свободе жили в страхе. Тайная полиция прочесывала город, устраивая налеты то на одну, то на другую явочную квартиру. Чжоу Энлай, переодевшись священником, бежал в горы Цзянси. К началу 1932 года в Шанхае остались всего два члена Центрального комитета КПК. Один иностранный журналист (писавший до Холокоста) сообщал, что Белый террор “не имел прецедентов в истории, если не считать завоеваний и убийств гуннов в IV–V веках”.

Зорге не разоблачили. Ни одного из его агентов не было в ведомости Нуленсов, и пока полиция не установила между ними никакой связи. Зорге теперь был “единственным сотрудником советской разведки в городе” с незавидной задачей – разобрать завалы и сделать “все возможное для освобождения Рудников”. Урсуле, Изе Видемайер, Грише Герцбергу и другим членам группы Зорге было дано распоряжение быть готовыми к побегу в кратчайшие сроки. Но дни шли, сигнала к экстренной эвакуации все не раздавалось, и беспокойство Урсулы постепенно улеглось. Чемодан с документами и сундук с оружием вернулись в укромное хранилище в буфете Урсулы. Встречи возобновились. “С этих пор, – писала она, – я держала наготове чемодан с моими и Мишиными вещами”.

Называясь все новыми именами, арестованные Рудники поставили власти в безвыходное положение. Очень трудно вести следствие в отношении человека, если не знаешь, кто он такой на самом деле. Между тем “дело Нуленса” получило международный резонанс: знаменитости левых убеждений, сочувствующие, интеллектуалы и писатели выступали в защиту обвиненных супругов, утверждая, что те являются лишь мирными профсоюзными деятелями, подвергнувшимися жестоким гонениям со стороны китайских фашистских властей.

В этот момент Зорге попросил Урсулу выполнить задание, опасность которого превосходила все, за что она бралась до этого. “Ты спрячешь китайского товарища, которому грозит опасность?” Это было указание в форме вопроса. А также расчетливая игра. Скрывать беглого коммуниста в доме на авеню Жоффра было бы невозможно, не поставив об этом в известность Руди. Это задание требовало его активного содействия. Урсула знала, что Зорге проверяет на прочность и ее решимость, и ее брак, но выбора не было. “Я была вынуждена открыться Руди”. Никаких иллюзий она не питала. Вряд ли Руди обрадуется, узнав, что его жена – коммунистическая шпионка.

В Шанхае Урсула отметила небольшой, но отчетливый сдвиг в политических взглядах Руди. Как и ее, его ужасал Белый террор, неизбывная бедность, самодовольство приезжей немецкой буржуазии, жиревшей на нищете китайцев. Кроме того, ко все более левым убеждениям Руди подталкивали события, происходившие в Германии. За два года нацистская партия из маргинальной группы экстремистов превратилась в самую мощную политическую силу в стране, сочетавшую традиционные политические кампании с тактикой террора и лавиной расистской, антикоммунистической и националистической пропаганды. Пока Гитлер, гастролируя по стране, подстегивал своими речами ярость антисемитов, нацистское ополчение избивало оппонентов, устраивало массовые митинги и громило витрины еврейских магазинов. На выборах июля 1932 года нацисты получили почти 14 миллионов голосов, став крупнейшей партией в рейхстаге. Столкнувшись с электоральным забвением, КПГ все чаще прибегала к насилию.

Урсула считала тревожные новости из Германии очередным доказательством, что лишь коммунизм сможет противостоять набирающему обороты фашизму, и, к ее радости, Руди постепенно приходил к тому же выводу: “В политическом отношении он стал мне ближе”, – писала она.

Но всему был свой предел: когда Урсула призналась мужу, что хочет приютить в их доме скрывавшегося от властей китайского коммуниста, Руди был вне себя. “Ты переоцениваешь свои силы, – настаивал он, – считаешь себя сильнее, чем на самом деле. Риск для тебя и Миши слишком велик”.

Она не уступала: “Твое отношение может стоить товарищу жизни, и я никогда не смогу тебе этого простить”.

Они продолжали ссориться, пока Руди не уступил или, скорее, не смирился с неизбежными обстоятельствами, противостоять которым он был почти бессилен, в конце концов согласившись приютить коммуниста. Теперь он против собственной воли и голоса разума был замешан в этом сговоре, став частью агентуры Зорге. Это могло сблизить Урсулу и Руди. Но их отношения дали трещину.

Их тайный гость появился на следующий день: молодой вежливый китаец небольшого роста был явно благодарен, крайне напуган – и не знал ни слова по-английски. Гамбургер стремился проявить себя в этой странной ситуации с лучшей стороны: “Когда он уже жил у нас, Руди изо всех сил старался сделать так, чтобы гость чувствовал себя как дома, был с ним приветлив, насколько это было возможно без общего языка”. Молодой коммунист прятался на верхнем этаже дома и лишь по ночам выходил на прогулку в сад. Когда за ужином бывали гости, он не шелохнувшись лежал в кровати, опасаясь, что его движения услышат внизу. Даже слуги не догадывались о его присутствии. Спустя две недели его тайком вывезли в безопасную зону Цзянси. Непосредственная угроза миновала, но напряжение не исчезло. “Мне было ясно, – писала Урсула, – что наш брак долго так не протянет”.

Тайные встречи возобновились, но стали не такими частыми. По отношению к Урсуле Зорге был заботлив и предупредителен, но дело Нуленсов не давало ему покоя, и его захлестнула очередная волна безрассудства. Однажды он влетел на мотоцикле на всей скорости в стену и раздробил левую ногу. “Одним шрамом меньше, одним больше – какая разница?” – шутил он, когда Урсула навестила его в госпитале. У Нуленсов, ожидавших суда в нанкинской тюрьме, был пятилетний сын, “Джимми”. (На самом деле его звали Дмитрий – даже у детей шпионов бывают псевдонимы.) Агнес Смедли вернулась в Шанхай, чтобы координировать работу Комитета защиты Нуленсов. Став временным опекуном Джимми, она выполняла эту роль, “заваливая его подарками, словно маленького принца”. Когда Урсула предположила, что это не лучшая идея, Агнес злобно парировала, что Урсуле следовало бы забрать ребенка к себе. Урсула едва не поддалась искушению: “Я постараюсь окружить его материнской заботой, а у Миши появится старший брат”. Но Зорге напрочь отмел эту идею, ведь таким образом можно было проследить прямую связь между Урсулой и заключенными под стражу советскими шпионами. “Это подразумевало бы отказ от моей нелегальной работы, а ни он, ни я этого не хотели”, – писала она. Чего нельзя было сказать об Агнес: втянув когда-то Урсулу в шпионские игры, теперь она хотела, чтобы та вышла из игры.

Планируя расширить советскую сферу влияния на Дальнем Востоке, Москва усилила подпольную поддержку китайских коммунистов. В Шанхай прибыло свежее пополнение советских агентов, чтобы заново создать коммунистическую агентуру после оглушительного провала Нуленса и “поддержать боевой дух членов партии и их единомышленников”. В 1932 году здесь появился опытный немецкий революционер Артур Эверт, ставший главным связным Коминтерна с КПК. Он прибыл вместе со своей женой, полькой по рождению, Элизой Саборовской, известной как Сабо. В дальнейшем судьба оказалась жестока к Эвертам: Сабо погибла в немецком концлагере, а Артура Эверта схватили в Бразилии и пытали, пока он не лишился рассудка. Лысый толстый улыбчивый мужчина, которого Урсула видела за несколько месяцев до этого у себя в доме с оружием в руках, оказался полковником Карлом Риммом, кодовое имя Пауль, ветераном Красной армии из Эстонии и заместителем Зорге. Во Французской концессии Римм держал ресторан вместе со своей женой Луизой, “дородной, окружающей всех материнской заботой” латышкой, которая зашифровывала и расшифровывала телеграммы в Москву и из Москвы.

В кулуарах этой группы был еще один заслуживающий внимания человек – двадцатисемилетний англичанин по имени Роджер Холлис, ныне знаменитый не столько тем, чем он занимался в 1932 году, сколько ролью, которую он сыграет много лет спустя. Сын англиканского епископа, в Оксфорде Холлис заигрывал с коммунизмом, пока не был отчислен. Отправившись в Китай внештатным журналистом, он поступил на службу в “Бритиш Американ Тобакко”, международную компанию, шанхайский завод которой производил по 55 миллиардов сигарет в год. Холлис был человеком компанейским и социалистом и не мог не знать кого-то из группы Зорге, например Карла Римма, а быть может, встречал и самого Зорге. По словам биографа Зорге, Холлис “бывал в доме Гамбургеров”. Энтони Стейплс, снимавший вместе с Холлисом квартиру, в своих показаниях в дальнейшем говорил, что дома у Холлиса бывали американка и немец – предположительно, Агнес Смедли и новый коминтерновский начальник Артур Эверт. Есть даже свидетельства, что у англичанина в течение трех лет был роман с Луизой Римм, женой Карла. Урсула впоследствии заявляла, что не помнит никакого Роджера Холлиса.

Принадлежность или, напротив, непричастность этого англичанина к кругу Зорге не играла бы никакой роли, если бы в карьере Холлиса не произошло кардинальных перемен по возвращении с Дальнего Востока в Великобританию. В 1938 году он поступил на службу в британскую службу безопасности МИ-5 и в дальнейшем стал ее генеральным директором, напрямую ответственным за вычисление советских шпионов в Британии в разгар холодной войны. Многие годы спустя из-за подозрений о связях Холлиса с Урсулой и ее друзьями-коммунистами в рядах МИ-5 начнется весьма пагубная для службы охота на крота, основанием для которой послужила недоказанная, но сохраняющаяся до сих пор конспирологическая теория, будто Холлис работал на коммунистов и был завербован еще в Шанхае в 1932 году.

В агентуре Зорге сформировались тесные внутренние связи, как это всегда бывает в тайных обществах. Группа выезжала на экскурсии за город, совмещая осмотр достопримечательностей с рабочими поездками. Руди редко сопровождал жену в этих вылазках. “Как всегда щедрый и великодушный, он радовался всякий раз, когда мне удавалось выбраться из Шанхая, даже если он не мог поехать со мной”. Руди оправдывался тем, что у него слишком много работы – в мебельной фирме “Современный дом” теперь было двадцать сотрудников-китайцев и очередь из заказов, но это был лишь предлог, чтобы не связываться слишком тесно со шпионской компанией Урсулы. Сохранился пронзительный снимок того периода: Руди и Урсула спят на солнце во время пикника. Он обнимает ее, словно пытаясь удержать, а она лежит, слегка отстранившись.

Они продолжали строить совместные планы. В мае 1932 года Урсула написала родителям: “Мы с Руди все чаще думаем, что, когда его контракт закончится, мы начнем все заново в России. Я вполне уверена, что мы оба найдем работу в Р[оссии]. У нас сотни доводов за Р[оссию] и против Шанхая. К сожалению, не обо всех могу написать”. В другом письме она писала: “Я собираюсь активно учить тут русский язык в ближайшие полгода и хочу, чтобы Руди тоже его выучил. На всякий случай”. Она не обмолвилась ни о том, что многие из ее новых друзей-коммунистов говорят по-русски, ни о том, что указания из Центра поступают на русском языке, ни о том, что Зорге рекомендовал ей выучить язык, если она хочет продолжить работать на советскую военную разведку в будущем.

В фотоальбомах Урсулы запечатлено множество сцен, где она играет со своими друзьями-разведчиками: на одной Урсула, стоя спиной к спине с Карлом Риммом и сцепившись с ним локтями, играет в “качели”, на другой Агнес Смедли ведет серьезную беседу с Чэнь Ханьшэном, университетским преподавателем и тайным агентом-коммунистом. Однажды Урсула и Агнес отправились со всей остальной компанией в трехдневную поездку по реке Янцзы. “Сабо готовила на всех нас на камбузе… Агнес рассказывала анекдоты”. Зорге старательно пестовал их командный дух. “Для товарищей, работающих нелегально, такого рода вылазки не были обычным явлением, однако никакого элемента безответственности здесь не было”, – писала Урсула. Позднее она вспоминала эти поездки как “нечто очень необычное и ценное”. Ей было всего двадцать пять лет. “Я бегала наперегонки по поляне с Рихардом [Зорге] и Паулем [Карлом Риммом], пока мы все не валились на траву от беготни и хохота”. Своим жизнелюбием она заражала всех. Эту незатейливую игру в салочки в поле с друзьями и тайным любовником Урсула будет хранить в памяти всю жизнь.

Однажды вечером в начале 1932 года Урсула встретилась с Зорге, Риммом и Гришей в номере отеля в центре Шанхая, чтобы познакомиться с новым товарищем. “Нас встретил темноглазый, темноволосый, жизнерадостный мужчина, которого я раньше не видела”. Представили его Урсуле как Фреда. Встреча проходила в теплой, подогревавшейся алкоголем атмосфере. Фред рассказывал забавные анекдоты, пел приятным баритоном немецкие и русские песни. “У него был прекрасный голос”, – вспоминала Урсула. Спустя два дня Зорге поручил Урсуле отнести Фреду картонный тубус с документами. Фред предложил ей выпить. Она так и не смогла себе объяснить, что подтолкнуло ее разоткровенничаться с этим едва знакомым человеком, рассказать ему о политических размолвках с Руди и о том, каким бременем ложилась на их брак ее подпольная работа. “Не следует ли нам разойтись?” – спросила она. “Фред внимательно выслушал меня и сказал, что польщен моим доверием”. Как чуткий собеседник, он не высказал никаких суждений о ее браке. Проговорив с ним три часа, Урсула возвращалась по ночному городу в странно приподнятом настроении. Потом она догадалась, что отзывчивый Фред проводил с ней собеседование, “проверяя, подходит ли она для работы”. Еще позже она узнала, кто он.

В действительности Фреда звали Манфред Штерн, он был одним из героев коммунизма XX века и, что было почти неизбежно, одной из его жертв. Один из первых революционеров, он возглавлял партизанский отряд Красной армии в борьбе с “Безумным бароном” Романом фон Унгерн-Штернбергом, чей брат Константин был завсегдатаем Немецкого клуба. Штерн поступил на службу в 4-е управление Красной армии и был направлен в Нью-Йорк в 1929 году, где из конспиративной квартиры на 57-й улице руководил агентурой, добывавшей военные секреты Америки. Украденные документы копировали в специально для этой цели приобретенном фотомагазине в Гринич-Виллидж и отправляли в Москву. Отзывчивый сладкоголосый Фред был восходящей звездой советской военной разведки. В Китай он прибыл в роли главного военного советника КПК и агента-вербовщика Центра. Москва начинала проявлять интерес к “агенту Соне”.

Михаэль уже учился ходить и говорить. “Миша вовсю топает в белой рубашечке и зеленых льняных штанишках в цветочек, – рассказывала Урсула матери. – Он уже три недели ходит самостоятельно по саду и по всем комнатам, нюхает все цветы, падает, с рыком встает снова, пытаясь одолеть лестницу в сад, спотыкается, истошно кричит, обнаруживая внезапно сидящую на дереве птичку, и затихает посреди рыданий. Он говорит «папа, папа, мама», а чаще – «деньги-деньги-деньги», чему, к моему ужасу, его научила ама. Я исправила это упущение, научив его слову «грязные», – и теперь он без конца повторяет «грязные деньги»”.

28 января 1932 года японская императорская армия напала на Шанхай. Осенью предыдущего года Япония вторглась в Маньчжурию, оккупировала 1,3 миллиона квадратных километров китайской территории, установила там марионеточное правительство и назвала регион Маньчжоу-го. Далее экспансионистская армия Японии обратила внимание на Шанхай, где у нее до сих пор сохранялись экстерриториальные права. Заявив, что она защищает своих граждан от китайской агрессии, Япония выставила флот из тридцати кораблей, сорока самолетов и 7000 солдат вдоль набережной Шанхая и совершила нападение на китайские районы города. Китайская 19-я армия оказала яростное сопротивление. Международные концессии остались почти не тронуты этим конфликтом, который тем не менее всерьез встревожил Москву, так как японские вторжения в Китай представляли потенциальную угрозу для Советского Союза. Зорге получил указания оценить обстановку. В зону военных действий он направил Урсулу Гамбургер и Изу Видемайер.

“С этой небезопасной миссией лучше всего могли справиться женщины”, – писала впоследствии Урсула, явно преуменьшая угрозу. Две иностранки привлекали пристальное внимание, но их никто не трогал, и они беспрепятственно бродили по выжженным и разоренным китайским районам. “Японские солдаты рыщут повсюду, – докладывала Урсула. – На улицах никого, если не считать нескольких трупов, а единственный звук, раздающийся в этой мертвой тишине, – это грохот японской тяжелой военной техники… Беднякам остались их разгромленные дома, миллионы безработных и погибшие родные”. Урсула с Изой посещали раненых солдат в госпитале, расспрашивали о настроениях в армии, оценивали урон, нанесенный в результате нападения японцев. Зорге был “поражен” качеством информации, собранной шпионками, которые работали теперь скорее как военные корреспонденты на передовой. “Я смогла представить Рихарду достаточно точную картину настроений европейцев”, – писала она в дальнейшем. Сражения завершились спустя несколько недель перемирием, достигнутым при содействии Лиги наций, но то, что Урсула успела увидеть, потрясло ее до глубины души.

“Я нашла на улице мертвого младенца”, – писала Урсула. Она подняла крошечный труп. “Пеленки были еще мокрые”. Ребенок был почти ровесником Миши. Так с ужасающей наглядностью перед ней предстало все, что было поставлено на карту. Она могла оценить агрессию Японии в политических терминах – “очевидный, жестокий урок о методах, используемых капитализмом”, – но здесь читалось и предостережение о том, в каком беспощадном мире она теперь существовала. Если Урсулу арестуют и казнят, следующим погибшим на улице ребенком может оказаться ее сын.

Руди был в ужасе и в ярости от нападения Японии. “Нападение на слабую страну – шаг возмутительный и шокирующий, – писал он родителям. – Мы наблюдаем здесь военную агрессию, осуществляемую исключительно в экономических интересах”. Руди все чаще мыслил и говорил как Урсула. “Этот период сыграл важнейшую роль в том, что Руди стал коммунистом”, – писала она в дальнейшем. Ее муж постепенно склонялся к революции. И пытался спасти их брак. Его обращение к коммунизму было отчаянным актом любви. Но было уже слишком поздно. Руди был заботлив и нежен, но в его темно-карих глазах Урсула видела теперь лишь отражение вечности в оковах традиционного брака. Рихард Зорге показал ей другой мир – захватывающий, полный самоотверженности и риска. С Руди она жила в комфорте и довольстве. Но с Зорге, мчась на мотоцикле, сидя на тайном совещании или выполняя секретное задание, она чувствовала, что по-настоящему живет.

Агнес Смедли работала над серией рассказов, действие которых разворачивалось в Китае, и использовала свое журналистское прикрытие, играя роль посредника между Зорге, Коминтерном, КПК и Центром. Благодаря Зорге она стала “сотрудницей главного управления Коминтерна”. Однако британцы терзали ее, “как свирепые псы”, говорила она, и поведение ее становилось все более и более непредсказуемым. Читатели Frankfurter Zeitung жаловались, что ее репортажи “односторонни”. Газета также получила донесение разведки (вероятно, британской), где утверждалось, что Смедли посетила собрание в театре с “группой молодых китайских коммунистов, с которыми она распивала спиртные напитки и вызывающе заигрывала”. Под занавес, сообщалось в рапорте, она вышла “на сцену обнаженная, в красной шляпе, и исполнила «Интернационал»”. Это было чересчур даже для славившейся либерализмом немецкой газеты. Агнес уволили.

Летом 1932 года Агнес с Урсулой отправились вместе в рабочий отпуск в горы Гуйлиня в провинции Цзянси, у самой границы территории, подконтрольной коммунистам. Как всегда, политика переплелась с личной жизнью. Эта поездка была возможностью сбежать от летнего шанхайского зноя и вдохнуть новую жизнь в их дружбу, попутно занимаясь необременительным шпионажем. КПК предоставила им отпускной домик. Поскольку в близлежащих горах развернулся лагерь армии Мао, Агнес брала “интервью у китайцев из Советской республики и их защитников, Красной армии Китая”, часть полученных сведений использовала в репортажах, а всю секретную информацию передавала в Москву.

За пятидневным плаванием по реке Янцзы “последовала поездка в тряском автобусе к подножию горы [и] еще три часа по крутым тропинкам в качающемся паланкине”. Поначалу казалось, будто в их отношениях проступает былая теплота. “Каждый день мы с Агнес ходим на долгие прогулки, – писала Урсула, – любуемся прекрасными видами, открывающимися сверху на долины Янцзы и на горы Хубэй, где расположились красные”.

В тот день, когда Урсула написала это письмо своим родителям, дело Нуленсов (чьи подлинные имена до сих пор не были известны властям) слушалось в Верховном суде Цзянсу: их обвиняли в “финансировании коммунистических бандитов, организации подрывной деятельности, продаже оружия коммунистам и заговоре с целью свержения властей Китайской республики”. За несколько дней до этого Зорге встретился с двумя направленными из Москвы курьерами, каждый из которых передал ему свыше 20 000 долларов на взятки представителям китайских судебных властей.

В Гуйлине Урсуле и Агнес сообщили, что Нуленсы устроили голодную забастовку. Садясь за стол, Агнес театрально заявила, что из солидарности не будет ничего есть, пока супругов не отпустят на свободу.

– Нуленсам это не поможет, – едко ответила Урсула.

Не говоря ни слова, Агнес встала и возмущенно покинула комнату. Урсула взяла на руки Мишу и повела его на прогулку.

Когда она вернулась в бунгало, на столе ее ждало письмо.

“Не в силах больше здесь оставаться при нынешних обстоятельствах, я возвращаюсь в Шанхай, – писала Агнес. – Ты слишком озабочена личным счастьем и своей семьей. Частные дела играют в твоей жизни слишком большую роль. Ты лишена задатков истинной революционерки”.

Ее слова глубоко задели Урсулу. “Агнес, безусловно, достаточно хорошо меня знала, чтобы понимать, что я пойду на любой риск. Должна ли я проявлять свои эмоции, чтобы доказать их? Как столь близкая дружба могла вот так завершиться? Откуда у Агнес взялись подобные представления обо мне?” На самом деле гневная тирада Агнес относилась скорее к личной жизни, чем к политике: она завидовала отношениям Урсулы с Зорге и ее дружбе с Идой, завидовала, что у нее есть ребенок, и злилась, что она отказалась забросить шпионаж, не приняв ее предложения усыновить маленького Джимми.

Урсула осталась в Гуйлине, погрузившись в тяжкие размышления о рухнувшей дружбе. “Это был тяжелый удар”. Поступило сообщение, что Нуленсов приговорили к смерти, но приговор смягчили, изменив его на пожизненное заключение. Урсула думала, что спасением они обязаны Зорге, давшему взятку судье. Она обдумывала обвинения, брошенные женщиной, чьими идеями и дружбой так дорожила. “Возможно, Агнес права. Я наслаждалась жизнью и могла получать огромное удовольствие от повседневных вещей. Быть может, я придавала им слишком большое значение? Каждый вздох моего сына был для меня чудом, и я хотела еще детей, хотя и не думала, что мой брак сохранится после нынешнего разлада”.

Вскоре страдания вытеснил гнев. Агнес ошибалась на ее счет. Урсула была, как никто другой, способна провести грань между личной жизнью и политическим долгом. Она докажет Агнес и всему миру, что, невзирая на материнские обязанности, обладает всеми задатками настоящей революционерки.

Вернувшись в Шанхай, она рассказала Зорге о ссоре с Агнес. Он сменил тему. “Рихард, по-видимому, счел это пустой женской ссорой и не проявил никакого желания вмешаться”. Как опытному ловеласу, Зорге было чем заняться, вместо того чтобы влезать в разборки между двумя своими пассиями. (Пока Агнес и Урсула ссорились, он соблазнил “прекрасную китаянку”, от которой получил данные о количестве и составе вооружений правительственных войск.) Урсула с Агнес до сих пор время от времени виделись, но дружбе пришел конец, и обе это понимали.

Благодаря Смедли Урсула попала в мир коммунистической разведки, ее вдохновлял несгибаемый мятежный дух американки. Но за два года подпольной работы у Урсулы появились те качества, каких у ветреной, эгоистичной Агнес никогда не могло быть, – она становилась профессиональной, увлеченной и все более уверенной в себе разведчицей. “Я постоянно осознавала, что меня могут арестовать, и укрепляла себя физически, чтобы быть выносливее. Я не курила и не пила спиртного. Вынужденный отказ от этих привычек не стал бы для меня пыткой”. Агент Соня вживалась в свою роль.

Однажды утром в декабре Урсуле позвонили, в трубке раздался знакомый голос польского фотографа Гриши Герцберга. “Приходи днем ко мне домой. Рихард хочет с тобой встретиться”. Это был условный сигнал: она должна быть готова к возможной встрече. “Я крайне редко бывала у Гриши и решила, что должна прийти, только если он позвонит снова”. Урсула час прождала повторного звонка. Телефон молчал, и она отправилась за покупками.

За ужином в тот вечер у Гамбургеров собрались учитель и рьяный нацист Фриц Кук и два брата – Эрнст и Гельмут Вильгельмы, один – архитектор, а другой – ученый, вместе со своими женами. Ужин был настоящей пыткой, гости “были скучны и неразговорчивы”, а шансы собрать полезные сведения для разведки были ничтожны. Кук дотошно показывал снимки из своих экспедиций во внутренние районы страны, и Урсула чуть не задремала от скуки, когда в соседней комнате зазвонил телефон.

Она сняла трубку. Этот момент навсегда врезался в ее память. Рядом с телефоном на столе в рамке стояла фотография дома в Шлахтензее, где она провела детство. Из столовой долетали обрывки беседы.

– Я два часа прождал тебя днем, – сказал Рихард Зорге. – Хотел попрощаться.

У Урсулы земля ушла из-под ног. Она тяжело опустилась на стул.

– Ты меня слышишь? – Голос Зорге тихо доносился из трубки, которая едва не падала из безвольной руки Урсулы. – Да, – отвечала она, – слышу.

Зорге торопливо объяснил, что уезжает на следующий день. Его вызывали обратно в Москву. Поводов для беспокойства, говорил он, нет, но в Китай он уже не вернется. Центр планировал направить его в другое место.

– Я хочу поблагодарить тебя за заботу обо мне и обо всех остальных. Для тебя все только начинается. Впереди будет еще много лжи. Держи хвост пистолетом, – сказал он, употребив старинное английское выражение. – Ты должна мне это пообещать. А теперь – всего хорошего, самого-самого хорошего, и до свидания.

В трубке раздались гудки.

Урсула застыла на месте, уставившись невидящим взором в стену. Гриша забыл про повторный звонок, допустив обычный профессиональный промах. “Я не могла помыслить, что Рихард просто уехал. Что никогда больше не будет он сидеть рядом со мной на этом стуле, говорить со мной, слушать меня, давать мне советы, смеяться со мной”. Он уехал, а у нее даже не нашлось нужных слов, чтобы с ним попрощаться.

“О чем я только думала? Неужели я только тогда осознала, сколько он для меня значил?”

Урсула больше никогда не видела Рихарда Зорге. Возможно, никаких романтических отношений между ними уже не было, но Урсула не ставила в них точку.

Она вернулась к своим унылым гостям. Никто не обратил внимания, что ее сердце разбито.

Генерал Ян Карлович Берзин, начальник 4-го управления РККА, был доволен Рихардом Зорге. Шпион под кодовым именем Рамзай выполнил все поставленные перед ним задачи и даже больше: он выстроил эффективную агентуру, успешно преодолел неприятности, связанные с делом Нуленса, и продержался в Шанхае три года целым и невредимым – если не считать перелома ноги. О технике выживания генерал Берзин знал не понаслышке. Сын латвийского крестьянина, Берзин возглавлял революционный партизанский отряд, сражавшийся против царской армии, и дважды убегал с сибирской каторги, пока не вступил в Красную армию. Во время ленинского красного террора Берзин систематически прибегал к расстрелу заложников, считая это эффективным методом подчинения, а в 1920 году был назначен руководителем 4 – го управления, первого советского бюро военной разведки. Берзин был обаятелен, честолюбив, невероятно жесток и предельно конкретен в своих распоряжениях; блестящий организатор с волчьим взглядом и ледяной улыбкой, он создал обширную всеобъемлющую агентуру “нелегалов”, работавших под прикрытием в важнейших городах мира. 4-е управление требовало от сотрудников безукоризненной верности, зачастую отвечая им беспредельным вероломством: если офицер или агент совершал ошибку, если агентура оказывалась скомпрометирована, разведчикам оставалось рассчитывать лишь на самих себя; любого сотрудника, подозревавшегося в государственной измене, ждала немедленная смертная кара. По словам одного бывшего агента, Центр славился своим “хладнокровием”. “Он был совершенно беспощаден. Лишен всяческого понимания о чести, обязательствах и порядочности по отношению к своим подчиненным. Их использовали, пока они представляли какую-то ценность, а потом отворачивались от них – без угрызений совести и компенсаций”.

Берзин лично опросил Зорге в своем кабинете в штаб-квартире Центра по адресу: Большой Знаменский переулок, 19, заурядном двухэтажном особняке в нескольких сотнях метров от Кремля. Берзин внимательно выслушал доклад агента Рамзая о сотрудниках его шанхайской агентуры: японском журналисте Хоцуми Одзаки, китайском ученом Чэнь Ханьшэне и рыжеволосой Ирен Видемайер. Агнес Смедли проделала “отличную работу”, докладывал Зорге. Была еще и немецкая домохозяйка Урсула Гамбургер, подававшая большие надежды в разведке. Манфред Штерн также положительно отзывался о подопечной Зорге. У Берзина сложилось хорошее впечатление об агенте Соне.

Неделю спустя в Шанхае Урсулу вызвали на встречу с Гришей Герцбергом и преемником Зорге Карлом Риммом. Из Центра поступило сообщение – нечто среднее между приглашением, предложением и приказом. “Будете ли вы готовы отправиться в Москву на курс подготовки? – спросил Римм. – Он продлится по меньшей мере полгода. Гарантировать, что по завершении курса вы вернетесь в Шанхай, мы не можем”.

Смысл прощальных слов Зорге – “У тебя все только начинается” – наконец стал ясен. Должно быть, он “доложил все разведывательному управлению РККА”, порекомендовав ее для дальнейшего обучения. Это было лестно, но, безусловно, непрактично. “А как же Миша?” – спросила она.

“Согласиться на это предложение вы можете только при условии, что не будете брать ребенка с собой, – без обиняков объяснил Римм. – Нельзя рисковать и везти его в Советский Союз, где он неизбежно выучит русский язык”. Здесь действовала элементарная, пусть и жестокая, логика. После обучения в Москве она должна как ни в чем не бывало вернуться в гражданскую жизнь, чтобы никто не знал, где она была. Миша на лету схватывал языки: немецкий от родителей и пиджин, гибрид китайского и английского, на котором изъяснялись многие городские жители Китая, от няни. Если ребенок вернется, зная хоть несколько слов по-русски, тайна будет раскрыта.

Урсуле еще никогда не приходилось принимать столь трудных решений, ведь по сути ей предстояло сделать выбор между ребенком и идеологией, семьей и шпионажем.

“У меня не возникало даже мысли отказаться от работы”, – писала она в дальнейшем. Как религиозный фанатик, она обрела единственную непоколебимую веру, вокруг которой вращалась вся ее жизнь. Приход к власти Гитлера, рост японской агрессии и постоянные убийства китайских коммунистов лишь упрочили ее решимость бороться с фашизмом. Курс подготовки ознаменует серьезность ее намерений. Возможно, она снова встретится с Рихардом Зорге. По правилам Центра, агентам и офицерам было запрещено контактировать друг с другом при выполнении разных заданий. Она не могла писать ему, а он ей. Но оставался шанс, что он все еще в России. Еще задолго до его отъезда из Шанхая она понимала, что Зорге, неутомимо искавший приключений на стороне, уже остановил на ком-то свой выбор. Она понимала, что он, вероятно, не любил ее – да и всех остальных своих женщин. Но она жаждала снова с ним увидеться. Честолюбие, идеология, приключения, романтика и политика слились воедино, став основой ее решения: она поедет в Москву, столицу коммунистической революции. “Я согласилась не раздумывая”, – писала Урсула. Но где же будет жить Миша? Берлин даже не обсуждался. Оставить ребенка в Шанхае тоже было невозможно – Урсулу предупредили, что она вряд ли туда вернется. После долгого обсуждения с Руди они решили, что Миша проведет следующие полгода с бабушкой и дедушкой по папиной линии в их шале в Чехословакии под вполне понятным предлогом, что “перемена климата” пойдет ребенку на пользу. Разлука с остававшимся в Шанхае Руди не должна была вызвать лишних вопросов, так как “иностранцы часто отправляли своих жен с детьми из Китая в длительный отпуск домой в Европу”. Руди верил, что их брак можно спасти. Его приверженность коммунизму с каждым днем становилась все сильнее. Раз советская разведка требует, чтобы Урсула поехала в Москву, он не будет (и, вероятно, не сможет) ей препятствовать. Его родители будут заботиться о Мише, а Урсула, пройдя обучение в России, заберет сына; семья вновь будет вместе, и они начнут все сначала. На это Руди и надеялся. Когда пришло время прощаться, он сжимал ребенка в объятьях, пока тот не вывернулся из его рук.

Глубокий след от разлуки с двухлетним сыном останется у Урсулы на всю жизнь. До конца своих дней она оправдывала это вынужденное решение, но сама себя так и не простила.

18 мая 1933 года Урсула с Мишей взошли на борт норвежского лесовоза, направлявшегося во Владивосток. Как раз перед поднятием якоря появился Гриша с большим, закрытым на замок чемоданом, где лежали документы, которые нужно было доставить в Центр. Во время долгого путешествия Урсула читала малышу детские стишки и рассказывала разные истории. Они часами болтали с жившей в клетке на палубе канарейкой. “Сердце у меня сжималось при одной мысли о расставании”, – писала она. Было тепло, воздух был наполнен запахом леса, который перевозило судно. “Миша будет в любящих бабушкиных руках, – говорила она сама себе. – Горный воздух пойдет ему на пользу”.

В порту Владивостока их встретил советский морской офицер, проводивший их на поезд до Москвы. В первую ночь в маленьком купе Миша никак не мог угомониться, стук колес не давал ему покоя. “Я лежала на койке рядом с ним, пока он не уснул у меня в объятьях, и я снова осознала, как трудно мне будет расстаться со своим сыном”. Девять дней спустя они приехали в Москву и передали чемодан ожидавшим их служащим, перед тем как сесть на другой поезд, в Чехословакию, где уже на такси они добрались до маленькой деревни Гренцбауден.

Макс и Эльза Гамбургеры, теперь постоянно жившие в Чехословакии, горячо встретили мать и дитя. Роберт Кучински за несколько месяцев до этого покинул шале и теперь находился в Англии. “Я сказала родителям Руди, что мы думаем перебраться в Советский Союз”, – писала Урсула. Она объяснила, что проведет несколько месяцев в Москве, чтобы понять, что к чему. Гамбургеры “были не в восторге от этого плана”, но согласились заботиться о внуке столько, сколько потребуется.

Через несколько дней из Берлина приехала мать Урсулы.

Долгожданная встреча со старшей дочерью и первым внуком должна была обрадовать Берту Кучински, но бедная женщина находилась в совершенной растерянности. За несколько месяцев, последовавших за бегством Роберта, притеснения со стороны нацистов лишь набирали обороты. Гестаповцы вернулись в Шлахтензее, требуя сообщить, куда уехал Кучински. В доме Юргена также проходили обыски. Лидера КПГ Эрнста Тельмана схватили в доме некоего Ганса Клучински, и из-за созвучия фамилий на семью Кучински вновь было обращено повышенное внимание – сотрудники гестапо никогда не были сильны в орфографии. Юрген был арестован, но после двухчасового допроса его отпустили. Он начал тайно вывозить из страны семейную библиотеку – около двух третей из 50 000 томов удалось спасти. Юрген и Маргарита вели теперь подпольное существование, постоянно опасаясь ареста.

В мае нацисты стали устраивать публичные сожжения “еврейской и марксистской” литературы, коснувшиеся и таких подрывных произведений, как “Дочери Земли” Агнес Смедли. Все книги из созданной Урсулой в 1929 году Марксистской библиотеки для рабочих были преданы огню. Ее друг Габо Левин, работавший там библиотекарем, был избит и брошен за решетку. Вскоре после этого Берта Кучински устроила книгосожжение собственноручно. Верная Ольга Мут стояла рядом с котельной топкой в подвале, отправляя в огонь левую литературу и исследования, а остальные члены семьи сносили вниз все, что могло показаться нацистам компрометирующим, в том числе многие бумаги Урсулы. Когда настал черед уничтожить рукописи Роберта Кучински, Олло раздраженно приговаривала: “Называют себя партией рабочих, а твой отец и писал свои опусы ради улучшения жизни рабочих”. Через несколько дней гестапо вновь заявилось в дом Кучински, на этот раз с обыском. “Они просто вломились к нам, – вспоминала Бригитта. – Мы еще спали, пришлось быстро привести себя в порядок и спуститься в комнату, куда нас всех согнали на время обыска”. Олло стояла рядом, “спокойная, собранная”, скрестив руки. Покидая дом не солоно хлебавши, один из гестаповцев повернулся и презрительно бросил: “Мы до нее еще доберемся”. Теперь Урсула была в розыске наряду с Робертом и Юргеном. Пришло время бежать. Берта выставила старый семейный дом на продажу и приготовилась к побегу.

Появившаяся в Гренцбаудене женщина была бледной, преждевременно состарившейся тенью той блистательной матери, с которой Урсула попрощалась три года назад. На внука Берта едва взглянула: “Ничто больше ее не радовало”, – писала Урсула. Проведя с ними всего несколько часов, Берта объявила, что возвращается в Берлин.

Двухлетний Миша чувствовал повисшее в воздухе напряжение. “Он горько расплакался, все время твердя: «Мамочка, останься с Мишей, пожалуйста, мамочка, останься с Мишей»”. Зная, что она не сможет взять себя в руки в момент расставания, Урсула собрала вещи на рассвете, обняла Макса и Эльзу и, тихо плача, выскользнула из дома, пока сын спал.

Офицеры на вокзале в Москве называли ее Соней. Она впервые слышала придуманное ей Рихардом Зорге кодовое имя и тут же вспомнила популярную в шанхайских барах песенку. В памяти проснулись воспоминания о мужчине на мотоцикле. “Возможно, поэтому мне оно и понравилось, – писала она в дальнейшем. – Это имя прозвучало как последний привет от него”.

Ожидавший ее автомобиль поехал на юг, к Ленинским горам, расположенным на правом берегу Москвы-реки, с небольшой высоты которых открывался вид на город. Недалеко от села Воробьево они подъехали к воротам большого комплекса зданий, который был окружен двойным металлическим забором и патрулировался военной милицией и сторожевыми псами. Это была “8-я международная спортивная база”, или, более секретно, “Отдельная радиолаборатория Народного комиссариата обороны”. Лаборатория под незамысловатым кодовым названием Воробьевка находилась в ведении Якова Мирова-Абрамова, руководителя разведки Коминтерна, который еще в 1926 году завербовал Агнес Смедли и теперь возглавлял отдел связей советской разведки.

Воробьевка была оснащена лабораториями, мастерскими и современной радиотехникой. Верхний этаж представлял собой купол для радиовещания, оборудованный двумя радиопередатчиками (на 500 Вт и 250 Вт) и мощным радиоприемником “Телефункен”. Здесь около восьмидесяти отобранных студентов – мужчины и женщины из самых разных стран мира – осваивали искусство тайных коротковолновых радиоопераций: конструирование передатчиков и приемников, сборку и маскировку радиооборудования, шифровку и дешифровку сообщений, написанных азбукой Морзе. Кроме того, студенты также изучали иностранные языки, историю, географию, марксизм-ленинизм, оттачивали мастерство рукопашного боя и владения оружием, методы подрывной деятельности, учились делать взрывчатые смеси и обращаться с ними, осваивали технику наблюдения и контрнаблюдения, а также все изощренные методы шпионажа: тайники, мимолетные контакты и маскировку. Перед тем как отправиться на задания по всему миру, выпускники шпионской школы подвергались “изнуряющим тренировкам в армейском спортивном лагере”; курс настолько выматывал физически, что после него студентов “отправляли восстанавливать силы в санаторий в Крыму”.

Миров-Абрамов был “приветливым, знающим и верным товарищем”, сторонником безукоризненной армейской дисциплины и одержимым фанатом техники, требовавшим преданности и полного подчинения от той горстки людей, которых он отобрал для обучения. Один коллега писал:

Урсула прошла собеседования с Мировым-Абрамовым, подписала договор и присягнула на верность советской разведке – под угрозой смерти.

Почему же она это сделала? Урсула была замужней женщиной (пусть и в несчастливом браке), матерью, еврейкой, чуткой, начитанной интеллектуалкой, представительницей среднего класса, которой приносили радость походы по магазинам, готовка и воспитание ребенка. По мере того как мир погружался в войну, люди близкого ей происхождения бежали в поисках пристанища, а она по собственной воле повернулась в противоположном направлении, устремившись к опасности и наслаждаясь риском. Несмотря на от природы открытый, прямодушный склад характера, Урсула обрекала себя на жизнь в полной секретности и обмане, на сокрытие правды как от тех, кого она любила, так и от тех, кого презирала. Разведка в интересах Советского Союза была пожизненной работой, зачастую сопряженной со смертельным риском. Оглядываясь на свою жизнь, Урсула видела предопределенность: все ее решения представлялись логическим следствием политических убеждений. Но дело было не только в идеологии. Во внутреннем театре ее подсознания шпионаж представлял собой возможность доказать, что она способна быть на равных со своим одаренным братом, стать игроком в мировых делах, как ее отец, и принести больше пользы для революции, чем Агнес Смедли. Воробьевская школа шпионов предлагала ей образование, которого она так и не получила, и романтику принадлежности к тайной элите. Жизнь с Руди гарантировала безопасность и определенность. Она же не хотела ни того ни другого.

Шпионаж, помимо прочего, вызывает сильное привыкание. Это наркотик тайной власти: однажды пристрастившись, от него уже трудно отказаться. Урсула смотрела со стороны на невразумительных, непоследовательных экспатриантов в Шанхае, зная, что сама она не принадлежит к их числу, что она отличается, что у нее иная, секретная жизнь. Ей грозила крайняя опасность, ей и ее семье, и она смогла ее избежать. Выживание наперекор всем трудностям повышает уровень адреналина и придает веры в судьбу, которая позволяет обмануть рок. Наконец, шпионаж – это работа, требующая воображения, готовности перенести себя и других из реального в выдуманный мир, внешне казаться одним человеком, а внутри, тайно от всех, быть совсем другим. С самого раннего детства Урсула с ее богатым воображением рисовала в своих рассказах альтернативную реальность, где во всех перипетиях играла главную роль. Теперь, когда она отучилась на разведчицу, у нее будет возможность вписать собственный сюжет на страницы истории.

Урсула стала шпионкой ради пролетариата и революции, но она сделала это и ради себя самой. В ней бурлила невероятная смесь честолюбия, романтики и авантюризма.

В “иностранной группе” проходили обучение еще два немца, чех, грек, поляк и “Кейт”, привлекательная француженка около тридцати лет, “невероятного ума и чуткости”, которая станет соседкой Урсулы по комнате и ее подругой. На самом деле Кейт, дочь французского докера, звали Рене Марсо. (В дальнейшем ей выдадут поддельный паспорт на имя Марты Саншайн, поручив убить лидера испанских националистов генерала Франко. Заговор провалится, но она бежит из Испании и будет награждена орденом Ленина.) Новобранцы происходили из совершенно разных миров, Урсула была от них в восторге. Всех их поселили вместе в большом красном кирпичном корпусе в Воробьевке, окруженном вишневыми садами.

Урсула с головой погрузилась в учебу: “Нам нужно было только учиться”. Под руководством бывшего морского радиста она занималась сборкой радиоприемника из деталей, доступных в обычных радиомагазинах, и училась посылать шифрованные послания. Она ежедневно занималась русским языком и быстро делала успехи. К своему собственному удивлению, она легко осваивала технические навыки, учась собирать передатчики, приемники, переключатели постоянного тока и механизм настройки волн. Урсула была в восторге, когда к группе присоединился Зепп “Трезвенник” Вейнгартен, выпивоха-радист Рихарда Зорге, высланный из Шанхая на весьма необходимый курс переподготовки. (Его жена, прибывшая вместе с ним, наконец догадалась, что Зепп работает на коммунистическую разведку, и была в ярости.) В комплексе прекрасно кормили. “Я расцвела: щеки округлились и порозовели, и впервые за всю свою жизнь я весила больше 60 килограммов”.

По выходным Урсула вместе с Рене осматривала достопримечательности под надзором вежливого, но бдительного соглядатая. Они по многу часов бродили по улицам. “Я полюбила холодную московскую зиму”, – писала она. В ответ на ее осторожные расспросы о местонахождении Зорге наставники отвечали лишь, что он отправился на новое задание. Куда именно, ей не говорили, и она прекрасно понимала, что лучше не спрашивать. Правила были просты: агенты и сотрудники разведки могли взаимодействовать в Москве и при исполнении совместных заданий, но контакты в любое другое время были строго запрещены. Зорге находился тогда в Японии, закладывая фундамент для своего следующего подвига разведчика. Любовник Урсулы начал новую жизнь – и в романтическом, и в географическом смысле. Сведя их вместе, советская разведка теперь разлучила их. Урсула гадала, доведется ли ей снова его увидеть, и при этой мысли ее сердце сжималось.

Воспоминания о Зорге нахлынули с новой силой, когда однажды днем в лифте гостиницы “Новомосковская” Урсулу кто-то похлопал сзади по плечу и, обернувшись, она увидела сияющую Агнес Смедли. “Мы бросились друг к другу в объятия”, – писала Урсула. Агнес готовилась к возвращению в Китай. Урсула считала их встречу случайностью, но Агнес почти наверняка дали указание “столкнуться” с подругой, чтобы оценить ее успехи. Неудивительно, что их дружба так и не разгорелась вновь, однако вместе они побывали у Михаила Бородина, бывшего советника Сунь Ятсена, теперь издававшего англоязычную газету Moscow News. Осенью 1933 года ей и Агнес вручили билеты на торжественные мероприятия в честь Октябрьской революции на Красной площади. На этой ослепительной демонстрации советских мускулов, получившей известность как “Парад ста тысяч трико”[5], под одобрительным взглядом Сталина маршировала армия спортсменов, несущих ракетки, лодки, флаги и футбольные мячи. Агнес познакомила Урсулу с другими иностранными коммунистами, в том числе с венгром Лайошем Мадьяром, журналистом официальной газеты “Правда”, и Ван Мином, главным делегатом Китая в Коминтерне, который, по всей вероятности, стал виновником гибели Ху Епиня, мужа Дин Лин, в 1931 году, о чем Урсула не знала. “Среди учащихся нашей школы не было принято встречаться с таким количеством людей вне нашего коллектива”, – писала Урсула. Это звучало наивно и, возможно, намеренно: Агнес следила за ней; ее знакомили с именитыми иностранными коммунистами, чтобы укрепить ее лояльность, наблюдать за ее реакциями и не спускать с нее глаз. Она находилась на обучении – а также под наблюдением.

Урсула была занята, воодушевлена и здорова, как никогда. Но ее терзала тоска по маленькому сыну. Как оказалось, она почти не скучала по Руди, но разлука с Мишей была мучительна, и с каждым днем становилось все хуже и хуже. Об этой сокровенной боли и чувстве вины знала лишь Рене. Урсула могла пойти за группой детей, “лишь чтобы услышать их звонкие голоса”. “Моя неизбывная тоска по нему тянула ко всем детям, попадавшимся мне по пути. Когда я стояла у магазинов и видела стоящие на улице коляски, я понимала, как женщины крадут младенцев лишь для того, чтобы переодевать их, кормить, слышать, как те гулят”. Третий день рождения Миши наступил и прошел. Они не виделись уже семь месяцев. Урсула знала, что “никогда не сможет компенсировать эти утраченные месяцы”. Миша быстро рос за тысячу миль от нее, пока она собирала радиопередатчики в охраняемом лагере и дружила с людьми, чьи настоящие имена были ей неизвестны. Ее материнский долг состоял в том, чтобы быть с Мишей, но другой долг перевешивал. Бывало, она плакала среди ночи. Но никогда не допускала мысли все бросить.

Неделю спустя после Мишиного дня рождения Урсулу вызвали в Центр в Большой Знаменский переулок. Майор отметил ее успехи и внезапно сообщил ей: “Вас скоро направят на работу в Мукден, в Маньчжурию”.

Территория северо-востока Китая и Внутренней Монголии, известная как Маньчжурия, перенесла в 1931 году вторжение Японии, переименовавшей ее в Маньчжоу-го и установившей там прояпонское марионеточное правительство. Японские оккупанты боролись с масштабным китайским сопротивлением, состоявшим из гражданского ополчения, крестьянских отрядов, бандитских группировок и партизанских армий под названиями “Большие мечи” и “Общество красных копий”. Наиболее ожесточенные бунты устраивала подпольная коммунистическая сеть при поддержке Советского Союза, который рассматривал расширение японского могущества в Китае как угрозу. В Мукдене (ныне Шэньян) Урсуле было поручено наладить связи с партизанами-коммунистами, снабжать их материальной помощью и отправлять военные и другие разведданные в Москву по радиосвязи. “Политическая ситуация в Маньчжурии была очень интересной, – писала она с подчеркнутой невозмутимостью. – А Мукден был эпицентром”. Ситуация была еще и исключительно опасной. Власти в Китае ликвидировали тысячи мятежников-коммунистов, но они не могли сравниться с японской тайной военной полицией Кэмпэйтай – она отличалась жестокостью, расизмом и невероятной эффективностью. Это была важная миссия, свидетельствовавшая о высокой оценке, которую Урсула заслужила от своего начальства, но при исполнении она могла погибнуть. Урсула теперь была капитаном Красной армии, хотя никто не сообщал ей ни о повышении, ни о том, что у нее вообще имелось какое бы то ни было звание.

“Я без колебаний согласилась на это удивительное задание”, – писала она в дальнейшем. Следующие слова майора, однако, вернули ее к реальности.

– Работать вы будете не одна, с вами поедет товарищ, который будет нести всю ответственность за эту миссию. Для него важно, что вы уже знакомы с Китаем. Я бы предпочел отправить вас туда как супружескую пару.

На мгновение она лишилась дара речи.

– Не надо так удивляться, Эрнст – хороший товарищ, ему 29 лет, вы поладите.

– Это не обсуждается, – возмущалась она. – Нас с Руди в Шанхае все знают, и люди часто приезжают из Шанхая в Мукден. Официально считается, что я нахожусь в отпуске в Европе, поэтому я не могу заявиться внезапно с фальшивым паспортом под видом чьей-то жены. Это совершенно нереалистично, разве что я добьюсь развода с Руди, но и на это потребуется время.

К разводу она не была готова. Кроме того, она не была уверена, что ей по душе сама идея фиктивного брака.

– Что, если мы не поладим? Мы же будем длительное время связаны друг с другом в подпольной изоляции.

Майор ухмыльнулся.

– Работа в первую очередь. Дождитесь сперва встречи с ним. На следующий день ее инструктировал полковник Гайк Лазаревич Туманян, руководитель азиатского отдела.

Туманян был армянином “с продолговатым худым лицом, темными курчавыми волосами и темными глазами”, опытный большевик, доросший до высокого звания в Красной армии, несмотря на добродушный и мягкий характер. “Тумс” несколько лет проработал под прикрытием в Китае и в точности знал, чего он требует от Урсулы. “Вскоре я поняла, что имею дело с умным человеком, знатоком своего дела, который относится ко мне с доверием”, – писала она.

Туманян встретил ее с широкой улыбкой:

– Идея брака отпала, – сообщил он. – Как бы ни прискорбно это было для заинтересованного товарища.

Его смех был заразителен.

Полковник объяснил, что она должна вернуться в Шанхай, чтобы повидаться с Руди. Она говорила ему, что уедет на полгода, а отсутствовала уже семь месяцев. Там она должна подыскать себе подходящую работу в Мукдене для прикрытия, а потом отправиться в Маньчжурию с новым коллегой. Эрнст был моряком, выходцем из рабочего класса, сообщил ей Туманян, и опытным радистом.

У Урсулы остался еще один вопрос:

– Скажите, а он знает, что у меня есть сын? Кто-нибудь подумал о ребенке?

Туманян снова улыбнулся:

– Вы лучше сама ему об этом расскажете.

Через несколько дней Урсула увидела в витрине магазина детскую меховую шапку и немедленно купила ее. “В Маньчжурии бывают холодные зимы, и эта шапочка должна была подойти мальчику. Я так и видела его в ней, с его светлыми локонами, голубыми глазами и нежной кожей”.

Позже в тот же день она оказалась в пустом неотапливаемом кабинете в Центре в ожидании товарища, который должен был стать ее новым партнером по шпионажу. Зубы у нее стучали не то от холода, не то от тревоги.

Наконец в комнату вошел мужчина – высокий, худой, с широкими плечами, как у человека, привыкшего к тяжелому труду. “Мы мимолетно пожали друг другу руки. Я ощущала свои закоченевшие пальцы в его теплой ладони и всматривалась в его светлые волосы, широкий нахмуренный лоб, великоватый для его лица, сильные, выступающие скулы, зеленоголубые глаза с резко очерченными и узкими веками”.

Мгновение они оценивающе изучали друг друга.

– Вы вся дрожите, – сказал он. – Замерзли?

“Не дожидаясь моего ответа, он сбросил свое пальто и накинул его мне на плечи. Пальто спускалось до самого пола и было очень тяжелое, но в нем мне стало лучше”.

Настоящее имя Эрнста было Йохан Патра. Литовец по рождению, убежденный коммунист, тридцатичетырехлетний моряк из портового города Клайпеды манерами и речью напоминал немца. Невероятно умный, но совершенно необразованный, он говорил по-немецки, по-литовски, по-русски и по-английски, но с трудом читал на всех этих языках. В конце 1920 – х годов молодого матроса заметил болгарин, работавший на советскую разведку, и тот начал время от времени выполнять задания Коминтерна, выступая в роли курьера в плаваниях между Гамбургом, Ригой и другими портами. В 1932 году его привезли в Москву на обучение, сначала подрывной деятельности, а потом и радиооперациям.

Первая беседа Урсулы с ее новым начальником была на редкость неловкой. Патра говорил односложно, желая знать, умеет ли она обращаться с нелегальным передатчиком. “Вскоре стало ясно, что об управлении радиотехникой он знает больше меня”. Говорили они стоя.

Помолчав, он сказал:

– Вы все теребите в руках эту шапку, она вам не маловата? Вряд ли она будет вам впору.

– Это не для меня, а для моего сына.

Патра удивленно уставился на нее:

– Так у вас есть сын?

– Да. Мише три года, и я беру его с собой. Вы против?

Она уже давно приняла решение. “Я не расстанусь с ним снова, если только не буду участвовать в революции или вооруженном партизанском сражении. Если он откажется принять мальчика, я не поеду”. Она уже заготовила целую речь. “Если вы считаете, что ребенок повлияет на мою независимость и способность работать, что как мать я не смогу справляться с опасностью, то давайте обратимся с начальству и узнаем, нельзя ли вам подобрать другую коллегу”. Она подождала.

Вдруг Патра впервые улыбнулся.

– Почему же я должен быть против вашего сына? – спросил он. – В конце концов, революции нужно молодое поколение.

У Урсулы словно гора с плеч свалилась.

Неделю спустя Урсулу проводили к самому генералу Яну Берзину, который оказался “чисто выбритым, светлоглазым и моложавым, правда, уже седым, угрюмым и очень деловым”. Берзин велел ей встретиться с Патрой в Праге, потом забрать сына и отправиться на побережье Адриатики в Триест. Он передал ей два билета на итальянский лайнер до Шанхая. Их встреча с Патрой на борту должна будет выглядеть как первое знакомство. Они могут разыграть, будто у них роман, а потом отправиться вместе в Маньчжурию. “Если уж не брак, попытайтесь хотя бы сделать вид, будто вы вместе, – было сказано Урсуле. – Так ваше положение в Мукдене будет казаться наиболее правдоподобным. Он будет зарегистрирован как коммерсант, а вам придется поддерживать его в этой роли”.

Эта легенда легко могла выйти из-под пера самой Урсулы: непредвиденная встреча, внезапный роман на борту корабля, бегство с любовником.

Морозным мартовским утром 1934 года Урсула, выйдя из отеля “Голубая звезда” в Праге, отправилась на встречу с Йоханом Патрой. У реки Влтавы, писала она, “голые ветви деревьев были покрыты инеем, нависшие над водой клочья тумана поднимались в синеву неба, растворяясь в прозрачном воздухе и разрываясь, словно тончайшая вуаль”. Воодушевление Урсулы заслоняла гнетущая тревога. Завтра она должна забрать Мишу от бабушки после семимесячной разлуки. Вспомнит ли он ее? А еще был Патра, ее начальник, новый партнер, привлекательный, но замкнутый. “А вдруг, даже при всем желании, мы не сойдемся друг с другом?” С Урсулой не всегда бывало просто, и она сама это знала. “Даже некоторые хорошие люди действуют мне на нервы настолько, что я и часа с ними не выдерживаю, особенно лишенные чувства юмора, занудные и толстокожие. С другой стороны, быть может, и я действую другим на нервы”. В их первую встречу с Патрой, когда он накинул ей на плечи свое пальто, она почувствовала какой-то подтекст, тень напряженности. Возможно, его терзали сомнения из-за предстоящей работы с женщиной. “Он должен знать, что с ним рядом надежный товарищ, готовый во что бы то ни стало выполнять свою долю обязанностей”, – размышляла она. А вдруг она отпугнула его своей “прямотой и прагматичностью”?

Урсула заметила Патру, когда он ждал ее, сидя в уголке кафе рядом с рынком: его широкие плечи и копна белокурых волос бросались в глаза. Он сосредоточенно склонился над газетой, водя пальцем по строчкам.

Пока они отрабатывали нюансы миссии, Патра был неразговорчив, как и в прошлый раз. Но потом внезапно оживился: “Пойдемте в кино”. Этого они в планах не оговаривали. Но он был ее руководителем, да к тому же она видела афиши французского фильма, который ей хотелось посмотреть, La Maternelle, – он шел в соседнем кинотеатре. Когда они уселись на свои места и фильм начался, Урсула поняла, что зря выбрала этот фильм. Действие La Maternelle (“Дети Монмартра” в международном прокате) разворачивалось в сиротском приюте, повествуя о жизни брошенного ребенка, тоскующего по материнской любви. Урсула, настрадавшаяся после долгой разлуки с собственным сыном, не могла выдержать таких переживаний. На десятой минуте она зарыдала. “Слезы ручьями струились по моим щекам. Я ничего не могла с собой поделать. Я проклинала себя за слабость, вцепилась руками в подлокотники, но слезы все текли и текли”.

Сгорая от стыда, переживая, что может подумать о ней Патра, она прошептала: “Обычно я не такая”.

Он утешительно приобнял ее за плечи: “Я рад, что вы такая”.

В тот вечер за ужином Йохан разоткровенничался. Еще не оправившись от рыданий, слушая его рассказ о тяжелом детстве, Урсула снова ощутила подступающий к горлу комок. Его отец, рыбак, пропивал все деньги, часто избивал жену и детей. Мать “с непоколебимой стойкостью” жертвовала собственным счастьем, чтобы вырастить четверых детей, из которых Йохан был самым старшим. “Я навсегда запомнила, с каким уважением он отзывался о матери”, – писала она. Патра вспоминал, как однажды ночью отец вернулся домой пьяный и стал буянить. Пятнадцатилетний мальчик вмешался, пытаясь защитить мать, но где ему было справиться со взрослым мужчиной, привыкшим распускать руки. Избив сына до полусмерти, рыбак выгнал его из дома. Устроившись тут же юнгой на торговое судно, Патра навсегда покинул Клайпеду. В следующие пять лет он работал сперва истопником, а потом радистом. С коммунистической идеологией его познакомил один товарищ из экипажа. Медленно, мучась над каждым словом, он продирался сквозь труды Маркса и Ленина. “Пока его товарищи играли в карты, выходили на берег и отдыхали между дежурствами, он корпел над иностранными словами и длинными, замысловатыми, непонятными предложениями”. Урсуле, выросшей среди книг и идей, коммунистическое учение далось без усилий. Патра же столкнулся с непреодолимыми трудностями. “Йохану, вероятно, ничего не давалось легко”, – размышляла она. Когда вечер подошел к концу, литовский моряк проводил ее до “Голубой звезды”, сухо пожал ей руку и скрылся в темноте.

На следующий день, когда шумный поезд вез ее в Гренцбауден, воодушевление Урсулы усиливалось вместе с дурными предчувствиями. “Каждая минута приближала меня к сыну”.

Долгожданное воссоединение неизбежно обернулось разочарованием. В три года дети способны осознать, что их бросили. “Передо мной стоял незнакомый мальчик и тоже не узнавал меня, – писала она. – Сын не захотел даже со мной поздороваться. Он подбежал к бабушке и спрятался за ее юбкой”. Три дня Миша отказывался говорить с матерью. Когда же он наконец решился, он возмущенно закричал на своем родном китайском пиджин-инглиш: “Гренцбауденская страна мне гораздо лучше шанхайской, пусть мама с папой тоже приехать сюда и жить в горах в бабулином домике”. Урсула испытала новый укол совести. Мальчик хотел, чтобы отец с матерью вернулись сюда, в горы Чехословакии.

Наконец ей пришлось едва ли не силой вывести скандалившего ребенка из дома и сесть с ним в ожидавший их автомобиль. Вдобавок ко всему Миша заразился коклюшем. Каждые несколько минут “он заходился сухим кашлем, и личико его синело”. Когда их поезд приближался к Триесту, Урсулу мучил вопрос: “Неужели мой крохотный воробышек умрет?”

На следующее утро они взошли по трапу на борт парохода “Конте Верде”. Огромный океанский лайнер – жемчужина компании “Ллойд Триестино Лайн” – вмещал 640 пассажиров в каютах трех классов. В первый же день в пути Урсула заметила в кают-компании Патру. Он путешествовал, выдавая себя за зажиточного независимого коммерсанта, а для прикрытия заручился должностью представителя компании “Рейнметал”, производившей печатные машинки. Патра с Урсулой делали вид, что не замечают друг друга. Их путешествие должно было продлиться три недели: сначала на юг, через Адриатику и Средиземное море, в Каир, далее через Суэцкий канал до Бомбея, Коломбо, Сингапура и, наконец, Шанхая. Первые несколько дней на борту заболевший Миша был вынужден провести в их каюте второго класса. В лихорадке малыша “охватывала настоящая паника, он воображал, что пароход пойдет ко дну и они с матерью утонут”. Урсула крепко обнимала сына, чувствуя, как озноб охватывает все его маленькое взмокшее тельце. Ребенок все еще вел себя настороженно, но их отношения потихоньку шли на лад, как и его самочувствие. Прочитав тридцать раз иллюстрированную книгу с детскими стихами, Урсула решила, что коклюш представляет куда меньшую угрозу для ребенка, чем риск сойти с ума от постоянного сидения в четырех стенах, и вывела его на палубу, старательно избегая при этом общества других детей, чтобы те не заразились.

“Конте Верде” был настоящим дворцом на воде: он был построен на верфи Далмуир в Глазго, достигал 180 метров в длину, а его экипаж насчитывал 400 человек. Спустя четыре года после вояжа Урсулы это могучее судно стало перевозить совсем других пассажиров: в период с 1938 по 1940 год, по мере усугубления нацистских преследований, корабли “Ллойд Триестино Лайн” перевезут 17 тысяч еврейских беженцев в спасительный Шанхай.

Лайнер проходил по Суэцкому каналу, когда Миша уронил мяч, ускакавший дальше по палубе. Не дав мячу упасть в воду, один пассажир остановил его ногой и вернул владельцу. Приподняв шляпу, Йохан Патра представился матери мальчика, назвавшись Эрнстом Шмидтом, сотрудником компании “Рейнметал”. На Урсуле было приобретенное в Праге хорошенькое синее платье без рукавов. Они сделали вид, что увлеклись беседой. Ужинали они в тот вечер вместе. И на следующий вечер тоже. Даже если остальные пассажиры и обратили внимание, что элегантная молодая немка на удивление хорошо поладила с богатым коммерсантом, то вряд ли это было каким-то исключительным событием на борту “Конте Верде”. “На пароходах романы были в таком же порядке вещей, как и на курортах”, – писала Урсула.

Чем дальше они продвигались на юг, тем приятнее становилась погода. По вечерам, когда Миша засыпал, они увлеченно беседовали, гуляя по палубам. Днем они плескались в бассейне, играли в карты или загорали, лежа в шезлонгах. – Вы хорошая мать, – заверял Йохан Урсулу.

Еще в Чехословакии они договорились не обсуждать на борту свою миссию, но совсем скоро Патра нарушил собственное правило. Урсула должна была запомнить шифр для радиопередач из Маньчжурии.

– Вы помните его? – спросил однажды за завтраком Патра.

Она кивнула и назвала шифр по памяти.

На следующий день он задал тот же вопрос.

В третий раз она не выдержала:

– Перестаньте. Вы можете на меня положиться.

Он вспылил, понизив голос:

– Нет, я недостаточно хорошо вас знаю и несу ответственность за это задание.

Час спустя она увидела, как довольные друг другом Патра с Мишей строят мост из деревянных кубиков, и от раздражения не осталось и следа.

“По вечерам мы по несколько часов проводили на палубе под звездным небом, опираясь на перила и просто безмолвно глядя на море или тихо беседуя о наших жизнях, пусть и столь несхожих, но подтолкнувших нас к одному мировоззрению”. Она рассказывала ему о своем детстве, трех годах в Китае, о том, как ее завербовал Рихард Зорге. Он говорил о своей жизни в море и непрестанных мучительных попытках понять революционную литературу. Он спрашивал ее о Руди.

– Разумеется, отвечать вы мне не обязаны, – добавлял он.

– Он хороший человек, но мы отдалились друг от друга. Да, он был моим первым любовником… Сколько мне было тогда лет?

– Об этом я вас не спрашивал.

– Нет-нет, это не тайна, мне было восемнадцать… и нет, на горизонте у меня никого нет.

Об этом Патра ее тоже не спрашивал.

“Длительное путешествие с теплыми днями и ясными ночами, солнце и усыпанное звездами небо создавало атмосферу, устоять перед которой было невозможно, – писала она. – Когда мы стояли, опершись на борт корабля и глядя на воду, перешептываясь или молча, я уже не была так твердо уверена, что хочу исключительно «товарищеских отношений»”. Патра, казалось, души не чаял в ее сыне. От его редкой мимолетной улыбки у Урсулы захватывало дух.

По иронии судьбы, несмотря на объединявшую их преданность классовой борьбе, между ними пролегала настоящая классовая пропасть. “Он отличался примитивными вкусами и манерами, не свойственными владельцу собственного дела”, – отмечала Урсула. Путешествующие первым классом люди, категорично подчеркивала она, не закладывают за ухо недокуренные сигареты. “Меня подобные мелочи не волнуют, но это часть нашей легенды, и вы должны вести себя как деловой буржуа”. Его неспособность вжиться в образ ставила их всех под угрозу. Негодуя, Йохан уходил со словами, что сядет где-нибудь в другом месте, чтобы не “смущать” ее.

Урсула была в растерянности. “Как же так? – размышляла она. – Нам поручено важное дело, мы единственные коммунисты на этом корабле, мы знаем, что нам придется долгое время работать вместе, а ссоримся из-за таких пустяков!”

Патра силился читать “Науку логики” Гегеля. Вряд ли кто-либо вообще должен считать себя обязанным это делать. Урсула наблюдала, как он с искаженным от напряжения лицом продирается сквозь труднодоступный немецкий язык.

Он обратился к ней за помощью:

– С вашим образованием и отцом-профессором вам ничего не стоит это понять.

Урсула ответила, что никогда не читала ни слова из трудов Гегеля и не намерена осваивать на борту парохода 800-страничный опус немецкого философа девятнадцатого века по диалектике.

– Вам это намного легче, – не унимался он, – но вам лень тратить на это силы.

– Я не менее предана делу, чем вы, но мне не нужно доказывать это, силясь понять Гегеля.

Некоторое время спустя он с гордостью показал ей открытку, которую хотел отправить матери в Литву, – безобразно аляповатый замок, утопающий в розовом закате.

– Самая дорогая из всех, что были у стюарда, – сказал он. – Правда, красиво?

– Нет. Это безвкусица, – ответила она прямо, о чем немедленно пожалела.

– Ясно, – прошипел в ярости Патра, разорвав открытку. – Ну, я же всего лишь работяга, в таких вещах не разбираюсь. Бескультурный варвар… это вы у нас интеллектуалка.

Теперь разозлилась она.

– С меня довольно. Я больше не позволю вам приписывать мне эту роль, я для этого слишком долго трудилась как коммунистка, и если вы будете продолжать в том же духе, я утрачу к вам все уважение.

Патра отошел на шаг назад.

– Я другое хотел сказать, – пробормотал он.

Они происходили из двух разных миров, этот неотесанный прибалтийский моряк и начитанная немецкая еврейка из среднего класса. “Казалось, его раздражало любое мое преимущество в жизни: мое образование, свободное владение английским, бóльшая уверенность в общении с другими людьми”.

В тот вечер, уложив Мишу спать, она застала Йохана на кормовой палубе. Он сидел на связке канатов и мрачно курил трубку. Она была настроена помириться. “Я вдруг рассказала ему обо всем, что меня в нем восхищало: его пыл и чувствительность, его рвение, огромная сила воли и большой опыт”. – Сказать, что я думаю о вас? – спросил он в ответ.

Он говорил без запинки, словно излагая по памяти малоприятный рассказ:

“Каждое утро она появляется в новом платье, хвастаясь своей на редкость хорошей фигурой, каждое утро она расточает любезные улыбки паре десятков человек. Ей нравится заводить новые знакомства, но ей все равно, что все эти люди – мелкобуржуазный сброд. Она выставляет напоказ свой блестящий английский и французский, особенно в присутствии необразованного спутника, не понимающего ни слова; ей доставляет удовольствие пенять ему, что он – всего лишь пролетарий и не умеет себя вести. Он не встал, когда она вошла в помещение, – ах, как неловко; он черпал ложкой соус с тарелки и хранил бычки от сигарет. При каждой такой оплошности она налетает на него ястребом. Он коммунист, он много учился, но не хорошим манерам. Партия использовала его, моряка, как курьера. Однажды в Бразилии его схватила полиция. При нем были компрометирующие письма, и он умудрился вырваться на свободу. В него стреляли, пуля задела плечо, он бежал и скрывался три дня, не успел на свой корабль, остался без гроша, и ему было не до хороших манер. Теперь он на этом проклятом пароходе, впервые в буржуазном обществе, он знает, что не должен выделяться, не спускает глаз с этих простофиль, обращая внимание на все: какую вилку они суют в рот, как они не хватают бутербродов руками, нарезая их на маленькие кусочки и накалывая их на палочки. С него сходит семь потов, как в котельной, из-за его треклятой неуверенности, но разве интеллектуалка из богатой семьи способна понять его хотя бы самую малость?”

Никто никогда не разговаривал с Урсулой в подобном тоне. Она едва сдерживала гнев. “Еще никто не считал меня напыщенной, тщеславной, праздной и злобной”. Сделай несколько глубоких вздохов, сказала она себе. После этого она заговорила:

– Можно я отвечу по порядку? По-моему, чтобы быть приветливым к людям, незачем дожидаться бесклассового общества. Жизнерадостность – обратная сторона дружелюбия. И легкомыслие тут ни при чем. Если я подавлена, я стараюсь уединиться, чтобы не заражать других своим дурным настроением. Вы правы, мне нравится знакомиться с новыми людьми. Они мне очень интересны. Они бывают чудаковатые, забавные, грустные, дурные, достойные восхищения, у каждого своя судьба – обусловленная как окружением, так и их собственными усилиями. А теперь нелепый вопрос о платьях: у меня их всего четыре. Разумеется, мне нравится их носить. Разве вы не чувствуете, как приятно проститься с холодным мартом, сбросить с себя старую зимнюю одежду, внезапно очутившись среди южного лета, расхаживать в одежде без рукавов, без чулок, лежать на солнце, плавать в бассейне? Я думала, вы тоже получаете от всего этого удовольствие. Здесь можно радоваться каждой минуте. Это что касается мелочей, но остальные ваши обвинения куда серьезнее…

Патра прервал ее:

– Я перебью вас, я тоже радуюсь каждой минуте.

И ушел.

На следующий день пароход пристал в Коломбо. Они втроем сошли на берег, при виде обезьян на деревьях маленький мальчик визжал от восторга. Когда все расположились в кафе на возвышенности, откуда открывался вид на море, Миша вскарабкался к Йохану на колени.

В тот вечер на закате, когда лайнер выходил из порта, они снова стояли бок о бок, опершись на борт. “Наши руки соприкоснулись, мимолетно, как случается ненароком задеть соседа в людном поезде. Я отодвинула руку немного дальше”.

– Вам не нужно меня бояться, – сказал Патра.

– Разве?

Пауза.

– Уже поздно, мне нужно взглянуть, как там Миша.

– Вы еще вернетесь?

– Уже поздно.

– Я буду ждать здесь.

Когда она вернулась, Патра не спускал глаз с горизонта и не слышал, как она подошла.

Она подумала: ну давай же, пригладь его растрепавшиеся волосы.

Вместо этого она тихо стояла рядом с ним.

– Во многом это все моя вина, – сказала она, – но я не знаю, сколько я еще выдержу, если вы продолжите подобным образом меня оскорблять.

– Вы бы уехали, если бы могли? – спросил он.

– К чему думать о невозможном?

– А я бы вас не бросил.

Патра умолк, уставившись на большие волны. Но потом “поднял взгляд, пристально посмотрел на горизонт, потом на меня и убрал волосы с моего лица”.

Один этап был пройден.

Но что-то все равно ее сдерживало. Одного коллегу она любила и потеряла. “Я старалась не поддаваться атмосфере морского путешествия с его романтическими вечерами и постоянной близостью”. Скоро они приступят к совместной работе. Он был ее начальником. Во многих аспектах они были несовместимы. Она говорила себе: “Пусть лучше не будет никакого начала, чем тернистый путь без конца, ведь при совместной работе нам некуда будет деться друг от друга”. Ее непреодолимо к нему влекло, это была дурманящая смесь физического желания, запретной любви и обещания приключения.

Патра был настойчив, но терпелив:

– Я знаю, что между нами происходит что-то серьезное, но если вы так пока не считаете, я могу подождать.

Два разведчика плыли в Китай вести подпольную войну, в которой оба могли погибнуть. Остальные пассажиры “Конте Верде” видели лишь счастливых молодых людей, увлеченных друг другом.

Когда итальянский лайнер причалил к берегам Шанхая, Рудольф Гамбургер ждал у пристани. За несколько месяцев без Урсулы и Миши он измучился от одиночества. С головой окунувшись в архитектурные проекты и мебельный бизнес, Руди опасался, что они уехали навсегда. Но вот они вернулись – его белокурый сын, не выпускавший из рук мяча, и жена, которой так шло белое платье без рукавов и округлившаяся в России фигура. Вне себя от радости, он отвез их на авеню Жоффра. Семья вновь была в полном составе. Патра, не привлекая к себе лишнего внимания, отправился в отель.

Счастье Руди продлилось всего несколько часов.

“Было нелегко сказать, что мы приехали лишь навестить его”, – писала впоследствии Урсула. Они с Мишей должны были вскоре отправиться на север, в Маньчжурию, объяснила она мужу как можно мягче, и поедут туда не одни.

Любой другой мужчина стал бы упрекать и возражать, потребовал бы, чтобы она оставила Мишу с ним, швырялся бы посудой, угрожал судом. Руди же принял печальные новости, сохранив самообладание. “Он был очень удручен, но, как всегда, спокоен”. Однако идея окончательного разрыва категорически претила ему: он не хотел терять ни сына, ни жену. По-своему в упорстве Руди не уступал Урсуле. “Руди обладал особой настойчивостью, которую трудно было заподозрить в этом внешне мягком человеке, – писала она. – Он ни в чем не упрекал меня и не чинил препятствий; он смирился даже с тем, что я, возможно, буду жить в Мукдене не одна”.

Стоицизм Руди объяснялся еще одним фактором. Он знал, что Урсуле поручено в Маньчжурии “тайное партийное задание”. До этого ему претила ее шпионская работа, теперь же он всецело ее поддерживал. Он был коммунистом, заявил он, готовым действовать в нынешних исторических обстоятельствах. Их семьи находились в изгнании, в бегах, опасаясь все более масштабных преследований. Его родина оказалась в тисках фашизма. В Шанхай стекались беженцы, и клуб превратился в гнездо нацистов, где он, еврей, теперь стал нежеланным гостем. Урсула с удивлением наблюдала произошедшие с Руди перемены: “Он был уже не просто сочувствующим, который старается быть в стороне от дела, а коммунистом, готовым с нами сотрудничать”. Удивительный человек, за которого она вышла замуж, стал вызывать у нее восхищение. Но она не могла заново его полюбить.

Спустя три дня после возвращения Урсула добралась на рикше до ресторанчика на окраине города, где ее ждал Патра с представителем КПК. Китайский “товарищ”, чье имя не называлось, объяснил, что в результате захвата Маньчжурии японские силы оказались у границы с Россией, что представляет угрозу уже для Советского Союза. “Ваша задача теперь приобретает еще большую важность”, – подчеркнул он. Партизаны-коммунисты в горах вели ожесточенную войну против японских оккупантов: “Маньчжурия находится в состоянии полувойны”. Урсула с Йоханом станут координационным пунктом между повстанцами и Москвой. Они должны закупить детали для радиопередатчика, добраться на поезде до Мукдена и установить там опорный пункт. Как аванпост советской разведки в Маньчжурии, они будут нести ответственность за снабжение повстанцев деньгами, оружием и взрывчаткой, укрывать беглецов, отбирать отдельных партизан для обучения в Москве, вербовать и обучать местных радистов, осуществлять передачу информации и разведданных между Центром и руководством партизанских отрядов. Товарищ рассказал, как установить связь с партизанами. Как европейцы, Патра и Урсула пользовались большей свободой передвижения по сравнению с китайцами, но японцы будут держать их под неусыпным наблюдением, ведь “любой приезжающий в Маньчжурию из Китая может быть участником антияпонского движения, а значит, потенциальным врагом”. В завершение он изложил все риски. “Японцы не могут просто «избавиться» от иностранцев, как от китайцев”, но если они окажутся в руках Кэмпэйтай, их подвергнут пыткам, а потом убьют.

Йохан Патра отправился в магазин за радиолампами, выпрямителем и проводами. Самодельная радиоустановка долж на была питаться от двух больших железных трансформаторов весом пять фунтов каждый. Поскольку спрятать их в багаже было бы невозможно, их приобретение отложили до приезда в Мукден.

Урсуле нужно было обзавестись для прикрытия какой-то работой, связанной с книгами. Она зашла в американский книжный магазин в Шанхае “Эванс и Ко”, рассказала, что переезжает в Мукден, и предложила свои услуги в качестве представителя фирмы в Маньчжурии. Закупив по оптовым ценам небольшую библиотеку, она должна была продавать книги в розницу английским читателям, оставляя прибыль себе. “Эванс и Ко” согласились, с радостью обеспечив ее официальным письмом о назначении на работу и визитными карточками. Урсула была теперь директором и единоличным представителем “Книжного агентства Маньчжоу-го”, специализирующегося на образовательной, медицинской и научной литературе. А также на шпионаже.

В середине мая 1934 года, незадолго до запланированного отправления в Мукден, Урсула оставила Мишу на попечение Руди, предупредив, что вернется через два дня. Куда она едет, она не сообщила. Добравшись дневным поездом до древнего города Ханчжоу, в двух часах езды в юго-западном направлении, они с Йоханом поселились в очаровательной маленькой двухэтажной гостинице с ухоженным садом во внутреннем дворике.

“День был сказочный, – писала Урсула. – Рука об руку мы гуляли по старым улочкам, набитым продавцами всякой всячины и прохожими”. Они остановились посмотреть, как мастер кропотливо склеивает черепки разбитых мисок для риса. У старика было удивительное музыкальное рекламное приспособление: к бамбуковому шесту крепился гонг с двумя цепями, которые при каждом шаге издавали мелодичный звон. В саду буддистского храма Урсула и Йохан сели на скамейку у небольшого пруда. “Мы говорили о Конфуции, о Китайской Красной армии, о листьях лотоса на прудах, о прохожих, о Мише и о поездке в Мукден. Но не о предстоящей ночи”.

Вернувшись в гостиницу, Йохан пошел за зеленым чаем. Со двора долетали звуки игры в маджонг, стук костяных фишек напоминал приглушенный шум кастаньет. Сквозь бумажные ставни в комнату проникало легкое дуновение прохлады, чуть колыхавшее накинутую на широкую кровать с балдахином москитную сетку. Урсуле вдруг стало зябко. Она набросила пиджак Йохана, вспомнив, как несколько месяцев назад он укутал ее своим пальто, когда она дрожала от холода и волнения.

Опустив руку в карман пиджака, Урсула обнаружила там фотографию: Йохан приобнимал за бедра проститутку-китаянку. На снимке стояла дата – он был сделан пятью днями ранее в Шанхае.

Урсула не отрывая глаз смотрела на фотографию, когда в номер вошел Йохан с чайным подносом.

Увидев в ее руках снимок, Патра разразился виноватой, путаной и бесполезной речью, “обычным потоком банальностей, которые всегда произносят мужчины” в свое оправдание. – Это же просто сувенир, это ничего не значит, просто физическая потребность, все уже забыто, все из-за тебя, не надо было… и я бы не стал… это не имеет никакого отношения к моим чувствам к тебе… я больше никогда не… Хочешь – кричи на меня, хочешь – ударь… к чему раздувать из мухи…

И так далее.

Она ничего не ответила.

Позже они улеглись на большую кровать. “Мне пришлось лишь один раз сказать «оставь меня в покое»”, – писала она.

Патра быстро заснул. Урсула лежала без сна под звуки китайской речи и отдаленного стука фишек маджонга.

В дом по соседству въехал нацист.

Урсула меньше месяца прожила в своем коттедже, когда на вилле поселился новый жилец. Как сосед Ганс фон Шлевиц не мог не внушать тревоги: немецкий аристократ, торговец оружием и нацист со связями в высших кругах японской администрации. Да к тому же толстяк и пьяница. Урсула заочно уже готова была его возненавидеть и покинуть жилище при первых же признаках опасности.

Фон Шлевиц оказался обаятельным, любезным и ироничным человеком, живым доказательством, что политические и классовые враги бывают довольно остроумны и весьма полезны. Монархист старой закалки, представитель старинного рода, фон Шлевиц считал Гитлера неотесанным хамом и ненавидел нацистскую партию, членом которой стал исключительно из деловой целесообразности. Он был пузатым, лысым, компанейским, хитроватым и весьма забавным, “замечательным, очень остроумным рассказчиком”. Он прихрамывал – память о полученном в Вердене осколочном ранении. “Здесь штук тридцать стальных осколков”, – любил говорить он, похлопывая по упитанной ляжке. Он тесно сотрудничал с японскими военными в Маньчжурии, был исключительно словоохотлив, особенно в подпитии, что случалось нередко. “Если увидите меня где-нибудь и решите, что я чересчур много выпил, – говорил он ей, – сделайте одолжение, отведите меня домой”.

Фон Шлевиц мгновенно подружился с Урсулой. “Я предпочитаю беседовать с вами, а не с этими немецкими обывателями”, – говорил он. Скучая по оставшейся в Германии семье, он проникся симпатией к маленькому Мише и даже разрешил ему разъезжать на маленьком трехколесном велосипеде вокруг стульев в его просторной столовой. Фон Шлевиц флиртовал напропалую – скорее из галантности, нежели всерьез – с умной еврейкой, жившей по соседству в маленьком садовом домике, а она кокетничала в ответ.

Йохана Патру, арийца и продавца печатных машинок, все еще с радостью принимали в местном немецком сообществе, однако о его “семитской подруге” распространялись неприятные сплетни. Пересиливая себя, Урсула бывала с ним или с фон Шлевицем в клубе, смирившись с язвительными ремарками, которые раздавались за ее спиной. Те, кто водил дружбу с нацистами, вызывали у японцев меньше подозрений. Узнав, что Урсула стала мишенью расистских замечаний, фон Шлевиц напыжился, как индюк. “Если кто-то из немцев тронет хоть волос на вашей голове, немедленно сообщите об этом мне”. Как оказалось, совершенно безобидный новый сосед обернулся настоящим спасением: если бы японцы пришли за ней, сперва им пришлось бы иметь дело с фон Шлевицем.

Внимание мужчины постарше вызвало у Йохана приступ ревности.

– Сколько лет этому фашисту?

– Наверное, за пятьдесят.

– Похоже, ты к нему весьма неравнодушна.

Назвав его подозрения чепухой, Урсула подчеркнула, что годится фон Шлевицу в дочери.

– Он ни за что не позволит себе никаких вольностей со мной.

– Ты любишь болтать с этим нацистским пьяницей, хихикаешь в ответ на его комплименты. Знай он, чем ты занимаешься, он бы тебя пристрелил. Лучше бы подсыпала ему яд, вместо того чтобы с ним любезничать.

– Не будь так наивен. Мы здесь не для того, чтобы подсыпать нацистам яд. Нужно ладить со своими соотечественниками. И ты не исключение, это часть нашей легенды.

На самом деле флирт с фон Шлевицем доставлял Урсуле большое удовольствие: он был прекрасным собеседником, отличным прикрытием и подручным источником военной информации. Она была не первой разведчицей, использовавшей свою сексуальность как орудие шпионажа.

В жизни Урсулы в Мукдене риск причудливым образом переплетался с рутинными делами: домашний быт с Йоханом и Мишей, светское общение с фашистами и третья, скрытая жизнь офицера Красной армии, координировавшей операции коммунистического ополчения. “Каждая встреча с партизанами была сопряжена с риском, – писала она позднее. – Если бы стало известно о нашей помощи партизанам, нам могла грозить смертная казнь. Как мы выдерживали эти опасности? Довольно спокойно. Если живешь в постоянной опасности, у тебя всего два варианта: либо ты к ней привыкаешь, либо сходишь с ума. Мы привыкли”.

Урсула отправилась покупать все необходимое для взрывчатки. Наставники по саботажу в Воробьевке научили ее готовить взрывчатку из обычной домашней химии: нитрата аммония, серы, соляной кислоты, сахара, алюминия и перманганата. Эти составляющие легко можно было раздобыть в Мукдене, но, покупая их все разом или большими партиями, она могла привлечь внимание. В одном из магазинов в центре она попросила десять фунтов нитрата аммония: эти белые гранулы часто использовались как садовое удобрение, а в сочетании с порошком алюминия или мазутом превращались во взрывчатку. Неверно интерпретировав ее китайский, продавец принес мешок весом в сто фунтов. Погрузив неожиданную удачу в детскую коляску, Урсула покатила ее, усадив Мишу поверх будущей стофунтовой бомбы. Йохан соорудил часовые механизмы и фитили. Чу зашел в дом за взрывчаткой. “Так, так, очень хорошо”, – просиял он.

Подрывная коммунистическая кампания набирала обороты, набеги совершались на караульные посты, находившиеся под руководством японцев фабрики, военные конвои, а главное, на железные дороги, игравшие центральную роль в маньчжурской экономике. По условленным сигналам можно было понять, увенчалась ли операция успехом. “Насечки в виде зигзага на четвертом дереве по правую сторону от первого перекрестка на улице Белой луны – как гора с плеч для меня”, – писала Урсула. Находившаяся под контролем японцев пресса не сообщала почти никаких подробностей, но из рассказов о постоянных разоблачениях “террористов” и беспощадности ответных мер Японии можно было судить о степени эффективности подпольной войны. “В прошлом месяце в одной только мукденской провинции антияпонские группы совершили 650 нападений”, – писала она родным в июле 1934 года.

Урсула не стала упоминать о своей роли в этих нападениях. Впрочем, в письмах родителям она вообще не вдавалась в лишние подробности. Они знали лишь, что их отважная и своенравная старшая дочь, оставив мужа в Шанхае, устроилась коммивояжером на севере Китая и торговала книгами. “Я занята с утра до ночи, – правдиво писала она, добавляя потом с некоторым лукавством: – Ни в коем случае обо мне не беспокойтесь. В этом нет никакой необходимости. Я живу ровно так, как мне хочется, и очень довольна. Не волнуйтесь, однажды с этими скитаниями придется завязывать”. Она не упомянула, что они могут привести ее на японский эшафот. Письмо она подписала словами “ваша непокорная, но счастливая дочь”. О Йохане Патре она не обмолвилась ни словом.

Роберт и Берта Кучински теперь и сами стали скитальцами.

Многие евреи не сразу оценили опасность нацистского антисемитизма. Однако нападения на евреев и их собственность в Берлине происходили все чаще. Вскоре евреев перестанут допускать на военную службу, еврейским актерам запретят выходить на сцену, а студентам-евреям – сдавать экзамены на врачей, фармацевтов и юристов. Быстро расширялась система концентрационных лагерей. Оставив краткую записку со словами Ich kann nicht mehr (“С меня довольно”), с собой покончила Элизабет Нэф, блестящий психоаналитик еврейского происхождения, лечившая Агнес Смедли. Из Британии Роберт писал письма своей сестре Алисе, призывая ее и ее мужа, Георга Дорпалена, покинуть Германию вместе с их четырьмя детьми. Дядя Георг категорически отказывался, напоминая, что он герой войны и известный врач. Он “останется в своей родной, любимой стране”.

В 1934 году Берте наконец удалось продать за бесценок дом на Шлахтензее, и, собрав все пожитки, она бежала в Англию с младшими дочерьми – Барбарой, Сабиной и Ренатой. Там они встретились с Робертом, получившим место в Лондонской школе экономики, где он занимался исследованиями колониальной демографии. Через некоторое время к ним присоединилась Бригитта. Ольга Мут, няня семьи, оказалась перед выбором: остаться или ехать в Англию. При ее арийском происхождении в Германии ей ничего не угрожало, и она могла подыскать себе новую работу в Берлине. Кроме того, она не знала ни слова по-английски, а перспективы Кучински в Великобритании были в лучшем случае весьма туманны. “Но она приняла решение остаться с семьей” и втиснулась в маленькую арендованную квартирку на севере Лондона вместе с остальными. Теперь Кучински были беженцами.

Из близких Урсулы в Берлине оставался лишь Юрген, перебегавший из одного убежища в другое и без устали строчивший свои труды, многоречивый глашатай загнанной в тупик коммунистической партии.

В своих радиограммах во Владивосток Урсула докладывала о подрывной деятельности, настроениях партизан, мерах подавления мятежников, предпринимаемых японцами, передавала военные и политические разведданные, собранные в беседах с соотечественниками, в том числе с фон Шлевицем. На связь она выходила по меньшей мере дважды в неделю, записывая “без единой ошибки стремительно поступавшие сигналы”. На эту работу уходило много сил и времени. Мощности передатчика не хватало. Сигнал из Владивостока часто поступал с помехами, сообщения трудно было разобрать. Прерывавшиеся послания приходилось повторять снова и снова. За процесс дешифровки она часто садилась в три утра, работая при тусклом свете за закрытыми ставнями и зная, что через несколько часов ее разбудит Миша. Печь топить она не решалась, чтобы дым не привлек внимания к ее ночным бдениям. “Я сидела за азбукой Морзе в тренировочном костюме, закутанная в одеяло и в перчатках без пальцев. Над домом кружили самолеты. Однажды они непременно меня засекут… Мне так хотелось забраться в свою теплую постель”. Каждая передача была раундом русской рулетки.

Зато, когда приемник работал исправно и положенные 500 знаков текста, разбитые на пять частей, выстраивались шеренгами солдатиков, марширующих на поле боя, ее охватывала непривычная, затаенная радость. “Мой дом с закрытыми ставнями был крепостью. В соседней комнате крепко спал Миша. Спал весь город. Лишь я бодрствовала, посылая в эфир новости о партизанах, – а во Владивостоке их принимал красноармеец”.

Им требовались помощники. Чу согласился подыскать людей, которых нужно было научить обращаться с приемником. Так на пороге Урсулы появилась пара китайцев, которые передали привет от командира партизан вместе с готовой легендой: Ван будет обучать Урсулу китайскому, а его жена Шушинь, опытная портниха, будет чинить и шить ей одежду, а также помогать с работой по дому и с ребенком. Ван был вежлив, но слишком серьезен, зато Шушинь жаждала знаний, прилично говорила по-английски и от всей души ненавидела японцев. Хотя выглядела Шушинь как ребенок, у нее самой уже было двое детей, четырех и двух лет, которые жили с ее родителями. “Ван напоминал своей серьезностью и основательностью Йохана, а веселая, хохочущая Шушинь – меня”. Женщины сразу же сблизились. “Она была сущим очарованием; когда она учила азбуку Морзе, ее пальцы просто танцевали по ключу”. После каждого урока они пили чай, жаловались на своих мужчин, говорили о политике и делились историями из собственного, столь несхожего, жизненного опыта. Шушинь сшила Урсуле широкий летний плащ со скрытым в подкладке карманом, куда могли уместиться две радиолампы. Однажды вечером беседа приняла мрачный оборот: каково будет оказаться в руках японцев? Кто более стойко выдержит арест и пытки – мужчины или женщины?

“Как думаешь, мать только изведет себя, переживая, что бросила детей?” – любопытствовала Шушинь.

Урсула еще размышляла над ее вопросом, когда Шушинь предложила собственный ответ: “Вряд ли выносливость зависит от количества страданий. Наверное, дети как раз и придают нам сил”.

Мише было почти четыре, у своих товарищей по играм он учился китайскому и расширял словарный запас на трех языках. Урсула радовалась его “умным, вдумчивым вопросам” и ненасытному любопытству. “Я готова родить еще хоть четверых таких детей, как он”, – писала она. Патра начал коллекционировать традиционные китайские инструменты и брал Мишу с собой в походы по магазинам. Урсула редко составляла им компанию. “Оба сочли бы это вторжением на их территорию”. Ей нравилось наблюдать за развитием этих простых отношений, потому что Йохан был прирожденным отцом. Она гадала, будут ли у них дети.

Москве не было ничего известно о том, что сотрудничество между разведчиками в Мукдене вышло за профессиональные рамки, и Урсулу такое положение вещей вполне устраивало. “Мы хорошо сработались, – писала она. – Он был сложнее меня, скрытный, иногда вспыльчивый, нетерпимый и нервный, я же научилась не раздражать его и почти во всем ему уступать”. В разведке она ему всецело доверяла, в любви – меньше. Соседнюю с Йоханом комнату сняла молодая русская девушка, “изящная, хорошенькая куколка с розовым бантом в светлых волосах”. Урсула немедленно что-то заподозрила. “Людмила скоро поедет в Харбин к своим родителям”, – подчеркнуто беззаботно доложил Йохан. Урсула презирала себя за ревность, размышляя при этом: “Я должна понимать, что испытывает ко мне этот Казанова”. Йохан был вспыльчив, требователен и, вполне возможно, изменял ей; тем не менее он был нежным и, несмотря на все свои переживания, сильным. Он был заботливым любовником. И умел собирать превосходные бомбы.

“Мы любили друг друга, вместе переживали опасности и были товарищами. Мне нравилось, как он бормочет во сне; что гордится мной, когда я хорошо выгляжу; беспокоится, когда долго не возвращаюсь; что мы спорили, а потом мирились, тосковали друг по другу в командировках”. Она могла говорить с Йоханом о политике, революции и забавных наблюдениях маленького мальчика, ставшего ему почти родным. “Мы говорили о том, какой будет Германия, когда нацистская эра закончится, какой будет она при коммунизме”. Йохан был потрясен тем, что Гитлера после захвата власти и гонений против евреев поддерживает столько немцев из рабочего класса. “Я утратил веру в свой класс”, – говорил он. Они договорились отметить свою сотую радиограмму.

После встречи с Чу в Аньшане, в двух часах к югу на поезде, Урсула, заглянув на местный рынок, обратила внимание на мастера, чинившего фарфор: он напомнил ей ремесленника из Ханьчжоу, “пожилого мужчину с длинной тонкой бородкой”. Она заметила, что разбитую миску он собирал трясущимися руками. У них завязался сбивчивый разговор, и она спросила его о маленьком фарфоровом гонге, который он нес на палке. Старик взял его в руки. “Сегодня я работаю в последний раз, – сказал он. – У меня есть сыновья, внуки, правнуки, а теперь через три дня я лягу и умру”. Урсула на мгновение лишилась дара речи. Старик вложил гонг ей в руки. “Возьмите, – сказал он. – Вы проживете долгую жизнь”.

В тот вечер, вернувшись в Мукден, она рассказала Йохану историю о мастере, чинившем свою последнюю миску, и отдала ему в коллекцию тот маленький гонг, символ любви, обещавший долгую жизнь.

В январе 1935 года их навестил Руди, привезя подарки для Миши и запасные части для передатчика. Урсула сообщила в Москву: “Руди стал убежденным коммунистом и не желает больше держаться в стороне от политики”. Еще через несколько месяцев он вернулся с начинкой для бомбы. Руди по несколько часов играл с сыном в саду. Миша привык к Патре, но внезапные, неожиданные и необъяснимые появления отца были мгновениями чистейшего счастья. Годы спустя, рассказывал он, детство вспоминалось ему “призрачными осколками мозаики”: как отец крутил его в саду, как прижималась щека к его твидовому пиджаку, как мать читала ему вслух, пока он не засыпал – “счастливый ребенок счастливой немецкой семьи в Китае”.

Руди не расспрашивал Урсулу о ее отношениях с Йоханом и о том, когда они вернутся в Шанхай. Он ни к чему ее не принуждал. Но от семьи не отказывался. В Гамбургере странным образом уживался радикал-консерватор и джентльмен-революционер. Один его друг как-то раз назвал его “последним коммунистом викторианской эпохи”. Чтобы не нарушать приличий и ради своего сына, он был готов разыгрывать спектакль счастливой семьи, все еще надеясь, что это счастье когда-нибудь вновь станет былью.

В начале 1935 года Москва дала Патре указание собрать радиоприемник для Шушинь и Вана. Добравшись с Мишей на поезде до Тяньцзиня и купив там радиолампы, обратно через границу Урсула провезла их в Мишином плюшевом медвежонке. Через несколько недель Шушинь и Ван уехали, взяв с собой второй радиоприемник, собранный Йоханом. Урсула не знала – и не спрашивала, – куда они направлялись. “Мне было очень тяжело прощаться с Шушинь, моей единственной подругой”.

Миссия в Мукдене была порой счастья и страха, ликования и усталости, любви, ревности и иногда ужаса. Однажды, возвращаясь с гор со встречи с Чу в близлежащую деревню и любуясь “нетронутым, прекрасным” пейзажем, Урсула увидела лежавший на тропинке труп младенца, уже второй за эти годы, – очередное шокирующее напоминание о том, что могло грозить ей самой. Изнемогая от голода, крестьяне, на попечении которых были большие семьи, избавлялись от собственных детей, чаще всего девочек. “Ее тело еще не остыло, – писала Урсула. – Что это за мир, где родитель должен пожертвовать одним ребенком, чтобы спасти другого?” Всякий раз, падая духом, она вспоминала Чу и его искреннюю благодарность. Молодой командир партизан “излучал спокойствие и достоинство”. Урсула говорила себе, что правое дело стоит любых жертв: “Мы боролись против японского фашизма”.

Японские оккупанты были убеждены, со всеми на то основаниями, что за расширением партизанской кампании стоит Москва. Иностранцев приводили на допросы в полицию. Урсулу “пригласил” в мукденский полицейский участок и проводил в кабинет японский полицейский. “Тесно облегавшая форма подчеркивала его кривые ноги. Даже стоя навытяжку, руки он упирал в бока, словно дверные ручки”. Как бы невзначай полицейский обронил по-русски: “Садитесь, пожалуйста”, проверяя таким образом, понимает ли Урсула по-русски и, следовательно, не может ли быть советской шпионкой.

“Что вы сказали?” – переспросила она.

После непродолжительного и бессвязного допроса ее отпустили. Но Кэмпэйтай подбирались все ближе.

“Частое использование передатчика, приобретение химикатов, их хранение в нашем доме и транспортировка, мои встречи с партизанами – все это происходило под неусыпным наблюдением японцев”. Урсула утверждала, что привыкла к опасности, но по ночам часто просыпалась от одного и того же кошмара: враг проникал в дом, а она не успевала уничтожить расшифрованные сообщения. Она начала принимать снотворное.

Фон Шлевиц заметил, что она похудела. “Госпожа соседка, сегодня я приглашаю вас на ужин, где мы закажем самые лучшие и изысканные блюда”, – объявил он. За ужином фон Шлевиц, уплетавший угощения за обе щеки и обильно запивавший их вином, “пытался тактично и безуспешно узнать, в чем же дело”. Наконец я сказала: “Если вдруг мне на голову свалится кирпич, вам придется присмотреть за Мишей”. Фон Шлевиц ответил, что будет счастлив помочь и готов даже усыновить мальчика, если это потребуется. “Это было уже слишком”, – писала Урсула, усмехаясь над мрачной иронией этой картины: сына коммунистической шпионки-еврейки будет растить нацист, торговавший оружием. И все же ее утешала мысль, что добросердечный сосед позаботится о ее сыне, если ее и Патру схватят.

Фон Шлевиц не пытался узнать, почему она боялась падения “кирпича”, почему ее мальчику может потребоваться опека и почему она так интересуется военными вопросами. Неравнодушный к выпивке коммерсант, вероятно, знал гораздо больше, чем делал вид.

В апреле 1935 года, когда Урсула и Йохан ужинали в садовом домике, раздался стук в дверь. На пороге стоял взволнованный китайский юноша лет шестнадцати. Он сунул в руку Урсулы клочок бумаги: один незнакомец дал ему денег, попросив доставить это “сообщение о тяжелой болезни”.

Закрыв дверь, Урсула развернула записку. Послание было написано на простом английском языке сбивчивым почерком Чу. Прочитав его, она почувствовала, как комната уходит у нее из-под ног. Положив записку в пепельницу, она чиркнула спичкой и смотрела, как клочок бумаги тает в огне. Зола еще тлела, когда она обернулась к Йохану:

– Шушинь арестована.

Зашифровывая экстренное послание в Москву, Урсула представляла себе, что переживает Шушинь. Нежные пальчики, плясавшие над ключом азбуки Морзе, могли быть уже переломаны. “Мы знали их методы. Сначала большой палец: «Назови имена!», потом указательный: «Говори!», один за другим. Если жертва продолжала молчать, начинали вырывать ногти”. Японцы, должно быть, арестовали и Вана. Шушинь не сможет долго выдержать изощренных пыток. Урсула печатала свое сотое донесение в Центр. Ответ был мгновенным и однозначным. “Прервите все связи с партизанами. Разберите и спрячьте передатчик. Покиньте Мукден. Переезжайте в Пекин, создайте новый оперативный пункт”.

Миссия была окончена. Агентура, оборудование и столь кропотливо выстроенная за последние пятнадцать месяцев жизнь подлежали немедленному уничтожению.

Урсула разобрала передатчик и завернула детали в водонепроницаемые мешки. На следующее утро они с Йоханом сели на разные поезда, дважды делали пересадку, возвращались назад, путая след, и встретились на северной окраине Мукдена. Ни за одним из них слежки не было. Вырыв яму, Йохан спешно закопал разобранный передатчик. И они уселись на просеке под весенним солнцем.

– Здесь тихо, спокойно, можем поговорить, – мягко предложил Йохан. – У Шушинь и Вана счастливый брак?

– Очень счастливый.

Китайская пара могла привести следствие прямиком к Урсуле.

– Они часто бывали у тебя в доме в эти полгода, – сказал Йохан. – Тебе нужно скорее уехать. Возможно, кто-то уже поджидает тебя у порога.

Разумеется, он был прав. Но их одновременный отъезд в “неподобающей спешке” мог вызвать подозрения. Вероятно, в их распоряжении было всего несколько дней, пока Шушинь и Ван не проговорятся и японцы из Кэмпэйтай не нагрянут к Урсуле.

– Нам нужна легенда, – сказала Урсула. – Начало все знают: мы познакомились на корабле и полюбили друг друга. И я приехала сюда к тебе из Шанхая. Теперь нужно продолжение: мы расстаемся, потому что у тебя появилась другая.

Она впервые упомянула Людмилу, русскую соседку Йохана. Он комкал в руках свою кепку. Несколько минут он молчал, пробормотав затем:

– Она восхищалась мной и слушала меня так, словно я какой-то ученый.

Урсула уставилась в землю. Между узловатыми корнями деревьев из мха проклевывались крошечные золотистые цветы.

После долгой паузы она сказала:

– Мне не стоит этого говорить, но если я вернусь домой и застану кого-то у порога, я буду рада. По крайней мере, страдать будут не только другие.

Она зарыдала. Йохан погладил ее по голове.

На обратном пути к вокзалу Йохан остановился и обратился к ней:

– Помнишь, я говорил тебе на корабле, что мы всегда будем вместе? Я тогда говорил всерьез и сегодня знаю это наверняка. Несмотря ни на что, ты подарила мне гонг торговца фарфором. Как будто вся история с той девушкой была нужна лишь для того, чтобы показать мне, что в этом я больше не нуждаюсь, что мне нужна ты.

Урсула оцепенела.

В поезде они репетировали свою легенду. Она первая отправится в Пекин, об их расставании поползут слухи. Через несколько дней Йохан к ней присоединится.

– Напиши мне прощальную записку – как обычно пишут: что, мол, ты встретил другую, а мы никогда не понимали друг друга. А особенно тебе не давали покоя мои секреты, это будет намек, что ты ничего не знал о моей работе. Прибавь еще что-нибудь насчет непреодолимых расовых преград.

Для Йохана это был удар.

– Неужели я тебе совсем безразличен?

– Йохан, я ужасно устала.

Фон Шлевицу Урсула сказала, что любовник ее бросил и она уезжает из Мукдена. Жизнерадостный торговец оружием не задавал никаких вопросов. Если такова была ее версия, он будет ее придерживаться, когда появятся японцы, что неизбежно должно было вскоре произойти. Фон Шлевиц проводил их до поезда. Больше Урсула никогда его не встречала.

По пути на юго-запад она размышляла: “Месяцы упорной работы, и вдруг раз – и все обрывается. Столько еще осталось незаконченных дел”.

15 июня 1937 года, в самом сердце Кремля, один из старейших большевиков награждал медалью одну из самых юных восходящих звезд Красной армии.

Михаил Калинин, бывший лакей и один из первых последователей Ленина, был первым президентом Советской России[6], членом Политбюро, председателем Президиума Верховного совета СССР, услужливым подельником Сталина и фигурой невообразимого масштаба в глазах обычных советских граждан. Его именем был назван город Калининград. К 1937 году он стал номинальной фигурой – почти никаких функций в правительстве он не выполнял и появлялся исключительно на торжественных церемониях. В тот день, как уже не раз до этого, он вручал орден Красного Знамени двум десяткам солдат и моряков за разные мужественные подвиги. Единственным отличием на сей раз было то, что среди награжденных была женщина тридцати лет.

В то утро Урсула надела серый костюм, начистила до блеска туфли и села в военный грузовик. В Кремле всех награждаемых проводили по длинным коридорам в зал, где должна была проходить церемония. Через несколько минут “в помещение зашел пожилой седой человек”.

Пожав Урсуле руку, он прикрепил к лацкану ее пиджака орден номер 944. “Красноармейцы долго и громко аплодировали, вероятно, потому, что я была единственной женщиной”. Лицо пожилого мужчины излучало, как ей казалось, “исключительную доброту”. Это впечатление было обманчивым, потому что Калинин отличался невероятной жестокостью. Тремя годами позже, как член советского Политбюро, он подписал приказ о расстреле 22 тысяч польских офицеров, находившихся в заключении в лесу под Смоленском, – это был печально известный Катынский расстрел.

Из Варшавы в Москву Урсула добиралась через Чехословакию, где она оставила детей на попечение родителей Руди и неутомимой Ольги Мут. Эльза Гамбургер была больна, ей оставалось жить всего год. Из Польши Руди умолял Урсулу “не доставлять его матери новых огорчений в это тяжелое время”, и они продолжали делать вид, будто Нина – его дочь. Добравшись до Финляндии с выданным Туманяном поддельным советским паспортом на имя Софьи Генриховны Гамбургер, Урсула пересекла границу России.

Красная армия устроила торжественный прием. По настоянию Туманяна Урсула отправилась в небольшой отпуск в специальный санаторий в Алупке на Черном море, а в Москве гостила в квартире его семьи. В Красной армии действовала строгая иерархия, но Урсуле дружба со старым советским воякой – и одновременно ее начальником – казалась чем-то само собой разумеющимся. Снова оказавшись в Воробьевке, она приступила к новому напряженному курсу: училась управляться с мудреным “двухтактным” передатчиком, готовить взрывчатку и сооружать самые разные дистанционные взрыватели с помощью электропроводки, воспламенительного фитиля и кислоты, разъедавшей резиновую прокладку и приводившей в действие детонатор. В поле недалеко от Москвы она тренировалась взрывать железнодорожные пути. Некоторые ее наставники успели пововевать в Испании, где шла ожесточенная гражданская война между националистами Франко (которых поддерживал Гитлер) и республиканцами (чьи тылы прикрывал Советский Союз). Другие были опытными агентами глубокого внедрения, преподававшими то, “что должен знать партизан, действующий в тылу врага”. Коллеги и наставники относились к ней с уважением. На лацкане она носила врученный ей легендарным Калининым орден Красного Знамени.

В свободное время (и не говоря ни слова об этом своему руководству, которое бы явно этого не одобрило) Урсула написала небольшой роман. Взяв за основу обстоятельства жизни Зеппа “Трезвенника” Вейнгартена, она рассказывала в нем историю разведчика-коммуниста, влюбившегося в русскую белоэмигрантку и скрывающего свои истинные убеждения. Придя в восторг от чудесной жизни в СССР, героиня романа встает под знамена марксизма-ленинизма и живет с мужем долго и счастливо в советском социалистическом раю. “Рукопись на самом деле никуда не годилась”, – отмечала Урсула впоследствии. Но для образца неприкрытой пропаганды ее опус был на удивление хорошо написан и отражал природный писательский дар.

Урсула остро переживала разлуку с детьми, ощущая уже знакомую смесь вины и тревоги. По крайней мере, дети вместе, утешала она себя. Но вдруг они отвергнут ее, как Миша после их первой продолжительной разлуки? Она с жадностью бросалась читать каждое письмо из Чехословакии. Ей не давало покоя, что некоторые первые впечатления дети получат без нее, но она ни разу не допускала мысли отказаться от своей службы. Как и все шпионы, она проводила грань между разными аспектами своей жизни: Москва была одним миром, а материнство – другим. Но многое выводило ее из равновесия.

Из штаб-квартиры поступило сообщение: “Один ваш добрый друг в Москве и хотел бы увидеться, если вы не против”.

“Боже мой, ты все такая же худющая”, – воскликнул Йохан, заключив ее в свои объятия в прихожей дома 19 по Большому Знаменскому переулку. Патра вернулся из Китая, чтобы усовершенствовать свои навыки радиста. Вскоре он должен был уехать обратно в Шанхай.

Беспечно рассчитывая на возобновление их отношений после почти двухлетней разлуки, Патра немедленно попросил Урсулу вернуться с ним в Китай. Она ответила, что это невозможно. Да, у них есть общий ребенок – она с гордостью предъявила ему фотографии дочери, – но от романтической привязанности не осталось и следа. “Несмотря на все свои несомненные достоинства, он стал еще более раздражительным, жестким и нетерпимым, чем прежде”. Расстались они друзьями.

Многие из ее немецких приятелей-коммунистов находились теперь в Москве в вынужденном изгнании, в том числе Габо Левин и Хайнц Альтман, учивший ее стрелять в Грюневальдском лесу в далеком 1924 году. Левин теперь издавал коммунистическую газету на немецком языке, а Альтман работал журналистом. Карл Римм, сменивший Зорге в Шанхае, появился однажды в Воробьевке в форме старшего офицера. Она обняла его – “несколько нарушив этикет”, – и в тот вечер они поужинали вместе. Больше всего она обрадовалась встрече с Гришей Герцбергом, польским фотографом из Шанхая с темными глазами и чинными манерами, стремительно поднимавшимся теперь по карьерной лестнице Разведупра. Вместе они отправились в плавание по недавно открытому каналу Москва – Волга, и их возобновившейся дружбе разве что самую малость мешал запрет рассказывать друг другу, где они побывали, чем занимались и что собираются делать в дальнейшем. Они плавали, загорали на берегу канала, “нежась в лучах солнца под безоблачным небом”.

И все же счастье Урсулы было омрачено: ее друзья и коллеги все чаще становились жертвами жестоких расправ.

За время сталинского Большого террора страну захлестнула едва ли не самая огромная волна убийств за всю историю. Охваченное безудержной паранойей, убежденное, что враг угрожает революции изнутри, в период с 1936 по 1938 год советское государство арестовало 1 548 366 человек по обвинению в измене родине, контрреволюционной деятельности, саботаже и шпионаже. Из них 681 692 человека были убиты. Большинство из них были невиновны. НКВД вытягивал признания при помощи пыток, заставляя каждую жертву называть имена других “врагов народа”, усугубляя неотвратимо растущий водоворот подозрений и убийств. Тех, кому везло больше, отправляли в ГУЛАГ. Остальных расстреливали: партийных деятелей, интеллектуалов, зажиточных крестьян (кулаков), поляков и другие национальные меньшинства, троцкистов, полутроцкистов, чиновников, ученых, священников, евреев, музыкантов, писателей – всех, кто представлял даже самую маловероятную угрозу власти Сталина. Ежедневно визируя расстрельные списки, Сталин заметил при ком-то: “Да кто вспомнит об этом отребье лет через десять, двадцать? Никто”.

Советская армия расценивалась как потенциальный рассадник государственной измены, и в адрес конкурировавшего с НКВД Разведупра посыпались обвинения в укрывательстве фашистских шпионов. Офицерский состав Красной армии и ВМФ был практически уничтожен, как и большая часть Коминтерна. Шпионы были под подозрением, а шпионы, контактировавшие с иностранцами, или шпионы других национальностей – тем более. А поскольку сам НКВД состоял из шпионов, то он начал обвинять, а потом и систематически уничтожать собственных сотрудников.

Техника выживания Яна Берзина в конце концов подвела его: директора 4-го управления уволили, арестовали и расстреляли в подвале Лубянки, штаб-квартире НКВД. Его предшественник тоже был убит. Его преемник продержался на своем месте всего несколько дней, после чего тоже был расстрелян. “К сожалению, начальство тогда часто менялось”, – писала Урсула, употребляя мрачный эвфемизм. Это “сожаление” даже отдаленно не передавало масштаба беспорядочных, непрекращающихся убийств. “Все 4-е управление оказалось в руках Германии”, – заявил Сталин в мае 1937 года. Из шести начальников военной разведки в период с 1937 по 1939 год погибли все, кроме одного. Легендарные вербовщики британских коммунистов-шпионов, членов “Кембриджской пятерки”, были вызваны в Москву и отправлены на эшафот.

Многие из самых любимых и почитаемых Урсулой людей были арестованы и жестоко убиты, один за другим, кто-то – до ее приезда, кто-то – во время ее пребывания в Москве, а многие другие – после ее отъезда. Сотни немецких коммунистов, бежавших в Россию, были убиты или отправлены в нацистскую Германию, где их ждала та же участь. Габо Левин, друг детства Урсулы, был осужден за контрреволюционную деятельность и отправлен в ГУЛАГ. Незадолго до него в заточении оказался Хайнц Альтман, убеждавший Урсулу вступить в Коммунистический союз молодежи в 1924 году. Манфред Штерн, с которым они познакомились в Шанхае в 1932 году, возглавил Международную бригаду в Гражданской войне в Испании, присвоив себе nom de guerre “генерал Клебер”. Штерн был приговорен к пятнадцати годам лагерей и умер в ГУЛАГе в 1954 году. Завербовавшего Агнес Смедли и принявшего Урсулу в Воробьевку Якова Мирова-Абрамова после выбитых под пытками признательных показаний расстреляли 26 ноября 1937 года; через три месяца та же судьба постигла его жену. Карл Римм был ликвидирован в 1938 году за участие в “контрреволюционной террористической организации”, а вскоре та же участь ждала и его жену Луизу. Рихард Зорге выжил благодаря разумному отказу вернуться из Японии, когда его вызвали в Москву; в условиях постоянной текучки и расстрелов в руководящем составе это неповиновение сошло ему с рук. Венгерский журналист Лайош Мадьяр и писатель Карл Радек – люди, которых Урсула чтила как верных революции интеллектуалов, – подлежали немедленной расправе и были преданы забвению. Борис Пильняк, чей роман Урсула прочитала сразу же после рождения Миши, был обвинен в шпионаже и заговоре с целью убийства Сталина; его дело рассматривалось 21 апреля 1938 года, в тот же самый день он был расстрелян. Михаил Бородин умер на Лубянке после жестоких пыток. Зепп Вейнгартен пропал без вести. Как и Иза Видемайер. Иностранных коммунистов в России отправляли под нож: приговор бывшему мужу Агнес Смедли Вирендранату Чатопадайе был вынесен 2 сентября 1937 года и немедленно приведен в исполнение. Дружба со Сталиным не гарантировала никакой защиты. Через год после того, как Урсула получила свою медаль из рук Михаила Калинина, его жену-еврейку Екатерину арестовали, пытали в Лефортовской тюрьме и отправили в лагеря.

В дальнейшем Урсула утверждала, что ничего не знала о чистках, о масштабах кровопролития, о несостоятельности сфальсифицированных обвинений и личном участии Сталина в преступной резне. Она принимала миф, будто шпионы капитализма сеют в Советском Союзе атмосферу недоверия, создавая условия, в которых “руководству непросто провести грань между ошибками честных товарищей и вражескими действиями”. На жаргоне массовой бойни слово “ошибки” применялось для оправдания казней, не имевших под собой никаких реальных оснований.

Однако Урсула знала, что ее друзей и коллег уничтожают и что они невиновны. Позже она писала: “Я была убеждена, что они коммунисты, а не враги”. Но в то время она этого не говорила. Она не спрашивала, в чем они обвинялись и куда пропадали, потому что проявление любопытства уже само по себе служило приглашением на казнь. Как и миллионы других, она держала рот на замке, не проронив ни слова возмущения и гадая, кто будет следующим.

Гриша Герцберг пропал, словно его и не было, вскоре после той идиллической прогулки, когда они купались с Урсулой у берегов канала Москва – Волга. Дата и место его казни неизвестны. Как и многие другие, тридцатидвухлетний поляк просто внезапно исчез. Они с Урсулой договорились поужинать вместе. Гриша так и не появился. Урсула не спрашивала в Центре, куда он пропал. Лишь много лет спустя она осмелится вновь упомянуть его имя.

В глубине души Урсула была напугана. Она и раньше сталкивалась с опасностью, но это было несопоставимо с затаенным, всепроникающим ужасом ожидания ложных обвинений в государственной измене. Как шпионка, родившаяся за границей, поддерживавшая связи со многими из тех, кто был ликвидирован, она находилась в смертельной опасности. Исходившая от советского государства угроза была намного больше, чем все опасности, грозившие ей от врагов коммунизма. То, что она была женщиной, ни в коей мере не могло служить ей защитой, потому что для убийцы-Сталина все были равны. Просьба о возвращении в Польшу могла быть расценена как признание вины. Как многие люди, столкнувшиеся с невыразимым ужасом, Урсула предпочла сделать вид, будто ничего не происходит, что ее друзья вернутся, а остальные, должно быть, совершили ошибки. Она отводила взгляд и жила теперь с постоянной оглядкой.

Как ей удалось уцелеть, остается загадкой. Она объясняла это удачей, но дело было не только в ней. Урсула обладала уникальным свойством, побуждавшим окружающих хранить ей верность. В ремесле, основой которого были обман и двуличие, ее ни разу не предали. Жертв чисток вынуждали называть имена других изменников, на Урсулу же не было ни одного доноса. Годы спустя она предположила, что кто-то, вероятно, был ее ангелом-хранителем. Этим “кем-то” был полковник Туманян, грузинский армянин, ветеран революции, подстегнувший карьеру Урсулы в Маньчжурии и Польше. Тумс всегда прикрывал ее тылы и верно хранил ее секреты. Он знал о ее отношениях с Патрой, о неудавшемся браке, трудностях при попытке совместить шпионаж с повседневным бытом. “С таким человеком можно было обсуждать подобные вещи”, и хотя он всегда “сохранял авторитет своего воинского звания”, в его темных глазах читалось участие. Урсула стала относиться к нему как к другу. И пока Туманян был ее командиром, она ощущала себя в безопасности.

Но потом, как и многие другие, Туманян исчез.

Когда Урсулу вызвали в Центр, в кабинете начальника уже не было никаких его личных вещей, а за его столом сидел коренастый мужчина в форме полковника, лысый, с глубоко посаженными глазами, бесстрастно заявивший, что полковник Туманян получил “новое задание”. Куда делся Тумс, она так и не узнала, а выражение лица ее нового начальника подсказывало, что спрашивать об этом было бы крайне неразумно.

Хаджи-Умар Мамсуров, известный как “товарищ Хаджи”, вырос в семье крестьян-мусульман из Северной Осетии и считался одним из самых суровых бойцов в РККА. В годы Гражданской войны в Испании он командовал партизанским отрядом в тылу националистов и своей беспощадностью снискал бессмертную литературную славу: Умар Мамсуров отчасти послужил прототипом Роберта Джордана, главного героя романа Эрнеста Хемингуэя “По ком звонит колокол”.

Умело лавируя в кулуарных интригах, полковник Мамсуров приспособил техники партизанской войны к коварной сталинской бюрократии, дослужившись до заместителя начальника советской военной разведки. Его несгибаемая стойкость вызывала у Урсулы восхищение, но он был начисто лишен чуткости Туманяна. Товарищ Хаджи не прикрывал тылы Урсулы, будучи слишком занят собственной обороной.

Спустя пять месяцев в Москве, за день до своего возвращения в Польшу, Урсула удостоилась аудиенции у нового директора 4-го управления Семена Гендина, заслуженного военного, офицера НКВД, назначенного вместо наместника Берзина. Он высоко оценил ее работу, дал указания о возвращении в Польшу и попросил передать Руди слова благодарности. Несколько месяцев спустя Гендин, как и его предшественники, был расстрелян.

Чистки в конце концов сойдут на нет, оставив неизгладимый, кровоточащий шрам в сознании советского народа. Лояльность Урсулы была непоколебима, но теперь к ней примешивался страх. В душе поселился червь сомнения. Отныне она не знала, чем обернется новый вызов в Москву – медалью или пулей.

Вернувшись в Польшу и встретившись с детьми, Урсула была счастлива вновь хотя бы ненадолго окунуться в домашнюю жизнь. Ее письма родным были полны подробностей о воспитании детей, о походах к парикмахеру, о привязанности Олло к Нине и ее перебранках с Мишей, о попытках продления вида на жительство. Вместе с Руди они выполняли родительские и шпионские обязанности, но этим все и ограничивалось. Они переехали в новый дом в Закопане, курортном городке у подножия Татр.

Михаэль будет вспоминать это время с горькой ностальгией, пронизывающей вереницу детских впечатлений: как он учился свистеть, карабкался по деревьям, строил с отцом домики из картона с целлофановыми окнами. Он вспоминал мать: “Теплые карие глаза, слегка спутанные черные волосы, смеющийся рот, крупный нос”. Моменты, запомнившиеся семилетнему Михаэлю как “райская идиллия”, на самом деле были тлеющими искрами брака.

Раз в две недели Урсула устанавливала радиосвязь с Москвой, принимая сообщения и передавая сведения от болгарского флориста и резидента Стояна Владова. В Москве ее научили взрывать мосты и давать указания агентам внедрения, в Польше же она выполняла функции подпольного почтальона.

В других странах мира на фоне эскалации нацистской угрозы и забрезжившей на горизонте войны в Европе ее коллеги-коммунисты вели отчаянную борьбу. Йохан Патра возвращался в Китай, взяв на себя руководство новой агентурой и подрывниками против Японии. В Испании отступали республиканцы. В Берлине уничтожались последние крупицы прежней жизни Урсулы. К середине 1938 года из Германии и Австрии уже бежали 250 тысяч евреев и еще сотни тысяч пытались спастись. Оставшиеся участники коммунистического подполья готовились к вооруженному сопротивлению. В Англии Юрген без устали строчил антифашистские трактаты, стремительно становясь де-факто лидером коммунистов, эмигрировавших туда из Германии.

Урсула наблюдала происходящее в ужасе и растерянности. “Я считала, что делаю в Польше слишком мало”. Настало время для очередного приключения. В 1938 году она вновь попросила разрешения приехать в Москву. К тому моменту там не осталось уже никого из ее друзей и немецких товарищей. Она сообщила товарищу Хаджи, что готова к новому заданию.

Центр тоже уже пришел к выводу, что таланты агента Сони не находят полноценного применения. Они договорились, что местом ее следующей миссии станет сохраняющая нейтралитет Швейцария, страна с высочайшим коэффициентом шпионов на душу населения и важнейшая мишень советской разведки. У отца Урсулы были связи в Лиге Наций в Женеве, которые могли оказаться полезными. Руди, вероятно, мог получить там работу архитектора. Швейцария уже предоставляла убежище тысячам граждан Германии, и очередная семья еврейских беженцев не будет бросаться в глаза.

На последнем инструктаже полковник Мамсуров сообщил Урсуле, что ее повысили до майора. Эта новость стала для нее полной неожиданностью: она даже не подозревала, что ей присвоено официальное воинское звание. “Я не знала даже, как отдают честь, не говоря уже о строевой подготовке”. Тем не менее она была польщена. “Я гордилась тем, что я солдат Красной армии”. Перед отъездом из Москвы Урсулу познакомили с молодым немцем по имени Франц Оберманс. Он был на пять лет младше нее, когда-то работал официантом, входил в коммунистическое Сопротивление в Берлине и был арестован гестапо, после чего бежал в Испанию, чтобы сражаться там в составе 13-й интернациональной бригады. Мамсуров рассказал, что молодой человек прошел курс радиошколы и отправится вслед за Урсулой в Швейцарию, где станет ее младшим офицером и ассистентом. Оберманс был полон энтузиазма, отважен и глуповат. Путешествовал он с поддельным финским паспортом на имя Эрики Ноки – странный выбор легенды, если учесть, что Оберманс ни разу не бывал в Финляндии, ничего о ней не знал и не говорил по-фински ни слова.

В Швейцарии, мирной стране пастушьих колокольчиков и часов с кукушкой, действует старейший в мире принцип нейтралитета, благодаря которому с 1815 года ей удавалось счастливо держаться в стороне от военных конфликтов. По этой причине она превратилась в идеальное для шпионажа и исключительно небезопасное государство. Ютящаяся между нацистской Германией и Австрией, фашистской Италией и демократической Францией, она была эпицентром международного шпионажа. Немцы, британцы, французы, американцы и русские – все руководили конкурирующими агентурами в этой стране, используя ее как базу для запуска операций на вражеской территории. В Шанхае шла жестокая, но стихийная шпионская война. В Швейцарии же игра развивалась по другим правилам. Страна, пронизанная шпионажем, стала охотничьими угодьями для шпионов всех мастей. Здесь все следили за всеми, и за всеми шпионами учтиво, но настойчиво вела слежку швейцарская служба безопасности.

Советскому Союзу, опасавшемуся Гитлера и не доверявшему ему, требовалась информация о наращивании вооруженных сил в Рейхе, и нейтральная Швейцария, делившая с нацистской Германией общую границу протяженностью в 225 миль, была идеальным местом для сбора подобных разведданных. Урсула получила указание ехать в Швейцарию через Британию, обосноваться где-нибудь неподалеку от Женевы, собрать нелегальный приемопередатчик, установить контакт с уже существующими советскими агентурами и наладить надежную радиосвязь с Москвой, используя набор выученных наизусть шифров. В то же время Центр дал ей указание завербовать собственную группу агентов, которые будут внедрены в Германию для сбора военной информации и проведения подрывных операций. Впервые непосредственной мишенью работы Урсулы должен был стать режим Гитлера, и ей не терпелось приступить к делу.

У нацистов имелось множество своих шпионов в Швейцарии и несколько информаторов внутри швейцарской разведки. Полиция разработала высокоэффективную систему выявления нелегальных радиопередатчиков, а строго придерживавшиеся нейтралитета швейцарские власти проявляли равную строгость, когда речь шла о шпионаже: любому человеку, замешанному в шпионаже, вне зависимости от его гражданства и политических убеждений, грозил арест и депортация. Если бы Урсулу выслали в Германию, ее бы казнили. Разумеется, в том случае, если бы гестапо или его агенты не прознали о ее планах и не предпочли ликвидировать ее в Швейцарии.

Перед отъездом из Москвы Урсула выступила с предложением: не может ли она заняться поиском новобранцев в Лондоне перед отъездом в Швейцарию и отправить их в Германию как агентов-нелегалов? Многие британские коммунисты добровольцами воевали в составе интербригад в Испании, и возможно, кто-то из них захочет продолжить борьбу с фашизмом, отправившись на разведку в Германию. Британцы до сих пор пользовались определенным статусом в Германии, и, несмотря на обострение враждебности между странами, подчеркивала Урсула, “никого не удивляло, когда эксцентричные зажиточные англичане” приезжали туда в отпуск, даже в 1938 году. Она впервые взяла инициативу в свои руки и выработала собственный план. Она уже не ограничивалась исполнением приказов. Из разведчицы Урсула превращалась в куратора. Центр согласился: навещая семью в Лондоне, ей следует попытаться завербовать “одного-двух товарищей, доказавших на деле свое мужество и надежность в ходе Гражданской войны в Испании”, после чего отправиться в Женеву.

Контактов с Коммунистической партией Великобритании (КПВ) ей следовало избегать. Наконец полковник Мамсуров протянул ей листок бумаги, попросив подписать его: это было “заявление, признававшее за Центром право расстрелять ее, если она без разрешения сообщит свой шифр третьим лицам”. Это был не юридический документ, а предупреждение.

В Шанхае она работала под руководством Зорге; в Мукдене – бок о бок с Патрой; в Польше ее помощником был назначен Руди. В Швейцарии она будет работать одна. Они с Руди “пришли к пониманию, что уже не могут жить вместе”. В последние два года их партнерство держалось только на совместном родительстве и общей идеологии, но теперь браку пришел конец, и никто никого не винил. Руди сообщил, что намерен вернуться в Шанхай, где хочет возобновить архитектурную практику и приступить к самостоятельной работе на советскую военную разведку. Он собирался провести лето в Америке, пообщаться со своим братом Виктором (занявшим место профессора эмбриологии в Университете Вашингтона в Сент-Луисе), после чего пройти курс радиотехники в Париже, чтобы подготовиться к полноценной шпионской работе в Китае. Мамсуров, пусть и нехотя, согласился: шпионские амбиции Руди никак не соотносились с планами Москвы.

Немецкий паспорт Урсулы был аккуратно препарирован специалистами 4-го управления по подделке документов, “на место страниц с визами, печатями и т. д., свидетельствовавшими о ее пребывании на Дальнем Востоке” были вшиты пустые листы. Из документа следовало, что последние два года она провела в Германии. 10 июня 1938 года она прибыла в Британию, очередная еврейская беженка, неотличимая от множества ищущих здесь укрытия соотечественников. Иммиграционным властям она сообщила, что намерена около трех месяцев пробыть у своих родителей, подписав формальное обязательство покинуть страну до 20 сентября: “Я понимаю, что в случае превышения срока разрешенного пребывания в стране в отношении меня будут предприняты меры по принудительной депортации в Германию, невзирая ни на какие положения об обратном”. Несмотря на популярный миф, Великобритания не готова была принять всех немецких евреев с распростертыми объятиями, тем более коммунистов.

Кучински все еще жили в Хэмпстеде. Бригитта вышла замуж за шотландского коммуниста Энтони Льюиса и перебралась в Айзокон-билдинг на Лоун-роуд, через дом от родителей, – из-за подозрительно высокой концентрации шпионов-коммунистов это модернистское здание обрастет дурной славой. Юрген поселился поблизости, на Аппер-Парк-роуд. Британские левые с воодушевлением приняли в свои ряды этих выдающихся еврейских беженцев-интеллектуалов. В самом деле, по словам одного историка, список друзей и знакомых Кучински можно читать едва ли не как “Кто есть кто” в левых политических, академических и литературных кругах Великобритании того времени: писатели Сесил Дэй-Льюис, Сидней и Беатриса Вебб, Розамунд Леманн, Роуз Маколей, Джон Стрейчи и Стивен Спендер; издатель Виктор Голланц; политики-лейбористы Эньюрин Беван и Том Драйберг; историк Арнольд Тойнби и многие другие. Юрген подружился даже с суфражисткой Сильвией Панкхерст и Лилиан Боуз-Лайон, двоюродной сестрой правившей королевы. Практически ни один званый ужин в Хэмпстеде в 1938 году не обходился без кого-либо из Кучински.

Юрген был предводителем немецкого антифашизма в Великобритании, ключевой фигурой разрастающегося сообщества немецких коммунистов-изгнанников. Он колесил по стране с лекциями, собирал деньги для беженцев, проводил бесконечные собрания, развивал связи с британскими левыми и без остановки писал – памфлеты, исторические труды, репортажи, пропагандистские брошюры. Он взялся за “Историю условий труда”, дополнять которую он будет в течение всей своей жизни. В перерывах между писаниной он собирал средства для вещавшей в Германии антифашистской радиостанции “Свобода 29.8”, сценарии для которой писали Альберт Эйнштейн, Эрнест Хемингуэй и Томас Манн; или участвовал в учреждении Свободной немецкой культурной ассоциации, “немецкой, антинационалистической, социалистической, антифашистской, непартийной организации беженцев, созданной с целью развития немецкой культуры”. Юрген Кучински был неутомим и чрезвычайно утомителен.

Втайне Юрген также писал политические и экономические доклады для Советского Союза, которые передавались в Москву через советское посольство. В гостях у Юргена часто бывал советский пресс-атташе Анатолий Громов (настоящая фамилия – Горский), на самом деле руководитель советской разведки в Британии под кодовым именем Вадим. Он льстил Юргену, рассказывая, что его доклады высоко ценят в Москве за “ледяную логику”. С момента своего приезда в Великобританию и до капитуляции Франции Юрген при любой удобной возможности, “допустимой с точки зрения конспирации”, ездил в Париж, где получал указания и передавал информацию в Коминтерн и изгнанному руководству КПГ.

Юрген Кучински был преданным коммунистом, тайно отсылавшим разведданные Сталину. Он знал, что его сестра вовлечена в советский шпионаж, но не знал, в какой степени. Он считал своим товарищеским долгом передавать ценную информацию Советскому Союзу. Становился ли он в связи с этим шпионом – это лишь вопрос точки зрения.

Британские спецслужбы не совсем понимали, что делать с Кучински. Без всякого сомнения, они были активными противниками нацизма, но при этом немцами, коммунистами и евреями, что вызывало втрое больше подозрений с точки зрения МИ-5 – организации, где хватало антисемитов. МИ-5 было известно о коммунистической деятельности Юргена и его поездках в Париж, но не о его связях с советской разведкой. Профессор Лондонской школы экономики Роберт Кучински считался более сомнительной личностью, чем его сын. В МИ-5 знали, что Бригитта – активный член КПВ (ее отделения в Северном Лондоне). За семьей велось наблюдение, но чем более неотвратимой становилась война с Германией, тем больше в МИ-5 были обеспокоены выявлением нацистских шпионов, а не горстки сочувствующих коммунистам в зеленом Хэмпстеде.

Урсула немедленно приступила к работе. По рекомендации Москвы она связалась с Фредом Ульманом, немецким поэтом, живописцем, коммунистом и ветераном Гражданской войны в Испании, и поинтересовалась, не хочет ли кто-то из его бывших товарищей по интербригадам заняться “нелегальной и опасной работой в Германии”. Ульман передал ее вопрос однополчанину Дугласу Спрингхоллу, который, в свою очередь, связался с Фредом Коупменом, бывшим командиром Британского батальона. Коупмен порекомендовал молодого добровольца, недавно вернувшегося в Британию.

Александр Аллан Фут – одна из наиболее значимых, но при этом и неизменно таинственных фигур в истории шпионажа XX века.

Сыну владельца птицефермы, голубоглазому уроженцу Йоркшира с проницательным взглядом, Футу было тридцать два года; он лысел и зачесывал светлые волосы с большого лба назад. Бросив школу в шестнадцать лет, он поступил на работу в автомастерскую, торговал углем, а потом, по его собственным словам, стал “неугомонным торговым представителем” какого-то пустячного предприятия. Отцовскую “однобокую страсть к выращиванию кур” он не разделял. В характере Фута причудливым образом сочетались тяга к удовольствиям, авантюризм, оппортунизм и обаяние. Еще подростком он посещал коммунистические дискуссионные клубы, но собственная удобная, пусть и примитивная, философия сложилась у него в начале войны в Испании в 1936 году. “Гражданская война высветила все предельно ясно”, – писал он. Испанские националисты и их фашисты-союзники пытались уничтожить демократию, а республиканцы выступали в ее защиту при поддержке Советского Союза. “Все казалось проще простого”. В коммунистическую партию он не вступил, но называл себя “немножко большевиком”.

На службу в Королевских ВВС Фут поступил в 1935 году, но 23 декабря 1936 года “на грани отчисления” дезертировал из казарм Госпорта, рванул в Лондон и отправился в Испанию с несколькими сотнями таких же идеалистов-добровольцев, большинство которых не вернулись назад. Политика интересовала Фута лишь отчасти: когда его подруга по его вине оказалась в положении, он решил, что разъяренный отец девушки куда опаснее, чем любой риск в Испании. Британский батальон, входивший в 6-ю интербригаду, был сформирован в Каталонии и состоял из британцев, ирландцев и жителей колоний, горстки шведов и одного недоумевающего эфиопа. Большинство солдат в той или иной мере придерживались коммунистических взглядов. Сержант Фут был назначен офицером транспортной службы. Провоевав в Испании два года, он стал ординарцем Коупмена, бывшего боксера-тяжеловеса, служившего когда-то в Королевском флоте. Как командир батальона Коупмен оставлял желать лучшего; один из его бойцов отзывался о нем как о “порядочном безумце, который отдавал бессмысленные приказы всем, кто попадался ему под руку, а если те отказывались их выполнять, предлагал расквасить им физиономию”. Тем не менее в Футе Коупмен увидел что-то, выделявшее его на фоне остальных разгневанных молодых людей, жаждавших умереть за правое дело. Осенью 1938 года Футу позволили вернуться в Великобританию на 15-й съезд коммунистов в мэрии Бирмингема, где ему было невероятно скучно. Вскоре после этого Коупмен и его жена Китти пригласили Фута на ужин в свой дом в Луишеме.

“Спрингхолл просил меня порекомендовать ему человека для задания, – сообщил Коупмен, недавно покинувший интербригады по инвалидности, получив ранения в лицо и шею. – Мы считаем, что для тебя это в самый раз. Я ничего не знаю об этом задании, кроме того, что оно очень опасно и требует переезда за границу”. Фут тут же согласился, хотя, по его собственным словам, не имел “никакого понятия, на кого придется работать и ради чего”. Коупмен накорябал на бумажке адрес в Хэмпстеде.

К этому времени Урсула уже выехала в Швейцарию, покинув Дувр 24 сентября 1938 года. Поэтому, когда Фут постучал в зеленую дверь на Лоун-роуд, открыла ее не Урсула, а Бригитта, которую теперь звали на английский манер: миссис Бриджет Льюис. Младшая сестра Урсулы помогала советской разведке и точно знала, что делать в случае появления человека по имени Александр Фут.

Фут сидел, слегка нервничая, в обитом ситцем кресле, пока “добропорядочная домохозяйка с легким иностранным акцентом” допрашивала его, угощая чаем с печеньем. “Вся атмосфера квартиры была пропитана духом буржуазной респектабельности”. Спустя десять минут собеседование закончилось. “Хозяйка дома говорила со мной столь торопливо и беспристрастно, словно нанимала горничную”.

“Вы отправитесь в Женеву, – сообщила Бригитта, передавая ему десятифунтовую банкноту. – Там с вами свяжутся и дадут дальнейшие указания”.

Ее следующие слова, казалось, были позаимствованы прямиком со страниц второсортного шпионского романа.

“В четверг на следующей неделе вы должны ждать в Женеве на улице у Главпочтамта ровно в полдень. Наденете белый шарф, в руке у вас будет кожаный ремень. В полдень к вам подойдет женщина с авоськой, в которой будет зеленый сверток. Она скажет по-английски: «Где вы купили такой ремень?» Вы ответите: «Я купил его в скобяной лавке в Париже». А потом спросите, где можно купить апельсин, как у нее, а она ответит: «Я вам его отдам за английский пенни»”.

Урсула поселилась в живописнейшем месте Швейцарии. Маленький крестьянский домик в горах над Женевским озером неподалеку от деревни Ко-сюр-Монтрё стоял посреди одного из самых величественных пейзажей в мире. “Простиравшиеся перед нами луга спускались к лесу, а лес – к долине, где сверкало озеро и лента Роны”, – писала Урсула. Альпы величаво возвышались вдали, сочные пастбища за домом вели к поросшей соснами горной гряде у вершины Роше-де-Нэ. Ближайшие соседи – фермер и его жена – жили в четверти мили от дома. Узенькая тропинка вела к деревне Ко, откуда к Монтрё и озеру спускалась извилистая дорога. По ночам из хлева в задней части дома слышалось тихое коровье дыхание. По вечерам Урсула играла с Мишей в лото, Нина причесывала куклу, а Олло, напевая, шила. На закате Урсула стояла у открытого окна, наслаждаясь умиротворением. “Было прохладно. Я повидала много стран, городов, селений, квартир, гостиниц, пансионов, но никогда прежде и никогда впредь мне не доводилось жить посреди столь чудесного пейзажа”. Объявление об аренде дома она увидела в витрине женевского бюро недвижимости: казалось, здесь можно надежно укрыться от рушащегося мира.

Жаргонное употребление слова “крот” для обозначения шпионов распространилось лишь в 1960-х годах, но для современного уха название крестьянского дома представляется как нельзя более подходящим: La Taupinière, “Кротовый холм”.

По ночам, когда все спали, Урсула собирала свой приемопередатчик из деталей, купленных в скобяных лавках Женевы, Веве и Лозанны: ключ, антенну с “банановым” штекером и две тяжелые батареи, “каждая размером со словарь”, она хранила на сеновале. Под самой нижней полкой встроенного бельевого шкафа на винтах крепилась доска, а за ней оставалось пространство, где можно было спрятать собранное оборудование. Просверлив два маленьких отверстия в фанерной перегородке и продев через них провода, Урсула могла использовать передатчик, не доставая его из шкафа. В отключенном состоянии отверстия маскировались деревянными заглушками, напоминавшими сучки дерева. Спрятанный таким образом передатчик мог не привлечь внимания “при поверхностном обыске”, но Урсула знала: “если бы радиосигнал отследили, не спасло бы даже самое надежное укрытие”.

Урсула придвинула большую деревянную кровать к шкафу, “чтобы ей видны были горы” и можно было связываться с Москвой, сидя в постели.

29 сентября 1938 года, ясной прохладной ночью, идеальной для радиосвязи, Урсула впервые испытала свой самодельный передатчик. В 23:20, наладив связь на частоте 6,1182 МГц, она отстучала свой позывной и краткое сообщение – шесть “групп” по пять цифр в каждой. Сообщение она представляла себе в виде падающей звезды. “Со скоростью света мои цифры проносились по небу, мимо месяца, и приходили туда, где их ждали, помогая товарищам и придавая им сил”. В 1500 километрах, на принимающей станции в Дымовском лесу рядом с польско-украинской границей, радист Красной армии принял сигнал, послав в ответ краткое подтверждение. Из Дымовки новости о том, что Сонин передатчик исправно работает, передали в Центр – майору Вере Поляковой, отвечавшей за разведку в Швейцарии.

Испытывая чувство невероятного облегчения, Урсула стояла у открытого окна: “Облокотившись на карниз, я выглянула на улицу. Было очень тихо, и даже ночной воздух пах лесом и лугами”.

Не в силах заснуть от избытка адреналина, она часами не смыкала глаз, потом включала транзисторный радиоприемник и настраивала его на Би-би-си, тихо, чтобы не разбудить всех в доме. В ту ночь после новостей ей было уже не до сна. “Британского премьер-министра чествуют как «посланника мира в Европе» после подписания пакта о ненападении с Германией…” Мюнхенское соглашение позволило нацистской Германии аннексировать Судетскую область Западной Чехословакии в обмен на гарантии мира, которые вскоре будут нарушены. По словам Урсулы, этот договор “открыл двери экспансионистским замыслам Гитлера”. Приближалась война.

“Выпороть бы его его собственным зонтом, – заявила Ольга Мут, когда Урсула рассказала ей наутро о подписанном Чемберленом соглашении. – А что будет с нами, если Гитлер захочет захватить и Швейцарию?”

С каждым днем поступали все более тревожные новости. В Испании “мюнхенское предательство” лишило республиканцев последней надежды на антифашистский альянс, сломив их боевой дух. Войска Франко стремительно продвигались, а победа националистов в Битве на Эбро ознаменовала фиаско Испанской республики и бойцов интербригад. “Как же я хотела быть там, с ними, – писала Урсула, – а не здесь, на моем собственном фронте, с двумя детьми, пожилой няней и двенадцатью коровами”. Фашизм подступал со всех сторон. Урсула с ужасом прочитала о событиях 9 ноября, когда нацисты устроили кровавую расправу, известную как Kristallnacht – Ночь разбитых витрин. Они уничтожали еврейские лавки и синагоги, убивали и арестовывали евреев. В The Times сообщалось: “Никакие старания иностранных пропагандистов очернить Германию в глазах всего мира не сравнятся с явленным накануне позором – поджогами, избиениями, подлыми нападениями на невинных безоружных людей”. Созданный отцом Роберта Банк Кучински, источник их благосостояния в прежней жизни, был конфискован и немедленно “ариизирован”. То же самое произошло и с “Ульштейном”, еврейским издательством, где Урсула работала в 1928 году: отныне оно будет штамповать гитлеровскую пропаганду и нацистскую газету Das Reich.

Со склона Кротового холма в швейцарских горах Урсула писала родителям в Лондон: “Настроение у нас, как и у вас, упало до нуля”.

23 августа 1939 года министры иностранных дел Германии и Советского Союза подписали в Москве дипломатическое соглашение – и политическая вселенная Урсулы рухнула. В рамках соглашения, достигнутого Йоахимом фон Риббентропом и Вячеславом Молотовым, нацистская Германия и Советский Союз, до сих пор заклятые враги, обязались воздерживаться от военных действий в отношении друг друга. В секретном протоколе, прилагавшемся к пакту о ненападении, страны договаривались о разделе Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии на германскую и советскую сферы влияния. Это была политика силы в самом циничном разрезе: обе стороны рассчитывали, что на тот момент мир принесет им большую выгоду, чем война. Гитлер был внутренне уверен, что война с Советским Союзом “неизбежна”, и он воплотит свой замысел. Однако фюрер, на которого Урсула при полном одобрении РККА еще совсем недавно готовила покушение, перестал быть врагом.

На следующий день после подписания пакта Молотова – Риббентропа Урсула получила радиограмму из Центра от майора Веры Поляковой: “Свернуть всю деятельность против Германии. Вывести всех агентов и прервать все контакты с остающимися резидентами”.

Урсула была потрясена до глубины души. Без предупреждения Москва приостановила наступательные операции против режима, вынудившего ее семью бежать из страны, уничтожившего Коммунистическую партию Германии и приступившего к систематическому истреблению немецких евреев. Всю свою взрослую жизнь она сражалась с фашизмом – в Германии, Китае, Маньчжурии, Польше, а теперь и в Швейцарии; она постоянно рисковала жизнью ради Советского Союза; а теперь коммунизм, которому она была предана, вступил в союз с ненавистным ей нацизмом, одержимым расизмом и смертью.

Урсула никогда раньше не переживала подобного кризиса политического сознания. Сталинские чистки обнажили жестокую суть его режима, но она убеждала себя, что это следствие личных “ошибок”. Советско-германский пакт был предательством. Уже несколько месяцев в Женеве ходили слухи, что Германия ведет с Москвой секретные переговоры, но Урсула отметала их как “журналистские сплетни”. Во всех жизненных испытаниях молодости ее поддерживала вера в непогрешимость партии под руководством Москвы. Со временем Урсула будет, как попугай, повторять миф, будто пакт о ненападении по сути являлся необходимым временным перемирием, препятствовавшим воплощению злокозненного капиталистического плана столкнуть нацистскую Германию и СССР в войне на уничтожение. На самом деле, как и большинство умных коммунистов того времени, она знала, что Гитлер являет полную противоположность всему, во что она верила, а Сталин – из соображений целесообразности – решил заключить с ним мирное соглашение. Урсулу постигло моральное опустошение и глубокое разочарование, и в этом она была не одинока. Пакт между нацистами и Советами был встречен коммунистическими партиями всего мира с недоумением, а евреями – с ужасом. Он явился полной неожиданностью для союзников Германии, в том числе Японии, и взбудоражил врагов Рейха: через два дня Британия вступила в соглашение с Францией, встав на защиту Польши. На следующий день в ожидании вторжения Германии была мобилизована швейцарская армия. Ко, оживавший летом от наплыва гостей, после отъезда последних туристов превратился в город-призрак.

Но как бы она ни была потрясена заключенным Москвой пактом с дьяволом, Урсула оставалась верным офицером РККА. Сообщения о случившемся застали Александра Фута в Женеве. Урсула велела ему оставаться на месте и передать Лену Бертону, чтобы тот немедленно покинул Германию и прибыл в Швейцарию. Она понимала, что не стоит бросать вызов Москве, но намекнула на тяжелое положение в сообщении в Центр с просьбой о переводе из Швейцарии в США. Ответ был категоричен: “В Америке больше агентов не требуется”. Соня должна остаться на своем месте, ждать указаний и, не теряя времени, обучить Фута и Бертона обращаться с коротковолновым передатчиком.

1 сентября Германия напала на Польшу. Вольный город Данциг стал частью Рейха, и значительная часть коммунистического подполья была немедленно уничтожена. Карл Хофман, хрупкий чахоточный руководитель группы, с которой сотрудничала Урсула, был сразу же убит, а его агентура – ликвидирована.

Телеграмма Фута с указанием “как можно скорее выбираться из Германии” застала Лена в Баварии. Бертон пересек границу со Швейцарией 3 сентября 1939 года.

В тот день Великобритания объявила войну Германии.

Фут и Бертон заселились в пансион “Елизавета” – став его единственными постояльцами, и маленькое шпионское трио залегло на дно в швейцарских горах. Центр зловеще молчал. “В первую неделю войны в Европе мы не получили никаких инструкций”, – писал Фут. До этого Урсула не уточняла, откуда поступают приказы, но теперь, когда они перестали бороться с фашизмом, она обязана была дать своим подчиненным более полное разъяснение: Урсула назвала им свое настоящее имя, рассказала о своей работе в Китае и Польше и призналась, что является офицером Красной армии. Приказ прекратить вести шпионаж в Германии поступил непосредственно из Москвы. Фут ухмыльнулся при мысли, что все приготовления к убийству Гитлера делались “совершенно зря”, но факт работы на советскую военную разведку его нисколько не встревожил. Урсула старалась сохранять невозмутимый вид, словно резкая перемена советского политического курса не вызывает у нее никаких эмоций, но Футу с Леном ее отвращение и обескураженность были очевидны.

“Пакт между Россией и Германией, – писал Фут, – стал для нее громом посреди ясного неба. Он произвел на Соню ошеломляющий эффект. Она всегда считала, что партия придерживается твердой и неуклонной линии борьбы с фашизмом. В один момент все изменилось, и она, верный член партии, теперь должна была считать нацистов своими друзьями, а демократические страны – потенциальными врагами. Это было для нее невыносимо”.

Так начался странный период ожидания. Через несколько дней после начала войны Урсула написала своим родителям в Великобританию: “После того как все произошло, я с трудом могу в это поверить. Странно, что закаты все так же прекрасны и полны умиротворения. Здесь одиноко”. Каждый день двое мужчин приходили в “Кротовый холм” и учились пользоваться передатчиком. Фут целыми днями загорал, а вечера проводил в барах и ресторанах Женевы, попутно ухаживая за сестрой румынского министра иностранных дел. Урсула подолгу прогуливалась с Леном за городом. Постепенно молодой англичанин стал говорить о себе, поведав о своем одиноком детстве, об увлечении радикальной политикой и о пережитом в Испании. Незаурядная жизнь Лена сделала его “чрезмерно чувствительным и замкнутым”, размышляла она, но было что-то особенное в этом “робком, спокойном, умном, храбром человеке с высокими моральными принципами”. Перед возвращением в пансион он часто оставался на ужин и играл с детьми.

“Москва бросила нас на произвол судьбы, – писал Фут. – На тот момент от нас не было никакой пользы, и Красная армия довольствовалась бездействием агентуры до той поры, пока не понадобится ее воскресить. Москва подрезала наши шпионские крылья”. Урсула охладела к работе: раз в месяц она поставляла Центру пресные донесения о политической ситуации, но, как отмечал Фут, “работала без энтузиазма”. Ее разочарование усугубилось после вторжения СССР в Финляндию в ноябре 1939 года – неприкрытой агрессивной территориальной экспансии. Франц Оберманс, помощник Урсулы, был обескуражен не меньше нее. “Потрясенные и растерянные, мы говорили часами”, – писала она. Швейцарцы стали проводить точечные проверки иностранцев. Однажды, как раз во время одной из бесед Урсулы с Обермансом, на пороге дома без предупреждения появился полицейский, запыхавшийся от трудного подъема к “Кротовому холму”. Урсула сделала вид, будто молодой человек со шрамом на лице – один из ее ухажеров (местные сплетники уже заметили, что мужчины часто заглядывают к привлекательной одинокой даме на холме), и полицейский остался удовлетворен, изучив фальшивые документы Оберманса и записав его имя – Эрики Ноки.

Советско-германский пакт теоретически исключал возможность активных шпионских операций, но не мешал гестапо продолжать выслеживать коммунистов-шпионов и подрывников как в самой Германии, так и за ее пределами. Москва до сих пор поддерживала оставшихся участников коммунистического движения в Германии. В конце октября Урсуле дали указание организовать в Женеве встречу с курьером, который должен был передать ей значительную сумму денег, после чего Урсула должна была доставить ее через границу в Германию Розе Тельман, жене заключенного под стражу руководителя КПГ Эрнста Тельмана. Все это было достойно восхищения как “жест международной солидарности”, но и Урсуле, и Обермансу, и обоим англичанам путь в Германию был закрыт – там им грозил немедленный арест. Она размышляла, не стоит ли попытаться осуществить эту поездку с помощью немецкого паспорта Ольги Мут. “При неудачном стечении обстоятельств она бы могла сказать, что я его у нее украла”. Но никакая маскировка не помогла бы Урсуле стать на шесть дюймов ниже, состариться на двадцать пять лет и превратить карие глаза в зеленые. Олло согласилась отправиться в путь сама. Никому не придет в голову заподозрить в седовласой няне курьера, доставляющего коммунистам деньги, а она могла сделать вид, будто направляется с визитом в приют для осиротевших детей военных, где выросла. Больше всего Олло волновалась о Нине. “Я женщина старая, чего мне бояться, даже если ничего не получится? Но вот разлуки со своей девочкой я не переживу”.

В 12 часов дня в следующее воскресенье Александр Фут ждал курьера у входа в ботанический сад Женевы. Как и было условлено, он надел темно-синюю фетровую шляпу, под правой мышкой сжимал сложенный зонт, в правой руке держал пару кожаных перчаток, а в левой – номер Picture Post. Передача денег заняла меньше минуты. Дома Урсула, вскрыв корпус одежной щетки, плотно уложила внутрь деньги и заклеила его. Олло, “простодушная, низенькая и неприметная”, отправилась в Германию. Если бы нацисты узнали о ее планах, она бы уже не вернулась.

Поначалу, увидев на пороге своей квартиры незнакомую женщину, Роза Тельман насторожилась, опасаясь, что ее подослали нацисты. Но, зайдя внутрь, Олло удалось убедить ее, что деньги предназначались “для материальной поддержки голодающих семей” жертв нацизма. На следующий день в одном из парков Берлина Олло передала ей сумку с одежной щеткой. Женщины обнялись и всплакнули. “Я никогда этого не забуду”, – произнесла Роза.

“Все отлично”, – объявила Олло, поднявшись по тропинке к “Кротовому холму”. Увидев ее, Урсула испытала облегчение и глубокую благодарность. Но когда няня сгребла в охапку ее трехлетнюю дочь и сжала ее в объятиях, от взгляда Урсулы не могло ускользнуть, что “ее интересовала только Нина”.

Некогда тихая гавань, Швейцария постепенно превращалась в капкан. Полиция усилила поиски нелегальных передатчиков, иностранцы подвергались более пристальному наблюдению со стороны швейцарских властей. Гиммлеровские охотники за шпионами удвоили свое рвение. “Насколько я могла судить, за мной не следили”, – писала Урсула. Но всякий раз, включая передатчик, она думала, что этот раз может оказаться последним. Банковские службы Швейцарии ужесточили требования к зарубежным транзакциям, и поток денег из Москвы иссяк. Теперь, кроме своей семьи и Олло, Урсула содержала еще Фута, Бертона и Оберманса. Центр обещал выслать еще денег. Но никаких денег не поступало.

Однажды в дом без предупреждения заявился крайне дотошный сотрудник швейцарской службы безопасности. Урсула ловко парировала все его вопросы, а потом спросила: “Почему нейтральная, демократическая Швейцария с подозрением относится к немцам, преследуемым Гитлером, вместо того чтобы обратить внимание на немецких нацистов, которых в стране более чем достаточно?” Чиновник с сожалением ответил: “Я бы и сам был этому рад”. Этот визит лишь нагнетал тревогу. Лен Бертон выкопал в лесу яму, положил доску, присыпав ее сверху землей и листьями, – это был тайник для передатчика на случай чрезвычайной ситуации.

Александру Футу нравилась Урсула, но ее предложение взять ее в жены застало его врасплох.

Урсулой двигали отнюдь не романтические порывы. По истечении срока действия немецкого паспорта Урсула лишалась легального положения, и пока единственным прикрытием мог стать поддельный боливийский документ. Но став женой англичанина, она могла претендовать на британское гражданство и подала бы в женевском консульстве заявление на британский паспорт. В таком случае, если нацисты нападут на Швейцарию, она могла бы бежать в Лондон, где была вся ее семья.

Центр одобрил этот план, и Фут принял предложение Урсулы. “В то время в Швейцарии заключалось множество mariages blancs [формальных, фиктивных браков] исключительно ради официальных документов”, – писал он. Урсула заверила его, что “он сможет в любой момент получить развод”. Единственным препятствием было то, что сама она еще оставалась замужем за Руди, который находился где-то в Китае. Фут был по натуре авантюристом, но даже он считал двоемужие непозволительным. И опять же проблема решалась кардинально просто: Фут заполнил официальное свидетельское заявление для швейцарского суда по бракоразводным процессам, где утверждал, что Рудольф Гамбургер (чье местонахождение на данный момент неизвестно) совершил “адюльтер с одной из Сониных сестер в лондонском отеле”. Разумеется, Руди ничего подобного не делал, скорее уж речь могла идти о самом Футе и Бригитте. Годы спустя Фут “без всякой тени смущения рассказывал о своем лжесвидетельстве в швейцарском суде”, но Урсуле эта махинация всю жизнь не давала покоя. 26 октября 1939 года ее брак был расторгнут по причине измены, совершенной Рудольфом Гамбургером. Трудно было бы представить себе более несправедливый вердикт по бракоразводному процессу.

В начале декабря Франц Оберманс не пришел на запланированную встречу в Цюрихе; не появился он и на повторной встрече неделю спустя. Всерьез обеспокоившись, Урсула в нарушение всех правил позвонила в его квартиру во Фрибуре. Неизвестный голос сообщил в ответ, что Оберманс там больше не проживает.

Остается загадкой, почему швейцарская полиция так долго не замечала ничего подозрительного в Эрики Ноки, мужчине с запоминающимся шрамом на лице, который путешествовал по финскому паспорту, выданному в Канаде, и не говорил при этом ни по-фински, ни по-английски. При обыске в его квартире было обнаружено “скопище радиодеталей”, и Оберманс был арестован. Урсула знала, что в полицейском досье должно было упоминаться, что “Эноки” однажды видели в “Кротовом холме”. В ту ночь они с Леном извлекли радиопередатчик из буфета, завернули отдельные части, чтобы защитить их от влаги, и закопали их в лесу. С тех пор при необходимости связаться с Москвой передатчик приходилось откапывать и вновь собирать. О радиограммах из постели можно было забыть.

Полиция быстро установила личность Оберманса, и гестапо, узнав, что судимый ранее коммунист-агитатор оказался в руках швейцарских властей, потребовало немедленно его экстрадировать. Швейцария ответила на требование отказом, сославшись на уже возбужденное местными властями расследование по делу о нарушении паспортного режима. На этот раз невезучему шпиону повезло. Все оставшееся военное время Обермансу предстояло провести в относительно комфортабельном лагере в Швейцарии. “Вся эта история глубоко потрясла Соню”.

Между тем Фут и Бертон начинали действовать друг другу на нервы. За исключением боевого опыта в Испании, общего у них было мало: Бертон был серьезным, рассудительным, а Фут часто вел себя так, словно находится в секретном отпуске, и обрастал жирком, как в буквальном, так и в переносном смысле, в то время как Европа полыхала в огне. Лен сетовал, что его партнер – “эгоист, искавший исключительно удовольствий”. К тому же Фут отличался непостоянством. Через несколько недель после решения суда о разводе он сказал Урсуле, что должен кое в чем “признаться”: в Испанию он в свое время уехал, чтобы избежать свадьбы с девушкой, ждавшей от него ребенка в Англии. В случае женитьбы на Урсуле “это дельце могло вскрыться”, поэтому он отказывается от предложения. Это создавало множество проблем и настораживало с идеологической точки зрения. Если он рассказал правду, значит, в Испании Фут сражался, руководствуясь не политическими взглядами, а низменными мотивами. Если же рассказ был ложью – значит, он хотел увильнуть от прямого приказа РККА.

Однако Фут выступил с альтернативным предложением. “Почему бы тебе не выйти замуж за Лена?”

Этот запасной план Урсуле понравился. Очень понравился. Брак с любым из двух англичан был фиктивным, но Лен был ей симпатичней. Она изложила эту идею Бертону, заверив его, что брак заключается исключительно pro forma. “Можешь не сомневаться, я немедленно разведусь с тобой, как только тебе понадобится”.

Лен отреагировал резко. “Я прекрасно понимаю, что такое «фиктивный брак»”, – огрызнулся он. Но тем не менее согласился.

Урсулу поразила “непривычная запальчивость” Лена. Его щепетильное отношение к мнимому браку тронуло ее. С того момента их дружба обрела какой-то новый поворот. Сначала она сама не вполне отдавала себе в этом отчет. У этого молодого замкнутого англичанина были свои причуды, но ей импонировало в нем сочетание робости и отваги, нежности и стойкости. Швейцарцы наверняка следили за ними. Германия могла перейти в наступление. Обнаружив их, гестапо могло всех расстрелять. Но напряжение и опасность, казалось, совершенно не волновали Лена. В какой-то момент он даже вызывался пойти в немецкую разведку, “чтобы их облапошить”, – идея столь же отважная, сколь и невыполнимая. Ее тронула растущая привязанность Лена к Мише и его “осторожное сочувствие к мальчику”.

Ольга Мут была поражена, узнав, что теперь Урсула помолвлена с Леном Бертоном.

– Я думала, вы с ним просто вместе работаете, – возмущалась она. – И что же, он теперь здесь поселится?

Урсула положила руку няне на плечо.

– Он хороший человек. И с детьми нашел общий язык. Этот брак правда очень важен – у меня наконец будет подходящий паспорт.

– И не надо будет волноваться, что тебя схватят и выкинут за границу?

Урсула кивнула.

– Так значит, ты только поэтому за него и выходишь и брак фиктивный?

Урсула снова кивнула, но уже не столь уверенно.

– Главным образом ради паспорта…

Олло сердито вздохнула и обрушилась на Урсулу с гневной тирадой, будто отчитывала маленькую девочку.

– Как это на тебя похоже! Был же у тебя мужчина, такой, что лучше и не придумаешь. Потом ни с того ни с сего ты говоришь, что вы с Руди разлюбили друг друга, и исчезаешь с малышом в китайской глуши. Все были в шоке. Мы с твоей матерью обе заподозрили: без политики тут не обошлось. И вдруг мы узнаем, что ты ждешь ребенка. Мы и отца-то ни разу не видели, и на тебе – новый мужчина!

Урсула была ошарашена. Олло никогда не отличалась деликатностью и очень любила Руди. Но в этой реакции любимой няни таилось нечто более зловещее. Ольга Мут не просто злилась – она чего-то опасалась.

Слухи, что фрау Гамбургер помолвлена с более молодым из двух англичан, немедленно расползлись по Ко, как и водится в деревнях. Не подозревая о странном подтексте этой помолвки, фрау Фюссли, жена фермера, радовалась за Урсулу, как и Лилиан Якоби, пожилая еврейка, с которой они очень сблизились.

Обрученные отправились кататься на горных лыжах. Урсула к тому моменту уже была опытной лыжницей, а вот жгучий энтузиазм, отсутствие опыта и совершенное бесстрашие Лена не предвещали ничего хорошего. Однажды они добрались на маленьком поезде до вершины Роше-де-Нэ – 6699 футов над уровнем моря. На долину открывался великолепный вид. Они стремительно неслись по склону. А в случае Лена – даже чересчур стремительно: на крутом склоне он потерял управление, врезался в глыбу льда и сломал лыжи. До дома они пробирались сквозь сугробы пешком, держась друг за друга, чтобы не соскользнуть вниз. Бертон радостно хохотал всю дорогу. Урсула писала: “Я внезапно осознала, как мне нравится Лен”. Это не было ни романтическим озарением, ни внезапной захватывающей влюбленностью, лишь постепенным осознанием: невзирая на обещание дать Лену развод по первой же его просьбе, она все же надеялась, что такой необходимости не возникнет.

У Бертона никогда не было настоящего дома. “То, что он стал частью нашей семьи, ощутил тепло и заботу, был окружен радостью и взаимопониманием, сыграло решающую роль. Мы были товарищами, которых сближали работа и опасность. Мы сходились во мнениях о книгах и людях. Каждый день любовались прекрасными видами. Лен на удивление хорошо ладил с детьми”.

Для свадьбы они выбрали политически значимую дату – 23 февраля, день основания Красной армии, в дальнейшем ставший Днем защитника Отечества. Церемонию старались не афишировать, и она прошла почти незаметно. Два простеньких колечка из “Юнипри” в Веве, быстрое оформление бумаг в женевском загсе, швейцар и служащий в роли свидетелей. После чего мистер и миссис Леон Бертон вернулись домой в “Кротовый холм”, где Олло напекла к обеду оладий.

Разумеется, нет никаких свидетельств о том, когда этот брак по расчету перестал быть исключительно удобной формальностью, не подразумевавшей никакой близости. Но весьма возможно, что первая брачная ночь (в которую Лен лишился невинности) состоялась в тот самый вечер, на Кротовом холме, ровно двадцать два года спустя после появления на свет Красной армии.

По стечению обстоятельств Урсула Кучински влюбилась в Лена Бертона, придя к этой любви самыми окольными путями. Четвертая – и самая крепкая – любовь в ее жизни стала результатом нелегального шпионского замысла и фиктивного брака.

Позже они спорили, когда же именно начался их роман.

– Когда ты понял, что я тебе нравлюсь? – спрашивала она его.

– В романе бы написали: “с первого взгляда”. В нашу первую нелегальную встречу в Веве, у “Юнипри”.

– Уже тогда? Я и понятия не имела!

– Я долго сам себе в этом не готов был признаться, – говорил Лен.

Но Урсула тоже увлеклась Леном раньше, чем осознала это. В письме матери, написанном вскоре после их помолвки, она рассказывала, что собирается выйти замуж за этого англичанина, на семь лет младше нее. “Я люблю его”, – добавила она.

Много лет спустя Лен так описывал Урсулу – жену, офицера разведки и революционерку:

Как и во многих удачных браках, без трудностей не обходилось и здесь. Лен порой обвинял жену в “диктатуре”, что было ей свойственно, особенно в профессиональных вопросах, связанных с разведкой. Он никогда не забывал, что женился на собственной начальнице. Она считала его мнительным и подверженным внезапным необъяснимым сменам настроения. “Он бывал сам не свой из-за того, чему я не придавала никакого значения”. Но Урсула окружала Лена безусловной и абсолютной любовью, которой он никогда не знал. Многие годы она прожила в опасности и ходила по лезвию бритвы, не расставаясь с парализующим порой страхом. Лен же, кроме верности на всю жизнь и свидетельства о браке, дал ей то, что было побочным следствием его собственного странного склада характера: он заразил ее своим незыблемым бесстрашием.

Рихард Зорге излучал неотразимость и опасность. Йохан Патра, моряк, представитель рабочего класса, был человеком из другого мира – ревнивцем, соперником, безудержно романтичным революционером. Лен же не был ни ее начальником, ни ее соперником. Он нуждался в ней так, как никто прежде, его любовь была простым, сильным и непререкаемым чувством. Урсула уже была не прежней своевольной искательницей приключений, а опытным агентом-нелегалом, офицером разведки с двумя детьми, агентурой и тяжким бременем ответственности. Теперь главным в ее жизни были не быстрые мотоциклы и не политические споры до утра; она нуждалась в эмоциональной и профессиональной поддержке. Ей не нужен был ни очередной сорвиголова, ни оппонент в дружеских дебатах. Ей нужен был хороший муж. И она его получила.

Урсула подала заявление на британский паспорт на следующий день после свадьбы, консул, как и было положено, направил в паспортную службу Лондона запрос о возможности оформления документов. Ответ поступил 28 марта 1940 года: “Мы не обнаружили никаких прецедентов, связанных с миссис Урсулой Бертон, возможно, что-то с коммунистическим душком есть на ее бывшего мужа. На первый взгляд, я не вижу оснований для отказа в выдаче ей британского паспорта”. В МИ-5 считали иначе.

К этому моменту семья Кучински уже вызывала глубокие подозрения у службы безопасности Великобритании, встревоженной сообщением о возможном появлении в стране еще одного ее члена. Пакт Молотова – Риббентропа лишь упрочил страх перед “красной угрозой”. И Роберт, и Юрген Кучински поддержали линию партии, публично осуждая войну как конфликт между империалистами, в котором коммунисты совершенно не заинтересованы. В МИ-5 о Роберте говорилось, что его “антивоенная” позиция способствует “распространению пораженческих настроений”. Семья была тесно связана со Свободной немецкой культурной ассоциацией, которую спецслужба считала “коммунистической ширмой”.

В конце 1939 года Юрген Кучински предстал перед судом по делам иностранцев, учрежденным Министерством внутренних дел для выявления подлежащих аресту потенциальных агентов врага из 70 000 немецких и австрийских “враждебных иностранцев” в Великобритании. МИ-5 предоставила доказательства коммунистических пристрастий Юргена (чего он и не пытался скрывать), а 20 января 1940 года его отправили в лагерь Ситон в Девоне, бывшую базу отдыха, наряду с другими 568 интернированными “категории А”, большинство из которых были нацистами. Роберта отнесли к “категории С”, оставив его на свободе, что вызывало у МИ-5 лишнее раздражение: “Все знают, и судья в том числе, что он настоящий коммунист, на каждом углу заявляющий об отвращении к этой империалистической войне”. В МИ-5 с тем же недоверием относились и к Лену Бертону, еще не зная, кому он симпатизирует – коммунистам или нацистам. “Как нам известно, Бертон настолько заинтересовался Германией, что купил грамматику немецкого языка и пособия для чтения, по некоторым данным, в сентябре 1939 года он находился в Германии”. Его внесли в военный черный список Центрального управления службы безопасности как возможного диверсанта.

Интернирование Юргена Кучински вызвало распри между МИ-5, настаивавшей на его заточении, и Министерством внутренних дел, не видевшим оснований для его задержания. В дело вмешались многие его друзья со связями, требуя освободить Юргена и настаивая (необоснованно) на полной его невиновности. Лидер лейбористов Клемент Этли в Палате общин поднял вопрос содержания Юргена Кучински в лагере для интернированных. Лилиан Боуз-Лайон, двоюродная сестра королевы, написала Маргарите, выразив сочувствие в связи с арестом ее мужа. Сэр Александр Максуэлл, постоянный заместитель госсекретаря в Министерстве внутренних дел, подчеркнул, что коммунистические взгляды не являются “сами по себе основанием для интернирования”, настаивая, что “Кучински подлежит освобождению, если только у МИ-5 нет на него каких-либо данных, помимо фигурирующих в досье”. Юргена освободили 19 апреля 1940 года с восторженной характеристикой коменданта лагеря, назвавшего его “человеком очень способным в интеллектуальном отношении и весьма славным малым”. В МИ-5 это вызвало негодование. Там до сих пор не понимали, насколько тесно Юрген связан с советской разведкой, но тем не менее считали его “человеком очень опасным”, настаивая на том, что его сестре не следует давать гражданство.

МИ-5 пыталась помешать Урсуле получить паспорт. “В нашем распоряжении имеются новые сведения относительно миссис Урсулы Бертон, и мы твердо убеждены, что ей не следует выдавать паспорт гражданки Великобритании”. Последовал ответ: “В данный момент мы ничего предпринять не можем, так как с нашей стороны согласие на выдачу паспорта было дано 24 апреля”.

Урсула забрала “драгоценный документ” в женевском консульстве на набережной Вильсона, 41, вовремя получив возможность бежать из Швейцарии в случае нападения нацистов (которое они и планировали).

Через неделю после того, как Урсула стала гражданкой Великобритании, Гитлер развернул Blitzkrieg: по кодовому сигналу “Данциг” войска Германии неодолимым вооруженным потоком хлынули в западном и северном направлении. Дания, Норвегия, Нидерланды, Бельгия и Люксембург были оккупированы. 14 июня нацисты заняли Париж, оставив лишь “свободную зону” на юге Франции режиму Виши маршала Петена. Немцы начали планировать вторжение в Швейцарию в день капитуляции Франции. Публично Гитлер заявил, что “мы всегда, что бы ни случилось, будем уважать неприкосновенность и нейтралитет Швейцарии”. Втайне же он планировал включить страну в состав великого рейха, считая швейцарцев “побочной ветвью нашей нации” и “прыщом на лице Европы”.

Как писала Урсула, “Швейцария была окружена фашистами; оставался один-единственный узкий проход через Францию”.

Фут впоследствии заявлял, что Урсула и Лен были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на международную обстановку. Это было не так, но, гуляя рука об руку по Швейцарским Альпам и собирая нарциссы, они, безусловно, “напоминали голубков-молодоженов”. “Было совершенно очевидно, что это никакой не брак по расчету”, – писал Фут, которого забавлял расцветавший между ними роман. Чего нельзя было сказать об Ольге Мут. До этого Урсула заверяла ее, что выходит замуж по расчету, а брак оказался совершенно настоящим и не давал няне покоя. Олло до сих пор была привязана к Руди, который и понятия не имел, что его жена получила развод, вышла замуж, взяла новую фамилию и новое гражданство.

Но положение Рудольфа Гамбургера не позволяло ему как-то повлиять на положение вещей – в это время его пытали в китайской тюрьме.

Эмили Хан, корреспондент журнала The New Yorker в Китае, пряталась в бомбоубежище пансиона для журналистов в Чунцине, когда туда ворвалась военная полиция и арестовала одного из постояльцев. Мужчина вынул оружие, после непродолжительной борьбы был разоружен и при этом попытался проглотить клочок бумаги. Его связали и увели. “Все происходило как в кино”, – писала Хан.

В свои тридцать пять лет “Микки” Хан, уроженка Сент-Луиса, штат Миссури, успела повидать немало драматических сцен: эта любительница сигар и приключений жила с племенем пигмеев; облачившись в мужской костюм, проехала через всю Америку на “форде” модели “Т” и пешком в одиночку пересекла Центральную Африку. Ее прибытие в Шанхай почти совпало с отъездом Урсулы, а сама она прославилась тем, что курила опиум и появлялась на званых ужинах в компании “мистера Миллса”, домашнего гиббона, наряженного в сшитый на заказ смокинг и подгузник. С ней подружилась Агнес Смедли, использовавшая шанхайскую квартиру Хан как тайник для писем, которые она хотела скрыть от полиции. Когда в 1937 году Япония вступила в войну с Китаем, Хан, как и многие другие коллеги-журналисты, перебралась в Чунцин, военную столицу Китая при Чан Кайши. Город постоянно обстреливали японские бомбардировщики. Заслышав сирены, иностранные постояльцы чунцинского пансиона для прессы, порой не успев ничего накинуть поверх ночного белья, втискивались в сооруженное в погребе в саду бомбоубежище. Здесь, пока на город обрушивались зажигательные бомбы, китайские официанты подавали гостям закуски и коктейли. Во время очередного такого собрания Эмили Хан стала свидетельницей злополучного и скоропостижного завершения первой шпионской миссии Рудольфа Гамбургера.

А какое многообещающее было начало! 20 апреля 1939 года Руди с Йоханом Патрой сели в Марселе на борт “Катори Мару”. На судне было множество евреев, бежавших из Европы в Шанхай – “одно из немногих мест в мире, где они до сих пор могли укрыться”, как писал Гамбургер. В Шанхае он арендовал небольшой домик, а Патра занял комнату в доме зажиточной китайской семьи. Почти все, с кем он был здесь знаком в 1930-е годы, уже уехали, зато теперь в городе жили два близких родственника Руди – его младший брат Отто, бизнесмен, и овдовевший отец Макс. Архитектурной работы почти не было, и Руди целыми днями выполнял указания Патры по подключению передатчиков и производству взрывчатки. Они прекрасно поладили. Об Урсуле разговор почти не заходил. Гамбургер сгорал от желания приступить к шпионской работе, но Москва до сих пор не торопилась бросать его на задание. Наконец, спустя почти год безделья, его отправили на юго-запад Китая в Чунцин, с невнятными указаниями завербовать информаторов среди коммунистов-экспатриантов. Патра собрал для него коротковолновой передатчик, спрятав его в обыкновенном радиоприемнике, и просил “оставаться на связи”. Добравшись сначала на корабле до Гонконга, Руди прилетел в Чунцин на самолете 9 марта 1940 года.

В зале прилетов при досмотре его багажа китайская полиция конфисковала приемник, сказав Гамбургеру, что он сможет забрать его через два дня. Более сметливый шпион немедленно бы скрылся. Гамбургер же сделал ровно то, что ему сказали. Когда ему, как и было обещано, “без лишних слов” вернули радиоприемник, он удивился, как же “некомпетентные” китайцы умудрились не заметить скрытого внутри нелегального передатчика. Уже потом он понял, что “они прекрасно знали о предназначенном для шпионажа приемопередатчике и теперь были начеку”.

Международные кризисы притягивают разных эксцентричных персонажей, и в чунцинский пансион для прессы отовсюду стекались журналисты, писатели, предприниматели и шпионы. Гамбургер удивился, столкнувшись здесь с Агнес Смедли, дружба с которой сыграла ключевую роль в жизни Урсулы, а по совместительству и в его собственной. Агнес продолжала свой донкихотский поход в борьбе за коммунизм в Китае: выходила на марши с Красной армией, брала интервью у ее командиров (в том числе и у Мао), занималась почти неприкрытой пропагандой в статьях для западных газет и проводила на китайском фронте больше времени, чем любой другой корреспондент или корреспондентка. Она повсюду умудрялась вызывать любовь и раздражение одновременно. Когда Агнес появилась в пансионе для прессы после очередного нервного срыва и почти года в зоне боевых действий, она страдала от недоедания, малярии, крапивницы, болезни печени и, возможно, тифа. У нее выпадали ногти на ногах, зубы, но она оставалась по-прежнему незаурядной, “несуразной в своем персиковом сатиновом халате”, как запомнила ее Хан. Руди знал, что Агнес занимается шпионажем, но Смедли вряд ли догадывалась, что муж ее старой подруги теперь и сам стал участником шпионских игр.

Сгорая от нетерпения приступить к работе, Руди Гамбургер отправился в магазин за недостающими деталями для передатчика. Каждая такая покупка внимательно отслеживалась китайской разведкой. Генерал Дай Ли, “китайский Гиммлер”, руководил Национальным контрольно-статистическим бюро, секретным полицейским подразделением, занимавшимся ликвидацией шпионов. Руди был для него легкой добычей.

Эмили Хан обратила внимание на “мнимого немецкого беженца”, едва он появился в пансионе, но старательно избегала архитектора в берете, “приняв его за типичного мюнхенского художника-тевтонца… он идеально соответствовал этому образу”. Поздним вечером 21 апреля 1940 года постояльцы слонялись по убежищу, “дрожа и позевывая” в ожидании конца авианалета, когда в помещение ворвался отряд китайских солдат. Во время ареста Руди “возражал, что ему нечего скрывать”, но, противореча собственному тезису о невиновности, вдруг стал размахивать револьвером, которым и пользоваться-то толком не умел.

Хан не могла поверить своим глазам:

В результате обыска в номере Руди обнаружили передатчик и прочие компрометирующие предметы. Наутро после ночи, которую Руди провел в деревянном сарае на территории полицейского участка, начались допросы: “Меня раздраженно спрашивали, «на какую страну и на какую организацию я работаю», – но ничего не могли добиться”. Возможно, как шпион Руди Гамбургер был безнадежен (“Из-за своей наивности он был совершенно непригоден для конспиративной деятельности”, – писал его сын), но отличался необыкновенным упрямством. Он отказывался отвечать на вопросы. “Спустя восемь часов они перешли к пыткам. Связав мне за спиной руки и подтягивая их при помощи какого-то подъемного механизма, меня подняли на пару футов от земли”. Его оставили в подвешенном состоянии – плечевые сухожилия постепенно растягивались и рвались. “Я висел в воздухе в довольно болезненном положении”, – писал Руди с характерной сдержанностью.

После четырех недель допросов его увезли за двенадцать миль по реке Цзялинцзян в особняк Бай, большой загородный дом в живописной долине региона Гелешань, раскинувшейся у подножия покрытых соснами холмов. В особняке располагался концлагерь с камерами пыток для политических заключенных, “обнесенный проволокой под напряжением и охранявшийся вооруженным патрулем, который стрелял по незваным гостям без предупреждения”. Местные называли лагерь “Долиной счастья”.

В особняке размещалось около пятидесяти заключенных. Гамбургер был единственным иностранцем. Его сокамерником был Вон Пинь Фон, молодой человек, говоривший по-английски и утверждавший, будто его арестовали за участие в незаконных уличных демонстрациях. Очевидно, его подсадили к Гамбургеру с целью выяснить, на кого тот работает. Руди был невероятно осторожен с засланным казачком, но Вон самостоятельно пришел к совершенно точному выводу: “На самом деле ты наверняка работаешь на американские или советские спецслужбы”, – заявил он. В течение пятнадцати минут каждый день Гамбургеру дозволялось созерцать вид, открывавшийся из зарешеченного окна особняка, – тридцать миль холмистого пейзажа, покрытого сочной зеленью, – после чего его вновь запирали. Этот изощренный вид психологических издевательств дополнял физические истязания. Каждые шесть недель его приводили к начальству и требовали дать признательные показания. Как и все остальные заключенные, он заболел малярией. На все более скудной рисовой диете он с каждым днем чахнул – физически и морально. “Сколько они еще меня здесь продержат? – пытался понять Руди. – Месяцы? Годы? Страна воюет, а в военное время возможно все”. В июне 1940 года, вскоре после капитуляции Франции, Урсула получила из Москвы указание выйти на связь с “Альбертом”, товарищем в Женеве, и задать ему ряд вопросов: “Работает ли еще его бюро? Каково его финансовое положение? Может ли он отправлять донесения в Центр через Италию? Требуется ли ему передатчик?” Вывод из всего этого был очевиден и крайне удивителен: в Швейцарии действовала еще одна советская агентура под руководством таинственного Альберта. В соответствии с указаниями Урсула опустила записку в почтовый ящик на улице де Лозанн, пообещав вернуться через несколько дней.

Открывший ей дверь мужчина был “приземист, склонен к полноте, у него были темные волосы, темные глаза и скорбный вид”. В круглых очках, с набрякшими веками и безрадостным выражением лица он напоминал крупного и немного удрученного филина. “Привет от мистера Вебера”, – произнесла Урсула. Мужчина кивнул в ответ на пароль, провел ее в свой кабинет, “полный книг и карт, с разбросанными на столе бумагами и журналами”, и расчистил ей место, чтобы она могла сесть. Урсула подумала, что он может быть каким-то ученым. “Филин” изучал свою посетительницу, “высокую, стройную, даже хрупкую на вид женщину в облегающем шерстяном платье. Выглядела она лет на тридцать пять. Двигалась плавно и немного томно”.

“Мое кодовое имя – Соня, – сказала Урсула, улыбнувшись. Беседовали они по-немецки. – Директор сказал мне связаться с вами. Мне дали ваше имя и адрес с указанием прийти к вам и узнать, как обстоят дела в вашей группе. Директор ждет от меня ответного сообщения. Дальнейшие указания будут передавать вам, несомненно, через меня”.

Альбертом был Александр “Шандор” Радо, венгерский еврей, коммунист и “увлеченный ученый-картограф” по профессии. Он также возглавлял советскую агентуру, позже известную как Rote Drei (“Красная тройка”), ставшую стержнем более обширной антинацистской агентуры, которую гиммлеровские охотники за шпионами окрестили Rote Kapelle (“Красной капеллой”). Бывший комиссар Венгерской Красной армии, Радо изучал картографию в Берлине, руководил отделом антинацистской пропаганды в Австрии и бежал в Париж в 1933 году, где нацисты назвали его “главным врагом государства”. В 1935 году его завербовало 4-е управление в Москве, дав ему невообразимо глупое кодовое имя Дора – элементарную анаграмму фамилии Радо. К 1940 году полный и непритязательный венгерский географ руководил в Женеве картографическим бюро под названием “Геопресс”, поставлявшим карты для европейских газет. Он был также советским резидентом в Швейцарии в звании генерал-майора, руководившим важнейшим подразделением “Красной капеллы” – агентурой из шпионов в Италии, Испании и Швейцарии, а самое главное, в нацистской Германии. Радо печатал свои донесения, а затем при помощи микрофотосъемки превращал их в “микроснимки” размером с точку в предложении, вклеивал в книги и отправлял их с курьером в Париж, где их увеличивали, зашифровывали и передавали в Москву через французский пункт советской военной разведки. Нацистская оккупация севера Франции перекрыла этот канал связи. Как говорил Радо, “я возглавлял группу разведки, шла война и у нас не было контакта”.

“Важные данные остаются без дела”, – сообщил он Урсуле. Теоретически активный шпионаж против Германии должен был быть приостановлен в рамках пакта между Германией и СССР, но команда Радо продолжала сбор важных военных разведданных. “«Геопресс» – надежная крыша, и местные власти ни о чем не подозревают, – сообщил Радо Урсуле. – Мы до сих пор регулярно получаем информацию, но она попросту складируется, потому что у меня нет способа передать ее в Центр. Нам необходим передатчик, опытные радисты и квартира или дом, откуда можно было бы выходить на связь. Нам нужен шифр, а также часы передачи и приема. Существует масса проблем, как видите, и их следует решить в срочном порядке”.

“Я практически ничего не знал о Соне, – писал Радо. – Я не имел понятия, ни где она живет, ни с кем работает и какого рода разведданные собирает. Правила конспирации не позволяли мне задавать ей подобные вопросы. Две наши группы – моя и Сонина – действовали независимо друг от друга и совершенно изолированно, пока обстоятельства не вынудили нас установить контакт”.

Урсула извлекла свой передатчик из лесного укрытия. Радо писал свои донесения на папиросной бумаге, не шифруя их, после чего подавал условный сигнал – чертил белым мелом крест на перекрестке в Женеве. Урсула внимательно наблюдала за местностью, перед тем как забрать посылку из “тайника”, как назывались надежные места для передачи посланий, – небольшой ниши под перилами на лестничной клетке рядом с квартирой через дорогу. Потом она складывала папиросную бумагу в большой ручной фонарь, который Лен приспособил для этого, вынув одну из двух батарей, изменив схему и установив лампочку меньшей мощности: фонарь светил немного тусклее, зато в него помещались несколько листов папиросной бумаги. В “Кротовом холме” Урсула шифровала донесения, отправляла их ночью в Москву, расшифровывала ответы и доставляла их Радо в другой тайник в Женеве.

Объем работы у Радо был феноменальный; Урсула вновь почувствовала себя нужной. “Будучи так занята, я бы была счастлива – если бы источников волнения было меньше”, – писала она.

Швейцария оказалась фактически изолирована от остальной Европы, а угроза вторжения Германии усугубляла экономическое положение. Швейцарские власти предупреждали, что, стоит хотя бы одному немецкому солдату пересечь границу, армия уничтожит промышленную инфраструктуру страны и будет вести партизанскую войну в горах. Радо писал: “В ходу была горькая шутка, что Швейцария превратилась в самую большую тюрьму в мире. Четыре миллиона человек оказались окружены со всех сторон Гитлером и Муссолини. Рядом с Женевой оставался открыт лишь узкий коридор для транспорта через неоккупированную зону Петена, [и] ожидалось, что даже этот проход через вишистскую Францию – а стало быть, и через Испанию или Португалию в Англию или Соединенные Штаты – однажды закроют”.

Другой источник беспокойства Урсулы находился ближе к дому. Ольга Мут вела себя все более непредсказуемо. Она отказывалась разлучаться с Ниной, сквозь зубы разговаривала с Леном и непрестанно препиралась с Мишей. Урсула писала родителям: “Если кто-то хвалит Мишу, Олло немедленно перечит и переводит разговор на Нину”. Однажды Урсула болтала на кухне со своей пожилой подругой Лилиан Якоби, а Олло тихо шила в уголке. Лилиан только что получила визу в Великобританию, куда как беженец уже уехал ее сын. В скором времени она тоже должна была выбраться из Швейцарии и призывала Урсулу последовать ее примеру: “Вы сидите в мышеловке, которая вот-вот захлопнется, стоит здесь появиться нацистам. Даже не думай, что им будет дело до твоих бумаг. Ты должна уехать – ради детей. Даже несмотря на войну, в Англии ты будешь в большей безопасности”.

В этот момент Олло вскочила с криком и, рыдая, понеслась наверх. Зайдя к ней, Урсула застала ее на кровати, она была бледна, дрожала и уставилась в потолок.

– Что с тобой, ты заболела?

– Я не больна, но я все понимаю, – отвечала она.

– О чем это ты?

Олло присела и похлопала ладонью по краю кровати.

– Ты считала меня за дуру, но я тебе не позволю. И не строй из себя невинность. Ты все спланировала и думала, я не замечу, пока не станет уже слишком поздно. Но ты ошибалась!

– Я все равно не понимаю, о чем ты, – отвечала Урсула, пораженная этим натиском.

– Все ты прекрасно знаешь: тебе нужен был новый паспорт, чтобы выбраться отсюда с детьми. Хочешь уехать с ними и Леном в Англию и бросить меня здесь одну, без Нины, потому что, как немка, я не могу с ними поехать. И это вся твоя благодарность!

Урсула спокойно возражала, что не планирует уезжать из Швейцарии, и истерика Олло понемногу улеглась. Но опасения няни возникли не на пустом месте: в случае вторжения немцев семья Урсулы со своими британскими паспортами сможет бежать, а няне придется остаться здесь. Война могла внести страшный разлад между Олло и Урсулой, и обе это понимали. Несколько дней спустя Олло отвела Урсулу в сторонку, со слезами на глазах заявила, что “не может жить без Нины”, и выступила с предложением: “Почему бы вам не отправиться в Англию, а Нину оставить со мной, разве так не будет лучше? Денег мне не понадобится. Я готова трудиться до седьмого пота, у ребенка будет все необходимое. Ты же не хочешь, чтобы Нина оказалась под немецкими бомбежками в Англии? Не станешь же ты подвергать малышку такой опасности? Когда все успокоится, я привезу тебе ребенка”. С точки зрения Олло, предложение было совершенно разумным. Урсула занималась своей разведкой и новым мужем. Она могла читать детям, подолгу с ними гулять и кататься на лыжах, но, по мнению Олло, была столь же непутевым родителем, как когда-то ее собственная мать. Это Олло вычесывала гнид из волос Нины, говорила с ней на ее младенческом языке и убаюкивала немецкими колыбельными. Девятилетний Миша отвергал ее, а Нина все еще была ее малышкой, и с ней она не расстанется.

Урсулу вдруг охватил ужас. Обожаемая Олло, незыблемая основа ее семьи в течение стольких лет, пыталась забрать у нее ее собственного ребенка.

Урсула даже не стала ничего отвечать на это ошеломляющее предложение. Вместо этого она решила сменить тему.

– Почему бы тебе не взять отпуск? – сказала она. – Я подыщу тебе какое-нибудь приятное место, а через пару недель вернешься.

Олло взорвалась:

– Ну уж нет! Я не позволю выставить меня из дома. Отныне я с тебя глаз не спущу. Уж можешь быть уверена.

В доме повисло напряжение. Олло погрузилась в “безмолвное горе”, перестала есть, все время лила слезы и разговаривала cквозь зубы. По ночам она запирала дверь в комнату, где они до сих пор спали с Ниной, опасаясь, что Урсула заберет девочку, пока они будут спать, и скроется с ней посреди ночи. Она раздобыла бинокль (“Откуда он у нее?” – недоумевала Урсула) и в любое свободное от работы время взбиралась на возвышавшийся над домом холм, не выпуская из виду Урсулу и детей. “Когда я говорила с Леном наедине, она пыталась подслушивать под дверью”. Теперь за шпионкой шпионили. Олло взяла обыкновение вскрывать пáром приходившие Урсуле письма.

Как-то раз днем Урсула вернулась из Женевы, забрав из тайника свежую порцию донесений Радо, и обнаружила письмо от родителей. Даже не будь конверт заклеен столь небрежно, одного лишь грозного выражения лица Олло было достаточно, чтобы понять, что она уже ознакомилась с его содержимым. В письме родители умоляли Урсулу покинуть Швейцарию. “Если ты останешься там до вторжения Гитлера, тебе не миновать гибели. Если твой муж, с которым мы не знакомы, должен остаться там по работе, отправь нам хотя бы детей. Но если он понимает сложившееся положение, то сам позаботится о том, чтобы ты тоже сюда приехала”. Олло восприняла это письмо как подтверждение собственных страхов: ее собираются бросить и лишить “ее” девочки.

На следующий день Ольга Мут, надев шляпку, объявила, что идет в парикмахерскую. Вместо этого она направилась прямиком в британское консульство в Монтрё. Разъяренная и целеустремленная, Олло разработала собственный план: она помешает Урсуле уехать с Ниной, сообщив англичанам, что ее хозяйка – коммунистическая шпионка.

Впоследствии Урсула объясняла это помутнением рассудка, но сама Олло считала свой план исключительно разумным. Она любила каждого нового ребенка, появлявшегося в семье Кучински, но к ее привязанности к Нине примешивался элемент отчаяния – это было обожание стареющей, бездетной, напуганной женщины, бессильной перед международными событиями, едва доступными ее пониманию. Олло мнила себя жертвой жестокого предательства. Она всецело посвятила себя семье, а теперь Урсула придумала изощренный план, в котором Олло не было места. Она расскажет британским властям, что новоиспеченная миссис Леон Бертон – шпионка, вступившая в брак лишь ради получения британского гражданства. Тогда английский король аннулирует паспорт Урсулы, и они все смогут счастливо остаться в Швейцарии. После того как она все разъяснит англичанам, она сделает прическу в парикмахерской и навестит Лилиан. Таков был замысел Олло. Но осуществить его ей не удалось.

Ольга Мут знала по-английски лишь пару слов. Сотрудник консульства Великобритании говорил по-французски, почти ничего не понимал по-немецки и был очень занят. Толпы людей добивались убежища в Британии, осаждали консульство требованиями, запросами, “сплетнями и доносами”, среди которых попадались реалистичные, истерические и откровенно безумные. Олло назвала чиновнику свое имя, адрес и немедленно разразилась оглушительными излияниями, как ей казалось, по-английски – на самом же деле это был немецкий с редкими вкраплениями английских слов. Как многие люди, не владеющие иностранным языком, Олло считала, что скудный словарный запас ей удастся компенсировать громкостью. “Ее бредни на ломаном английском были до того несуразны”, писал впоследствии Фут, что, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух, чиновник поднялся и весьма любезно попросил ее покинуть помещение. После чего “пополнил ее именем список безумцев, каждый день докучавших в консульстве”.

Растерянная и удивленная такой неудачей, Олло поделилась этой историей со своим парикмахером (как ни странно, люди нередко так делают) и спросила у него совета, к какому представителю швейцарских властей ей следовало бы обратиться, чтобы разоблачить свою хозяйку. Парикмахер, до глубины души ненавидевший нацистов, не пожелал иметь к этому делу никакого отношения. При этом, как ей казалось, он был “намеренно груб” с ее волосами. Олло требовался кто-то, кто знал английский язык и смог бы разъяснить все англичанам вместо нее.

Появившись на пороге квартиры Лилиан Якоби, Ольга Мут была “встревожена, растеряна” и взлохмачена. Лилиан настоятельно уговорила ее прилечь и принять несколько капель валерианки.

– Вы должны мне помочь, – повторяла Олло. – Вы должны пойти со мной. Вы же знаете, что я не могу жить без Нины. Прошу вас, пойдемте со мной немедленно.

Лилиан была озадачена. Олло продолжала причитать:

– Я уже давно знала, что они хотят уехать из Швейцарии, хотя и ведут себя как ни в чем не бывало. Они скверные люди. Лгали мне, а теперь хотят от меня избавиться. Но Нину я не брошу.

Олло рассказала о своей попытке донести британским властям, что Урсула и Лен – “коммунисты, тайно включающие по ночам радиопередатчик, чтобы их не впустили в Англию и им пришлось остаться здесь”. Но почему-то “ее неправильно поняли”. Поэтому Лилиан должна “сопроводить ее в консульство и все снова как следует объяснить”.

Лилиан была поражена, услышав, что Урсула – шпионка, но вероломство Олло, сообщившей об этом властям, привело ее в ужас:

– Бога ради, что же вы натворили? Их же теперь в любой момент могут арестовать.

От няниного ответа кровь стыла в жилах.

– Зато ребенок останется со мной, – сказала она и разрыдалась.

Олло пришла не по адресу. Глядя, как эта женщина бьется в исступленной истерике у нее на диване, Лилиан не стала ее щадить, дав жесткий отпор:

– Когда вы все осознаете, вы больше никогда не сможете быть счастливы. Вы всю жизнь будете страдать от ужасного чувства вины, на которое сами себя обрекли. Вы хоть понимаете, на какое предательство идете? Ни один порядочный человек не простит вам несчастья этой семьи. Я считаю, что сейчас вы нездоровы, и хочу вам помочь. Разумеется, я понятия не имела, что они тайные коммунисты, но, честно скажу вам, могу этим лишь восхищаться.

Она сказала Олло возвращаться домой и ничего не рассказывать о событиях этого дня Урсуле, которая должна была на следующий день отправиться в Монтрё за покупками.

Едва Урсула вышла из поезда, Лилиан повела ее в ближайший парк: “Случилось нечто ужасное”.

Урсула была поражена, разъярена и очень напугана. Кому еще могла довериться Олло? Не обратится ли парикмахер в полицию? Олло ничего не было известно о Радо, так что на тот момент агентуре, вероятно, ничего не угрожало. Но она, безусловно, знала, кто такой Александр Фут и где его можно найти. Даже Руди, где бы он ни находился, могла грозить опасность, если бы Олло рассказала нацистам о том, что ей было известно.

Урсуле удалось ускользнуть от китайской тайной полиции и британских властей в Шанхае, от японской службы безопасности Кэмпэйтай, спецслужб Швейцарии и Польши, от МИ-5 и гестапо. Никто ни разу ее не предавал: ни Шушинь, когда ее пытали, ни Туманян, ни те, кто стал жертвой Сталина. Даже Руди не выдал ее секретов. Теперь же ей грозила катастрофа из-за доноса женщины, которую она знала и любила с самого детства.

“Все, чего мы с таким трудом добивались нелегальной работой, теперь могло обернуться крахом. Нужно было немедленно принимать меры”.

Внезапно ее одолела еще одна ужасная мысль. Накануне вечером Олло вернулась поздно; вид у нее был усталый и встревоженный. Она сразу же отправилась спать и на следующее утро не вставала до самого выхода Урсулы из дома. Лен наверняка отправился на прогулку в горы. “Что может помешать Олло взять Нину и уехать с ней из страны?” Она уже может быть на пути в Германию. “Я должна была немедленно вернуться домой”. Урсула добралась в Ко на такси, чего никогда прежде не делала, и последнюю часть пути в гору до самого дома преодолела бегом, сходя с ума от ужасных опасений. Если Олло забрала девочку, нужно сразу же сообщить в полицию, но если ее поймают перед границей, она им все выложит. В очередной раз ее шпионская работа и семья оказались в непримиримом противоречии. “Если полиция обо всем узнает, нашей работе конец, и именно этого нельзя было допустить. Но я была обязана сделать все возможное, чтобы меня не лишили дочери, которая могла навсегда оказаться в руках нацистов”. Запыхавшись, она свернула на тропинку над лесом и там, по другую сторону лужайки, увидела безмятежно игравших на солнце Нину и Мишу. “У меня подкосились ноги. Я легла на траву, смотрела в небо и не двигалась, пока дыхание не восстановилось”.

В ту ночь, когда все в доме улеглись, она рассказала Лену о произошедшем. Они разобрали приемник, в темноте вынесли его из дома в лес, спрятали в яму и крадучись вернулись в кровать, “промокшие, грязные и уставшие”.

На следующее утро они, расположившись под солнцем на скамейке у дома, пили кофе в прохладе, дети играли в салочки. Олло еще не выходила из своей комнаты. “Лужайки были все еще усыпаны осенними цветами. Нина визжала от удовольствия, Миша смеялся”.

Лен повернулся к Урсуле.

– С кем она только уже не говорила! Нужно что-то делать, пока она не сдала тебя и остальных полиции и не похитила Нину, – сказал он. – Тебе придется ее убить.

Урсула лежала без сна в мучительных раздумьях, нужно ли убивать няню.

Лен был непреклонен. “Во время Гражданской войны в Испании он не раз заглядывал смерти в глаза”. Если Олло не остановить, по ее вине они все могли погибнуть. “А вдруг она обратится к швейцарским властям или даже пойдет на контакт с немецкими фашистами?” Шпионаж – ремесло беспощадное, и Урсуле это было прекрасно известно. “В прошлом мне приходилось не раз сталкиваться со смертью”. Но мысль о “ликвидации” Ольги Мут, несмотря на ее предательство, была для Урсулы невыносима. “Мы не были террористами или преступниками, черствыми и жестокими”. К тому же Урсула любила няню. Она вспоминала, как добра была Олло к ней в детстве, как стойко и мужественно держалась во время обысков гестапо в Шлахтензее, как была деликатна, как отважилась передать деньги Розе Тельман, отправившись в нацистскую Германию. Она “изумительно приспособилась к нелегальной атмосфере и как ни в чем не бывало помогала мне”. Урсула винила в этих ужасных обстоятельствах саму себя. “Ее страх потерять нас возник от любви к ребенку и ко мне. Олло заслуживала моего понимания и терпения”. Олло рисковала ради Урсулы жизнью. Нельзя было ее убивать или допустить, чтобы Москва отдала подобный приказ.

В ту долгую бессонную ночь у Урсулы созрел план: она вывезет детей в надежное место, где Олло до них не доберется, тайком снимет в Женеве квартиру и разместит там передатчик. Далее она уволит Ольгу Мут и отправит ее в Германию. После этого она объяснит Москве, что произошло, и будет ждать указаний. Однако ничто из перечисленного не было возможно, пока Олло оставалась под одной крышей с ними, следя за каждым их шагом. Урсула обсудила положение с Александром Футом, который с сочувствием отнесся к “верной старушке”, признав, что “она представляет опасность для всех нас… в любой момент преданная прислуга может предпринять очередную попытку доноса”.

Повисшее в доме напряжение сказывалось на детях. Во время очередной перебранки с няней Миша обозвал Олло “ведьмой”, на что она ответила ему пощечиной. Урсула взорвалась: “Всё, довольно, с тобой уже никто жить не может. И так сводишь нас всех с ума своими бесконечными рыданиями и бреднями, а теперь еще и мальчика ударила. Все кончено”. Скрепя сердце Олло согласилась перебраться в дом жены фермера, пока обстановка не разрядится. Покидая дом, она мрачно бормотала: “Я с тебя глаз не спущу, уж можешь быть в этом уверена”. На следующее же утро чуть свет у дома Фюссли на скамейке возникла маленькая ссутулившаяся фигурка, направлявшая бинокль в сторону “Кротового холма”. “Стоило одному из нас выйти за порог, как она подносила к лицу свой бинокль. Если я шла в деревню, она наводила его на меня, пока я не исчезала из виду”. Несколько дней спустя фрау Фюссли пришла вынести навоз из коровника и отвела Урсулу в сторонку: Олло рассказала ей, что Урсула – шпионка. “Я не разбираюсь в политике, – заметила фрау Фюссли, – но понимаю, что война и Гитлер – это катастрофа. Я возмущена ее поведением и тем, что еще она намерена сделать”. Олло изучала расписание поездов, следовавших в Германию, и планировала наведаться в немецкое консульство в Женеве. Жена фермера обещала предупредить Урсулу, едва Олло отправится в город. Теперь фрау Фюссли шпионила за Олло, пока та шпионила за Урсулой. Время было на исходе.

Школа-интернат Les Rayons, расположенная за озером у Глана, согласилась немедленно принять Мишу и Нину на условиях предоплаты. Державшие школу немцы казались добрыми людьми, и Урсула была уверена, что они некоторое время присмотрят за детьми, если ее и Лена арестуют. Потом она подыскала двухкомнатную квартиру в центре Женевы, “с холодными неоштукатуренными стенами”, ничего общего с “теплым, дышащим домом на холме”. Мысль о расставании с “Кротовым холмом” удручала Урсулу. “Горный пейзаж стал частью моей жизни. Каждый день он был источником радости для меня”.

“Я буду скучать”, – сказала фрау Фюссли, когда Урсула объявила ей о своем отъезде. О его причинах жене фермера спрашивать не требовалось.

В ту ночь они упаковали вещи, и Лен под покровом темноты отнес багаж в деревню вместе с извлеченным из ямы в лесу передатчиком. Плотный туман накрыл холм на рассвете следующего утра, Урсула укутала детей потеплее и повела их в Ко.

Лен остался в доме, чтобы помешать Олло, если та вдруг увидит, как они уезжают, и пустится следом. Но этого не произошло. “Холодный осенний туман был на нашей стороне”, – писала Урсула. От разлуки с детьми у нее разрывалось сердце. “Ты надолго нас сюда отправляешь?” – спрашивал Миша у ворот интерната. Нина цеплялась за Урсулу и плакала. “Увижу ли я когда-нибудь своих детей?” – недоумевала она. Происходящее с мучительной ясностью напомнило ей момент, когда она впервые оставляла Мишу в горах Чехословакии: “Мамочка, останься с Мишей, пожалуйста, останься с Мишей”. Вернувшись в шале, Урсула пережила, по ее словам, “один из редких в моей жизни моментов отчаяния”, за которым последовала новая вспышка ярости. “Виной всему была вовсе не моя работа – в этом случае я бы держала себя в руках, – а выжившая из ума старуха. Из-за нее нам пришлось бросить дом, отослать детей, прервать революционную работу, из-за нее мы могли даже оказаться в тюрьме”.

Няня появилась в полдень, застав Урсулу в пустой прихожей.

– Где дети? – спросила она. – Где моя Нина?

– Они в безопасности, – отвечала Урсула. – В надежном месте, где ты не доберешься до Нины, даже если со мной что-то случится. И неважно, что со мной теперь случится. Можешь делать что хочешь. Ты слишком хорошо меня знаешь и сама понимаешь, что мне не страшно.

Лицо Олло стало пепельным, и она рухнула на каменный пол.

– Что же теперь с тобой будет, Олло? – заботливо спросила Урсула, уложив голову старой няни себе на колени.

– Мне все равно, – всхлипывала Олло.

– Я могу дать тебе денег – на полгода тебе хватит.

– У тебя столько и нет.

Урсула рассказала, что продала брошь, последнюю остававшуюся у нее ценность.

– Можно я поеду с тобой на станцию? – спросила Олло.

– Тебе от этого только тяжелее будет.

– Пусть это будет мое последнее желание.

Когда Урсула садилась на маленький поезд в Ко, Ольга Мут тихо рыдала на платформе. “Она знала, что мы прощаемся навсегда”. И снова уходящий поезд, снова любовь, иссеченная из жизни Урсулы. Состав тронулся, а низенькая женщина неуклюже потрусила рядом, спотыкаясь и пытаясь сказать что-то сквозь слезы. Урсула не могла разобрать слов. Ольга Мут, верная и любящая предательница, все еще стояла на платформе, когда поезд с грохотом исчез за поворотом.

Москва выбрала крайне неподходящее место встречи – прямо посреди лондонского квартала красных фонарей.

Слоняясь по району Шеперд-маркет в сгущающемся сумраке, Урсула переживала, что слишком бросается в глаза. То и дело из темноты возникал какой-нибудь мужчина, она жестами прогоняла его. Постоянно околачивавшиеся здесь проститутки начинали с подозрением поглядывать на эту прилично одетую женщину, которая, казалось, не собирается уходить, отваживает хороших клиентов и угрожает бизнесу.

Урсуле были даны предельно четкие указания: в 7:15 вечера в первый день каждого месяца она должна появляться на этом перекрестке к востоку от Гайд-парка, где на связь с ней выйдет сотрудник военной разведки из советского посольства. Если он не появится, ей следует вернуться 15-го числа. Каждые две недели в течение трех месяцев, приезжая на поезде из Оксфорда, среди шлюх, сутенеров и пьяниц она ждала его появления. Он все не приходил. Однажды, когда Урсула пробиралась по затемненному городу, раздался сигнал воздушной тревоги, и вместе с другими прохожими ей пришлось спуститься с улицы на станцию метро, где тысячи лондонцев, следуя инструкциям, сохраняли спокойствие и присутствие духа. “Они достают свой ужин, термосы с чаем, вязание и газеты”, – писала Урсула.

Город был разбит, но не сломлен. “Вчера я бродила по Лондону, – писала она Лену. – Руины больших универмагов вызывают у меня меньше содрогания, чем разгромленные маленькие домишки, где до сих пор над кухонной плитой висит выстиранное белье”. Намереваясь запугать лондонцев блицкригом, немцы добивались совершенно обратного эффекта: “Жители ненавидели Гитлера и фашизм, – писала Урсула. – Вся страна встала в оборону”. Впервые она испытала гордость новоиспеченной гражданки Британии, но находилась в растерянности: вокруг неистовствовала война против фашизма, а ей отводилась в ней лишь роль наблюдателя. Урсула запаслась деталями для радиопередатчика, с каждым днем укрепляясь в уверенности, что шанс применить его так и не представится. Должно быть, что-то стряслось в Москве. Казалось, ее шпионской карьере пришел конец. “Я уже почти отчаялась встретить посланника из Центра”.

Как почти все семьи беженцев в Британии военного времени, Кучински оказались разбросаны по разным местам, встревожены и лишены средств к существованию. При таком количестве людей, бежавших от блицкрига из Лондона в другие города, найти жилье в Оксфорде было почти невозможно: одна хозяйка настаивала, чтобы Урсула играла с ней по вечерам в карты и молилась; другая выставила ее спустя несколько дней, не в силах терпеть “иностранный облик” постоялицы. В последующие четыре месяца им с детьми пришлось переезжать четыре раза. Полиция Оксфордшира следила за ее передвижениями и докладывала о них МИ-5: “Теперь она проживает на Кингстоун-роуд, 97 вместе с сестрой, – отмечал детектив-констебль Чарльз Джевонс. – Навещает ее только отец со своей женой. Как мне докладывают, Кучински твердо придерживается коммунистических взглядов”. Как и положено, Роберт Кучински в шестьдесят пять лет вышел на пенсию и больше не преподавал в Лондонской школе экономики. Невзирая на известность в академических кругах, Роберту Кучински редко предлагали оплачиваемую работу. “Он чересчур горд, чтобы стараться понравиться работодателям”, – писала Урсула. Юрген и Маргарита с двумя маленькими детьми ютились в квартирке в Хэмпстеде, перебиваясь любыми заработками, которые он мог получить за свои статьи и лекции. Юрген оказал младшей сестре весьма прохладный прием. Как впоследствии утверждал Александр Фут, “Юрген злился на Соню [sic] за возвращение в Великобританию… потому что ее присутствие там как агента России могло скомпрометировать политическую работу остальных членов семьи Кучински”. Без работы, постоянного жилья, вещей, мужа, который бы содержал семью, и денег от Центра Урсуле грозила нищета. “Я истратила почти все свои сбережения, – писала она. – Родным я о своих тревогах не рассказывала. Все они и без того едва сводили концы с концами”. Наконец, в апреле 1941 года она нашла меблированный домик, сдававшийся на Оксфорд-роуд, 134, в деревне Кидлингтон, в пяти милях от Оксфорда. Сотрудники МИ-5 перехватывали ее письма. Тем не менее график ее поездок в Лондон и посещений сомнительного перекрестка перед возвращением в Оксфорд они не отследили.

Впервые за всю свою жизнь Урсула начала впадать в депрессию. Ее письма Лену были пронизаны одиночеством и тоской. “Сколько же разных мелочей, которыми хочется с тобой поделиться. Я ни с кем здесь пока не подружилась. Сегодня утром пришлось бежать сломя голову с коляской за мешком угля. Наконец-то впервые за несколько недель мы сможем принять ванну”. Лен безо всякого энтузиазма продолжал работать радистом “Красной тройки” Шандора Радо. Испанцы по-прежнему отказывали ему в транзитной визе, и он бессрочно застрял в Швейцарии. “Как же я настроилась на твой приезд, – писала она. – В сотне разных мелочей: «Тут мы должны пройтись вместе», «Нужно обсудить эту книгу»… Теперь придется свыкнуться с мыслью, что все это не для нас”. В одиночестве она надевала свои лучшие наряды – для мужчины, замужем за которым пробыла всего несколько месяцев. “Я надела новое платье, первое, которого ты не знаешь, – красное в белый горошек, с белым поясом и воротничком”. Увидит ли он ее в нем когда-нибудь, гадала она.

В конце мая она в очередной раз побрела к Шепердмаркет и понуро ждала на углу улицы, не обращая внимания на косые взгляды проституток. “Я уже совсем было отчаялась”. Как вдруг заметила его, “крепкого на вид мужчину – коренастого, лысеющего, с крупным носом и большими ушами, который явно мог постоять за себя в драке”. Он пристально смотрел на нее. “Мужчина подошел ко мне – не первый на этой окаянной улице, но на этот раз именно тот, кого я ждала”.

Николай Владимирович Аптекарь, тридцатидвухлетний бывший тракторист из Одессы, был шофером и секретарем военно-воздушного атташе советского посольства. Он также был офицером РККА, работавшим под кодовым именем Ирис, и одним из видных сотрудников многочисленной советской военной разведки в Лондоне. Как и во всем остальном мире, в Великобритании Москва руководила двумя независимыми агентурами: “легальной”, куда входили такие разведчики, как Аптекарь, работавшие под дипломатической крышей посольства, и “нелегальной”, к которой относилась Урсула, – такие сотрудники вели обычную жизнь, не пользуясь дипломатической защитой. Аптекарь окончил в свое время летное училище в Ленинграде и служил инженером в ВВС, перед тем как поступить в военную разведку и отправиться в Великобританию. Быть может, с виду он и походил на боксера-профессионала, но на самом деле был превосходным разведчиком, хорошо владевшим английским языком и прекрасно разбиравшимся в тонкостях шпионской работы и военной технике.

Аптекарь назвал шепотом кодовое слово. Урсула произнесла в ответ свое. После чего они немедленно разошлись в разные стороны. Урсула ликовала. “Я пролетела пару улиц, словно на крыльях, до условленного места, где мы могли поговорить”.

“Называйте меня Сергей”, – сказал Аптекарь спустя несколько минут, зайдя в подъезд магазина. Настоящего его имени она так и не узнала. Он передал ей “приветы и поздравления от Центра”, вручил конверт, где была “достаточная сумма, чтобы избавить ее от любых финансовых забот”, и извинился, что не мог встретиться с ней раньше, так как попал в аварию. “Центру нужны новые данные”, – сказал он. Великобритания уже не была врагом Советского Союза, но при этом еще и не стала его союзником. Москва жаждала информации. “Какие связи вы сможете установить? В военных кругах? В политических? Вы должны создать новую сеть информаторов. Когда сможете использовать передатчик?”

Она рассказала Аптекарю, что сможет привести аппаратуру в состояние полной готовности в течение суток.

Урсула снова была в игре.

Стоило ей восстановить радиосвязь с Москвой, как события, произошедшие за тысячу с лишним миль, на западных границах Советского Союза, перевернули весь ход войны и роль, которую играла в ней Урсула.

22 июня 1941 года Германия напала на Россию. Операция “Барбаросса” была самым масштабным вторжением за всю историю военного дела, когда около трех миллионов немецких солдат наступали вдоль линии фронта протяженностью в 1800 миль. Так началась война Гитлера на уничтожение, давно запланированная операция по ликвидации еврейского и славянского населения западной части Советского Союза, освобождению Lebensraum (жизненного пространства) для немцев и уничтожению большевизма. “Нужно лишь пнуть дверь – и все это гнилое строение рухнет”, – заявлял фюрер. Миллионы жертв и четыре года ожесточенных боев докажут, что он катастрофически заблуждался. Советские шпионы, в том числе Рихард Зорге в Токио и Шандор Радо в Швейцарии, предостерегали о грядущем наступлении, но Сталин отказывался им верить, будучи убежден, что, пока Германия ведет безысходную войну с Британией, Гитлер никогда не решится воевать на два фронта, напав на Россию. Свита Сталина слишком боялась его, чтобы рассказать правду.

Для Урсулы, ее семьи, мужа, бывшего мужа, бывших любовников и коллег-разведчиков начало войны на Восточном фронте перевернуло все. Великобритания и Советский Союз теперь стали союзниками, к которым через полгода примкнули США после налета Японии на Перл-Харбор. Ненавистный стольким коммунистам советско-германский пакт был в одночасье уничтожен.

Урсула испытывала одновременно потрясение и воодушевление. Немецкие войска наступали, одерживая легкие победы одну за другой и оккупируя советские территории; казалось, что Москва падет, а сам коммунизм канет в Лету. Урсула писала, что была “потрясена” сообщением о внезапной атаке. Однако она испытала облегчение при мысли, что ей больше не придется притворяться, будто она поддерживает циничный пакт Сталина с Гитлером. Москва вышла на связь ровно в тот момент, когда ее шпионская работа снова могла быть направлена на уничтожение нацизма. Теперь она стала бойцом, а не просто наблюдателем, и воевала бок о бок с британцами.

В день начала операции “Барбаросса” Уинстон Черчилль произнес одну из самых впечатляющих военных речей, переданную в прямом радиоэфире Би-би-си: он клялся сражаться с Гитлером на суше, в воздухе и на море до тех пор, “пока, с Божьей помощью, мы не избавим землю от его тени”. Великобритания встала плечом к плечу с Америкой и СССР: “Опасность, угрожающая России, – это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, – это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара”.

Прильнув к своему приемнику, Урсула, затаив дыхание, слушала выдающуюся речь Черчилля, которую она назвала “блестящей”. “Нападение Гитлера на Советский Союз произвело сильнейшее впечатление на Британию”, – писала она.

В течение нескольких дней после начала операции “Барбаросса” Москва не отвечала на сообщения. Когда ей наконец удалось установить радиосвязь, Урсула выяснила, что Центру требовались разведданные о Британии. Что на самом деле думают политики и генералы? Насколько искренни слова Черчилля? Поддержит ли Великобритания Россию? Роберт Кучински, имевший обширный круг друзей и знакомых с хорошими связями, занимал уникальное положение, чтобы ответить на эти вопросы. Многие из его знакомых экономистов-леваков и политиков-лейбористов непосредственно участвовали в решении военных задач. Урсула сочла, что настало время завербовать отца в советскую разведку. Профессор согласился сообщать ей любые сведения, которые ему удастся раздобыть, понимая, что она каким-то образом будет передавать их в Москву; о том, что его дочь работает на разведку РККА, он не знал. Роберт Кучински докладывал, что “ведущие британские политики предвидят поражение Советского Союза в течение трех месяцев”.

После расторжения советско-германского пакта Юрген Кучински немедленно изменил свою позицию: теперь он перестал называть войну хитроумным замыслом империалистов и отстаивал ее как моральную необходимость. В МИ-5 отнеслись к переменам в его настроениях с одобрением, отмечая, что коммунист-сорвиголова прекратил “распространять пораженческую пропаганду среди беженцев” и теперь “выступает за сотрудничество с союзниками и активную помощь СССР”. Юрген также передавал Урсуле все, что могло представлять интерес или пользу для Москвы. Несмотря на то, что официально Юрген не был завербован советской военной разведкой, у него теперь было собственное кодовое имя – Каро. Из радиосообщений лондонской резидентуры (разведки, работавшей в советском посольстве) в Москву, перехваченных в 1941 году и расшифрованных спустя много лет после войны, очевидно, как высоко ценил его возглавлявший военную разведку в Лондоне генерал-майор Иван Андреевич Скляров: “Я безусловно рекомендую Юргена Кучински. Он блестящий ученый, еврей, экономист глубоких марксистских убеждений. Я удостоверяю полную его надежность. Он знает не только Германию, но и Европу, и станет более ценным и надежным источником для нас, чем все, кого я знаю… Он высокий, худой, смуглый, некрасивый, совершенно гениальный и весьма политически устойчивый”. В отличие от отца, Юрген прекрасно знал, куда именно попадали разведданные, которые он передавал Урсуле.

Сонина агентура, начавшаяся с членов ее семьи, постепенно разрастется в обширную сеть информаторов, предоставлявших – сознательно или несознательно – самую разную полезную для Москвы информацию: экономическую, политическую, техническую и военную. На званых ужинах в Хэмпстеде левые британцы-интеллектуалы свободно обменивались сплетнями и секретами, не догадываясь, что через одного из Кучински все это отправляется в Москву при помощи радиопередатчика Урсулы. Одним из “полезных источников информации” был Ганс Кале, немецкий коммунист и бывший боец интербригад, который, будучи военным корреспондентом американских журналов Time и Fortune, обладал доступом к весьма полезной информации.

В донесении из лондонской резидентуры в Москву, отправленном 31 июля 1941 года и частично расшифрованном в 1960-е годы, отмечалось: “ИРИС встречался с СОНЕЙ [sic] 30 июля”. В записке указывается, что она отправляла донесения в Москву ежедневно с часовыми интервалами в ночное время, а также передавала дополнительные разведданные при помощи микрофотоснимков, которые прилагались к письмам и пересылались в тайники нейтральной Испании или Португалии, где их забирали сотрудники советской разведки. Центр платил ей 58 фунтов в месяц, задним числом рассчитавшись с ней за предыдущие месяцы с момента ее прибытия в Ливерпуль, что в Англии военного времени составляло вполне приличную сумму. Годы спустя в МИ-5 все еще ломали голову над личностью Ириса: “Вероятно, английское имя ИРИС используется как кодовое имя какой-то женщины. По-русски ИРИС означает либо цветок, либо вид конфет; данное слово представляется маловероятным вариантом для кодового имени”. Ирисом, разумеется, был Николай Аптекарь, внушительный сотрудник советской разведки, который бы посмеялся, что его приняли за женщину и назвали в честь конфеты или цветка.

Каждые две недели Урсула добиралась поездом до Лондона, чтобы встретиться с “Сергеем”: они никогда не виделись в одном и том же месте, встречи длились не дольше пятнадцати минут и происходили, как правило, под покровом темноты, которой всегда так боялась Урсула. “В этом затемненном городе с померкшими фонарями, где не светились даже окна, мне было страшно. На улице не было ни души, а любой прохожий был невидимкой. Я стояла в кромешной тьме, думая, что вот-вот кто-то схватит меня за горло. Едва заслышав тихие шаги, я переставала дышать и выдыхала с облегчением, если это был «наш человек»”.

В МИ-5 за Кучински продолжали присматривать. В записке от февраля 1941 года сообщалось, что, по данным “разнообразных источников”, Юрген Кучински поддерживает прямую связь с советской разведкой. Однако альянс между Англией и Советским Союзом сместил фокус МИ-5: когда русские оказались на их стороне, слежка за диверсантами-коммунистами беспокоила службу безопасности меньше, чем охота на нацистских агентов. Наблюдение за Кучински постепенно слабело, а потом и вовсе прекратилось. Нацистских шпионов в Британии фактически уже не было: все до единого были перехвачены благодаря дешифровщикам из Блетчли-парка и в дальнейшем казнены или перевербованы английской разведкой. Зато советских шпионов было хоть отбавляй: “Кембриджская пятерка” – Ким Филби, Энтони Блант, Дональд Маклин, Гай Берджесс и Джон Кернкросс, занимавшие важное положение в британском истеблишменте, – и одна неприметная беженка-домохозяйка в Оксфордшире, агент Соня, глаза и уши советской военной разведки в Британии.

Урсула не видела никакого противоречия в том, чтобы поддерживать союзников России и шпионить за ними. Как и ее первый муж.

Руди Гамбургеру было приказано отправиться в Турцию по суше через Иран, и, как это часто бывало в карьере этого непутевого шпиона, план не сработал. Руди уже добрался до Тегерана, когда операция “Барбаросса” внесла радикальные коррективы в карту войны. Турецкую визу ему получить не удалось. В августе 1941 года Британия совместно с Советским Союзом приступила к совместному наступлению на Иран, чтобы обезопасить нефтяные месторождения от захвата немцами. Тегеран, до сих пор игравший второстепенную роль в войне, внезапно превратился в место ключевой стратегической важности, особенно после прибытия американцев, помогавших строить транспортную инфраструктуру, необходимую для поддержания топливных и других поставок советским войскам на Восточном фронте. Гамбургер писал: “Я получил указания оставить попытки получить турецкую визу и сосредоточиться на заданиях в Иране” – отслеживании передвижений войск, поставок оружия и военных действий британцев и американцев. Гамбургер обосновался в иранской столице и начал шпионить за союзниками Советского Союза – как всегда, неумело.

В Швейцарии Александр Фут получил первое сообщение от Москвы после операции “Барбаросса”: “Фашистские изверги напали на Родину рабочего класса. Мы рассчитываем, что вы наилучшим образом справитесь со своими заданиями в Германии. Директор”. Шандор Радо немедленно расширил операции. В следующие два года из своей квартиры в Лозанне Фут отправит сотни сообщений в Москву с отборными разведданными от шпионов в нацистской Германии, которым удавалось на удивление глубоко вникнуть в детали немецкого военного планирования. Как писал сам Фут, генералы Москвы “вели военные действия буквально по этим материалам”.

Лен Бертон, напротив, постепенно утратил интерес к работе на “Красную тройку”, после чего разругался с Радо, который перестал ему платить. “Лен мечтал лишь об одном, – писал Фут, – вернуться в Англию и вновь оказаться рядом с Соней”. Продажный боливийский консул, выдавший фальшивый паспорт Урсуле, согласился сделать такой же для Лена – за 2000 швейцарских франков. Французское консульство, заподозрив подделку в документе на имя Луиса Карлоса Бильбоа, отказалось выдавать ему французскую транзитную визу. В Британии Урсула заручилась поддержкой Содружества интербригад, чтобы они убедили правительство помочь Лену выбраться из Швейцарии, а также написала члену парламента от лейбористской партии Элинор Рэтбоун, которую за отстаивание интересов изгнанников из Германии прозвали “министром беженцев”. О бедственном положении Бертона стало известно даже министру иностранных дел Энтони Идену. Но, казалось, все напрасно.

“В апатии, скучая по жене, без денег, постоянно сталкиваясь с неудачами и отчаянно стремясь вернуться в Великобританию”, Лен был безутешен. Однако новый союз между Британией и Советским Союзом внезапно дал ему новую искру надежды. Британское консульство на набережной Вильсона находилось всего в нескольких сотнях ярдов от его квартиры на Женевском озере. Лен решил между делом туда заглянуть.

Виктор Фаррелл работал в службе паспортного контроля. То, что он также работал на МИ-6, выдавая паспорта беженцам, если те их заслужили, было “в Женеве одним из секретов Полишинеля”. Бертон предложил Фарреллу “ценные разведданные”, если тот поможет ему выбраться в Великобританию. Какую именно информацию Лен передал МИ-6, доподлинно неизвестно, а соответствующие части расшифрованных документов представлены с купюрами. Он не сказал ничего ни о деятельности Урсулы, ни о своей работе на советскую разведку. Однако совершенно точно указал по меньшей мере на одного из агентов Радо – китайского журналиста по имени Л. Т. Ван, аккредитованного в Лиге Наций. В доме Вана часто бывал генерал Александр фон Фалькенхаузен, бывший военный советник Чан Кайши в Китае, возглавивший теперь нацистское оккупационное правительство Бельгии. Ван тайно следил за Фалькенхаузеном, передавая информацию Радо. Лен познакомил китайского журналиста с Фарреллом, которому тот показался “приятным и невозмутимым”. Со временем он оказался еще и неисчерпаемым источником разведданных. Раз Великобритания с Советским Союзом стали теперь партнерами, Бертон не испытывал угрызений совести, сведя Вана с МИ-6. Взамен Фаррелл согласился обеспечить Бертону поддельный паспорт.

Новый политический ландшафт привел к тектоническим сдвигам лояльности. Урсула и Руди шпионили за Британией, союзником Москвы; офицер британской разведки Виктор Фаррелл использовал советские активы, чтобы вести слежку за нацистами в Швейцарии; Лен, все еще агент советской разведки, тайно помогал МИ-6, не сообщая об этом Москве. Все они могли бы объединить усилия в масштабной битве с нацизмом, но союзники были слишком заняты, шпионя друг за другом, как это всегда бывает с союзниками.

Нападение Гитлера на Советский Союз повлекло за собой еще одно судьбоносное непредвиденное последствие, подтолкнув одного из самых значимых шпионов в истории в сети Сони.

Клаус Фукс жил, руководствуясь двумя сводами правил: незыблемыми законами физики, давшими ему возможность раскрыть устрашающий потенциал новой науки, и общественно-политическими законами, неизбежно ведущими к триумфу коммунизма, в который он верил столь же непоколебимо. Сочетание двух этих параллельных корпусов идей – научного и идеологического – запустило в Фуксе цепную реакцию, которая превратила блестящего физика в самого опасного в мире шпиона. В 1951 году Комиссия Конгресса США вынесет следующий вердикт: “Один Фукс подвергал опасности большее количество людей и нанес больший ущерб, чем любой другой шпион не только в истории Соединенных Штатов, но и всех стран мира”.

Но на самом деле добивался он совсем не этого.

Фукс был третьим из четырех детей лютеранского пастора в Западной Германии. Его отец Эмиль отличался невероятным мужеством, привычкой открыто высказывать свое мнение и незыблемым чувством морального превосходства; своих детей он учил всегда следовать зову совести вне зависимости от последствий. Фукс был четырьмя годами младше Урсулы, и, как и у нее, его взросление происходило в обстановке политического и экономического хаоса Веймарской республики. Как и Кучински, брат и сестры Фукса увлеклись коммунизмом, вступили в КПГ и окунулись в набиравшие обороты ожесточенные студенческие и уличные столкновения 1920-х годов. Клаус получил прозвище Der Rote Fuchs, Красный лис. Однажды, когда Фукс возвращался домой со встречи антинацистов, его подстерегли коричневорубашечники, избили и, сломав передние зубы, бросили в реку. Юный физик учился в Кильском университете в 1931 году, когда его мать покончила с собой, выпив соляную кислоту. Его отец был арестован через два года за критику Гитлера. Брата отправили в тюрьму и вынудили покинуть страну, как и младшую сестру. Старшую сестру неотступно преследовали нацисты; в конце концов она покончила с собой, бросившись под поезд в Берлине. Разумеется, Клаус Фукс считал, что фашизм уничтожил его семью. Политика была для него сродни науке – уравнением с единственно верным решением, черно-белым миром: “Не было никаких полутонов… ты был либо нацистом, либо коммунистом”, – говорил он. Марксизм стал для него заменой религии, на которой он был воспитан.

Невероятно одаренный ученый, в двадцать два года Фукс поступил в Институт физики кайзера Вильгельма в Берлине, но к тому моменту он уже был меченым, коммунистом-агитатором, которого в любой момент могли арестовать. На тайном собрании руководство КПГ настояло на том, чтобы он покинул Германию и продолжил учебу за границей, пока революция не уничтожит Гитлера. В Фолкстон Фукс приехал в сентябре 1933 года, “бледный, смертельно истощенный, с узелком грязного белья в холщовом мешке”.

Как и многих других ученых, бежавших от нацизма, в британском научном сообществе Фукса ожидал теплый прием. Физик Невилл Мотт устроил его лаборантом в Бристольский университет, а в 1937 году, защитив диплом по физике, Фукс перешел в Эдинбургский университет, где работал под руководством другого немецкого беженца, знаменитого физика Макса Борна, исследовавшего поведение электронов и электромагнитное излучение. Поверхностное расследование МИ-5 установило, что угрозы для безопасности Фукс не представляет.

Фукс был эксцентричен даже по университетским меркам. Время от времени он общался с другими немецкими изгнанниками и в Немецком клубе в Лондоне познакомился с Юргеном Кучински. Однако он все равно предпочитал уединение, этот загадочный человек, заядлый курильщик, скрипач-самоучка, неистово пунктуальный, порой не знавший меры в выпивке, высокий, близорукий, долговязый, с “нервным, пытливым лицом, на котором застыло выражение легкой растерянности”. Коллега сочинил о нем стишок:

Этот молодой немец казался “идеальным воплощением витающего в облаках профессора”. Он никогда не обсуждал политику и редко говорил на какие-либо темы, помимо физики. Окружающие могли только гадать, что же на самом деле происходит за этими толстыми круглыми очками, но никто (и в первую очередь сам Фукс) не сомневался, что перед ними будущий великий ученый. Он унаследовал обостренное отцовское чувство моральной правоты и впоследствии отмечал: “Порой должны возникать люди, готовые сознательно взять на себя бремя вины, так как они видят существующее положение вещей яснее, чем представители власти”.

В 1939 году, накануне войны, Фукс подал заявление о предоставлении ему британского гражданства, но пока оно рассматривалось, его интернировали наряду с другими гражданами вражеской Германии, отправив сначала на остров Мэн, а потом в Канаду, в лагерь недалеко от Квебека. Ничуть не удрученный подобным обращением, он продолжил – дистанционно – сотрудничать с Максом Борном, который подал прошение об освобождении своего коллеги, настаивая, что тот принадлежит “к малочисленному избранному сообществу физиков-теоретиков в этой стране”. Хлопоты Борна увенчались успехом, и 11 января 1941 года, через две недели после своего двадцатидевятилетия, Фукс оказался в Ливерпуле, куда месяцем позже прибудет Урсула.

3 апреля Юрген Кучински устроил в Хэмпстеде, в квартире на Лоун-роуд, 6, торжество в честь “возвращения Фукса в Великобританию”. На встрече было несколько видных немцев и британцев, множество коммунистов, несколько ученых и небольшая горстка шпионов. В числе гостей были Бригитта Льюис, теперь работавшая секретарем в Лондонской школе экономики, и немецкий коммунист Ганс Кале, подружившийся с Фуксом в лагере для интернированных в Канаде. Кроме того, что он поставлял Урсуле информацию, Кале также работал “агентом-вербовщиком советских разведслужб”. Возможно, он и подал идею устроить вечеринку в честь Фукса. Напитки текли рекой, и почетный гость ни в чем себя не ограничивал. В какой-то момент Юрген познакомил Фукса с “любезным, умным человеком, прекрасно говорившим по-английски [и] интересовавшимся наукой”, который представился как Александр Джонсон. Разговор зашел о “возможностях атомной энергии”. Еще в 1938 году немецкие ученые открыли, что расщепление атома урана высвобождает одновременно энергию и нейтроны, вызывая тем самым дальнейшее расщепление и потенциально способствуя возникновению цепной реакции. Датский теоретик-ядерщик Нильс Бор установил, что расщепление происходит в редком изотопе урана-235, и этот прорыв открывал перспективы появления новой энергетической машины (атомного реактора), которая, по словам Фукса, создаст “в длительной перспективе возможность производства электроэнергии”. К концу вечера Фукс согласился “подготовить для Джонсона небольшой отчет о возможностях атомной энергии”, после чего, пошатываясь, побрел по ночному городу и пропустил свой поезд до Эдинбурга.

“Джонсоном” на самом деле был полковник Семен Давидович Кремер, сотрудник советской разведки, работавший под кодовым именем Барч.

Годом ранее другие два немецких физика, работавших в Бирмингемском университете, – Отто Фриш и Рудольф Пайерлс – составили секретный научный документ, который изменит мир и будет угрожать самому его существованию. Записка Фриша – Пайерлса стала устрашающим прорывом в ядерной физике: это было первое практическое руководство по производству ядерного оружия, “супербомбы”, способной обуздать энергию атомных ядер, спровоцировав взрыв “при температуре, сопоставимой с температурой ядра Солнца”. Первоначальный взрыв “уничтожит все живое на обширной территории”, делали вывод ученые, а возникающее впоследствии радиоактивное облако будет еще более смертоносным.

Пайерлс рекомендовал в срочном порядке приступить к производству атомной бомбы. “Даже если у нас нет доказательств, что немцы осознают потенциал бомбы из урана-235, – предостерегал он, – вполне возможно, что это так, и вполне вероятно, что они уже завершили ее производство”. Британское правительство учредило сверхсекретную комиссию под кодовым названием “Мод”, оценивавшую реалистичность производства такого оружия. Это приведет к появлению проекта “Тьюб эллойз” (очередное умышленно обманчивое название[7]), промышленной программы, задействовавшей десятки ученых из разных британских университетов, занимавшихся исследованием и разработкой атомной бомбы.

10 мая, спустя месяц после вечеринки в Хэмпстеде, Пайерлс написал Фуксу, приглашая его “принять участие в теоретической работе, сопряженной с математическими задачами значительной сложности”. Он уточнял: “Я не могу говорить ни о сути, ни о цели этой работы”. Вот как в дальнейшем британское правительство оправдывало свое решение задействовать Фукса в проекте разработки атомного оружия: “В этом исследовании нам требовались лучшие умы, а доктор Фукс являлся обладателем редчайшего интеллекта. Он был известен – и оправдал себя – как один из лучших физиков-теоретиков в мире”. Зная, что Фукс был “активным членом коммунистической партии в Германии”, МИ-5 выражала сомнения относительно разумности предоставления ему допуска к секретному проекту, решившись в конце концов “пойти на известный риск”. Фукс догадался, что новая секретная работа “связана с исследованием атомной энергии”, но лишь по прибытии в Бирмингем, где он поселился у Пайерлса и его жены, ему раскрыли подлинную суть поставленной задачи. Пайерлс обоснованно предположил, что Фукс “обрадуется возможности принять участие в проекте, цель которого состояла в опережении Гитлера”; но Пайерлс не мог даже вообразить, как Фукс использует свое участие в нем. В июне Фукс приступил к работе над созданием атомной бомбы. А через несколько дней Гитлер напал на Советский Союз.

С виду отрешенный от мира ученый, Фукс втайне оставался преданным коммунистом и ярым антифашистом. Как и Урсула, он с ужасом воспринял соглашение между СССР и нацистами, но “оправдывал его, убеждая себя, что Россия подписала пакт лишь для того, чтобы выиграть время”. Теперь Британия спешила создать самое могущественное за всю историю человечества оружие, ничего не говоря об этом Москве. Фукс счел, что это несправедливо и идет вразрез с новым англо-советским альянсом. Впоследствии он писал: “Я никогда не считал себя шпионом. Я просто не мог понять, почему Запад не готов сообщать Москве о бомбе. Я придерживался мнения, что нечто, обладающее столь огромным деструктивным потенциалом, должно быть в равной степени доступно большим державам”. Фукса учили поступать по совести, и в его вселенной монохромной морали предоставление Москве данных о новом оружии было не государственной изменой в отношении Британии, а выражением коммунистической солидарности и возможностью внести личный вклад в уничтожение нацизма. Британские власти в дальнейшем осудят действия Фукса как проявление “глубокого чувства превосходства поистине интровертного ума”, но сам Фукс, как и многие шпионы, считал себя тайным героем. “Я был совершенно уверен в политике России [и] поэтому не испытывал колебаний”. Нападение Германии на Россию подтолкнуло его к подпольной работе на Советский Союз: “Контакт я установил через другого члена коммунистической партии”. Товарищем, о котором шла речь, был Юрген Кучински.

Летом 1941 года Фукс, заглянув в Хэмпстед к Кучински, “сообщил ему в самых общих чертах о характере имеющейся у него информации”. В своих мемуарах Юрген писал: “Клаус, само собой, обратился ко мне как к политическому лидеру в Англии”. В ядерной физике Юрген совершенно не разбирался, но своих шансов не упускал. Он немедленно связался с Иваном Михайловичем Майским, советским послом в Британии и своим другом. Из-за служебных разногласий с резидентом НКВД Анатолием Горским посол, не поставив его в известность, передал информацию генералу Склярову, руководителю советской военной разведки в Лондоне. Скляров телеграфировал в Центр, где получил указание завербовать Фукса, доверив эту задачу своему заместителю – полковнику Семену Кремеру.

Кремер командовал танковыми войсками Красной армии перед тем, как его откомандировали в военную разведку и отправили в 1937 году в Британию под прикрытием советского военного атташе. МИ-5 установила за Кремером слежку: соглядатаи видели, как он “ходит взад-вперед по Чаринг-Кросс-роуд, покупает последние номера Jane 's Fighting Ships[8] и любые книги по современной военной тактике, какие ему только попадались”. Но 8 августа 1941 года, когда Кремер вошел “в частный дом к югу от Гайд-парка”, сотрудники МИ-5 за ним не следили. Несколько минут спустя здесь появился Фукс и постучал в дверь, которую открыл “Александр Джонсон”, тот самый человек, с которым он познакомился четыре месяца назад во время вечеринки на Лоун-роуд. Кремер произнес пароль: “Привет от Кучински”.

К тому моменту Фукс уже два месяца работал с Пайерлсом, занимаясь проблемами газовой диффузии и проектируя завод по производству обогащенного урана – ключевого компонента ядерного оружия. Фукс передал Кремеру шесть страниц заметок, где он изложил все, что ему было известно о создании атомной бомбы, в том числе основные пункты меморандума Фриша – Пайерлса и подробности процесса обогащения урана. Это была первая партия разведданных, поступившая из будущего рога изобилия.

– Почему вы решили передать эти сведения Советскому Союзу? – спросил у него Кремер.

– У СССР тоже должна быть своя бомба, – ответил Фукс, отказавшись при этом от любых денег и настаивая лишь на том, чтобы разведданные “попали на стол Сталину”.

Скляров отправил заметки в Москву с дипломатической почтой и зашифрованным сообщением в Центр с пометой “Срочно. Очень важно”.

Москва отреагировала незамедлительно: принять все меры для получения сведений об урановой бомбе. Фуксу присвоили кодовое имя Отто.

Советская военная разведка недавно получила новое название – и новое начальство. По приказу Сталина 4-е управление превратилось теперь в Главное разведывательное управление, или ГРУ. Новый руководитель военной разведки генерал Алексей Панфилов дал свою оценку поступившего из Британии материала. Если новое оружие эффективно, оно “откроет перед человечеством дорогу в ад”.

За следующие полгода Фукс передал Кремеру множество научных секретов – всего около 200 страниц информации из самого сердца британской программы по разработке атомного оружия. Как правило, они встречались по выходным на людной автобусной остановке, заходили вместе в один автобус и, не говоря друг другу ни слова, садились рядом на верхней площадке. Фукс выходил первым, оставляя на сиденье конверт с бумагами. Иногда они садились вместе в одно такси и обменивались информацией на заднем сиденье. Фукс не слишком разбирался в тонкостях шпионского дела. Нарушая все принципы конспирации, он не раз звонил Кремеру на работу, а однажды, если верить одному русскоязычному источнику, даже заявился без предупреждения в советское посольство с заметками на сорок страниц. Кремер тоже не отличался педантизмом в соблюдении шпионского протокола. Он все время оглядывался, проверяя, нет ли хвоста, – верный способ вызвать подозрение. “Он раздражал Фукса требованиями подолгу ездить по Лондону на такси, постоянно петляя, чтобы сбить с толку любого соглядатая”.

Кремер не мог в должной мере оценить попадавшие к нему разведданные: он бы с гораздо охотнее вновь воевал в танке, чем встречался с этим чудаковатым молодым ученым на верхней палубе автобуса. Много позже Фукс называл дом Юргена Кучински своим “тайным жилищем” – так часто он гостил на Лоун-роуд. Советское посольство находилось под наблюдением, его телефоны прослушивались; с Кучински не спускали глаз; Кремер был известным офицером советской разведки. У МИ-5 были все шансы обратить внимание на происходящее, но ни одним из них служба не воспользовалась.

После одной встречи с Фуксом Кремер вспоминал: “Он дал мне большой блокнот, размером сантиметров 40 на 20, исписанный формулами и уравнениями. Сказал: «Здесь все, что нужно знать вашим ученым об организации производства ядерного оружия». Весь материал был отправлен в Москву, откуда последовало указание не терять контакта с Фуксом. Но, как обычно, ничего не было сказано о ценности полученных материалов”.

Эти материалы были не просто ценными – они были бесценны. В августе 1941 года еще один советский шпион, британский госслужащий Джон Кернкросс, передал своему куратору копию рапорта комитета “Мод”, где сообщалось о целях ядерной программы. Фукс предоставлял подробную текущую документацию о производстве бомбы, шаг за шагом, опыт за опытом: проекты диффузионного завода, оценка критической массы взрывчатого вещества – урана-235, расчеты по расщеплению атома урана, сведения о расширении сотрудничества Британии с американскими физиками-ядерщиками. В конце 1941 года Фукс стал соавтором двух важных статей по разделению изотопов урана-235 – и передал полученные результаты Кремеру.

Летом 1942 года Кремер исчез из жизни Фукса столь же внезапно, как и появился в ней, – без предупреждения и объяснений. Советский офицер неожиданно вернулся в Москву, после чего ему снова было доверено командование танковой бригадой на Восточном фронте, где он дважды получил ранение и был повышен до генерал-майора. Удивительным образом ни сам Кремер, ни Москва не дали никаких распоряжений относительно поддержания связи с Клаусом Фуксом. Никакого внятного объяснения этого таинственного перерыва так и не появилось. Кремеру не терпелось вернуться к настоящим сражениям, к тому же он не ладил с коллегами в посольстве. Он мог просто уволиться в сердцах. Но, каковы бы ни были на то причины, Фукс лишился куратора в самый неподходящий момент: они с Пайерлсом только что совершили важный прорыв в расчетах времени, необходимого для производства обогащенного урана, и он хотел рассказать об этом Москве. Фукс вновь обратился к Юргену Кучински, который решил на сей раз не связываться с посольством и передать информацию своей сестре.

В июле, когда в Хэмпстеде собралась вся семья, Юрген, отведя Урсулу в сторонку, сообщил ей, что “физик по фамилии Ф. утратил связь с представителем военного отдела советского посольства, называвшим себя Джонсоном”. В тот же вечер, вернувшись в Кидлингтон, Урсула отправила в Москву сообщение с просьбой дать ей необходимые указания. Видимо осознавая, что он едва не допустил беспрецедентный исторический провал, Центр ответил: “Свяжитесь с Отто”.

Так сложилось, что Урсула уже была посвящена в атомные тайны – благодаря подруге семьи.

Шпионская деятельность Мелиты Норвуд началась в 1937 году. Дочь отца-латыша и англичанки, Летти Сирнис выросла в Борнмуте и вступила в коммунистическую партию в двадцать пять лет. После ранней кончины отца ее семья перебралась в Хендон. Сестра Мелиты училась у Роберта Кучински в Лондонской школе экономики, а ее мать Гертруда помогла Кучински найти постоянное жилье на Лоун-роуд. В 1932 году Летти поступила секретарем в Британскую ассоциацию по исследованию цветных металлов – полугосударственную компанию, занимавшуюся металлургическими исследованиями. Спустя пять лет НКВД завербует ее как информатора. Мелита вышла замуж за учителя математики и коммуниста Хилари Норвуда, переехала в полуособняк в Бекслихите, где растила детей, читала пацифистскую литературу и варила варенье. После образовавшейся в результате чисток нехватки кадров в КГБ ее перевели в советскую военную разведку. Мелита Норвуд, получившая кодовое имя Хола, возможно, прослужила на британской земле дольше всех советских агентов, но в течение многих лет не вызывала почти никакого интереса. Перемены произошли в 1942 году, с появлением британской атомной программы. Значительная доля исследований свойств ряда металлов, в том числе урана, проводилась как раз Ассоциацией по исследованию цветных металлов, и Норвуд, “идеальный секретарь” по словам ее начальника, получила доступ к весьма ценным секретам. В августе 1941 года Черчилль первым среди мировых лидеров одобрил ядерную программу, и уже через несколько недель Норвуд передала советской разведке первую часть документов – о поведении урана при высоких температурах. С этого момента она стала постоянным каналом совершенно секретной информации по атомному проекту, дополняя, подтверждая, а иногда и разъясняя разведданные, предоставленные Фуксом. Мелита объясняла свои действия теми же соображениями, что и он: “Я хотела, чтобы Россия была на равных с Западом”; и так же заблуждалась в оценке своей роли: “Я никогда не считала себя шпионкой”. В The Times позже писали: “Она брала папки по «Тьюб эллойз» из сейфа своего начальника, фотографировала их с помощью мини-камеры и передавала своему советскому куратору, с которым встречалась incognito в юго-восточном предместье Лондона”. Этим куратором была Урсула Бертон.

Поскольку Норвуды уже давно дружили с Кучински, у женщин всегда была наготове отговорка для встреч и они могли видеться “даже друг у друга дома”.

Центр все больше полагался на агента Соню, “нашего нелегального резидента в Англии”, получавшую высококлассные разведданные не только от отдельно взятых информаторов вроде Норвуд, но и косвенно – из верхушки британского истеблишмента. Член лейбористской партии сэр Стаффорд Криппс был близким другом Роберта Кучински и надежным членом учрежденного Черчиллем Правительства военного времени. В 1942 году, отслужив двухлетний срок на посту посла Великобритании в Москве, он был прекрасно осведомлен об отношениях между Англией и СССР и имел доступ к важным государственным тайнам. К тому же со своим ученым другом из Германии он был еще и крайне словоохотлив. Кучински передавал дочери все, что ему удавалось выудить из Стаффорда Криппса и других, а она отправляла все эти сведения в Москву.

В своей другой, параллельной жизни Урсула стремительно превращалась в британскую домохозяйку. Дети без всякого труда адаптировались к новой обстановке. Миша посещал местную начальную школу в Кидлингтоне. За свою недолгую жизнь он уже успел выучить немецкий, китайский, польский и французский. Теперь едва ли не в считаные дни он освоил английский – с оксфордширским акцентом. Когда Урсулы не было дома, за Ниной присматривали соседи. Деревенские жители бывают излишне любопытны и назойливы, но при таком потоке иностранцев, хлынувшем в их деревню, в числе которых было немало беженцев, никто не обращал особого внимания на мать-одиночку, тихо жившую на Оксфорд-роуд. По-английски она говорила так хорошо, а акцент был настолько незаметный, что окружающие в большинстве своем даже не подозревали о ее немецком происхождении, принимая ее за британку или, в худшем случае, за француженку. Единственная проблема, с точки зрения местных жителей, заключалась в ее фамилии: в “Бертóн” они подозревали что-то иностранное (и были правы). Поэтому ее называли исключительно “миссис Бёртон” – и никак иначе. В некотором роде это говорило о том, что ее приняли здесь как свою.

Две стороны жизни Урсулы – семейная и шпионская, открытая и тайная – слились воедино, как никогда прежде. Как у миссис Бертон из дома номер 124 у нее был дом, довольные дети, приветливые соседи и заботливые родные; как у агента Сони у нее была камера для создания микроснимков, сеть субагентов, отзывчивый и благодарный советский куратор и нелегальный радиопередатчик, спрятанный в шкафу ее спальни. А еще к ней вернулся ее муж и коллега по разведке.

30 июля 1942 года в аэропорте Пула приземлился самолет из Лиссабона и по трапу на взлетную полосу сошел высокий худой мужчина с британским паспортом на имя Джона Уильяма Миллера. Верный своему слову, Виктор Фаррелл из МИ-6 снабдил Лена Бертона средством для побега, и путешествие из Женевы в Британию в конце концов далось ему на удивление легко. Швейцарские, французские, испанские и португальские власти беспрепятственно пропустили мистера Миллера, чего не скажешь о британских. В Пуле его багаж был тщательно досмотрен, а самого Лена подвергли еще более суровому допросу, чем в свое время Урсулу.

Лен Бертон беспечно признал, что его британский паспорт – фальшивка, как и второй, боливийский паспорт, обнаруженный в его портфеле, – на имя Луиса Карлоса Бильбоа. Остальная часть его заявлений представляла собой изощренную паутину лжи. По его словам, он отправился в Германию в 1939 году, чтобы “попытаться продать некоторую собственность, принадлежащую некоему герру Рудольфу [sic] Кучински, беженцу с момента прихода Гитлера к власти, а теперь профессору демографии в Лондонском университете”; по его словам, из Швейцарии он уехал, потому что “обстановка там слишком накалилась”. На вопрос, на какие средства он существовал в течение трех лет не работая, Лен “заявил, что получил в наследство 20 000 фунтов от каких-то французских родственников”, когда работал до войны в Джерси, и с тех пор жил на эти деньги.

Власти почуяли что-то неладное. Лен ни разу не упомянул туберкулез – по словам Урсулы, главную причину его пребывания в Швейцарии; его отец был бедным французским официантом, чья семья вряд ли могла накопить 20 000 фунтов, не говоря уже о том, чтобы оставить их в наследство дальнему английскому родственнику; он явно “уклончиво отвечал на задаваемые ему вопросы”. Вопрос о том, как он получил свои фальшивые паспорта, требовал дальнейшего разбирательства. “Сам допрашивающий признает, что не может пока сформулировать окончательного мнения относительно Бертона… он ведет себя несколько подозрительно, сталкиваясь с любым представителем власти (особенно военными), к которым, как представляется, априори испытывает неприязнь и недоверие”. Лен и без того уже фигурировал в черном списке служб безопасности, и, судя по его ответам, вычеркивать его оттуда было рано. Его отпустили, но МИ-5 предварительно позаботилась о том, чтобы он не смог выехать за пределы страны: “Будьте любезны передать в паспортную службу запрос, чтобы без нашего участия Леону Бертону не выдавалось разрешения на выезд”. В соответствии с сексистскими воззрениями того времени, основным источником угрозы сотрудники МИ-5 считали мужчину, в то время как их подозрение должно было пасть на его жену.

Лен с Урсулой не виделись с 1940 года. Встреча была радостной и страстной. Лена поразило, как выросли в его отсутствие дети; что Нина лопочет по-английски, а Миша увлекся крикетом. Он стал относиться к детям как к собственным. Семейная жизнь почти вернулась в прежнее русло, разве что захватывавший дух альпийский пейзаж сменился зелеными холмами пасторального Оксфордшира. Во время длительных прогулок на просторах Кидлингтона Урсула в общих чертах рассказывала о продолжении шпионажа на Советский Союз. Она показала Лену спрятанный в их спальне передатчик. Урсула не вдавалась в подробности своей тайной работы, а Лен и не расспрашивал. Даже в браке Урсула предпочитала принцип минимальной необходимой осведомленности, а у нее было много тайн, которых Лену до сих пор знать не требовалось.

Спустя три дня после приземления Лена в Британии от властей поступило требование возместить стоимость его репатриации из Испании, имевшей место в 1938 году. Выставленный счет мог расцениваться однозначно. “Он был свидетельством, что власти обратили внимание на возвращение Лена”. Лен писал: “С самого начала мы вызывали подозрение, которое со временем никуда не исчезло”.

По прибытии в Пул Лен утверждал, что цель его приезда в Британию —“воссоединиться с женой и поступить на [военную] службу”. Когда первая цель была достигнута, он счел своим долгом осуществить и вторую – и записался добровольцем в Королевские ВВС.

Пока Лен ждал документов о призыве, Миша осваивал искусство крученого броска в крикете, Нина училась считать, а Урсула, как и любая домохозяйка в Британии, пыталась обходиться военными пайками (при некоторой финансовой помощи от Советского Союза), заботилась о детях и беседовала через забор с соседями о ходе войны. По всем внешним признакам это была самая обыкновенная семья, радующаяся воссоединению. Если не брать во внимание тот факт, что раз в несколько недель Урсула бросала детей и мужа, садилась на велосипед и тайком укатывала в совершенно другую английскую деревню, где прогуливалась по полям под руку с другим мужчиной.

В конце лета 1942 года мужчина и женщина, оба беженцы из нацистской Германии, увлеченно беседовали в кафе напротив железнодорожной станции Сноу-Хилл в Бирмингеме. Со стороны никто бы не услышал в их разговоре ничего необычного.

Они болтали о книгах, фильмах и войне, поначалу по-немецки, потом по-английски, который оба знали в совершенстве. Они договорились, что встретятся снова через месяц.

Перед самым уходом мужчина передал даме толстую папку, содержавшую восемьдесят пять страниц документов, последние отчеты о проекте “Тьюб эллойз” и самую опасную тайну в мире.

“Даже сам этот разговор доставил мне удовольствие, – писала Урсула о своей первой судьбоносной встрече с Клаусом Фуксом. – Уже тогда, в самый первый раз, я заметила, как он спокоен, вдумчив, тактичен и образован”. На самом деле перед встречей Фукс был крайне встревожен, но “ободряющее присутствие” женщины, представившейся Соней, его успокоило. Кремер всегда держался отстраненно и деловито, теперь же перед Фуксом оказался человек, которому он мог “рассказать о своих переживаниях”.

На станции в Бирмингеме было слишком людно для регулярных шпионских свиданий. Возвращаясь поездом домой, Урсула заприметила куда более подходящее для их целей место.

Тихий городок ярмарок Банбери, на полпути между Оксфордом и Бирмингемом, был примечателен своей почти совершенной заурядностью. В старинном детском стишке увековечено единственное знаменательное событие, имевшее там место:

За последующие восемь веков мало что нарушало полудрему этого городка, и именно поэтому он идеально подходил для целей Урсулы.

Через месяц она встретилась с Фуксом рядом со станцией Банбери, и они отправились на прогулку по сельской местности, взявшись под руки согласно “давно установленному правилу нелегальных встреч”: постороннему взгляду они бы показались любовниками на тайном рандеву. Первая задача состояла в том, чтобы подыскать надежное место для тайника, где можно было бы оставлять сообщения и договариваться о будущих встречах. От безлюдных полей тропинка привела их к роще, не просматривавшейся с дороги. Урсула прихватила с собой небольшой совок и в зарослях, между выступавшими корнями дерева, выкопала яму. “Клаус стоял рядом и наблюдал за мной сквозь свои очки”. Даже не догадываясь предложить помощь, он не спускал с нее сосредоточенного взгляда, словно следил за каким-то экспериментом. “Я воспринимала это как данность. Я была человеком более заурядным и практичным, чем он. Бросив на него один лишь взгляд, я подумала: «Ни дать ни взять, великий профессор»”.

Весь следующий год, раз в несколько недель по выходным, Урсула добиралась поездом до Банбери и оставляла в тайнике записку с указанием места и времени встречи в тот день. Фукс садился на дневной поезд из Бирмингема. Их встречи происходили всегда на “проселочных дорогах неподалеку от Банбери”, всякий раз в новом месте, и длились не более получаса. “На открытой местности идти за нами по пятам было бы сложнее”, – писала она. К тому же “наша маленькая прогулка не вызвала бы особых подозрений”. Не говоря уже о том, что общество Фукса было ей по душе.

Фукс ничего не знал о жизненном пути Урсулы, а она мало что понимала в ядерной физике, но их сближали общее прошлое, идеология и тайна. “Человек, никогда не живший в такой изоляции, не поймет, насколько драгоценными были встречи с товарищем из Германии, – писала она в дальнейшем. – Соучастие в опасном деле тоже способствовало нашему сближению”. Фукс казался “чутким, умным”, но и отрешенным от мира, оторванным от реальности, одиноким в своей двойной игре. Они быстро сошлись.

По словам Урсулы, Фукс не знал, что “девушка из Банбери” (как он впоследствии называл ее) – сестра товарища Юргена Кучински. Он не спрашивал ни о ее настоящем имени, ни о том, где она живет. Хотя Юрген их свел, о Фуксе брат с сестрой никогда не говорили. “Мы с братом прекрасно ладили, но я всегда строго придерживалась правил”. Урсула еще не понимала исторической значимости тех сведений, которые она передавала в Центр. Однако по реакции Москвы – полной энтузиазма, благодарности и все более настойчивой – она могла не сомневаться, что ей в руки попал главный козырь всей ее карьеры. Советская военная разведка не была щедра на похвалы, но столь бурных оценок в ответ на свои сообщения Урсула еще никогда не получала: “Важно”, “Весьма ценно”.

Научные тайны, переданные Фуксом Советскому Союзу в период с 1941 по 1943 год, составляли один из крупнейших шпионских трофеев за всю историю, куда входило около 570 копий отчетов, вычислений, чертежей, формул, диаграмм, проектов по обогащению урана – целое пошаговое руководство по стремительно разрабатывавшемуся производству атомного оружия. Значительная часть этого материала изобиловала техническими подробностями и была чересчур сложна, чтобы его можно было зашифровать, поэтому Урсула передавала документы “Сергею” при “моментальном контакте” – это была мгновенная передача документов, незаметная обычному наблюдателю. Если Урсуле требовалось передать срочную или объемную информацию, она предупреждала Аптекаря при помощи условного сигнала в оговоренном месте: “Я отправлялась в Лондон и в определенное время, в определенном месте роняла кусочек мела и наступала на него”. Через два дня она добиралась на велосипеде до места встречи – проселочной дороги в шести милях от пересечения трасс А40 и А34 на пути из Оксфорда в Челтнем; Аптекарь подъезжал туда в назначенное время на автомобиле военного атташе и быстро забирал посылку. На одной из таких встреч советский офицер передал Урсуле новую камеру “Минокс” для микроснимков и копирования документов и маленький, но мощный передатчик размером всего шесть на восемь дюймов, который был в шесть раз компактнее ее самодельного приемника, а значит, и прятать его было намного проще. Свое оборудование она разобрала, но сохранила – “на всякий случай”.

Фукс обладал доступом к самым секретным разработкам по атомному проекту и не утаил ничего. В первый год они с Пайерлсом написали вместе ни много ни мало одиннадцать совместных докладов, в том числе фундаментальные статьи по разделению изотопов и расчетам разрушительной силы бомбы. По словам его последнего биографа, “фактически все научные данные, полученные проектом «Тьюб эллойз» за год, поступили в Москву от Фукса и Сони”. ГРУ не сразу по достоинству оценило Фукса; когда его куратором стала Соня, дело стало набирать бешеные обороты, в Москве проекту по производству ядерного оружия было присвоено кодовое имя, отражавшее возрастающий энтузиазм Москвы, – “Энормоз”[10]. Просьба Фукса передать информацию непосредственно Сталину оказалась в полной мере осуществлена. Советский лидер теперь не упускал Фукса и Соню из своего поля зрения, чему, исходя из свидетельств любого, кто был приближен к этому своенравному убийце, вряд ли стоило радоваться.

В апреле 1942 года министр иностранных дел СССР Молотов составил досье из донесений разведки (преимущественно из Великобритании), где рассказывалось о новом супероружии, и передал его министру химической промышленности с указанием от Сталина определить дальнейший ход действий. По мнению ученых, Советскому Союзу следовало как можно скорее учредить собственную программу по производству атомной бомбы. К концу года КГБ распорядился об учреждении лаборатории по разработке урановой бомбы под руководством Игоря Курчатова, главного специалиста по ядерной физике в Ленинградском физико-техническом институте. В феврале 1943 года советские ученые-ядерщики вплотную приступили к поставленной задаче, которая отчасти уже была решена за них благодаря поступавшему от Клауса Фукса и Урсулы Кучински потоку секретных материалов.

Открытия в области ядерной науки попадали также в США – более законным и официальным, но не менее секретным способом. Еще в октябре 1941 года президент Рузвельт отправил Уинстону Черчиллю предложение о сотрудничестве в области ядерных исследований. Вступление Америки в войну двумя месяцами ранее придало этому сотрудничеству новый стимул. Однако очень скоро стало очевидно, что Америка выбивается в лидеры в гонке по созданию бомбы, и центр тяжести (и финансовых инвестиций) в исследованиях атомного оружия переместился по ту сторону Атлантики. Американский проект “Манхэттен”, где партнерами США выступали Британия и Канада, в дальнейшем поглотит “Тьюб эллойз”, в нем будет задействовано 130 000 человек и появится первая атомная бомба в мире.

Америка и Британия вместе работали над созданием бомбы с умопомрачительной для науки скоростью и в условиях абсолютной секретности. Ни одна из сторон не помогала другому своему основному союзнику, СССР, – и не ставила его в известность. Однако Москва все равно тайно получала эту помощь благодаря своим шпионам. Сталин не только знал о бомбе все, он также знал, что Британия и Америка ничего об этом не подозревают (а в разведке это на вес золота). И требовал еще больше подробностей от своих шпионов.

Осенью 1942 года Урсула, Лен и дети вновь переехали и поселились в доме, принадлежавшем одному из самых высокопоставленных лиц в судебной системе Великобритании, столпу английской еврейской общины, человеку, которого в последнюю очередь можно было заподозрить в том, что он приютил у себя на заднем дворе советскую шпионку. Судья Невилл Ласки, который недавно вышел на пенсию с поста председателя Совета британских евреев, жил в большом поместье в стиле регентства в Саммертауне, тенистом северном предместье Оксфорда. Ласки был непоколебимым патриотом. После Мюнхенского соглашения он заявил: “Превыше всего основной долг британских евреев – строгое и неукоснительное исполнение их гражданских обязанностей”. Брат Ласки Гарольд был политологом левых взглядов, профессором политологии в Лондонской школе экономики и другом Роберта Кучински. Невилл Ласки и его жена Фина, которую называли Сисси, услышав, что у Урсулы вот-вот истечет срок аренды в Кидлингтоне, предложили ей снять Придорожный коттедж, стоящий за особняком очаровательный четырехкомнатный каретник с винтовой лестницей и отдельным входом по адресу: Джордж-стрит, 50 (ныне Мидл-уэй). “Это был забавный старый домик, – писала Урсула, – с заросшим травой задним двориком и множеством старых сараев”.

В день переезда Урсула заглянула поздним утром к миссис Ласки: Сисси возлежала в постели “в кружевной сорочке и ела завтрак с серебряного подноса, как богачи в фильмах”. Несколько обескураженная представшим ее взгляду зрелищем, Урсула спросила у хозяйки разрешения “установить антенну, протянув провода от нашей крыши к одной из конюшен”. Миссис Ласки милостиво согласилась, даже не подозревая, что антенна понадобилась для каких-то иных целей, а не для “обыкновенного радиоприемника”. Мини-передатчик Урсула с Леном спрятали в нише стены в саду, прикрыв его поросшим мхом камнем.

Клаус Фукс был самым важным источником секретной информации для Урсулы, но не единственным. В течение года Сонина сеть разрослась по меньшей мере до десятка шпионов и превратилась в настоящий кладезь разведданных – военных, политических и научных. Мелита Норвуд кропотливо копировала все важные документы в Британской ассоциации по исследованию цветных металлов, игравшей все более значительную роль в ядерных исследованиях; Юрген и Роберт Кучински без устали добывали информацию и слухи; по меньшей мере раз в месяц свои донесения подавал Ганс Кале. В 1942 году Урсула завербовала нового агента-британца – сотрудника технического отдела Королевских ВВС, “жаждавшего предоставить СССР конструктивную помощь для борьбы с Гитлером” и снабжавшего ее подробностями в области авиастроения, например о пусковом механизме, позволявшем “Ланкастерам” сбрасывать тысячефунтовые бомбы. Урсула дала ему кодовое имя Джеймс. “Он снабжал нас точными сведениями о весе и габаритах, грузоподъемности, особых характеристиках, умудрившись даже раздобыть для меня копии чертежей машин, которые еще не летали”. Бывший сварщик, сочувствующий коммунизму, Джеймс отказывался брать деньги за предоставленные сведения и не считал себя “шпионом”, хотя, несомненно, им был.

Все эти разведданные нужно было укомплектовать в донесения, зашифровать и отправить в Москву. К концу 1942 года Урсула выходила на связь по два-три раза в неделю. Маленький Миша недоумевал, почему мама так часто спит днем: работа по ночам ее изматывала.

В начале войны была учреждена Служба радиоперехвата для выявления “нелегальных включений” в Великобритании. Изначально она предназначалась для разоблачения нацистских агентов, отправлявших донесения в Германию, но к 1943 году “прослушка” перехватывала также “значительные объемы связи с Россией”. Перехваченный шифр Морзе отправлялся в Блетчли-парк на дешифровку. В отличие от немцев с их уязвимым шифром “Энигма”, советская разведка пользовалась системой “одноразовых кодов”, которые считались неуязвимыми. Но даже если британская разведка не могла расшифровать советские радиопослания, она была решительно настроена положить им конец: где бы ни был перехвачен сигнал нелегального передатчика, прочесывать подозрительную местность отправлялись фургоны, оборудованные сложнейшими устройствами, позволяющими определить местоположение источника сигнала.

“Мы учитывали вероятность того, что однажды мой передатчик обнаружат”, – писала Урсула. По приказу Москвы они с Леном обучили нового радиста, “Тома”, механика на автозаводе “Коули”, чтобы он мог сменить их в случае чрезвычайной ситуации. Том был коммунистом, считавшим, что, оказывая содействие СССР, союзнику Британии, он вносит свой непосредственный вклад в борьбу с фашизмом.

Эту позицию разделяли в военной Британии многие, особенно в неформальных кругах сочувствующих коммунистам. Лен проявил себя талантливым вербовщиком. “В моем прошлом бойца интербригад были свои преимущества, – писал он. – Оно открывало двери в прогрессивные и либеральные круги. Антифашистские настроения населения лишь усилились после запугивающих бомбардировок Геринга, а бившийся с врагом один на один Советский Союз вызывал огромное восхищение, и это облегчало нашу задачу. Основную роль в налаживании контакта всегда играло внимательное изучение характера”. Одним из новобранцев был “старый знакомый”, воевавший вместе с ним в Испании. Урсула в дальнейшем пыталась скрыть личность этого человека, уклончиво называя его “химиком”.

Им, вероятно, был эксцентричный ученый-марксист Дж. Б. С. Холдейн, профессор биометрии в Университетском колледже Лондона, который трижды ездил в Испанию помогать республиканцам во время гражданской войны и там подружился с Леном Бертоном. В 1941 году Холдейн работал на сверхсекретной базе подводных исследований в Госпорте. “Помимо сведений о высадке танкового десанта, благодаря ему в наши руки попал важный инструмент, использовавшийся в радиолокационных устройствах”, – писала Урсула. Получив его, она помчалась в Лондон с кусочком мела в кармане. Через два дня “Сергей” ждал ее на условленном месте к западу от Оксфорда, куда Урсула привезла в корзине своего старого велосипеда важную деталь экспериментальной военной техники. Она писала: “В то время радиолокаторы были еще в новинку, и Центр был в них очень заинтересован”.

Дома Урсулу ждал лучезарный Лен и дети, которые не могли уснуть от возбуждения. Они попросили ее закрыть глаза и привели к моррисоновскому бомбоубежищу в саду: там, украшенный флажками, стоял новенький велосипед. Старый, по словам Лена, был “опасен для жизни и здоровья”, зато новый поможет добираться “до самых разных мест нелегальных встреч”. Лен не умел открыто выражать свои чувства. Урсулу несказанно растрогал этот подарок – символ любви и в то же время инструмент шпионажа.

В начале весны 1943 года, в разгар войны, когда работа ее агентуры шла полным ходом, тридцатишестилетняя Урсула обрадовалась, узнав, что снова беременна. Лен долго не поддавался на ее уговоры завести ребенка: он напоминал, что его в любой момент могут призвать на службу и ему придется оставить ее одну с тремя детьми и растущей шпионской сетью. Но Урсула была непреклонна. “Я хотела от него ребенка [и], когда в конце 1942 года советская армия начала окружать немцев под Сталинградом, предвещая победу… я проявила настойчивость”. Отпраздновать победу русских появлением третьего ребенка – что могло быть лучше? Кроме того, “младенцы обеспечивали прекрасное прикрытие”. Чем больше у нее будет детей, тем меньше она будет вызывать подозрений. Как это было со всеми важнейшими решениями в ее жизни, профессиональные, политические и личные дела переплетались воедино.

Урсула не поставила Центр в известность, что ждет очередного ребенка. В жесткой бюрократической системе ГРУ, где главенствовали мужчины, отпуска по уходу за ребенком не предусматривалось, и даже будь у Урсулы такая возможность, она бы от нее отказалась. Чем больше становился малыш, тем больше она работала.

Под давлением Сталина Центр использовал свой главный актив на полную катушку. Согласно одному из донесений ГРУ, Фуксу удалось сделать пластилиновые копии с разных ключей от исследовательского центра в Бирмингеме, которые через Урсулу были переданы Владимиру Барковскому, руководителю научно-технической разведки в лондонской резидентуре. “С помощью дубликатов ключей, лично изготовленных Барковским, [Фукс] смог достать множество секретных документов, как из своего сейфа, так и из сейфов своих коллег”. Барковский сменил Аптекаря, став новым “Сергеем”, связным между Урсулой и “легальными” шпионами в советском посольстве: он докладывал в Москву, что Фукс (получивший теперь кодовое имя Рест, а позже Чарльз) “работает на нас с энтузиазмом, но… отказывается даже от малейших намеков на денежное вознаграждение”. Порой Урсула едва справлялась с потоком разведданных от Фукса. Однажды он принес на встречу “объемную книгу с копиями”, где было больше ста страниц. “Отправьте поскорее”, – попросил он, и ей снова пришлось нестись в Лондон, делать новую отметку мелом и вновь ехать к месту встречи на безлюдной проселочной дороге.

В июне 1943 года Сталин передал Молотову список из двенадцати вопросов о проекте атомной бомбы, потребовав срочно дать ответы; министр иностранных дел СССР передал список директору ГРУ, генерал-лейтенанту Ивану Ильичеву, который немедленно отправил телеграмму в лондонскую резидентуру на имя Сони. 28 июня Урсула встретила Фукса в Банбери, передав ему “двенадцать срочных требований” от Сталина. Теперь они шпионили по списку, подготовленному самим руководителем СССР. Фукс, как от него и требовалось, составил полный отчет обо всех разведданных, предоставленных им на тот момент, и обо всем, что было ему известно о проекте “Тьюб эллойз”; попади это уникальное свидетельство его научного дарования в руки британцев, оно бы стало самым изобличающим доказательством его вины.

Мисс Милисент Бэгот принадлежала к той категории англичанок, которые вселяют страх в души иностранцев, детей и банковских служащих и, как правило, удостаиваются эпитета “грозная” – условного обозначения для незамужних, лишенных чувства юмора и слегка устрашающих женщин. Одна из немногих женщин в МИ-5 и первая из них, получившая высшее звание, она была невероятно умна, преданна, профессиональна и, когда того требовали обстоятельства, обескураживающе груба. Она носила строгие очки и на дух не переносила дураков. И в самом деле, после встречи с ней у дураков не оставалось сомнений на собственный счет. Дочь лондонского адвоката, до двенадцати лет Бэгот воспитывалась французской гувернанткой, далее – в средней школе Патни и, наконец, поступила на классическое отделение университета Леди-Маргарет-Холл в Оксфорде. В 1929 году двадцатидвухлетнюю Милисент взяли на временную должность в отдел по борьбе с подрывной деятельностью специального подразделения Скотланд-Ярда. Когда в 1931 году этот отдел перенесли в МИ-5, Бэгот перешла туда, начав в Службе безопасности карьеру длиною в жизнь. Она жила со своей няней в Патни. В помещениях не снимала шляпу. Каждый вторник в 16: 45, и в мирное, и в военное время, она уходила со службы петь в Баховском хоре (пела она альтом и часто fortissimo). “Поборница неукоснительного соблюдения формальностей и несговорчивая коллега, непреклонная в своем мнении, – такой вердикт вынес ей один из сослуживцев. – Она была взыскательна, требовательна и не делала поблажек, сталкиваясь с людьми, менее интеллектуально одаренными, чем она сама”. В конторе Бэгот все знали как Милли, но никто и никогда не посмел бы назвать ее так в ее присутствии. Перебежчик из МИ-5 Питер Райт писал: “Она была чуть тронутой, но обладала феноменальной памятью на факты и личные дела”. Хоть ее коллеги были готовы бежать в укрытие, услышав в коридоре ее зычный голос, в ее способностях не сомневался никто. Даже директор ФБР Дж. Эдгар Гувер, которого нельзя причислить ни к почитателям МИ-5, ни к ценителям женщин, написал ей личное благодарственное письмо. Обладая совершенно иным характером, Милисент была полным антиподом и при этом копией Урсулы: высококвалифицированная, преданная работе, не уступавшая мужчинам и столь же непоколебимо верная антикоммунистическим взглядам, как Урсула – идеалам коммунизма. Бэгот впоследствии будет увековечена в литературе, став прообразом Конни Сакс, эксцентричной одержимой старой девы из романов Джона Ле Карре.

Никто в Британии не знал о внутренней коммунистической угрозе больше, чем Милисент Бэгот.

В 1941 году в МИ-5 специально для борьбы с диверсионной деятельностью было сформировано подразделение F. Отделом борьбы с коммунизмом руководил заслуженный сотрудник Хью Шиллито, выполняя, однако, исключительно “неопределенную надзорную роль, так как считалось, что в функции номинального руководителя мужчина предпочтительнее”. Ни у кого не возникало вопросов, что фактически руководила отделом охотников за коммунистами Милисент. “Мисс Бэгот – подлинно выдающийся персонаж. Она свыше двадцати лет занималась коммунистической проблемой и обладает поистине энциклопедическими познаниями в этой сфере… [Она] – самый ценный кадр всего отдела”. Эта восторженная похвала прозвучала из уст руководителя всего подразделения F и непосредственного начальника Бэгот Роджера Холлиса, бывшего служащего табачной компании, который в 1920-е годы вращался в коммунистических кругах Шанхая одновременно с Урсулой. Противоположные роли Милисент Бэгот и Роджера Холлиса в деле Сони дадут повод для самой длительной и вредной теории заговора в истории Великобритании.

Милисент Бэгот не спускала глаз с семьи Кучински с момента их прибытия в Британию. Она была ярой противницей освобождения Юргена Кучински из лагеря для интернированных. “У нас имеется достаточно сведений об этом человеке, указывающих на то, что он принимает активное участие в антибританской пропаганде, но мы столкнулись с некоторым сопротивлением, пытаясь убедить в этом Министерство внутренних дел”, – писала она в МИ-6. В досье подразделения F Юрген значился как “радикальный коммунист и фанатичный сторонник Сталина. Один из самых ярких и опасных пропагандистов Москвы. Утверждается, что он нелегал, контактирующий с советскими спецслужбами”. Когда Урсула Кучински подавала заявление о выдаче британского паспорта, именно Бэгот указала, что и на нее, и на ее отца уже открыты досье, а также – что брак с Леном Бертоном почти наверняка заключен фиктивно ради получения британского гражданства. Когда Кучински обосновались в Оксфорде в 1941 году, Бэгот предупредила оксфордскую полицию и вновь изучила письма, отправленные Урсулой родным из Швейцарии в период с 1938 по 1941 год, – корреспонденция перехватывалась и фотографировалась.

Милисент, как говорили, “способна учуять крысу за версту”, а от Кучински веяло целым гнездом. Бэгот не упускала Урсулу Бертон из виду, но изначально наибольшие подозрения у нее вызывал Лен, как мужчина в семье, а следовательно, по умолчанию главный источник угрозы.

Спустя всего несколько недель после переезда Бертонов в Придорожный коттедж к ним в дверь постучался полицейский, вежливо пригласивший Лена в Лондон в “любой удобный день” на встречу с “сотрудниками службы безопасности”. Лен не волновался. Оказав содействие британской разведке в Женеве, он рассчитывал, что с ним свяжутся, быть может, даже предложат работу. 18 сентября 1942 года, когда Лен приехал, офицер МИ-5 Десмонд Веси и Арнольд Бейкер из МИ-6 ждали в кабинете 055 Военного министерства (где МИ-5 проводила выездные встречи). “В рассказе Бертона имеется несколько нестыковок, – отмечали в МИ-5. – По словам Урсулы, ее муж поправлял свое здоровье в Швейцарии, в то время как сам он ни словом не обмолвился о перенесенном туберкулезе; его утверждение, будто он унаследовал солидную сумму наличными от французских родственников; его неприязнь к представителям власти и «уклончивость»”. Сотрудники засыпали его вопросами, но через несколько часов Лену сообщили, что он может возвращаться домой. “В целом Бертон произвел хорошее впечатление”, – писал Веси.

Милисент Бэгот и ее соглядатаи не собирались на этом останавливаться. На следующий день они получили ордер на перехват писем Бертона на том основании, что “этот человек недавно вернулся из Швейцарии, где, предположительно, вступал в контакт с агентами иностранной державы, – писал Хью Шиллито, номинальный начальник, а де-факто заместитель Бэгот. – На мой взгляд, в этой истории заключено несколько интересных возможностей. Бертон мог быть вовлечен в Швейцарии в шпионаж в интересах СССР против Германии. Известно, что русские вербовали своих тайных агентов в интербригадах”.

МИ-5 отправила служебную записку сотруднику службы безопасности в Оксфорде: “Прошу распорядиться, чтобы полиция осторожно навела справки… бывает ли Бертон в отъезде, когда и где, кто его друзья, как он проводит время”. Полиция, как и следовало ожидать, доложила в ответ, что “дом стоит несколько особняком, с соседями они взаимодействуют относительно мало… живут, как можно судить, вполне комфортно, за аренду платят 4½ гинеи в неделю” – приличная сумма, учитывая, что ни у одного из них не было работы или иного известного источника дохода. Детектив-инспектор Артур Рольф из полиции долины Темзы обратил внимание на одну бросавшуюся в глаза особенность Придорожного коттеджа: “У них был довольно внушительный радиоприемник, а не так давно они установили специальный шест в качестве антенны”. Эту вещественную информацию передали в МИ-5 в январе 1943 года, в разгар сотрудничества Урсулы с Клаусом Фуксом, когда она выходила на связь с Москвой по меньшей мере дважды в неделю. Более того, по словам одного старшего офицера из Службы радиоперехвата, ее сотрудники зафиксировали где-то в районе Оксфорда работу нелегального радиопередатчика. В записке из досье Бертонов прямо утверждается: “Как представляется, самое интересное – это то, что они владеют крупным радиоприемником, который вполне достоин стать основанием для дальнейшего расследования”.

Однако Роджер Холлис, глава подразделения F и непосредственный начальник Милисент Бэгот, не считал мачту для антенны поводом для расследования. Как и другие признаки того, что жизнь в Придорожном коттедже была несколько иной, чем казалась на первый взгляд. Холлис точно так же не смог – или отказался – завести расследование в отношении Клауса Фукса. Холлис периодически упускал из виду эти явные, как теперь представляется, зацепки, которые неизбежно должны были привести к Урсуле.

Теория, будто Роджер Холлис был советским шпионом, завербованным в Шанхае Рихардом Зорге и внедренным в британскую разведку, впервые была обнародована в 1981 году и сохраняется до сих пор, невзирая на неоднократные официальные опровержения. Поступив на службу в МИ-5 в 1937 году, Холлис упорно поднимался по карьерной лестнице, дослужился до поста генерального директора в 1956 году и занимал его в течение девяти лет, вплоть до выхода на пенсию. По словам его хулителей, высокое положение Холлиса позволяло ему покрывать многочисленных советских шпионов в Британии, в том числе Урсулу, которая намеренно подогревала эту конспирологическую теорию. В более зрелом возрасте она отрицала, что была знакома с Холлисом еще в Шанхае, недоумевая: “Возможно ли, что в МИ-5 был кто-то, кто работал в то же время на Советский Союз и защищал нас?” МИ-5 до сих пор категорически отрицает эту возможность, а на сайте службы утверждается, что в связи с обвинениями против Холлиса “было проведено расследование, доказавшее их беспочвенность”.

Однако то, как Холлис действовал – или, точнее, бездействовал – в отношении Урсулы Бертон, Юргена Кучински и Клауса Фукса, представляется по меньшей мере странным. В 1940 году, когда Милисент Бэгот выступала против освобождения Юргена из лагеря для интернированных, Холлис заявил, что “ни минуты не верит, что Кучински является агентом ОГПУ [советской разведки]”, а руководитель МИ-5 поддержал эту точку зрения, поскольку Холлис “был лично знаком” с Кучински. (На чем основывалось это личное знакомство, так и не было установлено.) По словам писателя и журналиста Чэпмена Пинчера (неутомимого хулителя Холлиса), когда американское посольство обратилось к МИ-5 с просьбой составить список иностранных коммунистов в Великобритании, никого из Кучински в него не включили. Холлис точно так же отказывался следить за Фуксом. “Мисс Бэгот, кажется, незамедлительно обратила внимание на дело Фукса”, – пишет автор последней биографии физика, но Холлис проявлял “удивительное равнодушие” к исходившей от него потенциальной угрозе. Вряд ли можно считать совпадением дружбу Холлиса с Невиллом Ласки, в чьем коттедже с огромной радиоантенной над головой жила Урсула.

Пол Монк, преемник покойного Чэпмена Пинчера в роли главного прокурора этой эпопеи, пишет, что руководитель подразделения F Холлис упорно препятствовал попыткам отдела Бэгот начать расследование в отношении Урсулы Бертон, ее мужа, родных и ключевого агента, Клауса Фукса: “Бэгот шла по следу СОНИ [sic] еще с 1940 года… Именно Холлис пресек ее предположение, что к СОНЕ следует отнестись с подозрением и вести за ней наблюдение… Бэгот с подозрением относилась к поведению СОНИ с учетом ее прошлого, но Холлис от нее отмахнулся…”

Существует лишь два возможных способа интерпретации поведения Холлиса: он был либо предателем, либо дураком. Чтобы скрываться в МИ-5 в течение почти тридцати лет, покрывая при этом куратора советских шпионов и заметая следы, надо было быть шпионом редкостной интеллектуальной находчивости. Только подобную характеристику никто бы Роджеру Холлису не дал. Он был медлительным, слегка обрюзгшим чиновником с творческим потенциалом омлета. Врать – легко. Но годами поддерживать на плаву целый конгломерат лжи, прикрытий и саботажа и удерживать их в памяти – задача исключительно трудная. Даже Ким Филби с его врожденным даром обманщика оставлял следы, которые в конце концов привели к его разоблачению. Холлис был просто-напросто лишен подобных навыков. Совокупность доказательств на данный момент позволяет судить, что Холлис был не изменником, а некомпетентным сотрудником. И вдобавок не отличался большим умом.

В досье МИ-5 на Урсулу содержится записка Холлиса, написанная в ответ на запрос ФБР и в полной мере выражающая его позицию: “Миссис Бертон, как представляется, уделяет время детям и домашним делам… она не была замечена в какой-либо политической деятельности”. Как и многие другие, Холлис не разглядел настоящего лица Урсулы, потому что она была женщиной.

19 августа 1943 года в Канаде Черчилль и Рузвельт подписали Квебекское соглашение – тайный договор о сотрудничестве в создании атомной бомбы. США и Британия также договорились не использовать этого оружия против друг друга или третьих сторон без взаимного согласия и не сообщать Сталину о своих действиях. Этот масштабный промышленный проект потребует строительства ядерных реакторов, диффузионных заводов и солидных вливаний американских финансов и научного опыта. Британские ученые примут участие в проекте “Манхэттен” в роли младших партнеров. Чтобы обеспечить секретность проекта и оградить его от немецких бомбардировщиков, программу перенесут в Соединенные Штаты – и Клаус Фукс переедет вместе с ней. Центральной опорой договоренностей между Британией и США было решение сохранить все подробности проекта создания атомной бомбы в тайне от Советского Союза – что лишь еще раз подчеркивает, что исторические пути действовавших заодно союзников радикально расходились.

Существует мнение, что Москве стало известно о тайном Квебекском соглашении от Урсулы уже через шестнадцать дней после его заключения. Российский историк разведки Владимир Лота, цитируя источники, “недоступные другим исследователям”, пишет: “4 сентября 1943 года Соня сообщила в Центр данные о результатах совещания в Квебеке…”.

Тайна Квебекского соглашения тщательно охранялась, и как Урсула могла о нем узнать (если это действительно было так), остается загадкой. Фукс почти наверняка о нем не знал. Возможно, эта раскаленная масса разведданных о вооружении поступила от Юргена или Роберта Кучински через кого-то из знакомых, вхожих в политические круги Великобритании. Но не менее вероятно, что заявление о причастности Урсулы к передаче этой информации – фальшивка, выдуманная по прошествии значительного времени как пропаганда, выставляющая разведчицу и ГРУ в наилучшем свете. Сама Урсула нигде не сообщала, что 4 сентября передала данные о cодержании Квебекского соглашения. Однако вскоре после этого, находясь на девятом месяце беременности, она, несмотря на грозу, помчалась в Лондон на встречу с “Сергеем” (вероятно, Барковским). “Он передал специальное сообщение от Директора с похвалой за отправленное мной ранее донесение, – писала она. – Директор сказал: «Будь у нас в Англии пять Сонь, война бы кончилась раньше»”. Возможно, похвалой (по стандартам ГРУ вполне щедрой) было отмечено донесение Урсулы, сообщавшее Москве об официальном начале совместной работы Британии и США над созданием бомбы за спиной Советского Союза.

Роды у Урсулы начались, когда она отправилась за продуктами в Саммертаун. В 15:00 в Рэдклиффской больнице Оксфорда она родила мальчика – на три недели раньше срока. К 17:00 она уже сидела в кровати и писала матери: “В 12:45 я еще ходила по магазинам. А сейчас ребенку уже два часа. Из этого ты можешь понять, как легко мне дались роды”. Лен был на очередной встрече с советской разведкой в Лондоне и приехал в больницу только поздно вечером. Полюбовавшись несколько минут на крошечного младенца в руках Урсулы, он сказал: “Я никогда еще не видел тебя такой счастливой. Ты выглядишь как целых две Сони”.

Питер Бертон родился 8 сентября 1943 года. За несколько дней до этого его мать, вероятно, передала Советскому Союзу тайну, послужившую началом холодной войны; его отец провел день на нелегальной встрече с их русским куратором, а увидев мать своего ребенка через несколько часов после его рождения, обратился к ней, используя ее оперативный псевдоним. Уже через несколько часов она вернулась к работе и продолжила, как всегда, заниматься шпионажем.

Во всех прочих отношениях появление Питера на свет было совершенно заурядным.

Клаус Фукс вошел в число семнадцати британских ученых, отобранных для работы над проектом “Манхэттен”. Он был с самого начала вовлечен в разработку атомного оружия, и Пайерлс настоял на участии своего одаренного коллеги. Перед отъездом ученых в Америку генерал Лесли Гровс, руководитель проекта “Манхэттен”, потребовал “гарантий, что в отношении кандидатов не имеется никаких подозрений”. Как следовало из результатов стандартной проверки Фукса, его считали “благовоспитанным, неагрессивным и типичным ученым… настолько погруженным в исследовательскую работу, что у него не остается времени на политические вопросы”. Сам Холлис просмотрел документы, позволявшие предоставить Фуксу британское гражданство в 1942 году, – “в отношении данного заявления не выявлено никаких возражений”. Как натурализованный гражданин Великобритании, Фукс мог теперь законным путем получить разрешение на выезд и неиммигрантскую визу в США. С единственным возражением выступила неутомимая Милисент Бэгот, написавшая лаконичную записку с жалобой, что ее не поставили в известность о британском гражданстве Фукса: “Мы знали, что вопрос о его натурализации находится на рассмотрении, но [не о том,] что это уже fait accompli[12]».

Урсуле Бертон было поручено позаботиться о том, чтобы в Америке у Фукса была возможность продолжать отправлять в Москву атомные секреты – уже из самого сердца проекта “Манхэттен”. Фукс изначально работал в Колумбийском университете в Нью-Йорке, и Урсула получила указание от Центра назначить место встречи в городе и предоставить Фуксу данные о сигналах, сроках и пароле, чтобы упростить контакты с советской разведкой. Выбирая место встречи, Урсула покопалась в воспоминаниях юности, и ее выбор пал на место, где она жила в 1928 году, работая в книжном магазине, – пансион Лилиан Уолд для иммигрантов Генри-стрит Сеттлмент.

Перед отправлением Фукса из Центра поступило сообщение: “Соня. Вашу телеграмму об отъезде Отто в Америку получил. Места и условия встречи в Нью-Йорке ясны. Передайте Отто нашу благодарность за оказанную нам помощь и выдайте ему 50 фунтов в качестве подарка. Скажите ему, что мы думаем, что его работа с нами в новом месте будет столь же плодотворной, как и в Англии”.

Фукс продолжил шпионаж почти сразу же: только в другой стране, с новым куратором и на другое подразделение советской разведки.

В России существовало – и сохраняется до сих пор – соперничество между гражданскими и военными шпионами. НКВД переросло в НКГБ, превратившись вскоре в КГБ, крупнейшую и наиболее устрашающую разведывательную бюрократическую структуру в мире, которая была одновременно и машиной для сбора разведданных, и спецслужбой, и тайной полицией. Теоретически за военный шпионаж отвечало исключительно ГРУ; в действительности же КГБ под управлением Всеволода Меркулова, члена сталинской “грузинской мафии”, не знал никаких пределов своей власти. Меркулов был одним из первых полководцев холодной войны, питавшим особую неприязнь к капиталистической Великобритании. “Рано или поздно произойдет схватка между коммунистическим медведем и западным бульдогом, – заявлял он. – Мы, придет время, на берегах Темзы советских лошадей напоим!”

КГБ руководил обширной агентурой в Великобритании и в 1943 году выделил Фукса как потенциальный объект вербовки, в итоге получив сведения, что тот уже в течение почти двух лет является агентом ГРУ. КГБ претила роль второй скрипки при военных коллегах, и в августе 1943 года, через четыре месяца после назначения Меркулова, начался процесс захвата власти. Работавшие на ГРУ “атомные шпионы” в полном составе были переведены в ведение КГБ. “Энормоз”, операция внедрения в проект “Манхэттен”, попала под руководство Меркулова. Сам того не зная, Фукс теперь стал шпионом КГБ.

5 февраля 1944 года Клаус Фукс стоял на Манхэттене, в Нижнем Ист-Сайде, на перекрестке напротив Генри-стрит Сеттлмента с зеленой книгой в одной руке и теннисным мячом в другой, в точности выполнив Сонины инструкции. Точно в 16:00 появился коренастый мужчина в перчатках, державший в левой руке вторую пару перчаток. Через минуту он перешел через дорогу, подошел к Фуксу и спросил:

– Не подскажете, как пройти к Чайнатауну?

– По-моему, Чайнатаун закрывается в пять часов, – ответил Фукс словно по команде.

Мужчина назвался Реймондом. В действительности его звали Гарри Голд, он был химиком, коммунистом и советским шпионом, преемником Урсулы по ту сторону Атлантики. Они пошли к метро, сели в поезд, следовавший из центра, а затем поймали такси до ресторана Мэнни Вулфа на Третьей авеню. Голд позже докладывал КГБ: “Ростом он около 5 футов 10 дюймов, худой, с бледным лицом, поначалу вел себя очень сдержанно […] очевидно, он уже работал с нашими людьми ранее и в полной мере отдает отчет в своих действиях”. Выбранное Урсулой место встречи было “идеальным”, писал Голд, и “замечательно уединенным”, здесь “никто бы ни в чем не заподозрил двух человек, идущих навстречу друг к другу и беседующих”, даже если у одного в руке был теннисный мяч, а у другого – четыре перчатки.

Так начался новый этап шпионской одиссеи Фукса, когда он станет свидетелем первого испытания атомной бомбы в пустыне Нью-Мексико и передаст Москве секретные данные о ее создании. Перед тем как передать его КГБ, Центр дал свою оценку этой операции: “За время работы с нами Ф. передал нам ряд ценных материалов, содержащих теоретические расчеты по расщеплению атома урана и созданию атомной бомбы”. Всего от Фукса за период с 1941 по 1943 год получено свыше 570 страниц ценных материалов.

Фукс вышел из-под руководства Урсулы. Но не из ее жизни. Немецкий ученый мало что узнал о “девушке из Банбери” за время их сотрудничества, но имеющихся у него знаний хватило бы для того, чтобы ее уничтожить. Атомный шпион был величайшим триумфом полковника Сони и потенциально человеком, способным распорядиться ее судьбой, неразорвавшейся бомбой замедленного действия.

В конце июня 1944 года Урсула получил от Юргена сообщение с просьбой срочно приехать в Лондон. Прогуливаясь с сестрой по Хэмпстед-Хит, Юрген рассказывал ей о недавнем неожиданном визите одного молодого сотрудника американской разведки: тот попросил его помочь в вербовке шпионов, которых можно было бы десантировать в нацистскую Германию. Американцев интересовали именно жившие в Лондоне немцы из числа беженцев, противостоявшие Гитлеру и готовые осуществлять операции по сбору разведданных в Третьем рейхе в интересах Америки. “Вы знаете таких людей?” – спросил серьезный молодой американец. Юрген, разумеется, знал несколько подходящих фигур. Как и его сестра. Вернувшись в Оксфорд, Урсула срочно отправила сообщение в Центр.

Лейтенант армии США Джозеф Гульд был пресс-агентом в киноиндустрии, профсоюзным деятелем и новобранцем американской военной службы разведки. Импульсивный житель Нью-Йорка двадцати девяти лет, он был преисполнен энтузиазма, патриотизма, обладал чересчур богатым воображением и выраженной склонностью к драме. Гульд был режиссером собственного шпионского фильма, разворачивавшегося у него на глазах. Его разведдонесения читались как голливудские киносценарии.

Когда Америка вступила в войну, Гульд поступил добровольцем в разведывательное подразделение армии США и был направлен в Британию с особой миссией немедленно после высадки союзных войск в Европе.

Управление стратегических служб (или УСС), предшественник ЦРУ, было образовано в 1942 году для координации военного шпионажа в тылу врага. Внутри УСС имелось Подразделение агентурной разведки, а в нем – Отдел труда, занимавшийся использованием подпольных европейских профсоюзов для сбора разведданных. Несмотря на попытки Гитлера подавить рабочее движение в Германии, некоторые организованные рабочие группы сохранились, и они стали ядром подпольного сопротивления фашизму. Пока союзные войска обступали Германию с востока и запада, американская разведка жаждала получить стратегическую информацию о военном и промышленном производстве Рейха. Получить ее можно было от рабочих, крайне недовольных своим положением. “Мы можем использовать ненависть членов европейского профсоюзного движения к Гитлеру”, – писал Артур Голдберг, нью-йоркский адвокат и будущий член Верховного суда, возглавлявший Отдел труда. Тысячи гонимых членов немецких профсоюзов бежали за границу, и многие обосновались в Британии. Если кого-то из этих беженцев – противников нацизма можно было тайком вернуть в Германию в роли шпионов, они могли бы наладить контакт с диссидентскими профсоюзными группами, готовой агентурой, и получить доступ к жизненно необходимым разведданным об обороне Германии, промышленном и военном производстве, политике и настроениях в обществе.

Так на свет появился план УСС под кодовым названием “Фауст”: завербовать и обучить в Британии команду “хороших” немцев, снабдив их новейшей техникой для связи, а потом высадить в Германии, где они, не бросаясь в глаза, наладят связи с рабочими движениями и начнут передавать разведданные, которые лягут в основу последнего этапа войны. Найти людей, готовых вслепую десантироваться в гитлеровскую Германию “без встречающих, явочных квартир и друзей”, будет непросто, но знатоку профсоюзов Джо Гульду с его бьющей через край энергией можно было доверить эту задачу.

Гульд приехал в Лондон 13 июня 1944 года и приступил к вербовке исполнителей ролей в “Фаусте”. По наитию он отправился в букинистический магазин на Нью-Бонд-стрит, специализировавшийся на продаже иностранной литературы и известный как прибежище эмигрантов. Его владелец Моррис Эбби “немедленно проникся симпатией” к “круглолицему молодому лейтенанту в очках”, заглянувшему к нему в магазин и заявившему – так, как если бы он заказывал стопку редких книг, – что он занимается поиском немцев-антинацистов. Книготорговец сказал Гульду, что один из завсегдатаев его магазина – лидер немецкого эмигрантского сообщества и основатель Свободной немецкой культурной ассоциации, ответвившейся от антифашистского движения “Свободная Германия”, объединения, состоявшего из оппозиционно настроенных к Гитлеру беженцев. Эбби дал ему номер телефона доктора Юргена Кучински. Через несколько дней Гульд уже пил чай в Хэмпстеде с “субтильным мужчиной средних лет” и рассказывал, что “ищет агентов, способных отправиться с деликатной и крайне опасной миссией в Германию”. Едва воодушевленный молодой американец ушел, Юрген связался со своей сестрой.

По немецкой легенде, Фауст – человек, готовый продать свою душу за земное знание. Заключив договор с дьяволом, он добивается исполнения своего желания.

Каждый руководитель агентуры стремится внедрить своего шпиона во вражескую разведслужбу. Советам удалось проделать это с МИ-6 (Ким Филби) и с МИ-5 (Энтони Блант). Урсуле представилась возможность внедрить даже не одного, а нескольких своих агентов в американскую разведку, отправив их на сверхсекретное задание. По указанию Москвы она составила список надежных немецких коммунистов в Британии, которые были бы готовы заниматься шпионажем для американцев, но одновременно всю информацию – вплоть до мельчайших подробностей – передавать в Центр. Шпионы “Фауста” должны были стать агентами американской разведки в нацистской Германии, но на самом деле – двойными агентами, работающими на Урсулу Кучински из РККА.

На шпионском жаргоне связником называют человека, который стоит между шпионом и его куратором как гарантия того, что в случае поимки агент не сможет раскрыть своего куратора и скомпрометировать всю агентуру. Москва предупредила Урсулу, чтобы она “была настороже” и подыскала кого-то на роль связного между ней и шпионами “Фауста”. Она обратилась к своему старому знакомому Эриху Хеншке, товарищу, помогавшему ей открыть Марксистскую библиотеку для рабочих в 1929 году и торговавшему коммунистической литературой в берлинском подвале, благоухавшем голубиным гуано. Изгнанный гестапо из Германии, Хеншке прошел курс военной подготовки в Советском Союзе, после чего отправился добровольцем на Гражданскую войну в Испании. Хеншке всегда лез на рожон и строго следовал линии партии; вместе с оружием он носил с собой огромный мегафон, призывая коммунистов-единомышленников бросаться в бой. В 1939 году его впустили в Британию по фальшивому французскому документу под вымышленным именем Карл Кастро. Теперь он трудился на фабрике мороженого “Уолл” в Эктоне, взяв на себя бумажную работу в Союзе интербригад. Урсула считала Хеншке “тугодумом, с трудом принимавшим решения”, но он был “добросовестен, надежен” и знаком со всеми в немецкой общине. Хеншке был идеальным связником.

Урсула дала брату указание познакомить Хеншке с Гульдом. Они прекрасно поладили, и молодой американец тут же предложил Карлу Кастро работу: ежемесячное жалованье в пять фунтов в обмен на помощь в вербовке агентов для операции “Фауст”.

Урсула передала Хеншке список из тридцати потенциальных новобранцев, в основном бывших членов профсоюзов Германии, бежавших в Британию через Чехословакию. Ранее она уже отослала их имена на утверждение в Москву вместе с биографией и фотоснимками. “Я ни шагу не делала без согласования с Центром”, – писала она.

В августе 1944 года в пабе Хэмпстеда Гульд провел первую встречу с четырьмя немцами, которые станут ядром операции “Фауст”. Пауль Линднер был тридцатитрехлетним токарем из Берлина, организатором Профсоюза слесарей Германии, чье красивое лицо было обезображено шрамом и несколькими выбитыми зубами – следами жестоких нацистских избиений. Линднер бежал в Чехословакию от преследований гестапо, в 1939 году добрался до Британии, познакомился с англичанкой, женился на ней и обосновался в Лондоне. Близким другом Линднера был Антон “Тони” Ру, литограф, штамповавший в своем нелегальном печатном цехе в Берлине антинацистские листовки и поддельные паспорта для бегущих из страны евреев, пока сам не был вынужден бежать в Лондон через чешское подполье. Курт Грубер был шахтером из Рурской долины; Адольф Бухольц – слесарем из берлинского Шпандау. Все они были непоколебимыми коммунистами, лично отобранными Урсулой. Хеншке объяснял, что, хотя они будут работать на американцев, их высшее руководство находится в Москве. Как говорила Урсула, “товарищи знали, что Советский Союз все одобрил”.

Немцы, “скованные в своих дешевых костюмах и галстуках”, внимательно слушали объяснения Гульда: ему нужны люди, готовые высадиться в разные районы Германии и отправлять американской разведке сведения об условиях жизни в Рейхе. “Он расспросил об их прошлом, о том, в каких городах у них могли бы быть знакомые, готовые их приютить”. По условиям официального трудового договора с правительством США, каждый доброволец будет получать 331 доллар в месяц на счет в Национальном банке Чейс. Если они не вернутся, их семьям выплатят компенсацию. Немцы заинтересованно кивали, допили свои напитки и попросили дать им немного времени “все обдумать и обсудить с другими членами группы”. Спустя несколько дней Хеншке сообщил Гульду, что они готовы стать добровольцами, не упомянув, что приказ об этом поступил непосредственно от Урсулы и ГРУ. Из других кандидатов Гульд выбрал еще троих добровольцев. Операцию разбили на пять отдельных миссий, названия которых отличала своеобразная фантазия, присущая шпионской номенклатуре: “Молот”, “Долото”, “Кирка”, “Киянка” и “Бензопила”. Вкупе их окрестили “Орудие”.

Новобранцы не рассказали, что все они являются членами КПГ. До какой степени Гульд был осведомлен об их политических взглядах, остается неясным. Он, безусловно, знал, что его набор орудий труда состоит из леваков, но, разумеется, об их тайной работе на Москву не догадывался. Линднер впоследствии голословно предполагал, будто Гульд сочувствовал коммунистам: “В нем угадывается наш американский товарищ”, – писал он. Но Гульд не был коммунистом. Его не интересовали политические взгляды новобранцев. Этим “свободным немцам” явно хватало решимости и связей в профсоюзах, чтобы разыграть расписанные для них роли, а большего Джо Гульду не требовалось.

Подготовка к миссии началась незамедлительно. На аэродроме Рингуэй рядом с Манчестером немцы прошли интенсивный курс парашютной подготовки. В секретной разведшколе в Райслипе им придумали фальшивые имена, характеры, легенды и подвергли суровым физическим тренировкам; они научились стрелять и беззвучно убивать противника ножом. Каждому новобранцу предстояло высадиться как можно ближе к своим родным городам, чтобы они могли лучше слиться с местным населением. Гражданская одежда, конфискованная у вновь прибывших немецких беженцев, хранилась на складе, расположенном на Брук-стрит; здесь участники миссии выбрали себе костюмы для предстоящего выступления. “Общий знаменатель состоял в том, чтобы все вещи: костюмы, рубашки, галстуки, шляпы, пряжки ремней, запонки, булавки для галстуков, шнурки для ботинок – были произведены в Германии”. Один-единственный британский ярлык грозил им гибелью. Произведенные в Германии чемоданы, сигареты, бритвы, зубная паста и очки были приобретены в нейтральной Швейцарии и отправлены в Лондон с дипломатической почтой Госдепартамента. Эксперт УСС по подделкам Боб Уорк, выпускник Чикагского института искусств, справил им немецкие паспорта, визы и удостоверяющие личность документы так, что их невозможно было отличить от настоящих. Все участники операции уже давно не были в Германии, поэтому их незаметно внедрили в лагеря для немецких военнопленных, чтобы они разузнали об условиях жизни в стране и почувствовали, что значит вновь оказаться среди соотечественников. Полученные сведения настораживали: большинство немецких военнопленных упорно верили, что Гитлер в конце концов одержит триумф, хотя некоторые высказывали мнение, что к уничтожению евреев стоило приступить лишь после победы – из-за геноцида “евреи из США и Англии вышли на фронт против нас”. Обучение в Райслипе проходило по строгому расписанию: “Школа тактики – по понедельникам, взаимодействие с патрулями СС – по средам, курс картографии – по пятницам…”

Самой важной частью подготовки было освоение последнего американского технического достижения в области связи – ручной переносной рации, работавшей на прием и отправку сообщений, благодаря которой появилась возможность связи “земля – воздух”. Предвестник мобильных телефонов, этот аппарат был спроектирован в электронных лабораториях RCA в Нью-Йорке, а доработан и произведен для УСС Де Виттом Р. Годдардом и капитаном-лейтенантом Стивеном Х. Симпсоном. Приспособление в дальнейшем станет известно как уоки-токи, но в момент изобретения эту беспрецедентную вещицу знали под более громоздким и замысловатым названием – “система Джоан – Элинор”. “Джоан” называли ручной передатчик, которым пользовался агент на земле, длиной в шесть дюймов и весом три фунта, с выдвижной антенной; “Элинор”, более увесистый приемопередатчик, располагался на борту самолета, пролетающего над агентом в заранее установленное время. Жену Годдарда звали Элинор, а Джоан – майор Женской вспомогательной службы – была подругой Симпсона. Система Джоан – Элинор (Дж – Э) работала на частотах выше 250 МГц, намного выше диапазона, который могли засечь немцы. Этот прототип высокочастотной рации позволял передавать информацию прямым текстом длительностью до двадцати минут, что снимало необходимость применения азбуки Морзе, шифрования и сложного курса обучения, который проходила Урсула. Слова находившегося на земле разведчика принимались и записывались на проволочный магнитофон оператором, находившимся в специальном, снабженном кислородом отсеке фюзеляжа переоборудованного высокоскоростного бомбардировщика “Де Хэвилленд Москито”, летавшего на недоступной для немецкой артиллерии высоте свыше 25 тысяч футов. Офицер разведки на борту пролетавшего аппарата мог напрямую связываться с находившимся на земле агентом. Как система связи в тылу врага, “Джоан – Элинор” не имела себе равных: незаметная для врага, простая в использовании, она хранилась в такой тайне, что была рассекречена лишь в 1976 году. На тренировочном полигоне в Райслипе немецкие добровольцы учились пользоваться “Джоан”, а экипажи 25-й бомбардировочной группы, базировавшейся на аэродроме королевских ВВС Уоттон, проходили инструктаж по применению “Элинор” – в рамках операций под кодовым названием “Красный чулок”. Для связи от Джоан к Элинор использовался позывной код “Хайнц”, от Элинор к Джоан – “Вик”. Специальные зашифрованные цифровые сообщения на Би-би-си должны были служить для внедренных в Германию агентов сигналом, когда выходить на связь, а также когда и где ожидать сброса груза: сигналом о передаче шифрованной информации, касавшейся миссий “Орудие”, было появление в радиоэфире “Шепота весны”, популярного фортепианного произведения норвежского композитора Кристиана Синдинга.

22 ноября Симпсон провел первое оперативное испытание системы, записав передачи агента УСС Бобби, находясь при этом на высоте 30 000 футов над оккупированной нацистами Голландией.

Вашингтон был доволен ходом миссии. Как и Москва.

Хеншке регулярно встречался в Хэмпстеде с каждым из участников команды немецких добровольцев. Пауль Линднер рассказывал о “посвящении” в агенты ГРУ. “Отныне, – заявил Хеншке за пинтой пива в таверне «Уэллс», – ты обязан помнить, что работаешь на наших советских друзей, и относиться ко всему так, как будто выполняешь приказ Красной армии”. Тони Ру пополнил их ряды с теми же церемониями и “в мельчайших деталях” передал агенту-посреднику все, что успел освоить: “Мы должны были докладывать товарищу Хеншке обо всех методах, которые использовались в школе, а также о парашютном обучении, о заданиях, о работе в лагерях для военнопленных, обо всех деталях этого аппарата [Джоан – Элинор], – все это мы тоже делали постоянно”. Хеншке передавал информацию Урсуле, перенаправлявшей ее в Москву. Разведчики миссии “Орудие” ни разу не встречались с женщиной, отправлявшей эти донесения и державшей все под контролем, – руководительницей их группы.

Благодаря Урсуле Центр обладал тем же объемом информации о миссиях “Орудие”, что и УСС, и намного большим, чем МИ-6: у Москвы были сведения о фальшивых именах шпионов, их поддельных документах, одежде, оснащении и запланированном режиме их выхода на связь. Красная армия знала, где и когда произойдет высадка шпионов, с кем они свяжутся в антифашистском сопротивлении, чтó в действительности крылось за названиями “Красный чулок”, “Молот” и “Бензопила”; она знала даже систему цифровых шифров и фортепианную музыку, которую планировалось транслировать в эфире Би-би-си для оповещения агентов на земле о новых указаниях. Накануне холодной войны Москва из первых рук получала данные о том, как американцы организуют подпольные операции, о методике обучения и кадрах в УСС. Однако больше всего в этой миссии Москву заинтересовала система “Джоан – Элинор”. В России такой технологии не было. А шпионы Урсулы могли поднести ее ГРУ на блюдечке.

“Я передавала все подробности в Центр, и Директор подтвердил свой интерес”, – писала Урсула. Америка намеревалась приступить к последней грандиозной разведоперации военного времени, и никто в УСС не догадывался, что русским отведено тайное место в партере.

Гульд восхищался новобранцами и, как и любой куратор, очень привязался к своим агентам, особенно к Паулю Линднеру и Тони Ру, которым предстояло вместе высадиться в Берлине, в самом сердце Рейха, с миссией “Молот”. Гульд задавался вопросом, не совершает ли он “профессиональный грех, слишком сдружившись с этими людьми”. Он составил подробные описания обоих агентов. Пауль Линднер: “Лицо: несколько квадратное; цвет лица: обычно бледный. Субъект отмечает, что чем лучше себя чувствует, тем чаще его спрашивают, не болен ли он; морщит брови, пытаясь подобрать слово, периодически встряхивает головой; отличительные признаки: красная отметина справа от переносицы и под левым глазом, оставшаяся от кастета нацистов; имеется также шрам от штыка в верхней части правой ягодицы после столкновения со штурмовиками в 1933 году”. Далее о Тони Ру: “Крупный мужчина с седеющими волосами; внушает уверенность спокойной основательностью”.

“Они были гармоничной командой”, – писал Гульд. Главные герои постановки “Молот” идеально подходят для своих ролей, размышлял Гульд, даже не подозревая, что они действуют по совершенно иному сценарию, а незримый помощник режиссера руководит ими из-за кулис. Центр дал Урсуле указание сосредоточиться на миссиях “Орудие” и сделать все необходимое, чтобы Россия могла заполучить систему “Джоан – Элинор”.

В МИ-5 лишь Милисент Бэгот почуяла, что происходит на самом деле, хотя до нее долетел лишь слабый отголосок. Неутомимую ищейку подразделения F не допускали к миссиям УСС, но она уже давно наблюдала за Эрихом Хеншке, или Карлом Кастро. В сентябре 1943 года она заметила, что, даже будучи “всю жизнь несомненным коммунистом с твердыми марксистскими убеждениями, этот человек пока не доставлял никаких неприятностей… представляется, что он ведет тихую жизнь”. Поправки в эту характеристику она внесла год спустя, когда шпион МИ-5 в движении “Свободная Германия” доложил, что Кастро вовсе не невинный мороженщик, каким казался на первый взгляд: “Кастро был связан с кругом Тельмана, прошел курс военной подготовки в СССР и входил в военный аппарат [отряд] коммунистической партии [Rotfrontkämpferbund, или Союз красных фронтовиков]”. Бэгот отправила в МИ-6 записку с предупреждением: “Кастро, по некоторым данным, – выдуманное имя… [Его] называют «грубым и жестоким человеком»”. Милисент Бэгот установила за ним наблюдение. Она не доверяла Кастро и давно подозревала Урсулу: стоит ей засечь эту парочку вместе, она выведет их на чистую воду.

В то время как Гульд не видел никаких оснований сомневаться в верности своих новобранцев, в союзном руководстве военного времени уже местами ощущалось морозное дуновение холодной войны. В МИ-5 Свободную немецкую культурную ассоциацию считали коммунистическим прикрытием. Чиновник УСС Билл Кейси, напористый юрист, возглавлявший отдел агентурной разведки и ставший впоследствии начальником ЦРУ, опасался, что среди новобранцев, отобранных для этой крайне деликатной миссии, окажутся коммунисты. Из-за этих сомнений Кейси вступил в конфликт с Артуром Голдбергом из Отдела труда, подчеркивавшим, что перед УСС стоит конкретная задача набрать “нерегулярные силы”, в том числе, как предполагалось, людей, придерживавшихся “нерегулярных” взглядов. Об их противоречиях было доложено высшему руководству, генерал-майору Уильяму “Дикому Биллу” Доновану, основателю и руководителю УСС.

Донован был из тех, кто любит сражаться: он воевал с Панчо Вильей в Мексике, с немцами в Первой мировой войне, с Дж. Эдгаром Гувером в ФБР и, как прокурор округа Нью-Йорк, с бутлегерами во времена сухого закона. Он выстроил свое УСС по лекалам МИ-6. Донован был героем плаща и шпаги, причем скорее в пиратском, нежели в политическом смысле. “От возбуждения он фыркал, как скаковая лошадь”, и миссии “Орудие” были идеально созвучны его “отважному, доблестному, безудержному, веселому, иногда неоправданному стремлению к приключениям и риску”. Как и Гульду, ему было плевать на политические взгляды агентов – по его словам, он бы “и Сталина нанял, если бы это помогло одержать победу над Гитлером”. Он, разумеется, не догадывался, что агенты Сталина уже задействованы в миссии “Орудие”. Донован отклонил жалобу Кейси. Миссия продолжилась.

Столь же непоколебимая (или наивная) позиция отразилась и на решении США использовать одного из самых видных немецких коммунистов в Британии в рамках совершенно секретного проекта первоочередной важности. В ноябре 1944 года, когда на горизонте уже забрезжил конец войны, военный министр США распорядился создать новое подразделение, поставив перед ним задачу оценить масштабы экономического урона, нанесенного Германии в ходе бомбардировок союзных войск, и доложить о том, насколько эта кампания истощает военное, промышленное и сельскохозяйственное производство. При выполнении этой задачи Бюро по американской стратегии бомбовых ударов применяло самые разные подходы: о последствиях разрушений можно было судить по данным разведки с воздуха, сообщениям в СМИ и даже по рациону питания мирного населения; внимательный анализ серийных номеров уничтоженных танков и самолетов помогал определить уровень производства вооружения; расписание товарных поездов тоже служило показателем экономической устойчивости. В состав Бюро входили выдающиеся умы, в том числе Ричард Рагглз, будущий профессор экономики в Гарварде, и известный либеральный экономист Джон Кеннет Гэлбрейт. Тем не менее команде исследователей отчаянно не хватало человека, который предметно разбирался в немецкой экономике и мог бы подготовить подробный статистический анализ оборонной промышленности Гитлера и других ключевых отраслей немецкой индустрии. В Лондоне был только один такой немец.

Юрген Кучински только что издал последний том своей “Истории условий труда”, подробного анализа экономики Германии с 1933 года. В сентябре он получил письмо с приглашением в американское посольство, где ему предлагали место в Бюро по американской стратегии бомбовых ударов, хорошее жалованье, элегантную американскую униформу и звание подполковника. Он попросил дать ему “время обдумать предложение”. Разумеется, это время потребовалось, чтобы оповестить обо всем Урсулу, немедленно поставившую в известность Центр: “Ответ пришел быстро. Они были заинтересованы”. Теперь у обоих – и у брата, и у сестры – было старшее офицерское звание, но в разных армиях.

Агенты “Орудия” были полуподпольными коммунистами. Юрген Кучински же заявлял о своих взглядах во всеуслышание. Даже Роджер Холлис, начальник отдела МИ-5 по борьбе с подрывной деятельностью, регулярно преуменьшавший угрозу со стороны Кучински, счел нужным направить предостережение: “Люди, пользующиеся его услугами, должны понимать, что его выводы об экономических условиях в Германии могут быть продиктованы его политическими убеждениями”.

Бюро по американской стратегии бомбовых ударов в результате соберет 208 томов исследований с подробностями о “решающем” воздействии стратегических бомбардировок союзников. Лишь пять авторов исследования, в том числе Юрген, имели доступ к полным докладам, предоставленным Рузвельту, Черчиллю и генералам Эйзенхауэру и Доновану. И Сталину. Центр заверил Урсулу, что этот массив разведданных, отражавший предельно четкую картину экономического распада Германии, попадет лично к “главнокомандующему советской армии И. В. Сталину”.

По мере приближения кровавого финала войны Урсулу затягивал изнуряющий водоворот шпионажа, хлопот о детях и домашних забот: в любой день она могла столкнуться с необходимостью обработки разведданных, полученных от отца, брата, “Тома”, “химика” и других агентов ее сети, сбором разведданных “Орудия”, развешивая попутно выстиранное белье, занимаясь мытьем посуды и изо всех сил стараясь поддерживать на плаву семейную лодку в Придорожном коттедже. Мелита Норвуд обеспечивала регулярный поток разведданных из Британской научно-исследовательской ассоциации цветных металлов, которая теперь участвовала в производстве плутониевого реактора для атомной бомбы. В письме, надиктованном своей личной помощнице мисс Норвуд, Дж. Л. Бейли убеждал правительство, что его команда будет соблюдать “строжайшую секретность, будут приняты все меры предосторожности, чтобы ни один посторонний человек не получил этой информации”. Летти также напечатала подробности совещаний “Тьюб эллойз”, сделав под копирку дополнительный экземпляр для Сони.

Миша был любознательным, умным подростком. Урсула спрашивала себя, как долго она сможет скрывать от него свои “ночные передачи”. Скрепя сердце она отправила его в школу-пансион в Истборн, убеждая себя, что так лучше для мальчика. Миша до сих пор тосковал по отцу. “Постепенно, с годами я понял, что он не вернется. Я ужасно скучал по нему. Мать почти о нем не упоминала”. Отправляясь в Лондон на встречи с “Сергеем”, Урсуле приходилось нанимать для младших детей няню. Мать Урсулы периодически приходила ей на помощь, но в сентябре Берта слегла с воспалением легких. “Что бы ни случилось, тебе нужно оставаться в больнице столько, сколько врачи сочтут нужным”, – писала Урсула. По ночам она выходила на связь с Москвой, работала до самого утра, гадая, не крадутся ли поблизости фургоны службы радиоперехвата. Любой клочок бумаги, использованный для шифровки и дешифровки, сжигался в камине. Чтобы немного разгрузиться, она отправила семилетнюю Нину в школу-пансион рядом с Эппинг-Форестом. Спустя несколько недель у девочки случился разрыв аппендикса, и, полуживую, ее срочно доставили в больницу. Три дня напролет Урсула просидела у ее койки, мучась чувством вины, и увезла дочь домой. “Я поклялась, что никогда больше никуда ее не отправлю”.

Лена, который мог бы разделить с ней двойное бремя воспитания и шпионажа, не было рядом: его наконец призвали на подготовку в Королевские ВВС. При любой возможности Урсула проезжала двадцать пять миль на велосипеде, чтобы навестить рядового-стажера ВВС Бертона в казарме, и заставала его в мрачном и подавленном состоянии. “Видеться друг с другом два раза в месяц никуда не годится”, – писала она. Его признали не годным ни к обучению летному делу, ни, как ни парадоксально, к радиооперациям. В просьбе о переводе в боевое подразделение ему также было отказано. МИ-5 негласно ставила крест на любом его прошении. Милисент Бэгот вместе со своей командой не собиралась выпускать Бертона из страны. “От Лена приходят довольно мрачные письма”, – рассказывала Урсула матери. Эти унылые послания читали и в МИ-5. “Я даю распоряжение держать его под наблюдением, – писал Шиллито, уточняя, что слежка не должна бросаться в глаза. – Мне не нужны действия, позволяющие Бертону сделать вывод, что его дело рассматривается в особом порядке”.

В хорошие моменты Урсула утешала себя, что Красная армия окружает Берлин, что революция победит, а коммунистическая Германия восстанет из пепла. Но в тяжелые минуты, когда младенец плакал, а ей еще предстояло справиться с непреодолимой горой донесений, она начинала сомневаться, что эта война вообще когда-нибудь кончится. Урсула была теперь матерью-одиночкой – и разведчицей-одиночкой. Как всегда, когда она была не в настроении, она замыкалась в себе, не позволяя никому даже мельком увидеть тень ее депрессии, муку ее тайной жизни. Она никому не доверялась. Ее привычка к обману распространялась и на ее собственные чувства. В самые мрачные периоды она сетовала о том, как ее странная жизнь сказывалась на детях, особенно на Мише, все детство переезжавшем с места на место, от одного языка к другому, с вереницей чужих мужчин вместо отца. “Ему нужна была другая мать, – писала она. – Он должен был провести все детство в одном доме, куда бы каждый вечер возвращался отец, а мать всегда была бы готова прийти ему на помощь”.

Как и все убежденные коммунисты, Урсула чтила годовщины. 7 ноября, в день Октябрьской революции, она оставила детей с соседкой и отправилась в Лондон на встречу с “Сергеем”, передавшим ей поздравления от директора ГРУ. Она хотела купить красную розу, но в военном Лондоне их было не найти. Урсула вернулась в Придорожный коттедж озябшая и одинокая. “Мне было не с кем отпраздновать этот день. Мысленно я обратилась к прошлому”.

Прошло почти два года с тех пор, как она получила последнюю весточку от Руди Гамбургера. Она не решалась спрашивать у Москвы, что с ним сталось; но даже если бы она задала этот вопрос, Центр ничего бы ей не сообщил. Урсула опасалась, что Руди погиб, но скрывала свои страхи от Миши и других детей. Еще дольше она не получала известий о Йохане Патре. Агнес Смедли вернулась в Америку и поселилась в писательском поселке в северной части штата Нью-Йорк, откуда продолжала вести рьяную пропаганду китайского коммунизма. Урсула до сих пор не имела никакого представления о судьбах Шушинь, Гриши и Туманяна. Александр Фут и Шандор Радо, если их еще не поймали, должно быть, до сих пор занимались шпионажем в Швейцарии. От Рихарда Зорге у нее остался единственный потрепанный фотоснимок.

На другом краю света, в токийской тюрьме Сугамо, в камере для осужденных на смертную казнь завербовавший Урсулу разведчик ждал своего палача.

Агентура Рихарда Зорге в Японии добилась уникальных успехов в разведке. Разыгрывая ярого нациста, распутничая и напиваясь в злачных местах Токио, Зорге проник и в посольство Германии, и в кабинет премьер-министра Японии, выудив сокровенные секреты обоих чиновников. В 1941 году ему удалось убедить Москву, что Япония не намерена и не способна вторгаться в Сибирь; это позволило освободить ключевые силы для обороны Москвы. За два дня до операции “Барбаросса” он отправил в Москву телеграмму, предупреждая, что “война между Германией и СССР неизбежна”. Но неблагодарный и подозрительный Сталин отмел донесение Зорге о неминуемом нападении Германии как ложную тревогу.

Когда немцы начали подозревать Зорге в работе на противника, вести расследование против него был послан славившийся своей жестокостью полковник гестапо Йозеф Мейзингер, безусловное чудовище даже на фоне других нацистов. Зорге быстро нейтрализовал угрозу, устроив Мейзингеру экскурсии с возлияниями по ночным заведениям Токио.

Случайный арест маловажного агента его сети положил конец умопомрачительной удаче Зорге. Его арестовали и пытали, пока он не дал показания. Японцы предложили обменять его на одного из задержанных в России своих шпионов, но Москва отреклась от него, отрицая, что он советский агент. Ходили слухи, будто Сталин не хотел, чтобы о его отказе прислушаться к точным предостережениям Зорге стало известно. В России жена Зорге Катя была арестована по подозрению в шпионаже на Германию и отправлена в ГУЛАГ, где и погибла. Его самый важный информатор, японский журналист Хоцуми Одзаки, тоже был арестован.

Спустя два года в тюрьме Сугамо Зорге признали виновным в шпионаже и приговорили к повешению. Японский прокурор, настаивавший на смертной казни, заявил: “Это самый выдающийся человек, которого мне довелось встретить в своей жизни”.

Зорге повесили 7 ноября 1944 года. Свои последние слова он произнес по-японски, когда его руки и ноги были связаны, а на шею уже накинули петлю: “Красная армия! Международная коммунистическая партия! Советская коммунистическая партия!”

В ходе длительных и жестоких допросов Зорге рассказал японцам о многих реальных обстоятельствах из своей шпионской карьеры, но местами лгал.

Великого шпиона не раз подвергали перекрестному допросу о его шанхайской агентуре в 1920-х годах, в том числе о входивших в нее женщинах. Зорге не догадывался, какого успеха добилась Урсула, но знал, что если она еще жива, то наверняка занимается разведкой против держав Оси и находится в опасности. “Женщины совершенно непригодны для шпионской работы, – сообщил он своим тюремщикам. – Они не разбираются ни в политике, ни в прочих делах и не могут служить удовлетворительным источником информации”. Разумеется, это было неправдой. В агентуре Зорге состояло множество женщин, и Урсула занимала среди них первое место. Он солгал японским следователям, чтобы отвлечь внимание от своей протеже и коллеги по разведке, чтобы защитить ее.

По-своему Зорге, самый неверный из любовников, оказался верен ей до конца.

Джо Гульд провел Рождество в доме Линднера вместе с остальным шпионами миссий “Орудие”. Все напились и распевали немецкие рождественские гимны. Сын Гульда впоследствии описывал этот эпизод как момент “взаимного уважения между евреем – офицером армии США и семью его немцами-новобранцами, объединенными общей целью”. Если не считать этого, в момент, когда Вторая мировая переходила на стадию холодной войны, они уже находились по разные стороны баррикад.

Через несколько недель Гульд попросил Эриха Хеншке сопровождать его в Париж. В освобожденной столице Франции теперь располагался комитет “Свободной Германии”, и с помощью Хеншке Гульд хотел собрать “адреса антифашистов в Германии”, которые могли бы использоваться как конспиративные квартиры. Вместе они посетили штаб-квартиру “Свободной Германии”, а также группу под названием Amicale des Volontaires de l 'Espagne Républicaine (“Друзья добровольцев республиканской Испании”). “Он раздобыл все необходимые им адреса”, не догадываясь, что его список надежных антинацистов в Германии заранее одобрен Центром. Разведка РККА уже не просто наблюдала за миссиями “Орудие”; силами Урсулы и Хеншке она косвенно ими руководила.

А Милисент Бэгот не спускала с них глаз.

Вскоре после возвращения Хеншке в Лондон Бэгот отправила начальнику советских операций в МИ-6 записку, где подробно перечислила свои подозрения в отношении Карла Кастро и попросила помочь разузнать о людях, с которыми встречался этот известный коммунист в Париже, в частности о ветеранах интербригад. “Нет ли у вас какой-либо информации об этой французской организации?” – писала Бэгот Киму Филби.

К 1945 году Филби уже десять лет был советским агентом и пять – сотрудником МИ-6. Расторопный и деятельный, он быстро поднялся по карьерной лестнице в британской разведке, передавая при этом массу невероятно деликатной информации своим кураторам в КГБ. Он обладал удивительным умением незаметно вставлять палки в колеса любой операции, способной поставить под угрозу интересы коммунизма или СССР. Ответ Филби на запрос Бэгот от 22 февраля 1945 года был исключительно бесполезен: “На данный момент мы не располагаем информацией об Amicale des Volontaires de l 'Espagne R é publicaine”.

Последний шанс разоблачить внедрение СССР в миссии “Орудие” был упущен.

Через неделю началась одна из них – “Молот”.

До сих пор Урсула всегда сражалась с фашизмом на чужой земле. Ближе всего к операции на территории нацистской Германии она подобралась, замышляя отменившееся покушение на Гитлера. Теперь, когда наступил финальный этап войны, ее шпионы направлялись в самое сердце Рейха.

1 марта 1945 года в 21: 00 Джо Гульд и агенты операции “Молот” прибыли на аэродром королевских ВВС Уоттон в Норфолке. С собой у Пауля Линднера и Тони Ру были вещмешки с 14 000 рейхсмарок, талонами на еду, пищевыми концентратами, противогазами, невидимыми чернилами и двумя стеклорезами, а также кофе и 1400 американских сигарет для обмена на черном рынке. В их карманах лежали мастерски подделанные документы на имена Эвальда Энгельке из Франкфурта и Антона Веселы, чеха, говорящего по-немецки, умелых работников тыла, освобожденных от военной службы. В бумажнике Линднера имелся также фальшивый нацистский партбилет. У каждого при себе был пистолет 32-го калибра для самообороны на тот случай, если их попытаются захватить в плен, и капсула с ядом, если сопротивление завершится провалом.

Гульд не догадывался, что при себе у них были и заученные наизусть инструкции от полковника Урсулы Кучински: точные указания о том, как, где и когда они могли установить связь с советской разведкой в Германии. ГРУ тоже планировало внедрить своих агентов в разгромленный Берлин, а война разворачивалась столь стремительно, что советские войска уже в считаные недели могли дойти до столицы. Через Хеншке Урсула передала каждому из агентов специальный пароль, позволявший идентифицировать в них агентов советской разведки. Установив связь с советской армией, они уже не должны были “исполнять никаких распоряжений УСС, до конца миссии «Молот» подчиняясь лишь указаниям, полученным от РККА”.

На аэродроме стоял американский легкий бомбардировщик А-26, бомбовый отсек которого был оборудован для размещения двух парашютистов. Гульд переживал: “Лишь самые отважные и крайне умелые руки могли благополучно доставить участников миссии «Молот» к месту ее выполнения в 47 километрах от Берлина на высоте 700 футов над землей”. В казарме у аэродрома агенты натянули поверх своей гражданской одежды брезентовые комбинезоны и пристегнули парашюты. Гульд протянул им свою флягу с бренди; каждый из немцев отхлебнул по большому глотку.

Гульду не давало покоя “ощущение, будто перед ним разворачивается сюжет какого-то фильма”. У обоих мужчин были жены и маленькие дети, и “все бремя этого момента ложилось на их плечи”. Несмотря на это, дальнейшую сцену он описал донельзя кинематографично:

Пилот самолета лейтенант Роберт Уокер сбавил высоту над Германией, сохраняя скорость 300 миль в час. “Он клал его на бок, вращал, делал виражи, чтобы сбить с толку вражеские радары”. В 2:05 самолет добрался до точки выброса в Альтфризаке, на северо-западе от Берлина. Видимость была хорошая, сквозь перистые облака ярко светила луна. Уокер открыл бомбовый отсек, диспетчер Мишко Дерр похлопал парашютистов по спине, и Пауль Линднер с Тони Ру нырнули в темноту.

Приземлившись в поле, немцы-шпионы закопали свои комбинезоны, парашюты, оружие и приемопередатчик “Джоан”. Двадцать лет назад неподалеку отсюда Урсула с группой юных коммунистов воображала, какой будет Германия при коммунизме. В 6:30 утра разведчики уже тряслись в поезде, направлявшемся в Берлин, – двое обычных утомленных пассажиров военного времени. Они добрались до города на рассвете. Фрида Линднер еще спала, когда ее сын тихо постучал в окно дома своего детства в пригороде Нойкёльн к юго-западу от центра Берлина. Она не видела Пауля с тех пор, как он бежал из Германии в 1935 году от неотступного преследования гестапо. “Я знала, что ты однажды вернешься домой сражаться с нацистами”, – воскликнула она.

На следующий день, передвигаясь по разгромленному городу от одного бомбоубежища к другому, шпионы Урсулы начали собирать информацию: об уроне от бомбовых ударов, обороне, складах боеприпасов, местоположении войск, настроениях гражданского населения, а главное, о способности Германии поддерживать свою военную промышленность и торговлю в условиях самых ожесточенных бомбардировок за всю мировую историю. Местами бомбардировки союзников обратили Берлин в пепел и руины. Красная армия была приведена в состояние боеготовности в тридцати пяти милях к востоку от города, чтобы приступить к финальной атаке на столицу Гитлера. И все же город продолжал функционировать, словно ходячий мертвец, поверженный, но несдающийся. В своем бункере Гитлер продолжал отдавать приказы об обороне Берлина, пока тысячелетний рейх погружался в небытие в последних кровопролитных боях. Пропагандисты Геббельса до сих пор марали стены города: “Каждый немец встанет на защиту своей столицы. Мы остановим красные орды у стен нашего Берлина”. Линднера и Ру поразило, что около двух третей берлинской промышленности до сих пор оставалось на ходу; работали железные дороги и энергетика. Разведчики жадно вбирали в себя эти сведения, словно замаскированные туристы. Спустя неделю после приземления они вернулись к пункту выброски забрать оружие и оснащение для связи, после чего, расположившись у радиоприемника в гостиной фрау Линднер, слушали Би-би-си в ожидании мелодии Синдинга “Шепот весны”.

Грейт-Роллрайт – живописная деревушка, раскинувшаяся среди фермерских угодий на севере Котсуолдса, в графстве Оксфордшир. В 1945 году здесь был паб XVIII века “Единорог”, почта, средневековая церковь и население из 243 человек, преимущественно семьи фермеров, жившие здесь уже много поколений. Поезда линии Банбери – Челтнем останавливались на станции Роллрайт дважды в день. Грейт-Роллрайт – довольно величественное название для ничем не примечательной деревни, очаровательного, отдаленного и невероятно уединенного местечка. Спустя неделю после Дня победы Урсула перебралась с детьми в “Сосны”, дом из медового котсуолдского камня на краю деревни с четырьмя спальнями, двумя сараями и уборной на улице. В доме не было ни электричества, ни телефона, ни горячей воды. В мае он продувался всеми ветрами, в декабре в нем можно было продрогнуть до костей. Но у порога в изобилии росли розы, а прямо от задней двери открывался вид на “прелестные котсуолдские холмы”. Урсула немедленно в него влюбилась.

Из всех мест, где ей доводилось жить и шпионить, в Китае, Польше и Швейцарии, этот дом, “250-летний, с толстыми деревянными балками и низкими потолками, двором, амбаром и заброшенным садом”, пришелся ей по душе больше всех. Это был, по ее словам, их “первый настоящий дом”. Придорожный коттедж стал тесноват для ее подрастающих детей. Здесь же было просторно, плату просили умеренную, а большой, закрывающийся на замок погреб был настоящей находкой, чтобы спрятать там нелегальную радиотехнику. Соседи были приветливы и не совали нос не в свое дело. На каникулы Миша приезжал домой; Нина в новой элегантной школьной форме на автобусе добиралась до окружной начальной школы в Чиппинг-Нортоне; Питер ходил в сельские ясли, которыми заведовала жена викария. Урсула разбила огород с овощами, построила в саду курятник, а позже завела поросенка. К дому прибилась бродячая кошка и так там и осталась. Нина назвала ее Пенни.

Как и во многих английских деревнях, все события Грейт-Роллрайта вращались вокруг паба, церкви, построенной в XII веке, клуба игры в крикет, местных сплетен, урожая и ежегодного праздника. Семью Урсулы встретили без пышных церемоний и быстро приняли как свою. Подружившись с женой местного фермера, миссис Молтон, Урсула потихоньку начала пускать корни. Она оставалась непоколебимой марксисткой и атеисткой, но семья исправно посещала церковь. Восьмилетняя Нина с детским рвением увлеклась англиканством: “Во время службы я садилась в первых рядах, внимала и верила каждому слову”. Она решила стать монахиней. Потом передумала и захотела управлять истребителем. Звонари из Сент-Эндрю часто приходили в их дом на чай после воскресной службы. Урсуле удавались на редкость вкусные сконы. Как и с фрау Фюссли в Швейцарии, здесь Урсула подолгу просиживала у камина на кухне, обсуждая с миссис Молтон подробности сельской жизни: кур, погоду, детей. Она купила подержанную мебель, развесила привезенные из Шанхая китайские картины. “Удивительно, насколько удачно шелковые свитки дополняли старый фермерский дом”. Она побывала с детьми в Стратфорде-на-Эйвоне. “Каждому из детей досталось по четыре порции лимонада, три порции мороженого и две прогулки по «Вулворту» вдоль и поперек”. Урсула также настояла на осмотре дома, где родился Шекспир.

В самом сердце Англии Урсула становилась англичанкой, но без мужа-англичанина. Заявление Лена о переводе из Королевских ВВС в армию внезапно было удовлетворено, и, к собственному удивлению, он оказался зачислен в Колдстримский гвардейский полк (“самый старомодный из всех британских полков”, как язвительно отмечала Урсула). Его откомандировали в Германию, где он прослужит двадцать один месяц. МИ-5 предупредила командира Бертона, что с него нельзя спускать глаз: “У него странный послужной список, возможно, он является – или был – советским агентом… Нежелательно, чтобы его использовали в роли переводчика в Германии или где бы то ни было, где он может вступить в контакт с русскими”. Лен провел большую часть предыдущего года в казармах Королевских ВВС. Теперь он был за границей. “Я справлялась сама, – писала Урсула. – Но у меня была моя работа”.

Мелита Норвуд продолжала незаметно передавать секреты из Британской ассоциации по исследованию цветных металлов. Юрген, демобилизованный из Бюро по стратегии бомбовых ударов, готовился к возвращению в Восточный Берлин, где коммунисты под руководством СССР собирались строить Германскую Демократическую Республику (ГДР). Но и он, и его отец до сих пор поставляли Советскому Союзу полезные сведения, активно участвуя в британской политической жизни. “Джеймс”, офицер королевских ВВС, сообщал ценнейшие технические подробности. Передатчик неустанно работал. Никто из жителей деревни не замечал сверхурочного труда миссис Бертон – кроме ее дочери: “Повседневные домашние заботы по дому и в саду ложились на нас, детей. Каждый день мы возвращались домой из школы в четыре часа дня. В это время мать часто спала. Другие матери днем не дремали, и я думала: она посылает меня полоть сад, а сама спит!” Тони Ру, бывший шпион операции “Молот”, по возвращении в Британию устроился работать на оборонное предприятие. В начале 1946 года через Эриха Хеншке он передал прототип одной авиадетали, “специальный инструмент для обстрела на истребителях”. Урсула спрятала его в коляску Питера, покатила ее к лесу недалеко от Грейт-Роллрайта и закопала образец. К своему стыду, вернувшись за деталью, она не смогла вспомнить, где ее спрятала, – так она допустила первый промах за двадцать лет шпионажа. Однако во всех прочих отношениях она была образцовой шпионкой. Ее приемник бесперебойно работал, как и система связи с Центром и передачи ему информации, платежи от Разведуправления РККА приходили регулярно, и их хватало на жизнь; агентура Урсулы исправно функционировала.

Пока не произошел неожиданный сбой.

Осенью 1946 года Урсула отправилась в Лондон на регулярную встречу с очередным “Сергеем”. Сотрудник ГРУ не появился. Поначалу это не вызвало у нее беспокойства. “У нас была договоренность на случай утраты связи”. В нескольких милях к западу от Грейт-Роллрайта поезда, курсировавшие между Банбери и Челтнемом, пересекали дорогу от Банбери к Оксфорду. За первым перекрестком после переезда рядком росли деревья, в полом корне четвертого дерева слева был тайник. В нем в случае несостоявшейся встречи в условленный день месяца Урсуле должны были оставить сообщение и деньги. Спустя неделю после пропущенной Центром встречи Урсула доехала до железнодорожного моста, припарковала велосипед и, удостоверившись, что за ней никто не следит, проверила тайник. Он был пуст. Через месяц в нем опять ничего не появилось. И через два. Может быть, агентура скомпрометирована? По правилам, если Москва обрывала контакты, Урсула не должна была выходить на связь при помощи передатчика, пока не получит соответствующих инструкций. Спустя два месяца полного молчания Урсула всерьез обеспокоилась: деньги уже заканчивались, и она не находила себе места. “Я годами жила ради этой работы, теперь же мои дни опустели”. Каждый месяц, опасаясь, что кто-то отследит маршрут ее передвижений, она отправлялась на велосипеде на открытый участок дороги, чтобы проверить тайник в корнях дерева. Центр разорвал связь окончательно. “Должно быть, на то была основательная причина”, – говорила она себе.

Причина действительно была, но не основательная.

ГРУ, мощная военная машина СССР по сбору разведданных, ошиблось деревом.

Вместо того чтобы оставлять послания под четвертым деревом за перекрестком, курьер ГРУ прятал закладку в четвертом дереве за мостом – у которого, по неудачному совпадению, тоже был полый корень. Из-за одного личного промаха, из тех, что случаются и в шпионаже, и в любой другой профессии, ГРУ облажалось. Но Центр был озадачен не меньше самой Урсулы. “По неизвестным причинам в августе 1949 года С. в обусловленный срок деньги из тайника не изъяла, и они были взяты нами обратно”, – сообщалось в рапорте. По мнению Центра, агент Соня сама разорвала связь, а это могло означать лишь одно: она оказалась в фокусе Британской службы безопасности. Что, впрочем, было правдой.

Отголоски прошлого Урсулы возвращались к ней тремя путями, от трех разных мужчин: Руди Гамбургера, Александра Фута и Клауса Фукса – бывшего мужа, бывшего коллеги и лучшего шпиона.

25 марта 1946 года американский атташе по правовым вопросам и представитель ФБР в Лондоне Джон Симперман отправил письмо Роджеру Холлису из МИ-5: “Будьте любезны предоставить информацию о корреспонденции на имя Рудольфа Альберта Гамбургера, по собственному его признанию – советского агента, чье местонахождение не было установлено с момента его выезда из Ирана 22 мая 1943 года. Я был бы весьма благодарен, если бы вы распорядились об опросе Урсулы Гамбургер-Бертон, бывшей супруги Гамбургера, с целью выяснения нынешнего местонахождения Рудольфа”. ФБР досконально исследовало биографии тех, кто так или иначе был связан с коммунизмом. Поэтому подозрения вызывал брат Руди Виктор, работавший теперь в Университете Чикаго.

Американцы внезапно заинтересовались советским шпионом и его бывшей женой.

Нынешнее местоположение Руди Гамбургера было настолько далеко от очаровательных котсуолдских холмов, насколько только можно себе представить: он находился в Карлаге, огромном исправительно-трудовом лагере, занимавшем 14 000 квадратных миль в казахстанских степях. Здесь целая армия заключенных надрывалась в пятидесяти угольных шахтах, окруженных столь суровым пейзажем, что в лагере можно было бы обойтись без вооруженной охраны. Любой, кто пытался бежать, погибал в этих морозных глухих местах.

“Каждое утро я недоумеваю, как сюда попал”, – писал Руди.

Чистилище Гамбургера началось с Саратовского исправительно-трудового лагеря на Волге, в 500 милях к югу от Москвы, – первого этапа его пятилетнего заключения за “политические преступления”.

“Вот кто я теперь такой, – писал он. – Предатель, террорист, враг народа”. Саратовлаг был одним из исправительных лагерей, питавшихся рабским трудом, – в этом изобретении сталинское государство как ни в каком другом приблизилось к созданию ада на земле. Заключенные носили одинаковую одежду, состоявшую из телогрейки и черной кепки на ватине, – униформу, которая была призвана нивелировать все различия и никак не спасала от местных лютых морозов. Питание зеков состояло из грубого черного хлеба и водянистой баланды: “Крохи моркови, рыбьи скелеты, кости и отвратительные рыбьи головы, уставившиеся на тебя своими мертвыми глазами”. После шести месяцев в заключении Руди весил меньше 50 килограммов. Отваживаясь взглянуть в зеркало, он видел “серый блестящий череп и бледное, изможденное лицо преждевременно состарившегося человека”. Здесь не было ни книг, ни газет, ни радио, ни какой бы то ни было связи с внешним миром. Бок о бок с Руди сидели опытные преступники, которые поддерживали режим страха и насилия внутри лагеря, и такие же политзаключенные, как и он сам, “социально опасные элементы”, приговоренные по статье 58: студенты, отважившиеся требовать свободы слова; пара, выступившая против войны, которая лишила их единственного сына; мужчина, который сохранил пропагандистскую листовку, сброшенную с немецкого самолета.

“Сохраняй спокойствие и дисциплину, – говорил себе Руди. – Следи за языком. Ты живешь на земле безграничной диктатуры. Не болтай”. Скука и голод терзали его до глубины души: “Лежа на голой твердой койке, ощущаешь себя измученным зверем, уныло ожидающим своей безрадостной участи”. Он пытался забыть о своей прежней жизни, о том, что когда-то любил: “Нужно попытаться отказаться от роскоши чувств, не вспоминать эстетической красоты, воплощенной в искусстве, архитектуре, музыке, – красоты, которая была частью моей жизни… Если хочешь выжить в лагере, нельзя дозволять себе думать”.

В Саратовский лагерь приезжала команда американских военных инженеров, осуществлявшая надзор за строительством химического завода в рамках военной программы помощи. Проникшийся к нему сочувствием секретарь предложил Руди американский иллюстрированный журнал. “Наконец-то я смогу прочитать что-то на знакомом языке, отвлечься от безутешных мыслей”. Через несколько недель журнал конфисковали, а Руди обвинили в распространении в лагере антисоветской пропаганды. Начался второй суд. “Судья говорит резким, безапелляционным тоном, знакомым мне по прусской родине. Его задача – внушить страх, с самого начала поставить обвиняемого в положение виновного преступника, приглушить любую попытку сопротивления”. Приговор Руди продлили еще на восемь лет, а его отправили в карцер. “Во тьме камеры день почти неотличим от ночи. Я веду растительную жизнь, превратившись в благодатную среду для вшей… Деревянной ложкой я черчу на покрытых инеем стенах поэтажные планы дома в какой-то стране грез. Большую часть времени просто лежу в полном оцепенении”.

Новости о падении Берлина достигли ГУЛАГа, и Руди запомнил этот момент: “«Война окончена – фашисты уничтожены», – говорит охранник, смеясь и воздевая от радости руки к небу. Меня охватывает прилив счастья. Геноцид окончен, гитлеровский фашизм повержен. Мир. Внезапно моя собственная судьба представляется мне незначительной рядом с этим грандиозным событием”.

Руди лишился всего, но сохранил свою непреклонность. Голодающий, окоченевший, искусанный вшами, измученный каторжным трудом, оговоренный беспощадным коммунистическим режимом, он хранил верность идеологии, к которой примкнул по настоянию Урсулы. “Десятилетние потрясения революции и война произвели поколение героических мужчин и женщин, строящих новое общество, – писал он. – Колючая проволока ГУЛАГа не скроет звездного неба”.

В 1945 году его перевели в Караганду работать над проектом и строительством новых бараков. “Несмотря на жизнь в безлюдной степи, этот лагерь вынести легче”, – писал он. По крайней мере, здесь он мог применить свои архитектурные навыки, хотя строительство рядов одинаковых деревянных сараев не имело ничего общего со зданиями ар-деко, которые он создавал в Шанхае. Он часто думал об Урсуле и Мише, сыне, которого он боялся больше никогда не увидеть. “Здесь, среди голой безжизненной земли, меня смертельно гнетет перспектива еще восьми лет прозябания за колючей проволокой. Если к тому времени я не умру, где я буду?”

МИ-5 была озадачена и даже уязвлена возобновлением интереса ФБР к Урсуле Бертон и ее бывшему мужу, советскому шпиону, исчезнувшему после того, как его выдали Москве: “ФБР проявляет удивительную настойчивость в отношении этого дела, подозреваю, у них имеется какая-то более свежая информация на Гамбургера по сравнению с нашей”, – писал Джон Мэрриотт из МИ-5. Годом ранее американцам уже отвечали, что миссис Бертон вне подозрений, так как “по-видимому, посвящает все свое время детям и домашним делам”. Однако теперь Симперман вернулся, требуя, чтобы сотрудники МИ-5 ее опросили и выяснили, где находится ее бывший супруг. “Нет никаких весомых оснований полагать, что эта дама может ответить на его вопрос”, – писал Мэрриотт. Он сказал Симперману: “Эта дама известна своими симпатиями к коммунизму, и я бы воздержался от того, чтобы опрашивать ее по данному поводу. Несмотря на то, что наши расследования в отношении ее нынешнего супруга не привели к каким-либо доказательствам, способным подтвердить имевшиеся у нас в связи с ним подозрения, эти подозрения не исчезли и мы ни в коей мере не убеждены, что он не является советским агентом”. Опрос Урсулы Бертон мог стать для ее мужа, недавно демобилизованного и работавшего теперь на производстве пластмассы, сигналом о том, что МИ-5 им интересуется. В очередной раз все внимание было обращено на мужчину и из виду исчезала женщина – шпионка более крупного калибра.

Тем не менее Мэрриотт направил записку Киму Филби в МИ-6: “Вы наверняка помните Рудольфа Гамбургера, советского агента, задержанного в Иране в мае 1943 года, сначала американцами, а потом британцами, и впоследствии переданного последними советским властям. ФБР обратилось к нам сейчас с просьбой опросить Урсулу Бертон (которая, как вы помните, была ранее замужем за Гамбургером). По целому ряду причин я не располагаю сейчас возможностью удовлетворить эту просьбу. Хотелось бы узнать, нет ли у вас какой-либо информации о нынешнем местонахождении Рудольфа Гамбургера”.

Филби, самый высокопоставленный шпион КГБ в Великобритании, был в полной мере осведомлен о деле Урсулы Бертон. Знал ли он также, что она является его коллегой в работе на Советы и покрывал ли ее умышленно, неизвестно. Ответ Филби был безупречно любезен и совершенно бесполезен: “К сожалению”, сообщал он МИ-5, у МИ-6 не имеется “никаких сведений о нынешнем местонахождении Гамбургера”.

Летом 1947 года в “Сосны” приехали погостить родители Урсулы. Дочь не делилась с ними своими опасениями. Берта была бледна и слаба. Как-то раз около двух часов ночи Урсула услышала доносившиеся из комнаты родителей стоны. “У матери был сердечный приступ”. Сквозь тонкие стены долетали ее крики: “Ах, мой маленький мальчик”. “Она думала о Юргене, своем старшем ребенке, которого любила больше всех детей”. Единственный общественный телефон, установленный в зеленой зоне деревни, не работал. В темноте Урсула понеслась на велосипеде в Чиппинг-Нортон и разбудила врача, который подвез ее обратно на машине. “Мы опоздали”. Отношения Урсулы с ее матерью никогда не были гладкими, но ее смерть оказалась для нее глубоким ударом. Берту похоронили на церковном кладбище в Грейт-Роллрайте. Прожив с женой сорок пять лет, в горе и в радости, Роберт Кучински был раздавлен. Урсула уговорила его остаться в “Соснах”.

Через несколько недель пришло письмо от Виктора Гамбургера: “У меня хорошие новости: Руди жив”. Виктор получил открытку от некоей Марии Яблонской, польки из Данцига, недавно освободившейся из ГУЛАГа. “Я вернулась из России домой и рада возможности рассказать вам, что ваш брат Рудольф жив. Он тоскует по своим родным, и больше всего по Мише, пожалуйста, напишите обратной открыткой, и я расскажу вам обо всем подробнее”. Далее Виктор писал: “Можешь представить, как мы все рады […] разумеется, нам придется оставить почти все надежды увидеться с ним в ближайшие годы”. Урсула обдумывала, стоит ли говорить Мише, что его отец находится в заключении в России. “Она рассказала, но очень уклончиво, утверждая, что он «в ссылке», – вспоминал Михаэль. – Где именно, она не сказала”.

В МИ-5 это письмо прочли с интересом, передав Джону Симперману из ФБР, что Гамбургер жив и находится в заключении в исправительно-трудовом лагере в России. Полковник Джо Спенсер, офицер британских спецслужб, допрашивавший Руди в Тегеране перед тем, как передать его Советам, тоже был поставлен в известность: “Похоже, тот теплый прием в России, которого, по его признанию, он ожидал, не состоялся, и ему предстоит еще пять лет отбывать в этом концлагере”.

Урсулу эти новости успокоили, но они породили и новые тревоги: какую жестокость пришлось вытерпеть Руди? Как долго он еще будет в заключении в Советском Союзе? Увидит ли он когда-нибудь снова их сына?

Лето угасало, Урсула оплакивала мать, боялась за Руди, жаждала любого сигнала поддержки от Центра, размышляла над секретным посланием Фута и ждала, когда раздастся стук в дверь, возвещающий о прибытии ищеек из МИ-5.

Это событие произошло в субботу, 13 сентября 1947 года, ровно в 13:20.

Открыв дверь, Урсула увидела на пороге полицейского в сопровождении двух мужчин в штатском. Сняв шлем, полицейский представился “детективом-констеблем Гербертом из полицейского участка Чиппинг-Нортон”. Его спутники назвались “мистером Сэвиллом” (Майкл Серпелл из МИ-5) и “мистером Снеддоном” – в действительности Джим Скардон, легендарный специалист МИ-5 по допросам.

– Эти господа хотели бы поговорить с вами, миссис Бертон. Разрешите войти?

Роберт Кучински читал в гостиной газету. Он поднялся и “любезно откланялся”. Предъявив Урсуле свой полицейский значок, детектив Герберт тоже удалился. Двое мужчин смущенно уселись на софу. Урсула стала принимать своих непрошеных гостей.

Серпелл, “эксперт по коммунистической подрывной деятельности”, совершенно растерялся, столкнувшись с необходимостью допрашивать домохозяйку в фартуке. Что же до Скардона, его внешний облик соответствовал роли главного охотника за шпионами – серый макинтош, мягкая фетровая шляпа, тонкие, неубедительные усики и слегка насмешливое выражение, но это была лишь маскировка. На самом деле он имел весьма отдаленное представление о том, чем занимался. “Куривший трубку франтоватый бывший полицейский, Скардон придерживался весьма высокого мнения о собственных способностях”, по словам одного из сослуживцев, и всячески добивался, чтобы окружающие это мнение разделяли. Он не любил женщин и не позволял сотрудницам службы принимать участие в операциях наблюдения, чтобы не вгонять мужчин-коллег во “внебрачные соблазны”. Скардон был прямолинеен, педантичен, вежлив – и для руководителя отдела “Соглядатаев” поразительно ненаблюдателен. “В своем роде он был воплощением мира общепринятых ценностей среднего класса – послеобеденного чая и кружевных занавесок”, того склада ума, который в итоге оказался крайне бесполезен в работе с закаленными советскими шпионами. Десять раз он допрашивал Кима Филби и после допросов был еще тверже убежден в его невиновности, чем когда приступал к ним. В течение тринадцати лет он одиннадцать раз допрашивал Энтони Бланта и всякий раз снимал с него подозрения, одураченный его “аристократическим блефом”. Он оправдал и Джона Кернкросса, еще одного члена “Кембриджской пятерки”, и Эдит Тюдор-Харт, которая первой рекомендовала Филби КГБ. Для прославленного охотника за шпионами он справлялся с их поимкой из рук вон плохо.

Первый промах Скардона был в том, что он недооценил свою добычу. “Миссис Бертон – ничем не примечательная неряшливая особа с растрепанными волосами, заметно седеющая и на вид довольно неопрятная”. Вторым его промахом было то, что он раскрыл свои карты. “Вы были в прошлом русским агентом, но были разочарованы после начала Финской войны, – заявил Скардон. Не переводя дух, он продолжил: – Мы знаем, что в Англии вы не работали, и мы пришли не затем, чтобы вас арестовать”.

Одним махом Скардон раскрыл всю уязвимость позиций МИ-5. Урсула занималась в Швейцарии шпионажем против Германии, к ответственности ее могли привлечь лишь за шпионаж в Британии или против Британии и ее союзников, а Скардон только что дал понять, что на этот счет у него не имеется ни малейших доказательств.

“Попытка взять меня врасплох таким «психологическим» натиском была настолько комична и неуклюжа, что она не то что не вывела меня из равновесия – я едва не прыснула от смеха”.

– Не откажетесь от чашечки чая? – спросила она. – Мне позвать мужа?

Урсула позвала Лена из сада в дом и поставила чайник, понимая, что перевес на ее стороне. Если она просто уйдет в глухое сопротивление, мистер Снеддон будет лишен оснований продолжать разговор, а она как раз и не собиралась давать ему никаких оснований.

В гостиную вошел Лен. “Даже для своих 33 лет Бертон выглядит необычайно молодо, – писал Скардон. – Но его совершенно затмевает жена, явно играющая доминирующую роль в доме”.

Как только чай был подан, Скардон возобновил разговор. “Я немедленно пошел в атаку, рассказав миссис Бертон, что в нашем распоряжении имеется множество данных и нам требуется ее содействие, чтобы исключить некоторые недоразумения”. Доказательства, намекнул он мрачно, были получены в результате “утечки из российской службы разведки”.

Урсула доброжелательно улыбнулась:

– Вряд ли я могу оказать вам содействие. Я не намерена лгать, поэтому предпочитаю не отвечать на вопросы.

Таких женщин Скардон еще в своей жизни не встречал. В его представлении им полагалось быть кроткими и опрятными. “По той позиции, которую она заняла, можно было сразу же заключить, что она молча признает факт своей работы на советскую разведку в прошлом. Избранная ею манера поведения отражает пройденное обучение, поскольку в ход были пущены всевозможные льстивые приемы, уловки и лукавство, не возымевшие ровно никакого действия”.

Скардон настаивал:

– Нам известно, что вы разочаровались в коммунизме после вторжения Советского Союза в Финляндию. Мы знаем, что вы верная гражданка Британии, не совершившая здесь ничего предосудительного. Раз вы осознали подлинную цену коммунизма, почему бы вам не пойти нам навстречу и не рассказать о вашей жизни в Швейцарии?

Урсула вновь дала отпор: “Я подтвердила свою лояльность, отметив, однако, что она не обязывает меня рассказывать о своей жизни до получения британского гражданства. Я ответила, что да, у меня были разочарования, но я не могу назвать себя антикоммунисткой. Кроме того, я придерживаюсь мнения, что в том, чтобы быть лояльной гражданкой Британии и придерживаться левых взглядов, нет никакого противоречия”.

Скардон был разочарован. Совершенно невозможно продемонстрировать мастерство в ведении допроса, когда человек отказывается отвечать. “Тем не менее она ничего не отрицала, постоянно прикрываясь щитом «отказа от сотрудничества»”.

Скардон “как-то нехотя” переключился на Лена:

– Нам известно, что вы близко знакомы с Алланом [sic] Футом.

– Фути? – сказал Лен, словно припоминая имя из далекого прошлого. – Ах да. Чем он нынче занимается?

Скардон почти исчерпал запасы своего добродушия. Урсула предложила еще чаю, попросив разрешения отлучиться на несколько минут – она печет торт для детского торжества в честь четырехлетия Питера.

Оставшись наедине с предположительно “слабым звеном”, Скардон и Серпелл стали обрабатывать Лена. “Мы разговорили молчаливого Бертона, но, невзирая на все наши усилия, из него не удалось вытащить ничего, кроме того, что он познакомился с миссис Бертон в Брайтоне в 1936 году”. Лен утверждал, что потом снова “совершенно случайно” столкнулся с ней в Швейцарии, “как бывает в Prix-Unis [sic]”.

Теперь Скардон был уязвлен до глубины души. “После довольно продолжительного отсутствия миссис Бертон вернулась все в том же несговорчивом настроении. Беседуя с ней, мы прибегли ко всем мыслимым доводам, [но,] по ее словам, даже объяснить ее отказ сотрудничать с нами означало бы обратиться к прошлому, а лжи она предпочла бы молчание”.

Скардон рассказал Урсуле, что “верность ее прежним работодателям” не будет вознаграждена; она ответила, что “хранит верность идеалам, а не людям”. Он предостерег, что некоторые ее родные могут “попасть под подозрение”, если она не будет говорить начистоту, она же “сохраняла славянское хладнокровие”.

Спустя почти три часа этих бесплодных состязаний за чаем Скардон поднялся, сухо пообещав вернуться на следующий день “в надежде, что, взвесив все как следует, она передумает”.

Урсула не передумала.

“Ей снова были подробно изложены все преимущества сотрудничества и, как следствие, все опасности отказа от него, но она оставалась непреклонна”.

Лишь однажды ее защита дала сбой. Фут откровенно признался, что помог Урсуле добиться развода на суде в Швейцарии, согласившись лжесвидетельствовать, будто Руди Гамбургер изменил жене с Бригиттой в отеле в Лондоне. Скардон писал: “Мистер Серпелл весьма умело выводил миссис Бертон из равновесия неоднократным употреблением слова «развод»”. Урсула с Леном украдкой переглянулись. “Нет никаких сомнений, что история расторжения ее брака – слабое место в ее броне, но к документам никаких претензий, как представляется, нет, и оснований для признания брака Бертона и Гамбургер недействительным и принудительного возвращения ей гражданства Германии почти не имеется”. Второй день допроса зашел в тупик, так же как и первый.

Уходя, Серпелл попытался завести светскую беседу, похвалив цветущие у порога ее дома розы:

– А у вас здесь красиво. Я бы и сам был не прочь так пожить. Урсула ухмыльнулась.

– Это можно устроить. Я как раз сдаю комнаты.

Скардон написал полный раздражения рапорт об этом допросе.

Сэр Перси Силлитоу написал полковнику Ратерфорду из оксфордширской полиции, обрушив его надежды на захватывающий арест. “Допрос обернулся разочарованием, никакого нового света на жизнь этих людей пролито не было […] нет никаких оснований подозревать их в шпионской деятельности ни в данный момент, ни в последнее время, невзирая на коммунистические взгляды обоих”.

В МИ-5 поверили в выдумки, будто Урсула завязала со шпионажем в 1940 году. Чтобы поймать ее, у Скардона должны были появиться весомые доказательства, что она занималась разведкой в Британии, а их у него не было. Пока что.

Встреча с МИ-5 потрясла Урсулу больше, чем могло показаться. Роберт Кучински тоже был глубоко обеспокоен, к тому же его мучил рак, от которого он умрет через несколько месяцев; он помчался в Лондон, чтобы поведать о случившемся Бригитте. Новости о том, что Урсулу допрашивали, облетели всю семью. Юрген уже перебрался в Берлин и настойчиво звал Урсулу приехать и начать строить с ним новое коммунистическое государство Восточной Германии. “Постарайся как можно скорее приехать к нам с визитом. Ты должна сама оценить положение и строить свои планы соответственно”.

Предложение Юргена показалось Урсуле привлекательным. От неприятного мистера Снеддона она избавилась, но надолго ли? Лен не находил себе места: работа на алюминиевом заводе ему надоела, он мучился бессонницей. После пережитых в Испании артиллерийских обстрелов он страдал от приступов невыносимой головной боли. “Он все чаще бывал подавлен. Мог молчать целыми днями”. Урсула продолжала проверять тайник, однако, похоже, надежды на восстановление контакта с ГРУ уже не было. “Моя жизнь зашла в тупик”.

Но ровно в тот момент, когда она начала представлять себе новое существование, прошлое Урсулы напомнило о себе, воплотившись в образе женщины, познакомившей ее с миром шпионажа. Совершенно случайно Урсула узнала, что Агнес Смедли находится в Британии и живет всего в нескольких милях от нее, в Оксфорде.

Неугомонная, ожесточенная кампания Смедли во имя международного коммунизма подходила к концу. В 1941 году она вернулась в США и поселилась в писательской колонии Яддо на севере штата Нью-Йорк, пока писала биографию генерала Китайской Красной армии Чжу Дэ, продолжая работать, как писали в Chicago Tribune, “главным апологетом коммунистического Китая”. ФБР не спускало с нее глаз. Из Яддо ее выставили в 1948 году. Спустя несколько месяцев в одном из рапортов разведки армии США ее назвали ключевой фигурой агентуры Рихарда Зорге, после чего на первых полосах всей страны появились заголовки: “В армии заявляют, что советские шпионы владеют военными тайнами Токио: писательница под подозрением”. Смедли угрожала судом – опасная тактика, если учесть, что она была виновна. Маккартистские охотники за коммунистами работали не покладая рук. Смедли с готовностью приняла свое мученичество: “Презренная пресса сожгла на костре очередную ведьму”. Здоровье Агнес было давно подорвано годами, прожитыми в зонах боевых действий Китая, поэтому к новой битве было готово ее сердце, но не разум и тело. Она забронировала билет в один конец в Англию и укрылась в оксфордском доме своей подруги Маргарет Слосс.

Урсула жаждала вновь увидеться с Агнес, опасаясь, однако, навести сотрудников МИ-5 на след подруги. “Один безответственный визит мог обернуться для нее политической угрозой. Как бы то ни было, я не знала, насколько она изменилась за эти годы. Как бы я могла заговорить с ней?” Вероятно, МИ-5 вела наблюдение за обеими. Если бы Урсула была замечена в контактах с женщиной, обвиненной в шпионаже на СССР, это лишь упрочило бы их подозрения. Так стоило ли рисковать, выходя на связь с Агнес со всеми вытекающими отсюда последствиями, или лучше было избегать контактов с давней подругой и первой наставницей? Снова сердце Урсулы влекло ее в одну сторону, а шпионская выучка – в другую. Когда-то в Китае, когда их отношения дали трещину, Смедли обвинила Урсулу, что личные дела для нее важнее борьбы за общее дело. Теперь же ее решение доказывало обратное: она решила, что не должна и не будет пытаться выходить на связь с женщиной, которая когда-то ее завербовала. В отличие от Урсулы, Агнес Смедли уже несколько лет не занималась шпионажем, и пропасть между ними была непреодолима.

Из ее прошлого, уже невозможно далекого, долетали и другие голоса. Из Шанхая Йохан Патра присылал Урсуле письма на ломаном английском с мольбами, чтобы она написала в Организацию помощи немецким эмигрантам в Китае, подтвердив его заявление, что, как вынужденный беженец от нацизма, он имеет право на возвращение в Германию. ГРУ порвало с ним связь, и правила, запрещавшие шпионам общаться друг с другом, их уже не касались. Патра работал механиком и едва сводил концы с концами.

“Иностранцы уезжают из Китая в самые разные страны: Северную и Южную Америку, Австралию, Россию, Европу и т. д. Если я захочу уехать, ЮНРРА [Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций] оплатит мой переезд в другую страну. Как ты на это смотришь? Я все-таки очень дорожу твоим мнением! Если бы я отправился в другую страну, куда-нибудь в Южную или Центральную Америку, я бы, наверное, мог зарабатывать больше денег и помогать тебе. Я тоже научился мыслить практически. А тебя с Европой связывает больше, чем меня”. Патра рассказал, что женился на немке по имени Луиза и они усыновили ребенка. “Представляешь, у меня теперь жена и ребенок. Ты бы никогда этого не поняла. Ты думала, я совсем каменный. А я люблю его как своего… Назвал его Петером. Экономическая и политическая ситуация здесь очень плохая, все еще должно радикально измениться. Я бы очень хотел тебя повидать. Я так горжусь тобой. Ты добилась успеха в важных делах…” Как Патра и просил, она написала в эмигрантскую организацию, но не получила оттуда никакого ответа.

Роберт Кучински умер 25 ноября 1947 года и был похоронен рядом с Бертой в Грейт-Роллрайте. В некрологах его воспевали как новатора в статистике. О его подпольной работе на СССР нигде не упоминалось. Урсула погрузилась в глубокий траур. “Мы уже давно знали, что его ждет, но все равно его смерть стала для нас большим потрясением, – писала она Юргену. – Отец до самого конца держался молодцом”. Урсула обожала отца, преклонялась перед ним, доказала ему свою состоятельность в политической борьбе и завербовала его для подпольной работы. Его смерть привела к разрыву еще одной ниточки, связывавшей Урсулу с Англией. Притягательность новой жизни на родине становилась все сильнее. В свои сорок лет она была еще вполне молода, чтобы начать все заново. Юрген, живший теперь в советском секторе Берлина, настаивал: “Приезжай к нам в гости… Оставь уже навсегда нынешнее свое пустое существование, здесь ты легко найдешь много политической работы”. Юрген знал, что его письма будет читать МИ-5: “политической работой” он иносказательно называл шпионаж. Она отвечала: “Если не считать того, что я создаю семейный уют для мужа и детей, моя жизнь представляется совершенно бесполезной… Писать? Как бы была этому рада… Я должна приготовить Лену ужин. Он вот-вот придет с поздней смены”.

Восточную Германию, находившуюся под оккупацией и руководством советских сил, превращали в Германскую Демократическую Республику, окружавшую, но не включавшую в свой состав Западный Берлин. Государство под началом немецких коммунистов и рабский сателлит Москвы, ГДР станет местом сурового идеологического конформизма, укреплявшегося усилиями недремлющей тайной полиции, Штази. Однако в 1948 году немецкие коммунисты видели в нем путеводную звезду надежды. В глазах таких людей, как Юрген, “государство социалистических рабочих и крестьян” представлялось раем марксизма-ленинизма, и он хотел стать его частью. Он призывал Урсулу приехать: верным коммунизму шпионам откроется здесь множество возможностей.

Она продолжала колебаться. Лен плохо говорил по-немецки. Дети стали уже почти англичанами. “Они обожали Грейт-Роллрайт”. Тем летом они с Леном отвезли детей на базу отдыха Батлина на южном побережье. Этот типично британский отпуск Нина описывала как “приятнейшее событие” своей недолгой жизни. “Весь день в репродукторы что-то объявляли, каждый вечер были танцы, там были карусели и качели. Апогеем был конкурс красоты. Достаточно было иметь стройные ножки и хорошенькую мордашку. После той поездки у меня появилась новая мечта – выйти замуж за мистера Батлина, разбогатеть и каждый год приезжать сюда в отпуск”. Питер довел старшую сестру до слез, заявив: “Радуйся, если на тебе женится хоть старьевщик”. Нина была пламенной поклонницей королевской семьи: все газетные вырезки она собирала и вклеивала в большой альбом. Особое восхищение вызывала у нее принцесса Елизавета. “Когда меня попросили принести большую капусту из огорода, я завопила: «Принцессе не пристало копаться в саду»”. Маленький Питер собирал коллекцию “Динки Тойз”, литых миниатюрных моделей разных автомобилей. Миша получил стипендию на философском факультете Абердинского университета. Неужели Урсула решилась бы забрать детей из места, ставшего для них домом? Как они все привыкнут к жизни при коммунизме? Она не лгала Скардону, рассказав о некоторых “разочарованиях” в коммунизме. Теперь разорвать связи с Британией ради страны, где она была в последний раз двадцать лет назад, казалось сущим безумием. Грейт-Роллрайт ее успокаивал. “Если я была не в настроении, то просто прогуливалась к своему любимому месту неподалеку, откуда открывался вид на поля и холмы”.

В 1948 году она подала заявление на временную въездную визу в Берлин, получив ответ, что пока визу можно получить лишь для поездок по службе. У Юргена созрел новый план: в начале следующего года у него планировался визит в Чехословакию по научным делам, и он предложил встретиться там. Осиротевшей Урсуле не терпелось увидеться со старшим братом, поведать ему обо всех своих проблемах и получить “добрый совет”. Она прилетела в Прагу 18 января 1949 года. МИ-5 предупредила о ее планах руководителя местного бюро МИ-6: “Урсула Бертон принимала активное участие в шпионаже в Швейцарии во время войны… сообщите, если она привлечет ваше внимание в Чехословакии”. Встреча обернулась разочарованием. Юрген был слишком занят своими безотлагательными встречами и уделил сестре лишь один час. Он с головой ушел в дела. “Юрген никогда не находил времени для душевных излияний и проявлений чувств”. Ей следует вернуться в Берлин, настаивал он, но сперва заручиться одобрением Москвы. “Вряд ли ты сможешь остаться в Германии без согласия Центра”. Юрген по-прежнему любил указывать сестрам, что им следует делать. Нарушив правила разведки, Урсула написала письмо директору ГРУ, отметив, что уже два года не получала вестей от Центра, доложив о тайнике за первым перекрестком после железной дороги недалеко от Грейт-Роллрайта и попросив разрешения на поездку в Германию. Письмо она подписала именем Соня, положила его в конверт, адресованный военному атташе, и, убедившись, что за ней нет слежки, собственноручно доставила его в советское посольство в Праге. После этого она вернулась в Англию и стала ждать.

Линии фронта холодной войны с неотвратимой ясностью были начертаны 29 августа 1949 года, когда Советский Союз провел свое первое ядерное испытание на Семипалатинском полигоне в Казахстане. Американский самолет погодной разведки уловил в воздухе радиоактивные осадки, а 23 сентября президент Трумэн заявил: “У нас появились доказательства, что недавно в СССР был произведен атомный взрыв”. Советские физики-ядерщики достигли уникальных результатов благодаря шпионам, задействованным в проекте “Манхэттен”, и главным образом Клаусу Фуксу. Прочитав об испытаниях бомбы, Урсула ощутила прилив гордости. Советская бомба была практически копией американской. В США успешные испытания получили кодовое название “Джо-1” с шутливой отсылкой к Сталину, но разведсообщество было потрясено стремительным развитием советской программы разработки атомного оружия. По самым смелым оценкам ЦРУ, бомба должна была появиться у русских никак не раньше 1953 года; по оценкам МИ-6 – еще позже. В один момент предполагаемая атомная монополия Америки испарилась. Возросла важность ускорения разработок водородной бомбы. “Ястребы” в администрации США, и генерал ВВС США Кертис Лемей по прозвищу Старые Железные Портки в их числе, призывали нанести атомный удар по Советам, пока те не обзавелись собственной бомбой, чтобы обеспечить глобальную гегемонию Америки. Теперь же любая атака повлекла бы за собой столь же разрушительный ответ: наступила зыбкая, страшная эра “гарантии взаимного уничтожения”. Шпионы вроде Урсулы Бертон и Клауса Фукса утверждали, что оберегают военное равновесие, похищая ядерные секреты у одной стороны и передавая их другой. Они были убеждены, что гарантируют безопасность мира, укрепляя при этом коммунизм.

В МИ-5 дело Урсулы Бертон оставалось открытым. Раз в несколько месяцев происходило вялое обсуждение, не следует ли вновь отправить следователей в “Сосны”. “Урсулу Бертон нужно допросить заново, – писал полковник Джеймс Робертсон из отдела контрразведки. – На мой взгляд, подобных людей необходимо допрашивать неоднократно, пока не будет бесспорно установлено, что выудить из них больше ничего невозможно”. Но у Скардона не было никакого желания лишний раз себя утруждать: “Я тщательно обдумал возможность повторного допроса Урсулы Бертон […] в последнее время не возникло никаких сведений, позволяющих повысить результативность подобных усилий, а ввиду невозможности ожидания успешного исхода я не расположен возвращаться к данному вопросу”. Было достигнуто соглашение, что наилучшим решением в отношении миссис Бертон будет отсутствие каких бы то ни было действий: “Однажды ее уже допрашивали, но безуспешно, к тому же она очень крепкий орешек”.

Зима 1949 года выдалась на редкость морозной. Лен, слетев с мотоцикла, получил серьезный перелом ноги и руки. Врач сказал, что Бертон не сможет работать по меньшей мере восемь месяцев. Алюминиевый завод воспользовался шансом от него избавиться. Небольшое наследство, завещанное Урсуле отцом, было почти растрачено. Лен все глубже впадал в депрессию. Домашняя мышка Нины окоченела насмерть на подоконнике их дома. Водопровод лопнул. Урсула, озадаченная затянувшимся молчанием ГРУ и неуверенная в своем будущем, погрузилась в тоску: ее карьера в разведке тоже была заморожена.

Однажды утром в конце января, скорее по привычке, нежели рассчитывая на что-то, Урсула вновь отправилась на велосипеде к тайнику. В гололедицу знакомый маршрут, проходивший под железнодорожным мостом и мимо перекрестков, таил множество опасностей. Прислонив велосипед к четвертому дереву, Урсула проверила тайник. И нащупала небольшую посылку. Окоченевшими пальцами она открыла ее: там были деньги и письмо от Центра с разрешением на поездку в Германию. Спустя три года Соню вновь признали своей.

Урсуле не терпелось вновь увидеть родину, но она не была уверена, что готова там жить. Мише было уже почти девятнадцать, и он учился на втором курсе университета в Шотландии. Даже если бы Лен согласился уехать, путешествовать с загипсованной ногой он не мог. Урсула неторопливо готовилась к отпуску в Берлине. Визовые ограничения ослабили, и, как ей сказали, проблем для получения необходимого разрешения возникнуть не должно. Спешить было некуда. Когда-то Урсула ушла от преследования китайской и японской тайной полиции, швейцарских спецслужб и гестапо. Медлительный мистер Снеддон со своими печальными усами никаких опасений не вызывал. В МИ-5 явно ничего не знали о ее последней шпионской работе.

3 февраля 1950 года, подняв с порога дома газету и прочитав заголовок на первой полосе, Урсула испытала “шок и горе”: “Арестован немецкий ученый-ядерщик”. Клаус Фукс, ученый, давший России бомбу, был пойман.

За четыре года до этого вернувшийся из США Фукс возглавил отдел теоретической физики в Британском научно-исследовательском центре атомной энергетики в Харуэлле, Оксфордшир, где ученые разрабатывали атомный реактор для производства электроэнергии в мирных целях. Второй, тайной повесткой было производство плутония, чтобы получить атомную бомбу независимо от США. Фукс был одним из главных членов этой команды.

Как офицер ГРУ, Урсула не знала о возвращении Фукса, ведь теперь он находился в распоряжении КГБ. Некоторое время он воздерживался от шпионажа, но спустя год жизни в Британии получил указания встретиться с сотрудником КГБ Александром Феклисовым в пабе “Голова клячи” в Вуд-Грине, на севере Лондона, держа в руках выпуск газеты Tribune. Его посредник с красной книгой в руке поднесет к его столику пиво со словами: “Темное пиво не очень, мне больше по душе светлое”. На что Фукс должен был ответить: “А по-моему, ничего не сравнится с «Гиннессом»”.

С тех пор раз в несколько месяцев Фукс встречался с Феклисовым в самых разных лондонских пабах. За “Гиннессом” и светлым пивом он передавал новейшие данные научной разведки: планы о создании британской атомной бомбы, строительство экспериментальных реакторов, страницы записей о производстве плутония и точные расчеты для ядерных испытаний, которые дадут советским ученым возможность оценить атомные резервы Запада. Он описал также ключевые особенности водородной бомбы, создававшейся в США, и эта информация подстегнула Советский Союз к разработкам собственной “супербомбы”.

Кураторы Фукса из КГБ из кожи вон лезли ради конспирации. Так, если физику требовалось срочная встреча, он должен был забросить номер эротического журнала Men Only через изгородь сада в Кью, на перекрестке улиц Стенмор и Кью, между третьим и четвертым деревом, написав послание на десятой странице, а затем начертить мелом знак на заборе на северной стороне Холмсдейл-стрит напротив дерева, росшего на восточном конце улицы, оповестив таким образом жильца дома по Стенмор-стрит, что в саду его кое-что ждет. Запомнить наизусть формулы производства плутония и то было бы легче.

Фукс скрупулезно следовал правилам. Не допускал никаких ошибок. Очередная рядовая проверка его досье в МИ-5 не выявила ничего подозрительного.

Разоблачили физика после прорыва в работе американских дешифровщиков, которым удалось хотя бы частично расшифровать тысячи сообщений военного времени, отправленных КГБ и ГРУ. Охотники за шпионами получили шанс заглянуть в прошлое. Из исторических радиозаписей, собранных под кодовым названием “Венона”, стало ясно, что Советы внедрили в проект “Манхэттен” крота, и к июлю 1949 года, за месяц до первого советского ядерного испытания, британские и американские следователи пришли к выводу, что этим шпионом, по всей видимости, был Клаус Фукс. Радиозаписи “Веноны” были слишком секретны, чтобы их можно было раскрыть в суде. Прослушка телефона Фукса, перехват его писем и пристальное наблюдение не привели ни к каким результатам. Единственным способом добиться обвинительного приговора было вытянуть из него признание. И эту задачу в МИ-5 доверили Джиму Скардону.

К этому времени Фукс уже восемь лет был шпионом, и напряжение давало о себе знать. Британия стала вызывать у него глубочайшее восхищение. Ровно в тот момент, когда в МИ-5 почуяли что-то неладное, он прервал связь со своим советским куратором.

21 декабря 1949 года Скардон допросил Фукса в его кабинете в Харуэлле. С ним он использовал тот же бесцеремонный подход, что и с Урсулой. “В нашем распоряжении имеются точные сведения, доказывающие, что вы виновны в шпионаже в интересах Советского Союза”. Фукс немного подумал и дал неоднозначный ответ: “Вряд ли… быть может, вы мне скажете, что это за доказательства?” Поскольку у сыщика из МИ-5 не было доступа к “Веноне”, никаких доказательств Скардон предъявить не мог. После четырех часов допроса он ничего не добился и не был уверен в виновности Фукса. После второго разговора он решил, что тот невиновен. Третий допрос был неубедителен. Скардон упорно проявлял уникальный талант не замечать шпионов прямо у себя под носом.

Но 23 января 1950 года Фукс сам пригласил мистера Снеддона в свой дом в Харуэлле.

“Он явно очень переживал, – писал Скардон. – Я предложил ему снять с души камень и очистить совесть, рассказав мне все с начала и до конца”. Фукс колебался, и вместо того чтобы воспользоваться своим преимуществом, Скардон предложил сделать паузу и пообедать в пабе. “Во время еды он, казалось, все взвешивал и был заметно рассеян”. К моменту возвращения домой Фукс уже принял решение. “Он сказал, что, по-видимому, в его же интересах было бы ответить на мои вопросы”. Этот неожиданный поворот будут потом приписывать уникальному таланту Скардона в проведении допросов. На самом деле Фукс просто решил выложить все как есть без дальнейших понуканий. Скардон был ошеломлен, когда Фукс признался, что последние восемь лет занимался разведкой на Советский Союз, “передавая информацию, связанную с атомной энергией, во время нерегулярных, но частых встреч”.

Три дня спустя в кабинете 055 Военного министерства Фукс подписал десятистраничное признание. Как и разведдеятельность Фукса, его решение о признании напоминало дело принципа, в котором эхом отзывались проповеди отца: “Есть некоторые стандарты морального поведения, с которыми ты живешь и которые нельзя игнорировать […] Я до сих пор верю в коммунизм. Но не в том виде, в котором он существует в современной России”.

Фукс наивно верил, что, после того как он снимет гнет с души, ему позволят продолжить работу в Харуэлле. Заключение под стражу стало для него потрясением.

Арест Клауса Фукса попал на передовицы всех британских газет, даже в Oxford Times, которую получала Урсула. Она содрогнулась от ужаса, продолжив читать статью: немецкий ученый передавал Москве атомные секреты, “встречаясь с иностранкой-брюнеткой в Банбери”. Даже непутевый мистер Снеддон не упустил бы столь очевидной наводки.

Урсула столкнулась с самой значительной угрозой со времен предательства Ольги Мут. Наедине с Леном она обсудила все возможные последствия ареста Фукса. Раз детектив-констебль Чиппинг-Нортона еще не появился у их порога с ордером на арест, Фукс, вероятно, не назвал ее имени. Возможно, он его и не знал. “Я никогда не бывала у него в доме, как и он у меня, – писала она. – Ни разу не ночевала в Бирмингеме, где он работал, поэтому никаких записей о регистрации в гостиницах не существовало”. Фукс, возможно, еще не предал ее, но раскрыл некоторые подробности их встреч, а под присягой в суде, безусловно, всплыли бы новые детали. Тем временем в МИ-5 занимались поисками улик. “Со дня на день я ждала, что меня арестуют”. Процесс по делу Фукса должен был начаться 28 февраля. Мистер Снеддон вот-вот придет за ней. Но покинуть Великобританию будет непросто.

На получение немецкой визы могло уйти по меньшей мере дней десять, если МИ-5 не наложит запрет. Урсула рассказала младшим детям, что они едут на каникулы. Миша в Абердине не догадывался, что мать готовится к побегу в Восточную Германию. Лену придется остаться и присоединиться к ним, когда нога заживет, если к тому времени его самого не посадят.

Годом ранее, чтобы немного поправить дела, Урсула сдала свободную комнату молодой паре – Джеффри и Мадлен Грейтхедам. Джеффри работал на ферме, а Мадлен убирала в доме местного сквайра. С миссис Грейтхед в доме стало веселее, но она была чрезвычайно любопытна. Как раз в феврале она заметила, что Урсула была особенно “встревожена” и сожгла во дворе большую стопку бумаг. “Нас никогда не пускали в погреб. Бывало, она просила меня приглядеть за детьми, пока сама будет в Лондоне, куда она ездила довольно часто”. Мадлен обожала сплетни. “Все это выглядело подозрительно. Но когда мы говорили о своих подозрениях, на нас смотрели так, словно мы все выдумываем”. Мадлен нравилась Урсула – “она научила меня делать мороженое и бисквит”, – но она чувствовала, что в доме творятся какие-то странные дела, поэтому решила присматривать за своей домохозяйкой и выяснить, что же у той на уме. Предыдущие двадцать лет Урсула жила настороже на случай слежки и немедленно заметила, что вопросы Мадлен выходили за рамки праздного любопытства. Урсула вновь жила под одной крышей со шпионкой.

Она купила три билета на самолет до Гамбурга. В четыре больших американских вещмешка она упаковала свои и детские вещи. Эти сборы напоминали, как двадцать лет назад в Шанхае она собирала чемодан для себя и младенца Миши в ожидании сигнала от Рихарда Зорге, чтобы бежать в захваченные коммунистами внутренние районы Китая. Ее нервы были напряжены до предела, она не спускала глаз с полей Грейт-Роллрайта, проверяя, нет ли там соглядатаев из МИ-5.

Тем временем Скардон медленно и методично допрашивал Фукса в камере тюрьмы Брикстон. Размах его шпионажа как в Великобритании, так и в США потряс руководство разведки по обе стороны Атлантики. Фукс не отрицал, что передал Советскому Союзу тайну создания атомной бомбы. Но, как и Фут до него, он рассказал МИ-5 не все. 8 февраля, за два дня до официального предъявления Фуксу обвинений по статье о нарушении Закона о государственной тайне, Скардон выложил перед ним десятки фотографий “лиц, причастных или подозревавшихся в участии в разведдеятельности” в Великобритании и спросил, может ли он опознать кого-либо из них. На одной из фотографий была изображена Урсула Бертон. Фукс отложил несколько карточек в сторону, пробормотав, что “лицо кажется знакомым”. Но пропустил фото Урсулы. А также Юргена Кучински и Ганса Кале. Шесть дней спустя Скардон вернулся, пытаясь вытянуть из Фукса больше подробностей о его советских кураторах. “Вторым контактом, – вспоминал Скардон, – была женщина, с которой ФУКС встречался на проселочной дороге неподалеку от Банбери, в Оксфордшире… Эта женщина, по его оценкам, была иностранкой, хотя хорошо владела английским, и именно на этом языке они общались во время передачи разведданных. По его словам, она была небольшого роста, незапоминающаяся, лет за тридцать. Фуксу показали множество возможных фотографий, но ни на одной из них он не опознал той дамы…”

Оглядываясь назад, можно сказать, что неспособность МИ-5 провести очевидную связь с Урсулой Бертон стала промахом исторических масштабов. Фукс признался, что встречался с советской шпионкой-иностранкой в Банбери; за несколько месяцев до этого Джим Скардон допрашивал советскую шпионку-иностранку в каких-то десяти милях оттуда, в Грейт-Роллрайте. На радаре МИ-5 была всего одна такая шпионка. И тем не менее служба делала заключение: “В отсутствие дальнейшей информации возможность идентифицировать этот контакт представляется маловероятной”.

18 февраля Министерство внутренних дел вернуло заявление Урсулы о разрешении “посетить друзей” в Германии со штампом “возражений нет”. Первое основное препятствие было устранено. Но ее имя было в контрольном списке МИ-5. Рано или поздно в Службе безопасности прозвучит очень громкий сигнал тревоги, во все аэропорты разошлют предупреждения и двери захлопнутся. Оставалось лишь гадать, как скоро это произойдет. Шестеренки британской бюрократии вращаются, как правило, неспешно или, по крайней мере, непредсказуемо. Зато деревенские сплетни распространяются порой с несусветной скоростью. Дети без стеснения болтали о своих “каникулах” – в разгар четверти. Но какая домохозяйка внезапно отправляется за границу, бросив на произвол судьбы мужа со сломанной ногой? Четыре вещмешка казались чересчур большим багажом для одной женщины и двух детей, отправляющихся в небольшой отпуск. Наверняка слухи о том, что в “Соснах” творится что-то странное, уже донесли до ушей детектива-констебля Герберта.

Мадлен Грейтхед пристально заинтересовалась планами поездки Урсулы и засыпала ее вопросами. Урсула решила отвлечь внимание постоялицы и использовать ее для распространения дезинформации. “Однажды Урсула спросила, могу ли я помочь с глажкой перед поездкой в Германию, куда она едет предъявить права на отцовское имение”. Подсунув любопытной квартирантке горы стирки и глажки, Урсула приступила к заключительному этапу сборов. Вынув из погреба передатчик, она завернула его в мешковину и закопала в подлеске. До сих пор где-то в лесах Грейт-Роллрайта покоится захороненное шпионское наследие – ржавеющий самодельный коротковолновой радиоприемник. После этого она аккуратно упаковала несколько памятных вещиц, которые собиралась взять с собой: китайские гравюры из Шанхая, открытку из Швейцарии и обрамленную фотографию Рихарда Зорге. Наконец Урсула села на велосипед и направилась в сторону Банбери, приняв все необходимые меры предосторожности: она дважды возвращалась, чтобы удостовериться, что за ней нет слежки. В корнях дерева за перекрестком она оставила сообщение для ГРУ, объясняя, что оставляет свою работу и уезжает в Берлин. Затем агент Соня в последний раз отправилась на велосипеде домой.

На следующий день Лен загрузил вещмешки в багажник такси из Чиппинг-Нортона. Крепко обняв мужа, Урсула вновь мучилась вопросом, увидятся ли они снова. “Прощай или до свидания – мы не знали, что нас ждет”. Нина и Питер сгорали от предвкушения путешествия на самолете. Они обняли миссис Грейтхед и кошку Пенни, забрались на заднее сиденье и махали Лену из заднего окна, пока он не исчез из виду.

Сидя в зале ожидания на жестких скамейках зоны вылета Лондонского аэропорта (ныне Хитроу), дети радостно играли в кости у ее ног, а Урсула неотрывно смотрела на двери, чувствуя, как внутри растет комок тревоги. Вот-вот нагрянет полиция, и ее арестуют. Слушание по делу Клауса Фукса должно было начаться на следующий день, и он наверняка уже опознал “девушку из Банбери”. Прямо сейчас детектив-констебль Герберт, оповещенный подозрительной миссис Грейтхед, возможно, набирает номер МИ-5. Англия приняла ее, а теперь она бежит из страны, которую полюбила. В следующие несколько минут решится, суждено ли ей скрыться в ныне неизвестной ей стране или провести по меньшей мере десять лет в британской тюрьме за шпионаж на коммунистов. В случае ареста она твердо решила ничего не говорить и все отрицать. Она будет вести себя согласно уставу опытного советского офицера разведки. Полковник Кучинская не расколется. Но что будет делать Миша, увидев на первых полосах всех газет портрет собственной матери? Что ждет детей, если ее и Лена осудят?

В толпе она выискивала глазами мужчину в мягкой фетровой шляпе, представляла, как он подходит с полицейскими, как его губы расплываются в победоносной улыбке под тонкими усиками.

Но мистер Снеддон так и не появился.

Урсулу приветствовала на борту самолета стюардесса, которую группа подвыпивших итальянцев – футбольных болельщиков волновала гораздо больше, чем безобидная женщина, крепко держащая за руки двух щебечущих детей. Сквозь иллюминатор Урсула смотрела на мокрую от дождя взлетную полосу, где перед взлетом разгонялся военный самолет. Инстинктивно она запомнила его маркировку. Затем двери в Англию закрылись в последний раз.

27 февраля 1950 года Урсула вылетела с детьми в Германию. В Англию она снова вернется лишь через сорок лет.

1 марта 1950 года после полуторачасового процесса Клаус Фукс был признан виновным в “разглашении информации потенциальному врагу” и получил максимальный срок – четырнадцать лет заключения. Через несколько месяцев Джим Скардон, навестив его в тюрьме Стаффорд, показал ему фотографию женщины с “очень неопрятной шевелюрой”. (Неженственная неряшливость Урсулы неизменно вызывала у него раздражение.) “Положив перед Фуксом снимок Урсулы Бертон, я сказал ему: «Эту фотографию я вам раньше уже показывал». А он тут же ответил: «Это женщина из Банбери». Он не сомневается, что встречался именно с ней, но затрудняется сказать, почему не смог опознать ее, когда ему показывали снимок в прошлый раз”. Урсула находилась уже за пределами досягаемости мистера Снеддона.

Охотники за шпионами отказывались верить, что она скрылась. Начальник МИ-5 сэр Перси Силлитоу писал полковнику Ратерфорду из полиции Оксфорда: “Мне необходимо срочно установить нынешнее местонахождение Урсулы Бертон […] Она намеревалась навестить друзей в Берлине, и, разумеется, нельзя исключать возможность, что она не вернулась”. Детектив Герберт из Чиппинг-Нортона доложил, что “Сосны” пустуют, вся мебель распродана, а Лен Бертон исчез. В довершение всех неудач МИ-5 подтверждение гипотезы о бегстве Урсулы поступило от ФБР. Джон Симперман прислал Джону Мэрриотту гневную записку: “Некоторое время назад мы обратились к вам с просьбой допросить ее, [однако] это сочли нежелательным. Сейчас была получена информация о том, что Урсула Бертон покинула Англию и вернулась в Германию”. МИ-5 слишком поздно дала указания пограничной службе задержать Урсулу, если она будет пересекать границу Великобритании. “Объект – активная коммунистка, связанная с людьми, вовлеченными в шпионаж в интересах иностранной державы; черные волосы, карие глаза; последнее известное местонахождение – Берлин; род занятий: домохозяйка”.

Упустить Урсулу было таким позором для МИ-5, что в дальнейшем служба распространила миф, будто разведчица “неожиданно бежала в Германию в 1947 году”. Руководитель МИ-5 Дик Уайт рассказывал своему биографу, что она скрылась спустя два дня после беседы со Скардоном (прекрасно зная, что она прожила в Великобритании еще два с половиной года).

Восточный Берлин, представший Урсуле в феврале 1950 года, был городом, искалеченным войной, где на улицах валялись кучи обломков и чернели останки сгоревших зданий. Свободных номеров в гостиницах не было. Уже через несколько дней дети просили вернуться в Грейт-Роллрайт и спрашивали, где Лен. Нина соскучилась по кошке Пенни. Питер – по своим игрушкам “Динки”. Юрген сообщил советским властям о приезде Урсулы и сказал ей набраться терпения. Въехав с детьми в холодную однокомнатную квартиру, она ждала, когда Центр выйдет на связь. “Я жила в изоляции”. Она записала детей в ближайшую школу. Немецкого они почти не знали, и их беспощадно дразнили. В эти долгие дни Урсула бродила по городу, размышляя о том, что с ней произошло. После острых переживаний из-за побега из Британии ей казалось, будто она попала в серый полумир, населенный людьми, которым удавалось не более чем выживать. Юрген был слишком занят, чтобы помочь ей с обустройством. Продуктов едва хватало, заняться было нечем. Зато впервые за двадцать лет она не чувствовала за собой слежки. Урсула испытала незнакомое ей прежде чувство, поначалу даже не распознав его, – это было своего рода умиротворение.

Наконец в мае Юрген передал ей, что Центр скоро направит своего представителя. Незнакомый офицер ГРУ в штатском появился у ее дверей, довольно сухо объявив, что приглашает ее на “праздничный обед”. Офицер держался приветливо, но формально. Он похвалил ее работу в Китае, Польше, Швейцарии и Британии, извинился за неразбериху с тайником в Оксфордшире, из-за которой связь оказалась надолго прервана. Мир быстро меняется, говорил он. Товарищ Сталин предостерегал, что капиталистический Запад производит ядерное оружие для нападения на Советский Союз. На Корейском полуострове назревает война. ГРУ будет отведена ключевая роль в грядущем конфликте, впереди важная работа. Когда Урсула будет готова вернуться к работе на советскую военную разведку?

Отодвинув тарелку, Урсула, глубоко вздохнув, объяснила, что больше не хочет быть разведчицей.

Человек из Москвы лишился дара речи.

Оглядываясь назад, Урсула не могла точно назвать момент, когда решила отказаться от шпионажа. Возможно, после ареста Фукса или в те долгие месяцы, когда Центр бросил ее на произвол судьбы. Или, быть может, когда бежала из Англии. За последние четыре месяца в Берлине, одинокая, но ничего не опасавшаяся, она наслаждалась покоем, возникающим после того, как ты сложил оружие, миром в душе. Офицер ГРУ пытался ее переубедить, но она была непреклонна. “Я хотела вести гражданскую жизнь. Я сказала ему, что все так же верна Советскому Союзу и проделанной работе, но нервы и способность к сосредоточению уже оставляли желать лучшего. Я чувствовала, что двадцати лет достаточно”.

С профессией советского шпиона не так-то легко распрощаться. Стать членом клуба ГРУ было трудно, но еще труднее было из него выйти. Как правило, офицеры разведки оставляли службу из-за преклонного возраста, опалы или смерти. Двадцать лет назад Зорге мрачно предостерегал Урсулу, что произойдет, если она попытается пойти на попятную. Она не раз рисковала ради Красной армии, но самым большим риском было решение ее покинуть.

Урсула знала, чего она хочет. “Я настаивала на своем”.

И Центр ее отпустил. Точно так же как она пережила чистки, Урсула сумела получить разрешение ГРУ покинуть его ряды так, как не дозволялось ни одному другому офицеру. Власть Сталина зиждилась на полном подчинении, но Урсула, как и во всем другом, была исключением из правил. Уход из разведки без упреков, карательных мер и сожалений свидетельствует о ее огромном авторитете.

Урсула получила место ответственной за пропаганду в пресс-бюро правительства Восточной Германии. Она писала ежедневные пресс-коммюнике и дважды в месяц редактировала “Бюллетень против американского империализма”. Ее руководителем был Герхарт Эйслер, блюститель идеологии, шпионивший за ней в начале ее вербовки в Шанхае и настаивавший, чтобы она носила шляпу.

Детям опять пришлось привыкать к совершенно новой жизни. Увлечение Нины британской королевской семьей прошло, и она вступила в Союз свободной немецкой молодежи. Питер быстро сменил свой деревенский английский на берлинский жаргон. Как только его нога восстановилась, Лен Бертон вылетел в Берлин – это случилось в июне 1950 года. Его взяли на работу в Восточногерманскую информационную службу. Через год, покинув Абердин, Миша, юный идеалист-социалист, также устроился в коммунистической Восточной Германии. Семья вновь воссоединилась.

Восточная Германия была полицейским государством, где слежка граждан друг за другом приветствовалась, поощрялась и становилась инструментом давления. Министерство государственной безопасности, или Штази, было одной из наиболее действенных и репрессивных сил тайной полиции с огромной сетью осведомителей. Здесь следили за всеми, и Урсула не была исключением.

В первых рапортах Штази на Урсулу ей давалась положительная оценка, отмечалось, что она “двадцать лет прожила за границей, выполняя конфиденциальную работу для партии”. Склад ее характера называли “скромным и самодостаточным… она открыта, честна и надежна”. Но, как и над всеми, вернувшимися с Запада, а особенно евреями и любыми лицами, задействованными в разведке, над ней нависло облако подозрений. “Все находившиеся в изгнании в капиталистической стране считались неблагонадежными”, – писала она. Штази требовались сведения о ее допросе сотрудниками МИ-5, о вербовке Александра Фута и, как ни странно, Мари Гинзберг, секретаря Лиги Наций в Женеве, которая помогла ей получить поддельный паспорт. Гинзберг подозревали в связях с “американско-сионистской шпионской организацией”. В Штази неодобрительно отмечали, что Урсула “родом из семьи с буржуазным прошлым”. Ее пригласили дать показания перед Центральной контрольной комиссией партии. В конфиденциальном донесении Штази сообщалось, что она слишком независима в суждениях: “Она до сих пор не преодолела свои мелкобуржуазные наклонности, в числе которых замечена индивидуалистическая позиция”. Урсула построила карьеру, уходя от слежки, и неустанное пристальное наблюдение со стороны государства выводило ее из себя. Она даже написала Эриху Мильке, наводившему ужас начальнику Штази, возмущаясь, что соседей расспрашивают о ее политической благонадежности. “В одном из домов в отсутствие родителей за оценкой моей благонадежности и моего поведения обратились к восемнадцатилетней девочке, – писала Урсула Мильке. – Скажите своим сотрудникам, чтобы они впредь воздерживались от подобного вынюхивания”. В ответ она получила извинения. Но слежка продолжилась.

В обстановке растущей антисемитской шпиономании в Восточной Германии британская разведка разглядела свой шанс. Если режим займется чисткой евреев-коммунистов, Урсула Бертон и Юрген Кучински попадут под удар. У МИ-5 появился план их вербовки или, по крайней мере, попытки переманить их на сторону Великобритании. 23 января 1953 года полковник Робертсон отправил в МИ-6 записку, предложив следующую сделку для Урсулы и Юргена: надежное укрытие в Британии и иммунитет от уголовного преследования в обмен на сотрудничество. “Эти люди могут владеть ценной информацией о российской разведке, и стоило бы приложить значительные усилия, чтобы попытаться заполучить их, а вместе с ними и их информацию… Мы осознаем, что, как бы ни были они взволнованы неопределенностью своего будущего в условиях коммунистического режима, опасения, связанные с законными и прочими карательными мерами со стороны британских властей в их отношении, существенно превосходят это беспокойство […] сделайте все возможное, чтобы дать им понять, что у них нет оснований опасаться на этот счет”. Неизвестно, было ли сделано это предложение и как на него отреагировали Урсула и Юрген, так как досье МИ-6 до сих пор закрыты.

В конце 1953 года Урсула получила официальный выговор за то, что забыла убрать в сейф конфиденциальные документы, оставив их на столе. Глубокая ирония заключалась в том, что человека, десятки лет скрывавшего тайны, способные перевернуть мир, обвиняли в “грубом должностном нарушении” за оставленное на видном месте безобидное пресс-коммюнике. Урсула уволилась, ненадолго устроилась в Министерство иностранных дел, а потом и вовсе рассталась с государственной службой.

Однако в ее жизни открылась новая, гораздо более удивительная глава. В 1956 году она профессионально занялась сочинительством – у нее был новый псевдоним, новое призвание и новая роль. Отныне она стала Рут Вернер, писательницей.

Урсула писала с самого детства, вкладывая в романтические приключенческие рассказы всю силу своего живого воображения. У разведчиков с писателями много общего: и те и другие создают воображаемый мир и пытаются вовлечь в него других. Некоторые величайшие писатели XX века тоже были разведчиками, в том числе Грэм Грин, Сомерсет Моэм, Ян Флеминг и Джон Ле Карре. Во многих отношениях жизнь Урсулы была вымыслом: миру она представлялась одним человеком, будучи на самом деле совершенно другим. Благодаря Рут Вернер она опять создала новый образ.

Урсула написала четырнадцать книг, преимущественно рассказов для детей и молодежи. Это была художественная литература, во многом автобиографическая, повествовавшая о событиях ее жизни, когда она была юной коммунисткой в Берлине, о ее любовных романах, о жизни в Китае и Швейцарии. Отчасти творчество было способом написать о своей подпольной жизни, минуя восточногерманских цензоров, но это была еще и внутренняя потребность. Сама она всегда считала себя главной героиней собственной насыщенной драмы, захватывающие сюжеты легко давались ей как в жизни, так и на бумаге. Урсула тщательно маскировала своих героев, но ее рассказы по сути были правдивым, прекрасно написанным и наблюдательным описанием жизни, полной приключений и происшествий. К тому же они прекрасно продавались, а некоторые даже стали бестселлерами. Вернер с небольшим преувеличением называли восточногерманской Энид Блайтон. Под наобум выбранным псевдонимом Рут Вернер Урсула прославилась куда больше, чем под собственным именем.

В 1956 году, спустя три года после смерти Сталина, диктатора осудил его преемник Никита Хрущев – так начала всплывать правда об ужасе сталинских чисток. Преступления Сталина и масштабы преступной бойни вызвали у Урсулы смятение и возмущение. “Я лишилась стольких друзей”, – писала она. Еще в 1937 году в Москве она знала об убийствах невинных мужчин и женщин, даже близких ее знакомых, но вслух не возмущалась. Это было бы равноценно самоубийству. Как и миллионы других, она делала вид, будто ничего не происходит, и продолжала заниматься своим делом. Урсулу терзала вина выжившего. “Почему я осталась невредима? Я не знаю, возможно, потому что выбор так называемых виновных был совершенно произволен”.

В тот год, когда Урсула сменила карьеру и имя, Рудольф Гамбургер наконец вышел из ГУЛАГа.

Десять лет Руди, один из полутора миллионов заключенных советских трудовых лагерей, делал заметки и рисовал наброски о голоде, истощении, холоде, тоске и любви. В Карлаге в казахстанских степях Руди познакомился с Фатимой – иранкой, попавшей в лагерь после того, как в ее доме, нарушив запрет, собрались мусульмане. Она работала на кухне. Они занимались любовью в подсобке. “Утешаясь мимолетной радостью любви, можно забыть о бесчеловечности нашей длительной ссылки”, – писал он. Фатима забеременела и сделала аборт. Вскоре после этого Руди снова перевели в другой лагерь. “Она плачет, и ее заплаканные черные глаза провожают меня, пока ворота не исчезают далеко позади… Возможно ли еще где-то в мире счастье, мир, человечность?” – недоумевал он. Оказавшись в лагере на лесозаготовках у подножия Урала, слишком слабый для работы на лесоповале, перспективный некогда архитектор занимался рутинным ремонтом лагерных построек. “Все это приводит меня в ужас, – писал он. – Ничтожные задачи, бараки и колючая проволока не позволяют мне забыть, где я, отвлечься от голода и паразитов. На что мне надеяться, если я доживу до освобождения, изнуренному голодом, истерзанному чудовищами, поседевшему созданию, лишенному права на жизнь и работу? Но Фатима была права: не сдавайся. Сдаться – все равно что умереть”. Один из его соседей по бараку получил из дома бандероль с четырьмя килограммами сахара, сел на койку, съел разом все содержимое посылки и тут же умер – совершил сахарное самоубийство. В 1951 году Руди снова перевели в другой лагерь, заключенные которого строили крупнейшую в мире гидроэлектростанцию, после чего он вновь оказался на “ненавистном Урале”.

В 1953 году официально освобожденный Рудольф Гамбургер попал в новый плен. Ему запрещалось покидать Советский Союз. “Куда хотите поехать?” – спросили его. Паспорта у него не было, единственным документом, удостоверяющим его личность, была справка об освобождении. “Что мне известно об этой стране спустя девять с половиной лет беспросветной изоляции? Я словно слепой, которого спрашивают, в какой цвет выкрасить его комнату – красный или синий”. Судьба занесла Руди в город Миллерово, где он руководил стройкой. К тому времени Урсуле и другим людям было известно, где он находится, и они добивались для него разрешения вернуться в Германию, однако Руди не вписывался ни в одну из существовавших бюрократических категорий, так как не был ни военнопленным, ни беженцем из нацистской Германии. На все бумажные проволочки уйдет еще два года.

Наконец в июле 1955 года Руди Гамбургер вернулся в Берлин. Урсула рассказала детям, что он “возвращается после длительного пребывания в Советском Союзе”. В последний раз Миша видел отца шестнадцать лет назад. Урсула также воспользовалась поводом, чтобы сообщить дочери, что ее отец – не Руди, как та всегда считала, а литовский матрос, о котором она впервые слышала. Нина чопорно ответила: “Мама, я совсем не рада, что у тебя было так много мужчин”.

Десять лет заключения глубоко травмировали, но не сломили Руди. “Отчаяния я в нем не увидела, но по сравнению с тем Руди, которого я помнила, он изменился, – писала Урсула. – Седеющий, слегка сутулый, со срывающимся голосом, растерянный, словно он выбрался из погреба на свет, наполовину чужой человек с улыбкой, за которой скрывалась печаль”. Храня верность своим политическим взглядам, Гамбургер вступил в правящую Социалистическую единую партию, где преобладали коммунисты. “Возможно, благодаря нашим усилиям в будущем появится совершенно новое, небывалое создание, человек, рожденный в новой экономической системе”, – писал он. Он обосновался в Дрездене, где устроился архитектором в городском совете. О своем лагерном опыте Руди никогда не рассказывал, отмечая лишь (и в некотором роде довольно точно), что “работал на советских стройках”. Миша узнал о том, что отец был в ГУЛАГе, лишь в 1970-е годы.

В 1958 году Руди Гамбургера завербовали в ряды информаторов Штази под кодовым именем Карл Винклер. Его задачей, как одного из 170 000 ищеек Штази, было писать доносы на коллег. Он отказывался собирать и передавать компрометирующие материалы, но его работу на Штази оценивали как “хорошую”. Коммунистическая система разведки жестоко обошлась с Рудольфом Гамбургером, но конце концов он вновь стал на нее работать.

Сын Руди и Урсулы Михаэль Гамбургер стал одним из ведущих немецких специалистов по Шекспиру. В течение тридцати лет он был драматургом и режиссером в берлинском Немецком театре. Нина Гамбургер работала учительницей. Питер Бертон, младший ребенок Урсулы, стал видным философом биологии в Академии наук Восточного Берлина. Дети Урсулы ее боготворили, не вполне ей доверяли и задавались вопросом, насколько хорошо ее знают. “Вряд ли мы были для мамы прикрытием ее шпионской работы”, – позднее говорила Нина, и это звучало скорее как вопрос, нежели утверждение. Оглядываясь назад, Питер размышлял о параллельных, соперничающих друг с другом стимулах в жизни матери: “У нее было два приоритета – дети и борьба за коммунизм. Я не знаю, что бы она делала, если бы ей пришлось выбирать между ними”. Младший сын Урсулы возмущался тем, как мать выуживала из детей их тайны: “Она всегда задавала пару лишних вопросов. Ей всегда хотелось знать больше, чем я был готов ей рассказать. Между нами всегда возникало напряжение. Сестра рассказывала ей все. Брат не рассказывал ничего и держал все секреты при себе”.

Необычное детство оставило особенно глубокие шрамы в душе Михаэля. Отец, которого он обожал, необъяснимо исчез и отсутствовал почти все время его отрочества. Его мать была не той, кем казалась. Его мучило знание, что она рисковала детьми ради борьбы. “Все свои поступки она совершила из убеждений, ради освобождения человечества, и за это я ею горжусь. Но если бы ее схватили в Польше, меня бы отправили в сиротский приют или хуже того. Эта мысль до сих пор вызывает у меня содрогание”. К десяти годам он уже успел пожить в шести разных странах, сменить более десятка домов. Семейная жизнь, которую Михаэль вспоминал с такой горечью, была пронизана тайнами. “Я был трижды женат и трижды разводился, – рассказывал он мне, когда ему было уже восемьдесят восемь лет. – Наверное, я так и не научился никому доверять по-настоящему”. Он умер в январе 2020 года, незадолго до этого успев ознакомиться с рукописью этой книги.

В 1966 году еще один любовник Урсулы неожиданно вновь появился в ее жизни. На тот момент Йохан Патра жил с женой и сыном в Бразилии, работал электриком и выращивал овощи на небольшой ферме. “Ты же знаешь, что материальное благополучие никогда меня не интересовало”, – писал он ей. Он говорил об эмиграции в Восточную Германию. Урсула пригласила его, предупредив, что ему может быть трудно приспособиться к новой жизни. В январе следующего года у дверей ее дома возник изнуренный, дрожащий человек, которого она едва узнала. “Он был на грани. Не мог говорить. Да, впрочем, и я тоже”.

Когда Йохан пришел в себя, он рассказал о своей жизни. Центр так и не восстановил связь с ним в Китае, но, общаясь с коммунистами, Патра узнал о судьбе агентуры в Мукдене. “Шушинь убили; она никого не сдала; ее мужа арестовали позже, не знаю, что с ним там сделали, но он лишился рассудка и, вероятно, во всем признался”. Что стало с их детьми, никто не знал. В 1949 году, после окончательного поражения националистов Чан Кайши и основания Народной республики, все иностранцы были вынуждены покинуть Китай. Патра тосковал по Европе. Они проговорили несколько часов, но Урсуле казалось, что их разделяет непреодолимая пропасть. “Мы были чужими людьми”. Патра оставался убежденным марксистом. “К чужому мнению он прислушиваться не желал. Все доводы отскакивали от него как от стенки горох. Все его ценные качества остались при нем: сила воли, готовность идти на жертвы, сочувствие”. Она вновь ощутила, что из их отношений ничего бы не вышло; он уехал, даже не повидавшись с их дочерью Ниной. Из Сан-Пауло Патра написал письмо, где рассказывал, что передумал переезжать в Германию, заключив, что революции в Европе так и не случится. “В ГДР тоже превалируют мелкобуржуазные ценности”.

В 1977 году, через одиннадцать лет, из Бразилии Урсуле пришла посылка – заботливо зашитая в ткань бандероль. “Я взвесила ее в руке. Посылка была нетяжелой. Разрезая швы ножницами, я представляла перед собой Йохана, медленно и тщательно зашивающего ее толстой иглой и грубой ниткой. Я почувствовала тоску и боль, вспомнив его. Узкая картонная коробка, по краям набитая опилками и бразильской газетой. Что же он мне прислал?” Убрав последние слои оберточной бумаги, она обнаружила на ладони круглый китайский диск – гонг торговца фарфором.

Через месяц она узнала, что Йохан Патра умер.

Урсула пережила всех своих любовников. Лен Бертон так до конца и не прижился в Восточной Германии и периодически впадал в депрессию. Урсула завербовала его когда-то для работы в разведке, обучила и вышла за него замуж. Он всегда был для нее младшим компаньоном, надежным, заботливым, но он не пробуждал в ней воодушевления и страсти, как другие любовники. Порой Лен заговаривал о возвращении в Великобританию, но так на это и не решился. Сирота из Баркинга всю жизнь любил девушку, которая ждала его с авоськой апельсинов у магазина в Швейцарии. Лен умер в 1997 году, ему шел восемьдесят четвертый год. Рудольф Гамбургер умер в Дрездене в 1980 году. Десять лет спустя он был посмертно реабилитирован в России. Его воспоминания о ГУЛАГе “Десять лет в лагерях” были изданы в 2013 году; один из критиков писал, что “своей безудержной верой в человечество они излучают надежду”.

Урсула любила Руди за его доброту, Патру – за революционную стойкость, а Лена – как надежного, нежного товарища. Но любовь всей своей жизни она встретила в 1931 году, пролетая со свистом по Шанхаю на быстром мотоцикле. Обрамленная фотография Рихарда Зорге висела в кабинете Урсулы до конца ее дней. “Она была влюблена в Зорге, – говорил ее сын Михаэль. – Она всегда любила его”.

Коммунисты преподнесли Урсуле множество наград и грамот. В 1969 году вслед за первым, врученным в Кремле в 1937 году, она получила свой второй орден Красного Знамени. Ее наградили Национальной премией ГДР, орденом Карла Маркса, орденом “За заслуги перед отечеством” и юбилейной медалью.

В 1977 году она издала автобиографию “Соня рапортует”, сделав достоянием гласности, что знаменитая писательница была когда-то выдающейся разведчицей. Дети Урсулы были потрясены, узнав подробности ее прошлого. Книга немедленно стала бестселлером. Текст был написан под контролем Штази; высоконравственные цензоры потребовали, чтобы она удалила эпизоды, связанные с ее незаурядной любовной жизнью. Она отказалась: “Мне нечего стыдиться ни в моральном, ни в этическом отношении. Вам самим впору стыдиться за ваши купюры”. Тем не менее окончательный вариант книги отчасти был материалом коммунистической пропаганды. Оригинальная версия без сокращений и даже с теми эпизодами, которые власти не хотели пропускать к печати, находится в архивах Штази. В восемьдесят четыре года Урсула получила разрешение на поездку в Великобританию и издание там своих мемуаров. Кто-то из депутатов требовал ее ареста, но генеральный прокурор постановил не привлекать ее к ответственности. МИ-5 не хватало только процесса, способного поставить службу в щекотливое положение.

Коммунистические взгляды Урсулы смягчались, корректировались и угасали, но так и не улетучились. Ее веру глубоко потрясла правда о сталинском Большом терроре, но она отстаивала свое прошлое: “Все эти двадцать лет я работала не ради Сталина”. Она настаивала, что всегда боролась против фашизма. “Поэтому я хожу с высоко поднятой головой”. И все же ее трезвый рассудок не позволял притворяться, будто советский коммунизм подлинно отражал те идеалы, которые увлекали ее с самого отрочества. Подавление венгерского восстания против Москвы в 1956 году, строительство Берлинской стены в 1961 году, якобы чтобы не допустить фашистов в Восточную Германию, но в действительности – чтобы не дать гражданам ГДР бежать за границу; подавление Пражской весны в 1968 году, когда советские танки вошли в Чехословакию, чтобы уничтожить зарождавшееся движение за реформы, – все эти события Урсула наблюдала с нараставшей тревогой. В 1970-х годах она осознала: “то, что мы принимали за социализм, было безнадежно порочно”.

Оглядываясь на свою жизнь, она признавала, что была наивна. В пожилом возрасте она осудила “догматизм партии, усугубившийся с годами, преувеличение наших заслуг и сокрытие наших промахов, изоляцию Политбюро от народа”. Она была “недовольна руководством партии, которое могло манипулировать мной и вводить меня в заблуждение”, недоумевала, не стоило ли ей дистанцироваться от разлагающегося восточногерманского режима. Урсула признавала, что “исполняла требования, осознавая их несправедливость” и пользовалась выгодами, которые ей предлагало государство. “Я боролась с известными мне пороками, но лишь в той мере, чтобы за это меня не лишили партбилета и возможности писать книги”.

Но даже во время краха коммунизма в конце 1980-х годов Урсула оставалась верна левым ценностям. “Я все еще верила, что можно добиться более справедливого социализма… с помощью гласности и перестройки, демократии вместо диктатуры и абсолютной власти, реалистичных экономических мер”.

Падение Берлинской стены в 1989 году стало одновременно шоком и облегчением. “Нельзя вечно разделять государство стеной”, – писала она.

18 октября 1989 года, когда было свержено старое руководство ГДР, восьмидесятидвухлетняя Урсула обратилась к огромной толпе, собравшейся в берлинском парке Люстгартен, предрекая новую эру обновленного коммунизма. “Моя речь посвящена утрате доверия к партии, – говорила она, и толпа приветствовала ее слова взрывами аплодисментов. – Я должна сказать вам: после нынешних перемен вступайте в партию, работайте в ней, меняйте будущее, трудитесь как честные социалисты! Я настроена решительно, я полна оптимизма, потому что знаю – это случится”. Этого не случилось, и Урсула впервые в своей жизни испытала настоящее разочарование. В одном из последних интервью ее спросили, как она относится к воссоединению Германии и краху коммунизма. “Это не меняет моих убеждений о том, каким должен быть мир, – отвечала она. – Но вызывает ощущение какой-то безнадежности, которого прежде я не испытывала”.

Урсула Кучински не была феминисткой. Ее не интересовало, какую роль права женщин играют в большом мире. Как и другие независимые женщины своего времени, она занялась мужским делом, овладев им в совершенстве, используя все преимущества своего пола. Ею двигала идеология, но ее убеждения были далеки от того коммунизма, которым в натопленных комнатах отдыха увлекались за бокалом шерри английские студенты – представители среднего класса в 1930-е годы. Ее веру породил мучительный личный опыт: жестокое неравенство в Веймарской республике, ужасы нацизма и мира, в котором на улицах валялись трупы младенцев. Урсула была амбициозна, романтична, обожала рисковать, бывала эгоистична, невероятно великодушна и решительна, как мог быть только человек, переживший самые тяжкие моменты в истории XX века. Ее ни разу не предавали. Десятки людей – в Германии, Китае, Польше, Швейцарии и Великобритании – сотни раз могли разоблачить Урсулу, положив конец ее жизни и шпионской деятельности. Но ни один человек, кроме Олло, не пошел на это. Для несгибаемой коммунистки она была на удивление легка в общении, самобытна и доброжелательна. Она умела дружить, окружала себя людьми, способными хранить ей верность, была готова выслушать и поддержать тех, чье мнение радикально отличалось от ее взглядов. Для революционерки она придерживалась удивительно широких взглядов. Она умела любить и быть любимой. Как и все люди, которым удалось остаться в живых вопреки всему, она отличалась фантастическим везением.

Урсула Кучински умерла 7 июля 2000 года в возрасте девяноста трех лет.

Спустя несколько недель на церемонии в честь пятьдесят пятого юбилея победы во Второй мировой войне президент России Владимир Путин подписал указ, согласно которому Урсула именовалась “суперагентом военной разведки” и награждалась орденом Дружбы народов.

Урсула Кучински прожила долгую жизнь, как и предсказывал китайский мастер. Ей было десять лет, когда произошла Октябрьская революция, восемьдесят два – когда пала Берлинская стена. Она пережила всю эру коммунизма, от ее бурного начала до катастрофического конца. Она впитала идеологию с безоговорочным пылом юности и наблюдала ее гибель с разочарованием глубокой старости. Она провела всю взрослую жизнь в борьбе за то, что считала правым делом, и умерла, зная, что во многом ошибалась. Но на прожитые годы она все равно оглядывалась с чувством удовлетворения: она боролась с нацизмом, любила всем сердцем, вырастила детей, написала небольшую библиотеку хороших книг и помогла Советскому Союзу догнать Запад в атомной сфере, обеспечив шаткий мир. За одну очень долгую жизнь она прожила несколько полноценных жизней – под разными именами, в многочисленных ролях и обличьях.

Но даже в самом преклонном возрасте подсознание напоминало ей, что она всегда была – и остается – разведчицей: “Меня мучит кошмар: враг наступает, а я не успеваю уничтожить информацию”.

Клаус Фукс вышел на свободу, проведя в заключении девять лет, и сразу отправился в ГДР. В аэропорту его встретила Грета Кайльсон, член компартии и его давняя приятельница, через три месяца они поженились. В ГДР Фукса чествовали, наградив орденом “За заслуги перед отечеством”, орденом Карла Маркса и Национальной премией. Фукс тосковал по Западу, но ни разу не выразил сожалений. Он умер в 1988 году. Куратор разведки ГДР Маркус Вольф писал, что Фукс “внес величайший вклад в потенциал Москвы по созданию атомной бомбы [и] изменил соотношение сил в мире, уничтожив ядерную монополию Америки”. Гарри Голд, куратор Фукса из КГБ в США, был приговорен к тридцати годам заключения. Он освободился, отбыв половину срока, и оставшуюся жизнь проработал химиком в лаборатории отделения патологии больницы имени Джона Ф. Кеннеди в Филадельфии.

Джим Скардон продолжал упускать шпионов из-под своего носа. Он удивлялся, что ему “так и не предложили никакого повышения до старшего офицера до самого выхода на пенсию в 1961 году”. Спустя два года Ким Филби бежал в Москву и через несколько лет написал мемуары, высмеивая “изысканно любезные” методы допроса Скардона – подразумевая под этим их полную бесполезность. Милисент Бэгот оставалась опорой МИ-5, уязвляя своих коллег мужского пола мощным характером и глубиной знаний о подрывной деятельности коммунистов. Она написала подробный рапорт о международных махинациях Коминтерна и была одним из первых офицеров, выразивших сомнение в лояльности Филби. Спустя много лет после выхода Бэгот на пенсию в 1967 году сотрудники МИ-5 продолжали обращаться к ней за помощью в борьбе со шпионами-коммунистами. Она умерла в 2006 году, не пропустив за всю свою жизнь ни одной репетиции Баховского хора. Роджер Холлис стал генеральным директором МИ-5 в 1956 году и оставался на этом посту до самого выхода на пенсию в 1965 году. Расследование, был ли он кротом ГРУ, продолжалось до самой его смерти в 1973 году, и отголоски теории о его предательстве упорно доносятся до сих пор. Достаточным основанием усомниться в этой гипотезе представляется поведение Владимира Путина. Президент России, бывший полковник КГБ, гордится историей разведки своей страны. Если бы Холлис был высокопоставленным советским шпионом с 1932 по 1965 год, в архивах ГРУ содержалась бы целая кипа документов, которые бы это доказывали. Но ничего подобного не выплыло наружу, хотя даже “избранные” российские историки время от времени получали доступ к этим архивам. Доказательства, что у России был свой британский перебежчик в МИ-5, которого так и не поймали, стали бы невероятно ценной сенсацией для Москвы. Здесь кроется главное противоречие с теорией, будто Холлис прикрывал Урсулу: если бы глава МИ-5 действительно был советским суперкротом, Путин не преминул бы этим похвастать.

Спустя три месяца после отъезда Урсулы из Британии Агнес Смедли умерла в Оксфорде в результате операции язвы. Датская писательница Карин Микаэлис назвала ее “одинокой птицей с невероятным размахом крыльев, птицей, которая никогда не совьет гнезда и отказалась от всего: славы, комфорта, безопасности ради одного – полной преданности великой борьбе”. Прах Агнес был погребен на пекинском кладбище для революционеров Бабаошань в 1951 году. О масштабах шпионской деятельности Смедли стало известно лишь в 2005 году.

Тело Рихарда Зорге было эксгумировано после войны его японской любовницей Ханако Исии, кремировано и вновь погребено на токийском кладбище Тама. Москва признала его в 1964 году, провозгласив героем Советского Союза. Пропагандисты КГБ создали целый культ Зорге. В 2016 году в его честь была названа железнодорожная станция в Москве. Чэнь Ханьшэн, ближайший китайский соратник Зорге, считается пионером социологии в Китае. Его исследования легли в основу маоистских теорий о силе “крестьянских масс”, сам же он стал жертвой коммунистического режима и был обвинен в шпионаже в интересах националистов. Во время культурной революции ему не предоставили медицинской помощи для лечения глаукомы, и он лишился зрения. Чэнь умер в 2004 году в возрасте 107 лет. Писательница Дин Лин, подруга Урсулы в Шанхае, написала около 300 книг и перенесла всевозможные преследования при коммунизме в Китае: после первоначального одобрения Мао позже ее осудили за критику мужского шовинизма в партии, принудили к публичному покаянию, подвергли цензуре, приговорили к пятилетнему заключению в годы культурной революции, каторжным работам в течение еще двенадцати лет и, наконец, реабилитировали в 1978 году. Патрик Т. Гивенс, энергичный охотник за шпионами в Шанхае, покинул ряды муниципальной полиции в 1936 году, удалившись в трехсотлетний замок Банша в Типперери. Хаджи Мамсуров, начальник Урсулы в ГРУ, пережил чистки, смертельные внутренние схватки в советской разведке и войну; он сформировал отряды спецназа, освободил два концлагеря и, выйдя на пенсию, вернулся в родную Осетию в звании генерала. Бесстрашная американская журналистка Эмили Хан продолжала писать для журнала The New Yorker, когда ей было уже глубоко за восемьдесят.

Александр Фут опубликовал свои воспоминания под названием “Руководство для шпионов”, представив Урсулу в образе Марии Шульц. МИ-5 сотрудничала в издании этой книги, считая ее “успешным упражнением в антисоветской пропаганде”. С тех пор появилась безосновательная теория, будто Фут был двойным агентом, все это время работавшим на МИ-6. Он получил место в Министерстве сельского хозяйства и рыболовства и подружился с писателем и журналистом Малькольмом Маггериджем. Против своего обыкновения преуменьшая, Фут как-то назвал свою конторскую работу “очень однообразной” по сравнению со шпионской жизнью. Умер он в 1956 году. Шандор Радо был освобожден из советской тюрьмы в ноябре 1954 года, после смерти Сталина, и вернулся в Венгрию. Два года спустя он был официально реабилитирован и назначен руководителем Венгерской картографической службы, а затем профессором картографии в Будапештском университете экономических наук. В 1958 году Мелита Норвуд была тайно награждена советским орденом Трудового Красного Знамени, гражданским эквивалентом военной награды Урсулы. В 1965 году в МИ-5 ее сочли неблагонадежной, но публичное разоблачение состоялось лишь в 1999 году, когда сотрудник архивного отдела КГБ переметнулся в Британию с шестью чемоданами документов: в них агента Холу называли преданным, надежным и дисциплинированным агентом, передавшим весьма значительное количество документов научного и технического характера. Когда история стала достоянием общественности, журналисты сфотографировали Мелиту у ее пригородного дома с полными мешками продуктов, после чего ее прозвали “Шпионкой, вернувшейся с шопинга”. В свои восемьдесят семь лет она была слишком пожилой дамой, чтобы предстать перед судом. Вскоре после разоблачения Норвуд получила экземпляр автобиографии Урсулы с рукописным автографом ее бывшего куратора: “С приветом Летти от Сони!”

Джо Гульд возобновил свою карьеру в киноиндустрии после войны, став менеджером по рекламе сначала в United Artists Corporation, а потом в Paramount, где он занимался рекламной кампанией фильма Хичкока “Психо”. Его последней работой была должность директора по связям с общественностью в Центре оборонной информации в Вашингтоне. В 2009 году его посмертно наградили Бронзовой звездой за работу во время войны.

Выжившие участники миссий “Орудие” после войны обосновались в Восточной Германии. Эрих Хеншке стал редактором Berliner Zeitung, потом членом муниципального совета и, наконец, корреспондентом государственного телевидения ГДР. Пауль Линднер стал главным редактором радио ГДР. Тони Ру был назначен директором Таможенного управления ГДР, а потом послом ГДР в Румынии, где по неизвестным причинам покончил с собой в 1964 году. Линднер умер своей смертью пять лет спустя. Участники операции “Молот” были награждены Серебряной звездой на церемонии в 2006 году и отмечены похвалой за “отвагу и верность лучшим традициям военной службы”. Линднер и Ру были первыми гражданами Германии и единственными советскими разведчиками, получившими американские медали за мужество во время войны.

В октябре 1950 года Ольга Мут объявилась в британском посольстве в Западном Берлине с предложением раскрыть все тайны Урсулы Бертон. Бывшая няня сообщила МИ-6, что работала в семье Кучински с 1911 года. “Урсула лет с двадцати твердила: «Да здравствует Москва!»” – рассказала Олло, приступая к отрепетированному доносу. Дальше Мут живописала подробности шпионской работы Урсулы в Польше, Данциге и Швейцарии, ее радиооборудование и тайные встречи в “Кротовом холме”. Поведала, как хозяйка просила ее “не обращать внимания на ее занятия и забыть все, что происходило”. Победоносно Олло подвела итог своего повествования: “Урсула была ни много ни мало русской шпионкой!” Все это уже было и так известно МИ-6, и, как бы то ни было, в Восточном Берлине Урсула была вне досягаемости. Британская разведка заподозрила, что внезапное появление Олло было делом рук самой Урсулы: “Нельзя исключать вероятности, что Урсула отправила ее к нам, чтобы выявить, насколько мы заинтересованы сейчас в их семье”. Ольгу Мут любезно выпроводили из здания. В очередной раз британские чиновники отказались выслушать разоблачение Олло: в первый раз это произошло в Швейцарии, потому что понять ее речь было невозможно, а во второй – в связи с подозрениями, что она сама может быть шпионкой Урсулы.

Четыре младшие сестры Кучински – Бригитта, Барбара, Сабина и Рената – остались в Великобритании; сперва сотрудники МИ-5 вели за ними пристальное наблюдение, потом ослабили хватку и, наконец, вовсе о них забыли. Юрген Кучински отказался от британского гражданства и навсегда обосновался в ГДР. Получив пост профессора в Университете Гумбольдта, он основал Институт экономической истории, заседал в парламенте ГДР и руководил Обществом изучения советской культуры, напутствуя его членов: “Тот, кто ненавидит и презирает прогресс человечества, явленный в Советском Союзе, сам отвратителен и достоин презрения”. Он был неистовым сталинистом, но в 1973 году в своих мемуарах выступил с критикой сталинизма, заслужив за это выговор от партии; сам он называл себя “борцом за подлинную линию партии”. Партийные чиновники считали Юргена крайне непредсказуемым и даже некоторое время подозревали в нем “агента империализма”, тем не менее в новом коммунистическом государстве дела его шли как нельзя лучше. В 1971 году он был назначен советником по внешнеэкономическим вопросам бескомпромиссного лидера ГДР Эриха Хонеккера. Кучински продолжал безудержно писать: в целом из-под его пера вышло свыше 4000 трудов, в том числе и монументальная “История условий труда” из сорока томов. По его собственным подсчетам, он написал “около сотни книг”, и это дает основания предположить, что его математические способности значительно уступали литературным. 70 000 томов обширной библиотеки, собранной тремя поколениями семьи Кучински, занимает 100 метров стеллажей Берлинской центральной библиотеки.

Юрген умер в 1997 году в возрасте девяноста двух лет.

Юрген с Урсулой ссорились, соперничали, возмущались и восхищались друг другом до конца своих дней. После одной особенно запальчивой ссоры, причина которой затерялась в истории, он написал: “Неужели ты и правда считаешь, что можешь подвергнуть наши отношения серьезному риску? Ты полагаешь, что я готов бросить тебя в мире, где на каждом шагу людей поливают грязью, словно я способен изменить свое отношение к тебе, в то время как оно является надежным фундаментом моей жизни… В этом вопросе ты ничего не сможешь изменить, потому что прошлое обладает непреодолимой силой”.

Урсула Кучински много писала о своей жизни – и в художественной, и в документальной форме. Ее мемуары Sonjas Rapport были опубликованы на немецком языке в 1977 году, английский перевод появился в 1991 году (Sonya's Report), в 2006 году по-немецки был издан более полный вариант книги. Оригинальная рукопись без купюр с рекомендациями и комментариями цензора Штази (и едкими пометками Урсулы, написанными от руки в ответ) находится в архивах Штази в Берлине. Кроме того, под именем Рут Вернер Кучински написала тринадцать художественных книг (см. Избранную библиографию), три из которых во многом автобиографичны: Ein ungewöhnliches Mädchen (“Необычная девушка”), Der Gong des Porzellanhändlers (“Гонг торговца фарфором”) и Muhme Mehle (“Тетя Мееле”, прозвище Ольги Мут)[13]. Она также написала сотни писем (многие из них приводятся в книге Паница Geheimtreff Banbury) и вела дневник в детстве. Я благодарен ее сыновьям Питеру Бертону и покойному Михаэлю Гамбургеру за разрешение перевести их и использовать избранные цитаты из них. Мемуары Рудольфа Гамбургера Zehn Jahre Lager [“Десять лет в лагерях”] были изданы в 2013 году, спустя более тридцати лет после его смерти, с предисловием Михаэля Гамбургера. Дополнительные материалы взяты из книги Нины Бланкенфельд Die Tochter bin ich [“Дочь – это я”], неопубликованных воспоминаний Питера Бертона, неоконченных мемуаров Михаэля Гамбургера, интервью с сыновьями Урсулы и другими членами семьи, а также из разнообразных радио– и телеинтервью, которые она сама давала на склоне лет.

Досье МИ-5 на семью Кучински в Национальных архивах (TNA): на Урсулу и Лена Бертона – KV 6/41–45; на Юргена и Маргариту – KV 2/1871–1880 и HO 405/30996; на Роберта – HO 396/50/28; на Берту – KV 2/1569; на Сабину – KV 2/2931–2933; на Рудольфа Гамбургера – KV 2/1610.

Досье Урсулы в Федеральном архиве Германии (документы о наследии Рут Вернер) хранится под шифром NY 4502. Досье Кучински/Вернер из архивов Штази (Der Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republik) зашифрованы Bfs HA IX/11 FV 98/66 (в общей сложности 18 000 страниц, в том числе около 90 личных дел).

Избранные важные цитаты представлены ниже с информацией об основных источниках каждой главы.

Aaronovitch, David. Party Animals: My Family and Other Communists. London, 2016

Andrew, Christopher. The Defence of the Realm: The Authorized History of MI5. London, 2009

Andrew, Christopher, and Vasili Mitrokhin. The Mitrokhin Archive. London, 1999

Ashdown, Paddy. Nein! Standing up to Hitler 1935–1944. London, 2018 Baker, Carlos. Ernest Hemingway: A Life Story. New York, 1969 Ballard, J. G. Miracles of Life: Shanghai to Shepperton, an Autobiography. New York, 2008

Barlow, Tani E. (ed.). I Myself am a Woman: Selected Writings of Ding Ling. Boston, 1989

Baxell, Richard. British Volunteers in the Spanish Civil War. London, 2004

Baxell, Richard. Unlikely Warriors: The Extraordinary Story of the Britons Who Fought for Spain. London, 2012

Blankenfeld, Janina. Die Tochter bin ich. Berlin, 1985

Bormann, Martin, ed. Hitler 's Table Talk, 1941–1944, trans. Norman Cameron. London, 2000

Bower, Tom. The Perfect English Spy: Sir Dick White and the Secret War 1935–1990. London, 1995

Brinson, Charmian. “The Free German Movement in Britain, 1943–1945” // Yearbook of the Research Centre for German and Austrian Exile Studies. Vol. 15. 2014

Brinson, Charmian, and Richard Dove. A Matter of Intelligence: MI5 and the Surveillance of Anti-Nazi Refugees 1933–1950. Manchester, 2014

Burke, David. The Lawn Road Flats: Spies, Writers and Artists. Martlesham, 2014

Burke, David. The Spy Who Came in from the Co-op: Melita Norwood and the Ending of Cold War Espionage. Martlesham, 2008

Casey, William. The Secret War against Hitler. Washington, DC, 1988

Close, Frank. Trinity: The Treachery and Pursuit of the Most Dangerous Spy in History. London, 2019

Conquest, Robert. The Great Terror: Stalin 's Purge of the Thirties (rev. edn). London, 1990 [Конквест, Роберт. Большой террор. Рига, 1991]

Dunlop, Richard. Donovan: America 's Master Spy. New York, 1982

Figes, Orlando. The Whisperers: Private Life in Stalin 's Russia. London, 2007

Fischer, Benjamin B. “Farewell to Sonia, the Spy Who Haunted Britain” // International Journal of Intelligence and Counterintelligence. Vol. 15. Issue 1. 2002

Foote, Alexander. Handbook for Spies. London, 2011

Fuechtner, Veronika, Douglas E. Haynes and Ryan M. Jones (eds.). A Global History of Sexual Science, 1880–1960. Berkeley, Calif., 2017

Glees, Anthony. The Secrets of the Service. London, 1987

Gold, Michael. Jews without Money. New York, 1930

Gould, Jonathan S. “Strange Bedfellows: The OSS and the London Free Germans”, CIA Library, https://www.cia.gov/library/center-forthe-study-of-intelligence/csi-publications/csi-studies/studies/ vol46no1/article03.html

Gould, Jonathan S. German Anti-Nazi Espionage in the Second World War: The OSS and the Men of the TOOL Missions. New York, 2018

Green, John. A Political Family: The Kuczynskis, Fascism, Espionage and the Cold War. Abingdon, 2017

Guha, Ramachandra, India After Gandhi: The History of the World's Largest Democracy, London, 2007

Hahn, Emily. China to Me: A Partial Autobiography. New York, 1944

Hamburger, Rudolf. Zehn Jahre Lager, Munich, 2013

Hardesty, Von, and Ilya Grinberg. Red Phoenix Rising: The Soviet Air Force in World War II. Lawrence, Kan., 2012

Hartland, Michael. The Third Betrayal. London, 1986

Haslam, Jonathan. Near and Distant Neighbours: A New History of Soviet Intelligence. Oxford, 2015

Haynes, John Earl, Harvey Klehr and Alexander Vassiliev. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven, Conn., 2010

Hennessy, Peter. The Secret State: Whitehall and the Cold War. London, 2002, Select Bibliography

Holloway, David. Stalin and the Bomb. London, 1994

Hornblum, Allen M. The Invisible Harry Gold: The Man Who Gave the Soviets the Atom Bomb. New Haven, Conn., 2010

Kögel, Eduard. “Zwei Poelzigschüler in der Emigration” // Dissertation. Weimar, 2007

Krivitsky, Walter. I was Stalin 's Agent. London, 1940 [Кривицкий, Вальтер. Я был агентом Сталина. Москва, 1996]

Kuczynski, Jü rgen. Memoiren, 4 vols. Berlin, 1981–1999

Kuczynski, Rita. Wall Flower: A Life on the German Border. Toronto, 2015

Kuromiya, Hiroaki. The Voices of the Dead: Stalin's Great Terror in the 1930s. New Haven, Conn., 2017

Lamphere, Robert J., and Tom Shachtman. The FBI – KGB War: A Special Agent's Story. New York, 1986

Leitz, Christian. Nazi Germany and Neutral Europe during the Second World War. Manchester, 2001

Litten, Frederick S. “The Noulens Affair” // The China Quarterly. Vol. 138. June 1994

MacKinnon, J. R., and S. R. Agnes Smedley: The Life and Times of an American Radical. Berkeley, Calif., 1988

Matthews, Owen. An Impeccable Spy: Richard Sorge, Stalin's Master Agent. London, 2019

Montgomery Hyde, H. The Atom Bomb Spies. London, 1980

Moorehead, Alan. The Traitors: The Double Life of Fuchs, Pontecorvo and Nunn May. London, 1952

Moorhouse, Roger. The Devils' Alliance: Hitler's Pact with Stalin, 1939–41. London, 2014 [Мурхаус, Роджер. Дьявольский союз. Пакт Гитлера – Сталина. 1939–1941. Москва, 2020]

Moss, Norman. Klaus Fuchs: The Man Who Stole the Atom Bomb. London, 1987

Nelson, Anne. Red Orchestra. New York, 2009

Panitz, Eberhard. Geheimtreff Banbury: Wie die Atombombe zu den Russen kam. Berlin, 2003

Persico, Joseph E. Piercing the Reich. New York, 1979

Persico, Joseph E. Roosevelt's Secret War: FDR and World War II Espionage. New York, 2001 [Филби, Ким. Моя тайная война. Москва, 2017]

Philby, Kim, My Silent War, London, 1968 [Филби, Ким. Моя тайная война. Москва, 2017]

Pincher, Chapman. Treachery: Betrayals, Blunders and Coverups. Six Decades of Espionage. London, 2012

Price, Ruth. The Lives of Agnes Smedley. Oxford, 2005

Prysor, Glyn. Citizen Sailors: The Royal Navy in the Second World War. London, 2012

Putz, Catherine. “What if the United States Had Told the Soviet Union about the Bomb?” // The Diplomat. 18 May 2016

Rado, Sandor. Codename Dora. New York, 1990 [Радо, Шандор. Под псевдонимом Дора. Москва, 1973]

Read, Anthony, and David Fisher. Operation Lucy: Most Secret Spy Ring of the Second World War. London, 1980

Rossiter, Mike. The Spy Who Changed the World. London, 2003

Sebag Montefiore, Simon. Stalin: The Court of the Red Tsar. London, 2003 [Монтефиоре, Симон Себаг. Сталин. Двор Красного монарха. Москва, 2005]

Sergeant, Harriet. Shanghai: Collision Point of Cultures, 1918–1939. New York, 1990

Smedley, Agnes, Daughter of Earth. New York, 1987 [Смедли, Агнес. Дочь земли. Москва – Ленинград, 1931. Авт. пер. П. Охрименко]

Smith, Michael (ed.). The Secret Agent's Bedside Reader: A Compendium of Spy Writing. London, 2014

Snow, Edgar. Random Notes on Red China: 1936–1945. Cambridge, Mass., 1957

Stibbe, Matthew. “Jürgen Kuczynski and the Search for a (Non-existent) Western Spy Ring in the East German Communist Party in 1953” // Contemporary European History. Vol. 20. Issue 1. 2011

Tarrant, V. E. The Red Orchestra: The Soviet Spy Network inside Nazi Europe. London, 1995

Tolstoy, Nikolai. Victims of Yalta. London, 1979 [Толстой, Николай. Жертвы Ялты. Москва, 1996]

Tyrer, William A. “The Unresolved Mystery of ELLI” // International Journal of Intelligence and Counterintelligence. Vol. 29. No. 4. 2016. P. 785–808

Vassiliev, Alexander. Yellow Notebooks, 1995: https://digitalarchive. wilsoncenter.org/collection/86/vassiliev-notebooks

Wakeman Jr., Frederic. Policing Shanghai 1927–1937. Berkeley, Calif., 1995

Watson, Peter. Fallout: Conspiracy, Cover-Up and the Deceitful Case for the Atom Bomb. London, 2018

Werner, Ruth. Ein ungewöhnliches Mädchen. Berlin, 1959

Werner, Ruth. Der Gong des Porzellanhändlers. Berlin, 1976 [Вернер, Рут. Гонг торговца фарфором. Москва, 1981]

Werner, Ruth. Muhme Mehle. Berlin, 2002

Werner, Ruth. Olga Benario. Die Geschichte eines tapferen Lebens. Berlin, 1961

Werner, Ruth. Sonjas Rapport. Berlin, 1977, new edn, 2006 [Вернер, Рут. Соня рапортует. Москва, 1980]

Werner, Ruth. Sonya's Report. London, 1991

West, Nigel. Venona: The Greatest Secret of the Cold War. London, 1999

West, Nigel. Mortal Crimes: The Greatest Theft in History. The Soviet Penetration of the Manhattan Project. New York, 2004

Whymant, Robert. Stalin's Spy: Richard Sorge and the Tokyo Espionage Ring. New York, 1996

Williams, Robert Chadwell. Klaus Fuchs, Atom Spy. Harvard, Mass., 1987

Willoughby, Charles. Shanghai Conspiracy: The Sorge Spy Ring. Boston, Mass., 1952

Wolf, Markus. In eigenem Auftrag. Schneekluth, 1991

Wright, Peter. Spycatcher: The Candid Autobiography of a Senior Intelligence Officer. London, 1987

Эта книга не была бы написана без помощи семьи Урсулы, в частности ее сыновей Питера Бертона и покойного Михаэля Гамбургера. Оба откликались на мои обращения и неоднократные визиты с безграничным терпением и гостеприимством. После смерти Михаэля в январе 2020 года его сын и дочь, Макс и Ханна, любезно взяли на себя объемную и трудоемкую задачу по собранию, сверке и копированию обширного фотоархива семьи.

Джон Грин, историк, автор полной биографии семьи Кучински, был несравненно щедр, поделившись своими знаниями, проведя дополнительную исследовательскую работу в немецких архивах и изучив разнообразные версии. Галина Грин из Trend Translations проделала превосходную работу, переведя книги Урсулы на английский язык. Я также благодарен сотрудникам Национальных архивов в Кью, Бундесархива и архивов Штази в Берлине. Роберт Хэндс вновь выполнил мастерскую редактуру черновика, как и в случае с каждой из моих предыдущих шести книг; Сесилия Маккей провела безукоризненную работу по подбору фотографий. Мне повезло получить доступ к работе некоторых исследователей и ученых, работающих на немецком, в том числе Томаса Кампена, Бернда-Райнера Барта и Мэттью Штиббе. Михаил Богданов и Том Парфитт оказали несравненную помощь в России. Эндрю Маршал первым познакомил меня с историей миссий “Орудие”. Несколько друзей и экспертов (некоторые из них попросили не называть их имен) читали рукопись, внесли в нее значительные поправки и уберегли меня от многочисленных ошибок; это Роузи Голдсмит, Джон Холлидэй, Наташа Макэлхоун, Сандра Пирс, Роланд Филипс и Энн Робинсон.

Команды редакций из Viking и Crown с огромным профессионализмом и энтузиазмом проделали очередную превосходную работу в трудные времена коронавируса. Мой агент Джонни Геллер был для меня надежной опорой и давал мудрые рекомендации.

Мои дети вновь с бесконечным энтузиазмом и терпением пустились со своим отцом в очередной книжный марафон. Большую часть локдауна я провел в Берлине 1920-х и Шанхае 1930-х годов; спасибо моим дорогим Барни, Финну и Молли за отличную компанию на протяжении всего этого путешествия. И, наконец, Джулиет, моей любимой.

1. Урсула Мария Кучински в возрасте трех лет. 1910 г.

2. Семейный дом в престижном пригороде Берлина Целендорфе на озере Шлахтензее.

3. Няня Ольга Мут (Олло), дети – Бригитта, Юрген и Урсула – и их мать Берта.

4. Роберт Рене Кучински, отец Урсулы. Статистик, библиофил и беженец.

5. Урсула в отрочестве. Целендорф.

6. Члены Коммунистического союза молодежи Германии на первомайском параде. Берлин, 1925 г.

7. Шестеро детей Кучински. Слева направо: Рената, Сабина, Барбара, Бригитта, Урсула и Юрген.

8. Урсула продает коммунистическую литературу. Берлин.

9. Амбициозный будущий архитектор Рудольф Гамбургер примерно в то время, когда он познакомился с Урсулой.

10. Фотография, сделанная Урсулой у причала в Шанхае. “В окружавших пароход джонках были попрошайки…”

11. Урсула с профессором-коммунистом Чэнь Ханьшэном и его женой.

12. Убийство китайских коммунистов во время Белого террора.

13. Рихард Зорге, вербовщик и любовник Урсулы, “самый выдающийся шпион в истории”.

14. Агнес Смедли – американская революционерка, писательница и шпионка.

15. Игра в “качели” с коллегой по шпионажу Карлом Риммом во время поездки за город в окрестностях Шанхая.

16. “Портрет пиратки”, сделанный польским фотографом и разведчиком Гиршем Герцбергом, или Гришей.

17. Руди и Урсула на пикнике перед ее отъездом в Москву.

18. Михаэль Гамбургер беседует с канарейкой на палубе норвежского лесовоза по пути во Владивосток. Май 1933 г.

19. Урсула загорает на палубе парохода “Конте Верде”.

20. Урсула. Около 1935 г.

21. Дом в Мукдене. По краям крыши видны бамбуковые палки, на которые крепилась антенна радиопередатчика.

22. Ключ Морзе, сделанный Урсулой из металлической линейки, катушки ниток, дощечки и медной проволоки.

23. Йохан Патра, любовник Урсулы и ее коллега-разведчик, в оккупированной японцами Манчжурии.

24. Китайский торговец фарфором, занимающийся починкой изделий. Урсула подарила Йохану гонг, похожий на тот, что мы видим на картинке слева

25. Мао Цзэдун, генерал Чжу Дэ и Агнес Смедли. База Красной армии Китая в Юньнане. 1937 г.

26. Генерал Ян Карлович Берзин, руководитель 4-го управления РККА.

27. Полковник Гайк Лазаревич Туманян, глава советской военной разведки в Азии и куратор Урсулы в 1933–1938 гг.

28. Полковник Хаджи Умар Мамсуров, куратор Урсулы в СССР с 1938 г.

29. Удостоверение ордена Красного Знамени, врученного Урсуле в 1937 году.

30. Адольф Гитлер в “Остерии Бавария”, своем любимом мюнхенском ресторане.

31. Александр Аллан Фут, ветеран гражданской войны в Испании и шпион-оппортунист.

32. Александр “Шандор” Радо, венгерский картограф, создатель швейцарской агентуры “Красная тройка”.

33. Лен Бертон в 1939 году.

34. Руди Гамбургер в 1939 году, вскоре после вербовки в ряды советской военной разведки.

35. Эмили Мики Хан, бесстрашная корреспондентка журнала The New Yorker.

36. “Кротовый холм” – дом Урсулы в горах Швейцарии над Женевским озером.

37, 38. Олло (слева) и двухлетняя Нина (справа), дочь Урсулы и Йохана Патры. Урсула использовала детские игрушки для перевозки радиодеталей.

39. Урсула в своем лучшем костюме перед встречей со своим советским куратором “Сергеем”.

40. Эрих Хеншке, также известный как Карл Кастро, – связной между Урсулой и ее шпионами в американской разведке.

41. Лейтенант Джо Гульд, работник киноиндустрии и офицер разведки, руководивший миссиями “Орудие”

42. Карточка интернированного ученого-физика Клауса Фукса, который будет сообщать Урсуле секретные данные о разработке атомного оружия в Великобритании.

43, 44. Разведчики миссии “Молот” Тони Ру (слева) и Пауль Линднер (справа), десантированные в Берлин 2 марта 1945 г.

45. Система “Джоан – Элинор”, революционный технологический прорыв. С ее помощью американские разведчики смогли связываться с воздуха со своими коллегами в немецком тылу.

46. Железнодорожный мост над дорогой к западу от Грейт-Роллрайта. Здесь, в корнях четвертого дерева с левой стороны дороги после перекрестка, был тайник.

47. “Сосны”, Грейт-Роллрайт. “Первый настоящий дом” Урсулы.

48. Урсула с детьми в саду “Cосен”.

49. Милисент Бэгот, ветеран МИ-5 в охоте за коммунистами.

50. Уильям Джим Скардон, легендарный мастер допросов.

51. Роджер Холлис, ставший генеральным директором МИ-5 в 1956 году.

52. Мелита Норвуд, советская шпионка, проработавшая дольше всех на территории Великобритании.

53. Урсула и Лен.

54. Урсула с офицерами Министерства госбезопасности ГДР под портретом Эриха Хонеккера.

55. Российские и китайские марки в память о Киме Филби, Агнес Смедли и Рихарде Зорге.

Было сделано все возможное, чтобы связаться со всеми правообладателями. Издатели готовы исправить в будущих редакциях любые ошибки и упущения, о которых им сообщат.

BArch: Германские федеральные архивы

BStU: Федеральный комиссариат документов Службы государственной безопасности бывшей Германской Демократической Республики

NACP: Национальные архивы Колледж-Парка, Колледж-Парк, штат Мэриленд

Государственный переворот (франц.). (Здесь и далее – прим. перев.)

Pro tempore (лат.) – временно.

Георг V и Мария Текская – правившие в то время король и королева Великобритании.

Шанхайская резня 1927 года – массовое истребление китайских коммунистов, организованное Гоминьданом.

Хронику парада 1933 года под названием Parade of a Hundred Thousand Singlets можно найти на сайте архива британского филиала французской киностудии Pathé.

Так называли Калинина в иностранной прессе.

Tube Alloys (англ.) – буквально: сплавы для труб.

Ежегодное справочное издание о боевых кораблях разных стран мира.

Перевод Г. Кружкова.

Созвучно английскому прилагательному enormous – огромный, грандиозный.

Dig for Victory! (“Копай ради победы!”) – лозунг кампании “Сады победы” (Victory Gardens), развернутой, в частности, во Вторую мировую войну в Великобритании и США и призывавшей граждан заниматься садоводством в военное время на своих земельных участках и в общественных парках в целях снижения нагрузки на систему снабжения и поднятия боевого духа.

Свершившийся факт (франц.).

В 1980-е книги Рут Вернер были переведены на русский язык и изданы в СССР (см. Рут Вернер. Соня рапортует. Подвиг разведчицы. М., 1980 и Гонг торговца фарфором. Рассказы и повести. М.,1981). Ряд эпизодов, приведенных автором из указанных источников, в советском издании отсутствует, в некоторых же есть существенные расхождения с представленными цитатами. Там, где это возможно, текст цитируется по советским изданиям.