Про осенний бал Грейс особо не думала. Знала, что пойдет, и все. Она и Джейни, ее лучшая подружка, вместе нарядятся, вместе сделают прически. Мама постарается скрыть волнение, держаться как ни в чем не бывало, но заставит папу расчехлить модную дорогую фотокамеру – чтобы не на айфон снимать, – и Грейс будет позировать с Максом, с которым встречается уже больше года.

В смокинге Макс будет просто красавчиком. Разумеется, смокинг он возьмет напрокат – в шкафу этакая роскошь ни к чему, – а дальше – как пойдет: может, они будут танцевать медляки, может, просто болтать или еще что. Грейс догадок не строила. Этот день придет, и все сложится замечательно, так она считала.

Она вообще ко всему так относилась. Школьный бал просто будет в ее жизни, и точка, чего тут думать.

Тем неожиданней оказалось, что праздничный вечер Грейс провела не в школе – никакого тебе шикарного платья, спиртного из фляжки Макса, танцев с Джейни и сияющих улыбок на фото, – а в родильном отделении больницы святой Екатерины. Не плясала в туфлях на шпильке, а упиралась ступнями в подколенники гинекологического кресла. Рожала дочку.

В детстве любимым мультфильмом Майи была диснеевская «Алиса в Стране чудес». Ей нравилось головокружительное падение Алисы в кроличью нору – здорово вдруг оказаться в совершенно незнакомом месте, – и, конечно, нравился Белый кролик в крохотном жилете и очках.

Но больше всего она любила эпизод, когда Алиса начинает расти и не умещается в домике Белого кролика. Выбив оконные стекла, главная героиня высовывает руки и ноги наружу, голова упирается в потолок, а вокруг все бегают и вопят. Эту сцену Майя просто обожала. Она десятки раз заставляла маму с папой перематывать пленку назад, до колик хохоча при мысли, что крыша дома может «съехать».

Теперь, когда родители постоянно скандалили, когда стены становились для Майи слишком тесными и ей хотелось разбить окно и сбежать, идея рассыпающегося дома уже не казалась такой смешной.

Мама и папа ругались, сколько Майя себя помнила. Когда она и ее сестра Лорен были помладше, ссоры происходили за закрытыми дверями и до девочек доносились лишь приглушенные голоса, а наутро за завтраком родители встречали их натянутыми улыбками. С годами голоса стали громче, перешли на повышенные тона, а затем и на крик.

Крики были невыносимы – визгливые, пронзительные, такие, от которых хотелось заткнуть уши и заорать в ответ. Или убежать и спрятаться.

Сестры предпочитали второе. Майя была старше Лорен на тринадцать месяцев, а потому чувствовала ответственность. Вскакивала, хватала телевизионный пульт и жала на кнопку громкости до тех пор, пока родительские вопли и шум не сливались и определить победителя в битве за децибелы становилось невозможно.

– Да выключи ты наконец этот телевизор! – раздраженно ревел папа, хотя с его стороны это было нечестно. Не ори он так оглушительно, никто бы и громкость не увеличивал.

Сейчас Майе пятнадцать, Лорен – четырнадцать. Скандалы еще громче, еще чаще.

«Ты постоянно на своей работе! Только работаешь да работаешь, и не…»

«Я работаю ради тебя! Ради девочек! Ради семьи! Черт, тебе же нужно все сразу, а когда я пытаюсь это обеспечить, ты…»

Майя была достаточно взрослой, чтобы понимать: крики и ругань по большей части порождаются спиртным. Бокал вина перед ужином, два-три – за столом, бутылка – пока папа в командировке. Пустых бутылок в мусорном ведре никогда не валялось, а те, что рядами стояли на полках в кладовой, были запечатаны. От кого мама прячет улики, недоумевала Майя, – от мужа, дочерей или от себя самой?

С другой стороны, пусть бы она выпивала хоть по три бутылки за вечер, лишь бы была спокойной и расслабленной. Да господи боже, даже сонной.

Однако вино только распаляло родителей, действовало, как прогрев мотора на гоночном автомобиле. Оба яростно набирали обороты, а потом вдруг резкая отмашка, и – вжжих! – понеслось. Майя и Лорен научились в таких случаях заблаговременно убираться с дороги. Прятались наверху, в своих комнатах, пережидали бурю у подружек или врали, что находятся в гостях, а сами укрывались на заднем дворе, пока скандал не утихнет. Не то чтобы у родителей дело доходило до драки, нет, ничего такого, однако злые слова грохотали громче тарелок, разбитых о стену, травмировали сильнее, чем кулак, летящий в зубы.

Ссоры происходили по одному и тому же шаблону. Майя вполне могла расписать сценарий со всеми репликами. Примерно через пятнадцать минут после начала перебранки мама непременно обвиняла папу в измене. Справедливы ли обвинения, Майя не знала, да, честно говоря, и не хотела знать. Пускай отец имеет связь на стороне, если ему от этого легче. Окажись это правдой, мама, наверное, пришла бы в восторг, как если бы выиграла длинный забег, победить в котором пыталась целое десятилетие.

«Неужели так трудно приходить домой хотя бы до восьми вечера? Ты что, умер бы, если бы пришел пораньше? А?»

«Что?! Будь добра, напомни, кто это у нас захотел обновить кухню? Думаешь, деньги на ремонт из воздуха возьмутся?»

В дверь постучали. Майя подняла голову в надежде, что это Клер, хоть и понимала, что такое невозможно. Они встречались уже пять месяцев, и в объятьях Клер Майе было теплее и уютнее, чем в любом самом надежном убежище на заднем дворе. Клер создавала ощущение безопасности. Лучше, чем дома, порой думала Майя.

На пороге стояла Лорен.

– Можно я посижу у тебя немного? – спросила она, когда Майя открыла.

– Конечно.

В какой-то момент – Майя затруднилась бы сказать, в какой именно, – характер их общения изменился. От шуток и заливистого смеха сестры перешли к шепоту, которым поверяли друг другу секреты, потом стали переговариваться короткими предложениями, а теперь и вовсе ограничивались одно-двухсложными ответами. Тринадцатимесячная разница в возрасте развела их по разные стороны, точно река, и с каждым днем дистанция лишь возрастала.

Майя всегда знала, что ее удочерили. В семье, где все сплошь рыжие, это очевидно. В детстве вместо сказки на ночь мама рассказывала Майе историю о том, как ее принесли домой из больницы. Разумеется, девочка слышала эту историю тысячекратно и все равно снова и снова просила повторить. Мама была хорошей рассказчицей (во время учебы в колледже она работала диджеем на радио), разыгрывала сцену в лицах и широко жестикулировала, изображая, как страшно им было в первый раз класть малышку на сиденье автомобиля и как они скупили в местном универмаге практически всю партию антибактериального геля для рук.

Но больше всего Майя любила окончание этой истории. «И тогда, – говорила мама, заботливо подтыкая одеяло и расправляя складки, – ты стала жить с нами, и наш дом стал твоим».

Поначалу вроде бы не имело значения, что Майя – приемная дочь, а Лорен – родная. Они сестры, и все. Но другие дети объяснили ей разницу. Другие дети были теми еще засранцами.

«Родители наверняка не стали бы тебя удочерять, если бы Лорен родилась первой, – в третьем классе заявила за обедом лучшая подружка Майи, Эмили Уитмор. – Лорен – их биологический ребенок, – она произнесла это слово, явно повторяя чью-то интонацию, – а ты – нет. Это просто факты». Майя до сих пор помнила лицо Эмили, когда та излагала ей «факты», помнила свое острое желание заехать кулаком – худеньким кулаком восьмилетки – прямо в самодовольную физиономию подруги. В тот год Эмили просто пучило от стремления высказывать правду; возможно, именно поэтому в старших классах похвастаться большим количеством друзей она не могла. (При этом физиономия Эмили оставалась такой же самодовольной, и Майе все так же хотелось по ней треснуть.)

Тем не менее в одном Эмили была права: через три месяца после появления в семье Майи мама узнала, что беременна Лорен. До этого супруги почти десять лет пытались завести хотя бы одного ребенка, а судьба подарила им двоих. То есть Майя не назвала бы это подарком.

«Которую из вас удочерили?» – иногда спрашивали их с Лорен, и обе в ответ лишь растерянно моргали. Сперва они не понимали, в чем соль шутки, однако до Майи смысл дошел гораздо быстрее, чем до сестры. Оно и понятно: только она, Майя, отличалась внешностью от прочих членов семьи, только у нее не было молочно-белой кожи, веснушек и янтарно-рыжих кудрей, и только ее темные волосы пятном выделялись на всех семейных фото, развешанных по обе стороны широкой лестницы.

Слушая родительскую грызню, Майя иногда представляла себе, как поджигает дом. В воображении обильнее всего она поливала бензином именно эти фотографии.

К пяти годам Майя поняла, что она не такая, как все. В детском саду, после избрания «Звездочкой недели», дети засыпали победительницу вопросами: почему ее удочерили, где ее «настоящая мама» и не отдала ли та Майю потому, что она плохая девочка. Никто не спросил про домашнего питомца, черепашку по кличке Торопыга или про любимый плед – тот, что связала для нее прабабушка Нони. Майя потом расплакалась – ответов на вопросы она не знала.

При всем том родителей она любила, и до того отчаянно, что порой сама страшилась своей любви.

Время от времени ей снились те, кто от нее отказался. Во сне Майя убегала от безликих темноволосых фигур, которые тянули к ней руки. Сбежать удавалось с неимоверным трудом, и она просыпалась в холодном поту. Ее родители – не считая выпивки, скандалов и тягостно-взрослых проблем с ремонтом кухни и выплатами по закладным, – были хорошими людьми. Очень хорошими. И любили Майю искренне и всем сердцем. И все же она замечала, что книжки о воспитании, которые читают мама с папой, посвящены исключительно приемным детям, а не кровным. Родители тратили такое количество времени на то, чтобы обеспечить ей нормальную жизнь, что Майе иногда казалось, будто она какая угодно, только не нормальная.

Она освободила место на кровати для сестры. Потом спросила:

– Что делаешь?

– Математику, – ответила Лорен. В математике она была полный ноль, по крайней мере, по сравнению с Майей. В школе Лорен училась на класс младше, однако по курсу математики Майя обогнала сестру на три года. – А ты?

Майя лишь неопределенно махнула рукой в сторону ноутбука.

– Сочинение пишу.

– А-а.

Справедливости ради стоит сказать, что Майя действительно писала сочинение, хоть и не в эту самую минуту. Она писала его уже целую неделю и на три дня опаздывала со сдачей. Впрочем, Майя знала, что учительница, как всегда, сделает ей поблажку. Учителя ее любили. Майя веревки из них вила и умудрялась зарабатывать дополнительные баллы, не прилагая к этому никаких усилий. И вообще, едва ли мир, затаив дыхание, ждет очередного опуса о значении словесных образов в «Антологии Спун-Ривер»[2].

Вместо этого Майя переписывалась с Клер.

Клер пришла в их школу в марте. У Майи до сих пор перед глазами картина: Клер шагает по школьному двору с рюкзаком, перекинутым через одно плечо, а не через оба, как у всех остальных. Майе новенькая сразу понравилась.

Ей нравилось, что лак на ногтях Клер всегда – постоянно – облуплен, зато из прически не выбивается ни один волосок. Нравилось, что та носит разные носки и при этом – наикрутейшие ботинки. (Майя завидущими глазами смотрела на «мартинсы» Клер и бесилась из-за того, что у нее самой нога на два размера больше.)

Ей нравилось чувствовать ладонь Клер в своей ладони – какой восхитительно, потрясающе нежной иногда бывала кожа Клер, ничего нежнее этого Майя за всю жизнь не касалась. Она любила смех Клер (глубокий, грудной и, честно говоря, похожий на гогот гусыни, которую душат), и губы Клер, и то, как Клер гладит ее по волосам, обращаясь с ней как с драгоценностью.

Майе нравилось сознавать, что она потратила целую вечность, пытаясь вписаться в окружающую действительность, но как только в ее жизни появилась Клер, все сразу встало на свои места, словно девушкам после долгих поисков было предназначено встретить друг друга.

Родители Майи, уж конечно, не древние динозавры, к сексуальным предпочтениям дочери относились спокойно. Точнее, даже гордились этим. Более того, папа приклеил на стекло автомобиля стикер с изображением радуги. У соседей этот поступок вызвал неоднозначную реакцию, и Майе пришлось тактично объяснить отцу, что радужный стикер, как правило, наклеивает тот, кто сам является геем, и, возможно, соседи просто неправильно его поняли.

И все равно это был приятный жест. Родители пожертвовали деньги в фонд РСДЛГ[3], а еще Майя с папой поучаствовали в символическом забеге на десять километров. В этой сфере Майя получала всю необходимую поддержку и была за это благодарна. Правда, изредка ей приходило в голову, что лучше бы мама и папа поменьше внимания уделяли ее личным отношениям и побольше – своим.

В доме хлопнула дверь, Лорен вздрогнула. Не сильно, однако Майя успела это заметить.

«Ты вообще дочерей своих хоть когда-нибудь видишь?»

«Да как ты смеешь меня упрекать!»

«Ты даже не поинтересовался у Майи насчет…»

Сестры переглянулись.

– От той девушки что-нибудь приходило? – помедлив, спросила Лорен.

– Нет, – покачала головой Майя.

Накануне вечером родители усадили ее за стол – впервые за несколько месяцев они не пытались вцепиться друг другу в глотки, находясь дома вместе, – и сообщили об этой Грейс, единоутробной сестре Майи, которая живет с приемными родителями в двадцати минутах езды от них. Как явствовало из рассказа, Грейс только сейчас начала задавать вопросы о своей биологической семье. Вдобавок, сказали Майе, у них есть еще и единоутробный брат по имени Хоакин, но никто не знает, где он и что с ним – парень вроде как потерялся, точно связка ключей, оставленная не на своем месте. «Ты позволишь дать Грейс твой адрес электронной почты?» – спросил папа. «Да пожалуйста», – пожала плечами Майя.

На самом деле идея пришлась ей совсем не по душе, однако в родительскую поддержку она уже не верила. Мать с отцом еле-еле выносят друг друга – разве остались у них силы еще и на нее? Майя не будет плакать перед ними, не будет задавать вопросы и в голову себе заглянуть не позволит, даже одним глазком. Она больше не доверит свои мысли этим двоим, которые ведут себя как слоны в посудной лавке. Чтобы уберечь себя, придется держать дистанцию.

Прошлой ночью Майю разбудил жуткий кошмар: высокие темноволосые незнакомцы протягивали к ней руки, пытались забраться в комнату через окошко. Резко втянув воздух, Майя проснулась. Пальцы дрожали так сильно, что даже не получалось набрать в телефоне сообщение Клер. И неизвестно еще, что страшнее: чужаки, которые хотели ее похитить, или тот факт, что подсознательно Майя желала, чтобы похищение удалось. Заснуть она уже не смогла.

«Ты же знаешь Майю. Сама она тебе ничего не скажет, нужно расспрашивать! Она совсем не такая, как Лорен. Если бы ты уделял им хоть немного времени…»

Вообще-то Майя не испытывала особого восторга по поводу своего удочерения, но в такие моменты, как сейчас, пожалуй, была даже рада тому, что не связана с этими людьми кровными узами. («Вот отстойно-то быть на твоем месте, Лор», – думала она, когда родительские ссоры становились чересчур громкими, чересчур опасными.) Проще представлять себе целый калейдоскоп разнообразных возможностей, в котором твоим родным человеком может оказаться буквально кто угодно. С другой стороны, именно из-за этого мир порой казался слишком большим, и Майя начинала чувствовать свою оторванность, боязнь уплыть в пустоту. Тогда она искала руку Клер и крепко хваталась за нее, силой возвращая себя на землю.

– Как думаешь, они разведутся? – спросила Лорен месяца два назад после того, как папа выбежал из дома, яростно хлопнув дверью, а мама даже не заглянула к ним перед сном. В ту ночь сестры спали в одной кровати, чего не делали с раннего детства.

– Не говори глупости, – отрезала Майя, хотя до утра не сомкнула глаз, прокручивая эту мысль. Кого выберут родители в случае развода? Лорен – их биологический ребенок, как справедливо отметила Эмили Уитмор, а Майя – нет.

Господи, что за чушь!

И все-таки.

Тем вечером, когда все поднялись наверх, когда Лорен вернулась в свою комнату и заперлась изнутри, когда мобильник давно полагалось убрать, но проверять Майю никто не пришел, она допоздна переписывалась с Клер («Мои родители однозначно разводятся, лол»), а потом лежала с открытыми глазами. В три часа ночи все кажется более страшным, это факт.

Телефон неожиданно звенькнул: пришло уведомление о новом письме. Майя нажала кнопку меню. Где-то она читала, что каждая минута, проведенная с мобильным в постели, отнимает целый час сна. Тогда она сочла это утверждение чепухой, но теперь вполне допускала обратное.

– гласил заголовок.

Письмо было не от Лорен. Майя открыла его.

Раннее утро Хоакин любил больше всего.

Он любил наблюдать, как в ясные дни розовое небо постепенно делается золотистым, а потом ярко-синим. В пасмурный день ему нравился туман, который накрывал город, словно одеяло, окутывал холмы и скоростные магистрали и был таким густым, что порой Хоакин мог его потрогать.

Ему нравилась тишина этих утренних часов; нравилось, что можно кататься на скейте, не опасаясь сбить медлительных туристов или малышей, удравших от родителей. Хоакину нравилось быть одному. Так создавалось впечатление, что одиночество – его собственный выбор, и это было легче, нежели чувствовать себя одиноко среди людей, а именно так он себя чувствовал, когда пробуждался к жизни весь остальной мир, когда действительность брала свое и солнце растапливало туманное одеяло.

Съезжая по горке к Центру искусств, Хоакин наклонил туловище влево. Колеса на доске были новенькие – подарок «просто так» от восемнадцатой по счету пары опекунов.

Марк и Линда пробыли ими почти два года. Хорошие люди. Хоакин относился к ним с теплотой. Линда научила его водить старенький минивэн и даже не ругала за небольшую вмятину на задней пассажирской двери, появившуюся по его вине. Прошлым летом Марк шесть раз брал его на бейсбол; они сидели рядышком, молча наблюдали за игрой и отмечали верные судейские решения одобрительными кивками. «Приятно видеть отца и сына вместе на матче», – сказал им однажды какой-то старик, и когда Марк с широкой улыбкой обнял Хоакина за плечи, тот покраснел так густо, что его едва не бросило в жар.

Про свое раннее детство он знал немного. В интернате очутился в возрасте года, туда его сдала мать. Судя по записи в свидетельстве о рождении, которое один раз попалось ему на глаза, мать звали Мелиссой Тейлор, а отец носил фамилию Гутьеррес, но это было примерно десять социальных инспекторов назад, и родительских прав Мелиссу давно лишили. Она ни разу не пришла навестить маленького Хоакина. Каким же надо быть отвратительным ребенком, думал он, если даже родная мать не хочет тебя видеть?

О биологическом отце не было известно ничего, кроме фамилии и того, что он не был белым: для подтверждения этого факта Хоакину стоило лишь посмотреть в зеркало. «Ты похож на мексиканца», – заключил один из сводных братьев, когда Хоакин признался, что не знает своих корней. Утверждение это никто не пытался оспорить, на том и сошлись. Хоакин – мексиканец.

Менялись опекуны, приемные семьи, всякое бывало – и хорошее, и плохое. Одна мамаша как-то потеряла терпение и треснула Хоакина по затылку деревянной щеткой для волос, отчего у него, прямо как у героя мультика, из глаз посыпались искры. Другая престарелая чета по совершенно непонятным причинам заматывала левую руку Хоакина клейкой лентой, заставляя его пользоваться правой (это не помогло, он все равно остался левшой). Еще один отец имел привычку хватать его за шкирку, едва не расплющивая шейные позвонки, и этого Хоакин уж точно никогда не забудет. Была и такая семейная пара, которая держала еду для приемыша на отдельной полке в кладовой, а полкой выше, над продуктами из обычного магазина, рядками тянулись упаковки с кашами премиум-класса для родных отпрысков.

С другой стороны, была ведь еще и Хуанита, приемная мама, которая гладила Хоакина по голове и называла cariño[4], когда посреди зимы он свалился с кишечным гриппом. Была Эвелин, которая устраивала на заднем дворе битвы водяными бомбочками и пела на ночь песенку о трех цыплятках, что засыпают под маминым крылышком. Был еще Рик – он купил Хоакину большой набор масляной пастели, потому что считал его «чертовски талантливым». (Полгода спустя, когда Рик слишком много выпил и подрался с соседом, Хоакину пришлось покинуть этот дом. Краски он не забрал и до сих пор горевал по этому поводу.)

Марк с Линдой, последние в череде опекунов, хотели его усыновить. Вчера вечером, когда он сидел за столом на кухне и прилаживал к скейту новые колеса, они решились на разговор. Сели напротив, держась за руки, и Хоакин сразу догадался: его попросят вернуться в интернат. Такое случалось уже семнадцать раз, и он научился считывать признаки. Сейчас пойдут извинения-сожаления, слезы (только не его), а закончится все как обычно: Хоакин сложит свои немногочисленные пожитки в пакет для мусора и будет дожидаться, пока инспектор не приедет за ним и не отправит на новое место жительства. (Как-то раз социальная работница привезла ему настоящий чемодан, но в том доме, куда переехал Хоакин, во время драки двух родных детей чемодану настал конец. С тех пор Хоакин предпочитал мусорные мешки – если что, их не жалко.)

– Хоакин, – начала Линда, но он не дал ей продолжить. Линда ему нравилась, и он не хотел, чтобы в памяти остались эти ее неловкие оправдания и слабые попытки его утешить.

– Не надо, я понял, – перебил он. – Все нормально. Только скажите… это из-за той вмятины на дверце? Я бы мог все исправить. – Каким образом, Хоакин пока не представлял: работа в Центре искусств миллионных доходов не приносит, а как устранить вмятину самостоятельно, он понятия не имеет. Но, в конце концов, на то ведь есть ютьюб, так?

– Погоди, погоди, – запротестовала Линда, а Марк придвинулся на стуле ближе к Хоакину, отчего тот немного отпрянул. – Не волнуйся насчет дверцы, дорогой, мы хотим поговорить совсем не о том.

Растерянность Хоакин испытывал редко. Он прекрасно овладел умением предсказывать слова и действия окружающих, а когда предсказать не удавалось, просто провоцировал нужную реакцию. Психолог, которого он посещал по настоянию Марка и Линды, называл это защитным механизмом. Такое, подумал Хоакин, мог сказать только тот, кому «защитный механизм» в жизни ни разу не требовался.

Однако Линда говорила не по сценарию – не произносила тех строчек, которые Хоакин успел выучить наизусть.

Марк подался вперед, накрыл ладонью его предплечье, легонько сжал. Этот жест Хоакина не встревожил – он знал, что Марк никогда не причинит ему боли, и даже если попробует, Хоакин на восемь сантиметров выше и килограммов на тринадцать тяжелее опекуна, так что все кончится быстро. На самом деле у него возникло ощущение, будто Марк его чуть придерживает, создает точку опоры.

– Дружище, – произнес Марк, – твоя ма… в общем, мы с Линдой хотим поговорить с тобой кое о чем важном. Если ты не против, если у тебя нет возражений, мы хотели бы тебя усыновить.

Пока Марк говорил, Линда кивала. Глаза ее заблестели.

– Хоакин, мы очень тебя любим, – сказала она. – Ты… ты нам как родной сын, и мы хотим, чтобы так было всегда.

В ушах вдруг зашумело, загудело почти до головокружения. Опустив взгляд на колеса от скейта в руке, Хоакин сообразил, что не чувствует пальцев. Подобное он испытывал только раз, когда Марк и Линда небрежно (словно бы между делом) упомянули, что Хоакин может называть их мамой и папой. «То есть, конечно, если хочешь», – уточнила Линда, и, хотя она стояла к нему спиной, он уловил в ее голосе тень волнения. «Тебе решать, приятель», – прибавил ее муж, выглянув из-за ноутбука, стоявшего на кухонном острове. От Хоакина не укрылось, что Марк не перемещался по сайтам, а прокручивал вверх-вниз одну и ту же страницу. «Ладно», – ответил Хоакин, а за ужином по обыкновению назвал Линду Линдой и притворился, будто не заметил, как разочарованно вытянулись их лица.

Он никогда и никого не называл мамой и папой, обходился именами или, в более строгих домах, обращался к опекунам «мистер и миссис такие-то». Для него не существовало бабушек с дедушками, дядей с тетями или кузенов – форм, которыми иногда пользовались другие дети.

Правда заключалась в том, что Хоакин хотел называть Линду и Марка мамой и папой. Хотел так сильно, что невысказанные слова царапали горло. Казалось бы, что сложного? Произнеси, сделай этих людей счастливыми, стань наконец подростком, у которого есть родители, есть семья.

Однако это было непросто. Хоакин откуда-то знал – так же, как знал прочие истины, – что стоит ему вымолвить эти два слова, и они его полностью перекроят. Как только они сорвутся с его уст, ему придется повторять их всю оставшуюся жизнь, а он усвоил жестокий урок: люди сильно меняются и часто говорят одно, а делают другое. Хоакин не думал, что Марк и Линда так с ним поступят, но проверять желания не имел. На уроке математики во втором классе он набрался смелости и назвал мамой учительницу – просто чтобы попробовать, как это слово ощущается на языке, как звучит на слух, – но одноклассники восприняли его попытку с такой резкой неприязнью, что даже теперь, годы спустя, унижение все еще жгло ему душу.

Однако то была просто ошибка. Если же называть мамой и папой Линду и Марка, называть сознательно, то твое сердце станет невероятно хрупким. Если оно разобьется, его уже не склеишь, а снова допустить этого Хоакин не мог. Не хотел. Он еще с прошлого раза собрал не все осколки, и в сердце по-прежнему зияли одна-две дыры, через которые проникал холодный воздух.

Но сейчас Линда и Марк хотят его усыновить.

За библиотекой Хоакин заложил крутой поворот направо и почувствовал, как гремят под доской колеса. Линда и Марк будут его мамой и папой независимо от того, пожелает ли он их так называть или нет. Он знал, что своих детей они иметь не могут («Бесплодна, как камень!» – как-то сказала Линда тем преувеличенно бодрым тоном, за которым люди обычно скрывают самую тяжкую боль), и задавался вопросом: а вдруг для них он – последний шанс получить желаемое, лишь средство к достижению цели?

Проезжая мимо библиотеки, Хоакин успел заметить в одном из окон афишу: «Время историй: читаем вместе с мамой и папой».

Он давно смирился с тем, что у него нет родителей. Теперь-то он не так глуп, как в детстве, когда пытался выглядеть таким же милым и забавным, как малыши из ситкомов с дурацким закадровым смехом, телевизионные детки, чьи телевизионные родители лишь вздыхали, если их чадо совершало какую-нибудь чумовую выходку, например, врезалось на автомобиле в кухонную стену. К пяти годам Хоакин сменил столько опекунских семей, что посещал три разных садика, а стало быть, сумел увернуться от пули под названием «Звездочка недели» – мероприятия, на котором дети рассказывают о своих семьях, родственниках и домашних питомцах – обо всем том, чего Хоакин, как он с горечью сознавал, был лишен.

В десятом классе на уроке английского Хоакину задали сочинение на тему, куда бы он отправился, если бы мог переместиться во времени. Он написал, что перепрыгнул бы в эпоху динозавров, и это, наверное, было самой большой ложью в его жизни. Имей Хоакин возможность вернуться назад, он, конечно, нашел бы себя двенадцатилетнего, схватил бы за шиворот и тряс, пока зубы не застучат, а потом прошипел бы на ухо: «Идиот, ты же все портишь!» Тогда, в двенадцать, он был по-настоящему плохим. Поддавался ярости, вскипавшей в жилах. Корчился, визжал и выл, пока чудовище, ненадолго насытившись, не отступало, оставив Хоакина измученным и опустошенным, за гранью утешения и наказания. Теперь он знал: никому не нужен ребенок вроде него и тем более такой, который мочится в постель почти каждую ночь.

К восьми годам Хоакин разобрался, как все устроено. Его ровные молочные зубки сменились постоянными, которые росли вкривь и вкось, пухлые щечки сдулись в преддверии пубертата. Он перестал быть очаровашкой, а незыблемое правило гласило: потенциальным мамам и папам нужны только малыши.

Он понимал, что, скорее всего, никто не придет в школу на родительское собрание, где учитель при всех расскажет о его блестящих способностях к рисованию. Некому было сфотографировать его с голубой лентой – памятным знаком за победу в школьном фестивале искусств в четвертом классе – или отвезти через весь город на детский день рождения в пятом. Да, некоторые из опекунов пытались что-то делать, однако ни времени, ни средств не хватало, и Хоакин давным-давно пришел к выводу, что если от людей ничего не ждать, то они тебя и не разочаруют.

Розетку с голубой лентой – награду за лучший рисунок – он сохранил. Прятал в глубине ящика с носками. Из-за того, что он полтора года спал с ней, держа под подушкой, края ленты обтрепались.

Удача улыбалась ему крайне редко, и все же Хоакин считал большим везением тот факт, что, по крайней мере, у него нет братьев и сестер. Он видел, как это ломает других детей, как упорно они борются за право быть вместе и какими раздавленными оказываются после неизбежной разлуки. Хоакин видел отчаянные попытки старших братьев попасть в семьи, где выбор был сделан в пользу младших сестер, видел старших сестер, которых силой отрывали от младших братишек, потому что взять на воспитание сразу троих приемные родители не могли, а социальные службы иногда разделяли братьев и сестер по половому признаку.

Хоакин и сам едва справлялся, едва находил в себе силы удерживать разум и сердце над линией прилива, над волной, которая норовила затопить, утащить на дно. Помочь другому он попросту бы не сумел. Он был рад, что избавлен от этого, что ни к кому не привязан, хотя порой и подозревал, что, не имея якорей, однажды может оказаться унесенным в открытое море, и ни одна душа об этом не узнает и не станет его искать.

Нет, Марк и Линда все-таки будут его искать, подумал Хоакин, когда впереди показался Центр искусств и сквозь тучи пробилось солнце. Но усыновления не будет, решил он. Хоакина уже один раз усыновляли, и больше этого не повторится.

Узнав о беременности Грейс, ее родители встретились с родителями Макса. «Это просто разговор, – сказал папа. – Мы хотим обсудить варианты». Однако на сроке в четырнадцать недель вариантов для обсуждения не слишком много – это Грейс понимала.

Родители Макса не желали ничего обсуждать. В итоге все собрались дома у Грейс, в гостиной, которая почти всегда пустовала, поскольку там не было телевизора – он стоял в другой комнате. Так или иначе, Грейс и Макс сидели друг напротив друга, так же как в их первую встречу на школьной конференции «Глобальная модель Организации Объединенных Наций». На языке у Грейс все время вертелась шутка насчет того, что они с Максом объединились и стали одной страной, но произнести ее она не решилась. Вряд ли кто-нибудь – обе родительские пары или Макс – оценили бы юмор. Да и вообще не смешно.

Отец Макса трясся от злости. Несмотря на субботний вечер, на нем были рубашка и пиджак, и еще он постоянно держал ладонь на плече сына, причем выглядело это не как жест поддержки, а, скорее, как проявление силы. Макс ненавидел отца и за глаза все время называл мудаком.

– Понятия не имею, что ваша дочь наплела моему сыну…

– Не стоит перекладывать всю вину… – перебила мама Грейс, и ее рука тоже легла на дочкино плечо. Рука эта была теплой, почти горячей, а Грейс и без того было жарко и тесно от того, что Персик у нее в животе продолжала расти. Поэтому она стряхнула мамину ладонь. Не хотела, чтобы кто-нибудь к ней прикасался, даже Макс. Особенно Макс.

– У Макса большое будущее, – продолжал его отец, в то время как мать сидела молча. – Он будет поступать в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Эта ситуация в его планы не входит.

Родители Грейс ничего не ответили. На следующий год она собиралась подавать документы в университет Беркли, но теперь все разговоры о поездке на день открытых дверей прекратились. (Вдобавок Грейс знала, что на экзамене по углубленному курсу французского Макс списывал, но умолчала об этом.)

– У Грейс тоже есть будущее, – резко произнес папа. Сейчас они с Максовым отцом походили на двух хоккеистов, готовых затеять потасовку на льду. – И она, и Макс в равной мере несут ответственность за…

– Не знаю, как ей удалось впутать моего сына в эту историю, но если вы рассчитываете на мои деньги… – Отец Макса не договорил; ноздри его гневно раздувались. Кстати, у Макса, когда он злился, тоже. Грейс иногда обзывала его Дракончиком Пых-Пыхом, но только про себя и только если по-настоящему сердилась.

– Речь идет о малыше, – подала голос мама. – А также о Максе и Грейс.

– Нет никаких Макса и Грейс, – отрубил отец Макса. Мать продолжала безмолвствовать, и от этого Грейс было жутковато. В самом деле, если хочешь получше узнать семью своего парня, нужно от него забеременеть. – Наш Макс встречается с порядочной девушкой!

С порядочной девушкой. Фраза повисла в воздухе; Грейс бросила взгляд на Макса, но тот сверлил глазами пол. Не смотрел на нее. И на Персик тоже.

Ну конечно, Стефани – порядочная девушка. Хорошая ли – Грейс не знала, но у отца Макса понятие «порядочная», по всей видимости, означало девушку, чья матка в настоящее время пуста. Судя по этому критерию, да, Стефани на 99,99 процентов – девушка хорошая и порядочная, в то время как Грейс на 100 процентов – нет.

Короче говоря, так она и рассталась со своим бойфрендом.

Макс и Грейс встречались почти год. Если подумать, впоследствии примерно столько же времени Персик росла и развивалась у нее в животе. Но Грейс не могла думать об этом в таком ключе, не могла, и всё. Любая мысль о Персик вызывала острую боль, которая рассекала ее с головы до ног, так же как в родовой палате. Грейс не подозревала, что ей может быть хуже, чем тогда – когда мама держала ее за руку, а акушерки заставляли тужиться, – но вот же, могло.

Джейн дразнила Макса «кинокрасавчиком», потому что он был смазлив, точно сошел с экрана: футболист, обладатель ровных белых зубов, друг для всех… но для некоторых больше, чем для остальных. Грейс не сразу осознала, что Макс нравился ей исключительно потому, что считал ее привлекательной, а эта ветка недостаточно крепка для того, чтобы хвататься за нее в бурю. Теперь-то она это понимала, ибо потеряла и Макса, и Персик, и ее опустевшие ладони саднили из-за того, что слишком сильно пытались удержать то, чего в них вообще не должно было быть.

– Ты нервничаешь, – сказала мама Грейс.

– Нет, это ты нервничаешь, – возразила Грейс.

– Вы обе нервничаете, – отрезал папа. – Прекратите сейчас же.

– У тебя тут прилипла ниточка, – перебила мама и потянулась к его рубашке. Он игриво оттолкнул ее руку и повторил:

– Нервничаете.

Они втроем стояли на каменном крыльце, сбившись в кучку, хотя места хватало. Грейс вполне могла бы сделать «колесо», не задев родителей, – до того там было просторно.

И это было не просто крыльцо, а крыльцо дома, где живет Майя. Точнее, ее семья. Через неделю после обмена сообщениями по электронной почте отец и мать Майи пригласили Грейс с родителями на ужин, и приглашение было принято – а как иначе?

Сестры уже успели несколько раз поговорить. Сначала Майя ответила на первое письмо Грейс: «Кажется, пора». Коротко и по делу – это, как уже начала понимать Грейс, было обычной манерой общения Майи. Кроме того, она не использовала эмодзи и смайлики из тире и двоеточий. Грейс засомневалась: не бесчувственный ли робот ее сестра? – но потом подумала, что подмигивающую рожицу способны вставлять в текст даже роботы. Может, Майя слишком серьезно воспринимает новые технологии или относится к тем людям, которые коллекционируют печатные машинки и тоскуют по стационарным телефонам, какие были тридцать лет назад.

У Грейс накопилась куча вопросов к (и о) Майе, а как их задать, она пока не знала.

Когда они подъехали, отец Грейс принялся насвистывать себе под нос, а мама пробормотала:

– Боже, надо было тебе все-таки надеть костюм.

«Папа ненавидит костюмы», – обязательно вставила бы Грейс, не будь все ее внимание приковано к каменному особняку. Добавить еще одну башенку, и получился бы замок из диснеевского мультфильма. И здесь живет Майя.

– Ненавижу костюмы, – сказал папа.

Все трое сидели в машине. От дыхания Грейс стекло запотело, так близко она прижалась к окну. Минута-другая ушла у семейства на то, чтобы дойти до огромного парадного крыльца, а когда мама позвонила в звонок, изнутри донеслась мелодия оды «К радости».

– Мы ничего не перепутали? – шепотом спросила Грейс. – Может, это церковь?

– Ты как, в порядке? – обернулся к ней папа. Переливы музыки продолжались.

– Да.

– Точно?

– Спроси меня через час, – ответила она, тоже шепотом, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла улыбающаяся супружеская чета. Оба рыжеволосые. Мужчина в костюме. Мама за спиной Грейс тихонько чертыхнулась.

– А-а, вы нас нашли! – радостно воскликнула женщина. – Входите же, входите. – «Крутизна!» – говорила про таких Джейни. (Возможно, и сейчас говорит – Грейс не общалась с Джейни уже… давно.) – Счастливы познакомиться, – продолжала хозяйка. – Я Диана, а это Боб.

Оба улыбались Грейс так, словно хотели проглотить ее живьем. Она изобразила ответную улыбку.

Вслед за родителями прошла в дом – сияющее пространство, благодаря обилию мрамора похожее на мавзолей. Наверх вела двойная спиральная лестница, тоже мраморная. Большую стену у лестницы занимали фотографии в профессионально оформленных рамках. Нигде не было ни пылинки.

– У вас прелестный дом, – восхищенно произнесла мама Грейс, поглощавшая каждый выпуск «Архитектурного дайджеста» так, словно… – в общем, Грейс в жизни не видела, чтобы кто-нибудь что-нибудь читал так, как ее мать читает «Архитектурный дайджест». Мысленно мама уже рвала ковер в гостиной, пристраивала к дому дополнительное крыло или даже бросала мужа и дочь, чтобы поселиться в этом дворце. – Просто дивный!

На памяти Грейс мама впервые употребила слово «дивный».

– Большое спасибо за приглашение, – вступил папа. – Грейс с нетерпением ждала этой встречи.

Ну да, ждала – примерно как предвкушала стремительное движение вниз на американских горках, только не знала, крепкие ли ремни на этом аттракционе и когда его в последний раз проверяли на соответствие требованиям техники безопасности.

К счастью, вежливость сработала автоматически. Грейс шагнула вперед и протянула Диане руку.

– Здравствуйте, меня зовут Грейс. Приятно познакомиться.

На глаза у Дианы навернулись слезы, она пожала протянутую руку.

– Грейс, – промолвила она чуть дрогнувшим голосом, – ты не представляешь, как мы тебе рады. Майя тоже ждет не дождется встречи. Ваше знакомство пойдет ей на пользу.

На пользу? Грейс насторожилась.

– Девочки очень похожи, – сказал Боб. – Поразительно, правда, Ди?

Грейс неуверенно улыбнулась. Кто его знает, правда это или нет. Они с Майей до сих пор не обменялись фотографиями, а искать сестру в социальных сетях она не отважилась. Почему? Сама не знала.

В это время из-за угла вышла девушка. Тоже рыжеволосая. Грейс непроизвольно охнула. Майя – рыжая? Это она? Боб ведь сказал, что они похожи, а эта девчонка отличалась от Грейс как день отличается от ночи.

– А это наша дочь Лорен, – объявила Диана, ласково притянув вошедшую за плечо. – Сестра Майи.

Лорен улыбнулась, Грейс ответила тем же. Господи, да сразу видно, что она их родная дочь. Интересно, каково жить в семье, где все остальные члены разительно отличаются от тебя внешним видом, словно в бесконечной игре «Найди лишнее».

– Майя сейчас спустится, – пообещала Диана. Не отпуская Лорен, она шагнула к лестнице и крикнула: – Майя! Грейс с родителями приехала!

Через несколько секунд на лестничной площадке появилась она. В шортах из обрезанных джинсов и свободной майке, на макушке пучок – Грейс много раз пыталась сделать себе такой, но не хватало длины волос. Выглядела Майя так, будто в этот дом, к этим троим рыжеволосым незнакомцам ее занесло случайно. В некотором роде, сообразила Грейс, так оно и есть.

– Привет, – сказала она с едва заметной дрожью, – я Грейс.

– Привет, – поздоровалась Майя. Ее голос прозвучал на удивление ровно, хотя, возможно, это спокойствие было напускным.

Она спустилась по лестнице и теперь просто стояла и смотрела на Грейс, а Грейс смотрела на нее. На заднем плане все четверо родителей наблюдали за первой встречей своих детей и слегка шмыгали носами. Майя действительно оказалась почти копией Грейс. Тот же цвет глаз, те же волосы и даже нос такой же, с забавным изгибом, напоминающим горнолыжный склон. Ростом чуть ниже Грейс, и все же если у одной сестры отсыпать веснушек, а другой – присыпать, получится зеркальное отражение.

А Грейс при этом ничегошеньки не чувствовала.

– Привет, – повторила она. – Извини, не знаю, что сказать. – Она нервно хихикнула и тут же себя за это возненавидела. Сцена приобретала все большую нелепость. Они приехали в дом, похожий на замок принцессы, напротив стоит единоутробная сестра – вылитая Грейс, а папаша сестры вырядился в костюм!

Майя перевела взгляд на отца.

– С чего вдруг ты решил надеть костюм? – осведомилась она.

– Потому что у нас гости, – ответил тот, взял ее за плечи и повел в направлении гостиной.

У Грейс сложилось впечатление, что он привык отвлекать Майю – подобную технику используют родители малышей. Переключение внимания, так это называется. Грейс читала об этом в книге по воспитанию, которую осмелилась взять с полки в книжном магазине в двадцати километрах от дома, где не рисковала нарваться на знакомых.

– Закуски уже ждут, прошу сюда! – Диана жестом пригласила родителей Грейс, другой рукой продолжая обнимать Лорен.

Майя и Лорен даже не кивнули друг другу, отметила Грейс. Будучи единственным ребенком, она всегда внимательно следила, как общаются между собой братья и сестры. Это все равно как смотреть по телику программы о разных странных животных – папа на этих передачах просто помешан.

– После вас, – вежливо проговорила мама, следуя за хозяевами в (такую же сверкающую, безупречно чистую) гостиную. – Давай-давай, – подтолкнула она Грейс, и та прошла между родителями.

На ходу папа склонился к ее уху.

– Одно твое слово, – шепнул он, – и я подгоню машину. Свалим отсюда подальше.

Грейс улыбнулась и, пока мама не видела, похлопала отца по плечу.

Ужин превратился в полный кошмар. Еда, правда, была отличная – не то чтобы к столу подали «сладкое мясо» и все такое прочее. (Грейс однажды довелось попробовать «сладкое мясо»: под этим названием скрывалось блюдо из поджелудочной железы теленка, отведав которое, она пришла к выводу, что худшего словосочетания для него и подобрать нельзя.)

Семеро почти чужих друг другу людей сидели в столовой, обставленной роскошней ресторанов, в которых Грейс приходилось бывать. Двое из этих семерых – кровная родня, а знакомы меньше двадцати минут. Ко всему прочему из-за высоченных потолков в тишине помещения гуляло эхо, и каждый скрип вилки по тарелке превращался в невыносимое визжание иглы, которую раз за разом сдергивают с пластинки.

– Что ж, мы искренне рады, что вы, девочки, наконец встретились, – с преувеличенным энтузиазмом заявила Диана.

Мама Грейс перехватила инициативу – матери частенько так делают.

– О, мы тоже, мы тоже! – воскликнула она, улыбаясь одновременно Майе и Грейс. – Кроме того, вы невероятно похожи. Знаю, Грейс всегда хотела иметь сестру.

Грейс иронично приподняла бровь. В самом деле? Однако, поймав взгляд Майи, поспешно сменила выражение лица.

– Если тебе нужна сестра, у меня есть предложение, – сказала Майя, кивая на Лорен. – Ты даже получишь бонус в виде бесплатного набора ножей для стейка, но решать нужно прямо сейчас. Итак, мы тебя слушаем.

Лорен метнула на сестру злобный взгляд, и, хотя Боб с Дианой расхохотались, Грейс чувствовала, что и они готовы испепелить Майю глазами. Тем не менее Грейс тоже захихикала – не смогла удержаться. Теперь она поняла, почему Майя не пишет писем или эсэмэсок, как все нормальные люди: для этого у нее слишком черный юмор.

– Майя и Лорен – либо лучшие подружки, либо злейшие враги. – Диана подняла свой бокал с вином и сразу поставила обратно на стол. Майя тем временем откусила кусочек цыпленка. – Я ведь узнала, что беременна Лорен, через три месяца после того, как мы взяли Майю. Представьте, почти десять лет мы пытались завести ребенка, а тут два чуда за три месяца! Мы просто поверить не могли.

Грейс заметила, что папа смотрит то на Майю, то на Лорен. Интересно, он думает то же самое, что и Грейс? Что от полноценной рукопашной схватки этих двоих отделяет лишь десерт? Диана либо слепая, либо пытается не дать дочерям окончательно испортить ужин.

– Грейс, расскажи, как это – быть единственным ребенком в семье? – обратилась к ней Лорен. – Здорово, наверное? Во всяком случае, звучит потрясающе.

Ее мать закашлялась и сделала большой глоток вина.

– Гм. – Грейс на секунду опустила взор, затем подняла его на Лорен. – Это… спокойнее? – Взрослые в один голос засмеялись. Грейс улыбнулась. – В общем, нормально. Не знаю.

Глядя на нее в упор, Майя обратилась к родителям:

– Можно мы с Грейс вас оставим? Нам как-никак целых пятнадцать лет нужно наверстать.

– Да, конечно, – закивала Диана. – Возьмите с собой что-нибудь со стола, вы ведь почти не ели.

– Ты сейчас цитируешь руководство «Как вызвать у дочери расстройство пищевого поведения», да? – фыркнула Майя. Резко отодвинув стул, она тем не менее забрала свою тарелку и жестом позвала Грейс за собой.

Грейс неуверенно взглянула на маму: вагонетка на американских горках стремительно летела вверх.

– Все в порядке, можешь идти, – сказала та.

Ничего не взяв со стола, Грейс засеменила за Майей вверх по лестнице, стараясь не поскользнуться на мраморных ступенях.

Стена с фотографиями, которая бросилась ей в глаза еще с порога, вблизи оказалась даже более впечатляющей. Рассматривая снимки, Грейс замедлила шаг. Все они, сделанные в естественной обстановке, не постановочные, были выполнены профессионально и отражали ход времени, начиная с фото Лорен и Майи в младенчестве и заканчивая самым свежим кадром, очевидно, с прошлого Рождества. Майя, единственная брюнетка в семье рыжих, выделялась на всех фотографиях и с годами улыбалась все меньше.

Едва переступив порог своей комнаты, Майя захлопнула дверь и шумно выдохнула.

– Боже, прости за этот цирк, – сказала она, распуская пучок на макушке.

Грейс отметила, что волосы у сестры гораздо длиннее, чем у нее. А не начать ли и ей отращивать?

– Эм-м-м… все нормально. – Грейс обвела взором комнату, заметила розетки из голубых шелковых лент – награды за… победы в каких-нибудь спортивных соревнованиях, наверное. – У тебя симпатичные родители.

Майя метнула взгляд на ее отражение в зеркале.

– Ты ведь понимаешь, что все это – просто за участие?

– А, – кивнула Грейс.

Майя перебросила волосы через плечо, затем вновь откинула назад.

– Просила же родителей чуть не миллион раз – не надо этих кривляний, закажем пиццу или что-нибудь такое, обойдемся без пафоса. А они что? Устраивают пафосный ужин.

– Не такой уж он и пафосный.

– Грейс, мой отец вырядился в костюм!

– Ну да, это немножко перебор, – признала Грейс.

В отличие от остального дома, комната Майи выглядела так, будто на фабрике красок случился взрыв. Одна стена темно-синяя, другая – бледно-желтая, и еще две – белые. От пола до потолка они обклеены постерами – в основном музыкальных групп – и десятками полароидных фото, которые держатся на язычках яркой голубой изоленты.

– Это ты снимала? – поинтересовалась Грейс, наклоняясь поближе, чтобы рассмотреть один из снимков: Майя обеими руками обнимает какую-то девчонку и целует ее в щеку, а та улыбается, зажмурив глаза от удовольствия.

Майя оглянулась.

– Ага, – подтвердила она. – Это моя подруга Клер.

– Миленькая, – сказала Грейс. – Похожа на фею Динь-Динь.

– Я имею в виду, моя девушка, – помолчав, прибавила Майя. – Не школьная подружка.

– Я так и поняла, – кивнула Грейс. Видимо, Майя проверяет свою новообретенную родственницу на предмет гомофобии, догадалась она. – Подруга. Твоя девушка. Давно встречаетесь?

– Почти полгода. – Произнеся это, Майя впервые заметно расслабилась, перестав походить на лабораторную крысу в клетке, ожидающую своей участи. – Она потрясающая. Мы познакомились в католической школе.

– Ты католичка?

– Неа. – Майя плюхнулась на кровать и нажала большим пальцем на фото Клер, сплющив ее нос. – Просто это лучшая частная школа в округе, поэтому родители нас с Лорен туда и засунули. Мы там самые большие грешницы, и это круто.

Грейс присела на краешек кровати, продолжая рассматривать фотографии. Передержанные изображения роз, молитвенно сложенные руки, селфи Майи и Клер.

– Значит, вы с Лорен ненавидите друг друга?

– Ты про Ненаглядную Рыжую Деточку?

Ответ очевиден.

Майя перевернулась на спину и теперь смотрела на Грейс снизу вверх.

– Ну а у тебя сводных братьев-сестер нет?

– Нет. – Пуховое одеяло Майи грело ей ногу; мягкая материя напомнила бесконечные дни и ночи после расставания с Персик, которые она провела в постели, кутаясь в простыни и покрывала, словно ища в них защиты.

– Чего загрустила? – Майя склонила голову набок. С этого ракурса она чем-то была похожа на попугая.

– Потому что… расти единственным ребенком – отстой, – ответила Грейс, скрыв свои чувства.

Майя со стоном перекатилась на другую половину кровати.

– Мою сестрицу не хочешь забрать? Отдаю со скидкой.

– Ты уже второй раз мне ее предлагаешь. Лорен такой монстр? – Грейс вдруг поняла, что среди многочисленных снимков на стене нет ни одной фотографии Майиной семьи.

– Не то чтобы монстр, просто бесит. Знаешь, в каждом классе обязательно найдется умник, который готов ответить на все вопросы и которого училка всегда оставляет за старшего, когда выходит за дверь. – Майя выгнула спину; теперь она опять смотрела на Грейс снизу вверх. – Лорен именно такая.

– Наверное, весело с ней жить, – хмыкнула Грейс.

Майя улыбнулась.

– Вижу, мы обе унаследовали ген сарказма. Отлично. – Вздохнув, она приняла сидячее положение. – Родители моего юмора не понимают. С этим у них сложно.

– Гм, раз уж речь зашла о наследстве… – начала Грейс, и Майя вдруг замерла, точно насторожившийся олень. – Я, конечно, не про деньги и все такое. В общем, я хочу найти нашу биологическую мать.

Майя с шумным вздохом рухнула обратно на спину.

– Уф-ф. Ну, желаю удачи.

– А ты не хотела бы ее увидеть?

Майя перевернулась на бок так, что оказалась лицом к лицу с сестрой. В ней определенно было целое море энергии. Может, нервничает? – предположила Грейс.

– Послушай, – промолвила Майя, – мы с тобой в одной лодке, это понятно. Так или иначе, но она нас отдала. Бросила. Как муха или кукушка. С какой стати мне разыскивать женщину, которой я на фиг не нужна?

– Ты не знаешь этого наверняка! – воскликнула Грейс с невольной пылкостью. Внезапно в комнате стало жарко. – Что, если она была совсем молода или напугана? Что, если родители заставили ее расстаться с нами?

– Хорошо, тогда почему же она сама нас не нашла? – спросила Майя, и Грейс почувствовала, что ответа на свой вопрос она не ждет. – Нет, лично я – пас.

– Возможно, не хотела нас огорчать или…

– Слушай, Грейс, если тебе охота ее искать, пожалуйста, но я в этом не участвую. Все, чего я хочу, – закончить школу, съехать отсюда, перебраться в Нью-Йорк вместе с Клер и начать жить собственной жизнью. Возвращаться в прошлое мне не интересно.

Грейс сразу поняла, что Майя злится – злится на родную мать, и, стало быть, рассказать ей о Персик Грейс никогда не сможет.

– А подружиться – зачетная идея, – продолжала Майя. Грейс представила, какое у нее сейчас должно быть выражение лица, если сестра сочла необходимым прибавить эту фразу. – Ты вроде нормальная девчонка, родители у тебя тоже ничего, ну и если мне когда-нибудь потребуется переливание крови или донорская почка, неплохо бы иметь твой номер в списке контактов. – Губы Майи дрогнули в улыбке. – И наоборот, разумеется, хотя при виде шприцев я постоянно шлепаюсь в обморок.

Грейс кивнула. Как быть дальше? Уговаривать эту малознакомую девушку вместе с ней искать ветра в поле?

– Ладно, – сказала она. – Я тебя поняла.

– Правда? – Майя обняла подушку. – И всего-то! А Лорен бы ныла и ныла, пока не выцарапала бы из меня «да».

– Тонкости отношений между сестрами. Дай мне время, я тоже научусь.

– Зато брата отыскать я бы хотела, – призналась Майя.

Грейс кивнула. Она никому не говорила (и не собиралась говорить) о мучивших ее ночных кошмарах: будто бы новые родители отказались от Персик и она пропала, бесследно затерялась в системе, сети которой опутали Хоакина. Не упоминая об этом и теперь, Грейс выудила из кармана телефон.

– На прошлой неделе я разговаривала с его социальным инспектором. Родители помогли мне связаться с этой женщиной, и она сказала, что мы можем написать Хоакину по электронной почте.

– Вот как? – Майя отложила подушку, наклонилась вперед. – А при чем тут социальный инспектор?

– При том, что… – Грейс поерзала; одеяло перестало быть мягким. – В общем, его никто не усыновил. Какое-то время он жил недалеко отсюда, но с тех пор сменил много разных семей.

Глаза Майи расширились, и Грейс наконец разглядела в ней потенциал младшей сестры. Представила, как Майя ходит за ней по пятам, раздражает, дергает за волосы и без разрешения берет одежду. Она не стала рассказывать, скольких людей пришлось обзвонить в попытках отыскать семнадцатилетней давности след из хлебных крошек, большую часть которых сдуло ветром – вместе с Хоакином. Грейс умолчала о том, что некоторые вели себя грубо, а некоторые оказывали такую неоценимую помощь, что у нее сжималось сердце, что семейное древо Хоакина обросло слишком большим количеством корявых ветвей, но при этом не имело корней, без которых не обойтись в бурю.

– Надо обязательно ему написать. Прямо сейчас! – от возбуждения Майя швырнула в Грейс подушку. – Только давай ты сама, ладно? У тебя хорошо получаются письма типа «Привет, мы вроде как семья».

– Этот предмет я выбрала в девятом классе, – сказала Грейс и улыбнулась, когда Майя засмеялась, оценив шутку.

Так, собственно, и получилось, что Грейс начала составлять еще одно письмо своему ближайшему родственнику, которого никогда не видела.

– «С наилучшими пожеланиями?» – фыркнула Майя, прочитав текст. – Серьезно?

– Звучит дружелюбно и без фамильярности, – пожала плечами Грейс.

– Дружелюбно и без фамильярности? – повторила Майя. – Ого. Ладно.

– И все-таки как это – жить в семье, где все рыжие? – попыталась сменить тему Грейс.

Майя издала короткий смешок.

– Портретную галерею на стене видела? – спросила она и пропела: – «Этот предмет не похож на другие…»[5]

– Родителей твоя ориентация не смущает? – Грейс внезапно ощутила желание защитить сестру – то же, что испытывала в отношении Персик.

– Издеваешься? Для них это предмет гордости. Да они вступили в РСДЛГ раньше, чем я успела признаться в том, что я лесбиянка. Прикинь, папа собирался пойти со мной на гей-парад.

Грейс невольно хихикнула, почувствовав странное облегчение от того, что дома Майе не пришлось столкнуться с жестким неприятием ее гомосексуальности.

– Так это же здорово, да? Поддержка семьи то есть.

– Не просто здорово, а… – Впервые за время их общения Майя не могла подобрать слов. – Ну да, здорово, – подытожила она, и Грейс решила не приставать с дальнейшими расспросами.

Девушки обменялись телефонами, послушали музыку (по выбору Майи), поболтали о Клер. И хорошо, что Грейс решила не рассказывать сестре про Макса и Персик: все равно Майя не давала ей и словечка вставить. Позже, усевшись в автомобиль, Грейс даже порадовалась относительной тишине, царившей в салоне родительской «тойоты-камри» (скрип тормозов не в счет).

– Итак? – спустя минуту хлопнул в ладоши отец. – Плюсы и минусы?

Грейс застонала. В ее семье «Плюсы и минусы» были чем-то вроде ежевечернего подведения итогов: каждому полагалось рассказать, что хорошего и плохого произошло у него за день. Игра прекратилась после того, как Грейс объявила о своей беременности («минус»).

– Пап, пожалуйста…

– Я начну, – сказал папа. – «Плюс»: твое знакомство с Майей, Грейс. Это… В общем, для меня как для твоего отца это очень важно.

– Пап, прошу, не надо. Я больше не могу плакать, слезы закончились. Чувствую себя выжатой как лимон.

– Все, все, не буду. А вот мой «минус»: мне пришло в голову, что при каждой встрече с той семьей мне придется надевать костюм-тройку. – Папа вздохнул. – За столом я чувствовал себя неотесанной деревенщиной.

Грейс сзади похлопала его по плечу.

– Тебе за всех досталось, босс.

В ответ он погладил ее руку.

– Моя очередь, – подала голос мама с водительского сиденья. – «Плюс»: мне было приятно слышать, как вы болтаете с Майей наверху и ты смеешься. Мы так давно не слышали твоего смеха, Грейси.

– Может, все дело в том, что вы перестали быть смешными? – парировала Грейс, зная, что мама воспримет ее слова как шутку. Мама вообще редко обижалась.

– «Минусом» для меня стал провал за столом, когда цыпленок с моей тарелки выскользнул из-под ножа и шлепнулся на пол. Я чуть со стыда не сгорела. – Папа расхохотался. – Честное слово, Стив! Это не дом, а мавзолей какой-то…

– Вот-вот, я точно так же подумала! – подхватила Грейс.

– Угадайте, кто первым пролил соус на скатерть? Я, – простонала мама. – Правда, надо заметить, Диана повела себя очень тактично.

– Интересно, а почему мы не стелем скатерть? – спросила Грейс. – У нас она вообще есть?

– Уже нет. С тех пор как на прошлый День благодарения твой папа ее нечаянно поджег.

– А, да. – Тот праздник запомнился всем большим количеством «плюсов» и «минусов». А еще дымом.

– Так, теперь ты, – сказала мама, взглянув на Грейс в зеркало заднего вида.

– Будем считать, что мой «плюс» – знакомство с Майей. Она оказалась вполне нормальной. По крайней мере, не суицидницей какой-нибудь.

– А в чем «минус»? – после паузы поинтересовался отец.

– Она меня… раздражает, – промолвила Грейс и только теперь сама осознала, что это так. – Майя постоянно меня перебивала, говорила только о себе, и, если честно, она грубовата.

– Солнышко, – обратилась к ней мама.

– Да?

– Поздравляем с обретением сестры.

Хоакин ответил почти через неделю. И Майя не особо обрадовалась.

Письмо застало ее дома. В последние несколько дней она никуда кроме школы не выходила – сидела под домашним арестом за то, что однажды вечером, когда отец уехал в командировку, тайком улизнула на свидание с Клер, решив, что мама спит. «Спит» в данном случае означало «в отключке». Впрочем, без разницы, потому как, тихонько прокравшись домой в два часа ночи, Майя обнаружила, что мама не спит и не в отключке. Они просто стояли и смотрели друг на друга, а потом мама наставила на нее указательный палец и вынесла приговор: «Домашний арест. На неделю». После чего отправилась наверх.

Майя подозревала, что встречайся она с парнем, криков было бы куда больше, и домашним арестом она бы не отделалась. Может даже, ее бездыханное тело оказалось бы в дальнем овраге, а имя – в статистике подростковых беременностей. Как будто она такая дура, чтобы «залететь»! По всему выходило, что для родителей ее отношения с девушкой представляют гораздо меньшую угрозу. Как ей повезло!

Майя открыла письмо.

– Полный абзац! – возмутилась Майя, дозвонившись Грейс. Звонила она со стационарного домашнего аппарата: наказание включало еще и сдачу мобильного телефона. Майя чувствовала себя героиней кинофильма из далеких восьмидесятых. Унизительное ощущение. – «Круто было бы встретиться и поболтать»! Он что, думает, мы на свидание придем?

– Боже, надеюсь, нет. – Грейс отвечала рассеянно, словно была чем-то занята, и Майю это злило. С сестрой она общалась только один раз, брата вообще в глаза не видела, а эти двое уже ее бесят. Всё как всегда.

– Стремно, если он решит, что это свидание, – добавила Грейс. – Слушай, а почему ты звонишь, а не пишешь?

– Мы уже не можем поговорить по-нормальному? По-человечески?

– Неплохая попытка. Наказана?

– Угу. Родители отобрали телефон. За компьютером разрешают только уроки делать. – Завидев маму, проходившую мимо кухни, Грейс тяжко вздохнула. Два раза – для верности. – Тюремщики на пять минут подпустили меня к домашнему телефону. Домашнему, блин! Средневековье какое-то. Я соврала, что мне надо уточнить кое-что по математике.

– А как же ты смогла открыть письмо от… Ладно, забудь. Не хочу ничего знать. Так ты поедешь встречаться с ним или нет?

– Черт, конечно поеду! – Майя принялась накручивать телефонный шнур на палец. Странно, однако это успокаивало. Кончик пальца покраснел, она ослабила шнур, затем повторила действие. – Только ты поведешь, а я, чур, на переднем сиденье!

– Да кроме нас в машине никого и не будет. Так что необязательно кричать…

Грейс порой вызывала у Майи сочувствие. Только представьте ребенка, выросшего без братьев и сестер; бедняжка даже не понимает, как важно успеть крикнуть: «Чур, я на переднем сиденье!» Грейс столько всего упустила. Она, наверное, и в «дави жука» в поездках не играет?

Майина мама прошла через кухню. Майя тут же состроила самое невинное выражение лица. (Специально тренировалась перед зеркалом. А как иначе при таком количестве тайных вылазок?)

– А-а, так это квадратное уравнение? – В ее голосе появились слащаво-идиотические нотки. – Тогда понятно. Ага, ясненько.

На другом конце провода повисла пауза.

– У тебя там крыша не съехала на почве математики?

Милая, невинная, наивная Грейс. Майе определенно придется ее поднатаскать.

Сделав «страшные глаза», мама постучала пальцем по часам на запястье.

– Осталась минута, – одними губами произнесла она.

– Ладно, ладно, – махнула рукой Майя, и мама вышла, напоследок еще раз бросив на дочь грозный взгляд.

– А стоит ли мне вообще спрашивать, за что тебя наказали?

Майя слышала, как на заднем фоне Грейс стучит по клавиатуре. Как у нее нахальства хватает?

– На прошлой неделе я без разрешения смылась из дома на кукурузное поле, чтобы вместе с сатанистами поучаствовать в ритуале поклонения дьяволу. – Теперь Майя наматывала провод на весь кулак. – Собеседники из сатанистов не самые приятные, но после жертвоприношения с ними вполне можно общаться.

Грейс расхохоталась – к вящему удовольствию Майи. Члены семьи настолько привыкли к ее черному юмору, что подобные шутки просто не воспринимали. Смех Грейс заставил Майю ощутить себя в роли комика, наконец встретившего свою идеальную публику.

– Ладно, мне пора, – сказала Грейс. – Заеду за тобой в субботу ровно в полдень. Не опаздывай. Удачного жертвоприношения.

Просьба не опаздывать Майю порадовала. Всю свою жизнь она только и делала, что дожидалась Лорен, подталкивала и поторапливала сестру. Приятно, когда бразды правления берет в свои руки кто-то другой, пусть даже об этом человеке пока известно совсем мало.

– Замолвлю за тебя словечко перед ребятами с кукурузного поля, – пообещала Майя и, прежде чем Грейс успела ответить, положила трубку.

Рассказывать родителям о запланированной встрече с Хоакином Майя не стала. В основном, чтобы избежать лишних расспросов. Папа с мамой имели привычку обсуждать абсолютно все. Майю же необходимость облекать эмоции в слова напрягала, потому что это было непросто. Лорен – та умеет высказать все, что у нее на душе, в понятных выражениях, а для Майи это все равно что описывать цвета: малиновые оттенки заката, алые переливы первой любви, свинцово-синие тучи, которые затягивают ее разум, когда она испытывает гнев или боль.

Клер очень тонко видела эту внутреннюю палитру, обладала способностью разложить цвета, пропустив через призму, и таким образом всегда понимала чувства Майи без единого слова. Ночью, когда мама ее застукала, Майя встречалась в парке с Клер. Подруги выкурили на двоих косячок, который Клер стащила у старшего брата Калеба. (В семье Клер было еще двое младших детей, Кассандра и Кристиан. Родителей звали Кара и Крейг, но Крейг ушел пять лет назад, так что он не считался.) Впервые в жизни аллитерация вызвала у Майи рвотный позыв.

Какое-то время они курили молча – такие моменты Майя просто обожала. Потом завалились на сырую траву, и Майя уложила голову на живот Клер.

– По-моему, звезды движутся, – сообщила она. Собственный голос показался ей густым и тягучим, как сироп.

– Это мы движемся, а не звезды, – заметила Клер. Ее рука мягко покоилась на Майиных волосах. – Так устроен мир.

– Как думаешь, Хоакин вообще хочет встретиться со мной и Грейс?

– Не знаю. Только он может ответить на этот вопрос.

– Лично я бы не захотела со мной встречаться. На месте Хоакина я бы меня возненавидела.

– Хорошо, что ты не он, – сказала Клер и, склонившись над Майей, поцеловала в губы, отчего у той перед глазами засверкали золотые искры.

Родители всегда охотно говорили с Майей о ее удочерении, особенно когда та была помладше. Майя подозревала, что они проворачивают массу работы, дабы быть уверенными, что не совершили непоправимых ошибок, не испортили ребенка окончательно. То есть, если однажды Майя озвереет и порубит на куски целую толпу, у них будет право вскинуть руки и заявить: «Мы сделали все, что могли». Родители водили ее к психиатру и на групповые занятия для приемных детей, беседовали с ней тет-а-тет, когда Лорен уходила в гости к подружкам. «Тебя посещают мысли о родной матери?» – спрашивали они, и Майя говорила: «Да?», считая это верным ответом.

Однако правда крылась гораздо глубже. Правда представляла собой все многообразие цветов радужного спектра, а Майя не находила слов, чтобы выразить свои чувства. Поэтому она молчала. Так проще.

Хоакин еще до встречи с сестрами знал, что они белые. Элисон, его нынешний социальный инспектор, рассказала о них ему, Марку и Линде несколько недель назад. Они сидели за столом на кухне, ели картошку с соусом сальса, и Элисон подробно объясняла, что у Хоакина есть не одна, а две сестры, что у них общая мать, что девочек удочерили в младенчестве, но они узнали о нем только сейчас и теперь хотели бы познакомиться.

Хоакин еще тогда понял. Он не был наивен и знал, как все устроено в реальном мире. Знал, что для большинства людей маленькие белые девочки занимают первое место в списке под названием «Детки, которых мы хотели бы завести». Знал, что и стоят они куда дороже: некоторые платили адвокатам больше десяти тысяч долларов, чтобы заполучить белокожего ребенка. Из этого выходило, что приемные родители таких девочек неплохо обеспечены. Что ж, тем лучше для последних. Не будет же Хоакин обижаться на сестер из-за этого.

У него есть сестры. Обалдеть.

Слушая Элисон, Хоакин сидел неподвижно и едва дышал, а Марк с Линдой только кивали. «Да, было бы здорово», – сказал он, когда Элисон сообщила, что Майя и Грейс просят разрешения написать ему по электронной почте. Потом он сказал, что должен сделать уроки, и закрылся в своей комнате. Послушал музыку, немного порисовал углем в новом альбоме, ни за какие уроки не брался и уж конечно не задумывался о том, что на свете есть по крайней мере два человека, связанные с ним узами крови, и что один из самых больших его страхов оправдался, да еще и вдвойне.

Марк и Линда понимали, что на него не следует давить, и не давили. Получив письмо, Хоакин трижды прочел его, прежде чем закрыть. Снова открыл, перечитал еще два раза, закрыл. Он не был уверен, что ответит. Связав себя с этими девочками, он может ненароком сдернуть их с неба, сбить с идеальной эллиптической орбиты, непоправимо нарушить равновесие.

«От Майи и Грейс что-нибудь приходило?» – полюбопытствовала Линда однажды вечером, когда после ужина они вместе загружали посудомоечную машину. Хоакин видел, что разговор заранее отрепетирован, но его это не напрягало. Ему нравилось, что они стараются ради него, хотят, чтобы все сложилось как нельзя лучше. Это было приятно. В таких случаях, глядя на Марка и Линду, Хоакин порой чувствовал себя, как на школьном концерте, – в роли родителя, которому полагается поднимать вверх большие пальцы и громко шептать: «Молодцы!» Так делали другие, он видел.

«Да», – ответил Хоакин и включил измельчитель отходов. Когда измельчать стало нечего, он выключил агрегат. Линда не уходила.

– Ты им ответил? – спросила она.

Хоакин лишь молча посмотрел на нее.

– Ладно, все, больше не пристаем, – сказала Линда и шутливо шлепнула его по плечу резиновой перчаткой. (То же самое она сделала через несколько дней после того, как Хоакин переехал к ним, и тогда от ужаса он чуть не вывернулся наизнанку.) – Нам с Марком просто интересно.

– Они ничего так, – заметил Хоакин, передавая ложки. – Довольно милые.

– Девочки бывают милыми, – улыбнулась Линда, – это нормально.

– Думаешь, они хотят меня увидеть?

Помолчав, Линда сказала:

– Уверена, если кто-то пишет тебе и предлагает встретиться – это хороший знак.

Хоакин замотал головой.

– Да нет, я про другое: хотят ли они познакомиться со мной?

Линда снова сделала паузу, а когда заговорила, в ее словах сквозила нежность.

– Детка, я думаю, очень многие люди хотят с тобой познакомиться, – она положила ему на плечо теплую, мокрую ладонь. – Просто ты об этом еще не знаешь.

И тогда Хоакин решился ответить.

Он старался сохранять непринужденный тон, как будто уже миллион раз писал письма, в которых договаривался о встрече с биологическими родственниками. Его терзала неуверенность – получилось ли? – но сестры ответили в тот же день (судя по тому, что пресс-секретарем в их маленькой ячейке была Грейс, Хоакин сделал вывод, что она старшая из двоих) и подтвердили, что будут рады увидеться с ним в Центре искусств в ближайшую субботу. Вот, собственно, и все.

Накануне Хоакин никак не мог уснуть. Он не искал сестер в социальных сетях, не хотел ничего знать о них заранее, но от этого в мозгу оставалось слишком много незаполненного места, и поэтому Хоакин не спал, а скорее, пребывал в каком-то подвешенном состоянии. В три часа ночи он спустился на кухню, чтобы приготовить себе хлопья с молоком, потому что именно так поступал Марк, когда ему не спалось, и именно там Марк нашел его четверть часа спустя. Только и спросил:

– Пшеничные еще остались?

Хоакин протянул ему коробку.

– Бессонница?

– Нет. – Качнув головой, Хоакин передал молоко.

Марк, надо отдать должное, съел половину тарелки, прежде чем задать следующий вопрос:

– Волнуешься перед встречей с Грейс и Майей?

Два года назад Хоакин ответил бы отрицательно и на этот вопрос, но то – два года назад, а то – сегодня.

– Что, если я им не понравлюсь? – сказал он и сунул в рот полную ложку хлопьев.

Марк задумчиво кивнул.

– Ну, если ты им не понравишься, значит, придется признать печальный факт: твои ближайшие родственники – идиоты, уж извини. Правда, у многих из нас так. Ты в хорошей компании.

Хоакин попытался замаскировать улыбку следующей порцией хлопьев, но Марк его раскусил.

– А если серьезно, – продолжал он, – то первое знакомство – момент всегда сложный. Но это ведь твои… Это люди, с которыми тебя связывают узы крови. Вы заслуживаете узнать друг друга получше. Для начала познакомьтесь, а там будет видно, кто кому понравился.

Хоакин наморщил нос.

– Не делай так, извращенец. – Марк снова потянулся за коробкой, затем поднял глаза. – Ты что, всё слопал?

– Доброй ночи, – сказал Хоакин, поставил тарелку в раковину и отправился наверх, перешагивая сразу через две ступеньки.

Что надеть в понедельник утром в школу? Над этим Грейс пришлось подумать. Главная причина – вся одежда либо слишком просторная и мешковатая, для беременных, либо слишком мала. Живот у нее до сих пор немного… обвисший и рыхлый – по-другому не скажешь. Она охотно пошла бы в пижамных брюках, хотя и была уверена, что, сколько бы детей ни родила, мама не пустит ее в школу в клетчатой фланелевой пижамке.

В конце концов Грейс остановила выбор на свободных джинсах-«бойфрендах» и бордовой блузке, извлеченной из недр шкафа. Цвет блузки гармонировал с пятнышками крапивницы, которая начала проступать на шее и груди Грейс на почве стресса. Мама, конечно, заметила.

– Ты точно хочешь вернуться к учебе? – спросила она, держа в руках термокружку с кофе и ключи от машины. – Понимаю, неделя выдалась трудная: знакомство с Майей, Хоакином и все такое…

– Точно хочу, – ответила Грейс, поднимая с пола непривычно легкий рюкзак. – Я больше не могу сидеть дома, и Майя с Хоакином здесь ни при чем. – Грейс коробило уже от одних этих имен. Она им солгала. Знала Хоакина всего какой-то час и уже обманула. Хуже всего то, что брат и сестра поверили во вранье насчет мононуклеоза. Они ей сочувствовали.

Нельзя ли передать кому-нибудь звание сестры? Или, может, его у Грейс просто отберут, как отбирают титул у победительницы конкурса красоты после скандала с откровенными фото в телефоне?

Всю дорогу до школы мама слушала радио, смеялась шуткам ведущего и поглядывала на дочь – смешно ли и ей тоже? Было не смешно (ведущий – женоненавистник, и шутки у него идиотские), но Грейс улыбалась маме старательно отрепетированной улыбкой, означавшей «я нормальная, и у меня все нормально». Кто-нибудь вообще может так улыбаться через четыре недели после родов?

– Солнышко, – сказала мама, остановив машину перед школой, – хочешь, я тебя провожу?

– Ты серьезно? Нет. Господи, нет.

– Но…

– Мам, – перебила Грейс, – рано или поздно я должна это сделать. Просто отпусти меня.

Она выразилась буквально, но мама, судя по выражению лица, восприняла эту фразу в переносном смысле. Когда мама наклонилась, чтобы поцеловать Грейс на прощание, в ее глазах под солнцезащитными очками блестели слезы. Шмыгнув носом, она прочистила горло.

– Ну ладно, ты права. Папа велел мне сегодня не плакать, а я, видишь… – Мама грустно усмехнулась. – Звони, если понадоблюсь, хорошо?

– Хорошо, – кивнула Грейс, зная, что звонить не будет. Мама даже не представляет, каких вещей она наслушалась в школе за время беременности. Проститутка, мать-одиночка, слониха – продолжать можно до бесконечности. Если бы Грейс пожаловалась матери, та непременно пошла бы к директору, и тогда издевательств стало бы еще больше. Кроме того, Грейс молчала, потому что не хотела причинять маме боль.

Жалость не прибавляет силы; самой не рассыпаться бы – вот задача. Грейс не могла допустить, чтобы сломалась не только она, но и родители, да еще одновременно.

Грейс аккуратно вышла из машины, закинула пустой рюкзак на плечо и зашагала на урок английского, первый по расписанию. Шла как будто на расстрел, только хуже, потому что ей предстояло не умереть, а прожить этот день до конца. Этот, и следующий, и тот, что за ним. Пожалуй, лучше расстрел, решила она, почувствовав первую пару глаз, приклеившихся к спине.

Грейс освободили от выполнения домашних заданий; все, что от нее требовалось, – до конца года наверстать упущенное. Ладно, с этим она как-нибудь справится, но, проходя мимо ребят по коридору, она не могла не обращать внимания на текстовые маркеры, флешки и все прочие атрибуты напряженной учебной поры. Джейни, ее лучшая подружка, даже поддразнивала Грейс за смешные мнемонические правила, которые та придумывала, чтобы лучше запоминать материал.

«Итак, – говорила она, копируя голос Грейс, во время подготовки к итоговому экзамену по истории Европы, – Наполеон был маленький и плотный, как осьминог. Осьминог весь такой лиловый, как наш диван. Диван мы купили в магазине рядом с лавкой, где продают претцели. Претцели – немецкое блюдо, а значит…» – Грейс хохотала как сумасшедшая, схватившись за живот, тогда еще плоский.

– Грейс?

Оклик выдернул ее из задумчивости, она резко остановилась.

– Джейни. Привет.

Грейс не видела Джейни с тех пор, как подруга пришла навестить ее через два дня после рождения Милли, и помнила только то, что они смотрели «Друзей» на «Нетфликсе». Раздавленная неохватным горем утраты, Грейс тогда была в полукоматозном состоянии и, если честно, не сохранила в памяти подробности встречи.

– Привет, – поздоровалась Джейни, склонив голову набок. У Грейс возникло отчетливое ощущение, что она допустила какую-то грубую ошибку, нарушила кодекс дружбы. Но какую? Точнее, сколько их, этих ошибок? – Ты не сказала, что возвращаешься в школу.

А, вот в чем дело.

– Ну… да. – Грейс попыталась улыбнуться, но получился скорее оскал – знак держаться подальше. – Я приняла решение только вчера вечером. Устала сидеть дома. – Она пожала плечами, как будто родить ребенка в старшей школе и забыть сказать лучшей подруге о том, что снова идешь учиться, – это в порядке вещей.

– Ясно, – произнесла Джейни. – Ну хорошо, что пришла. Кстати, хорошо выглядишь.

Джейни никогда не употребляла слово «хорошо» и уж тем более не повторяла его дважды. Это явно не хорошо.

– Спасибо, – поблагодарила Грейс и перевела взгляд на девушку, стоявшую рядом с Джейни. У обеих через плечо были перекинуты миниатюрные сумочки, а учебники и тетради та и другая прижимали к бедру, тогда как у Грейс за спиной уныло висел рюкзак. Когда только Джейни успела избавиться от школьного рюкзака?

Выяснилось, что девушку зовут Рейчел.

– Привет, я Грейс, – представилась Грейс.

– Знаю, – ответила Рейчел таким тоном, будто Грейс назвалась Распутиным или Волан-де-Мортом, Тем-Кого-Нельзя-Называть.

– Нет, правда, хорошо, что пришла, – снова сказала Джейни. Третье «хорошо», невольно отметила Грейс. Как в бейсболе: три страйка подряд, и вылетаешь из игры. – В обед садись за наш столик, ладно? – Джейни улыбнулась, и они с Рейчел пошли своей дорогой.

Про обед Грейс подумать не успела, а зря. Они с Джейни дружили с третьего класса, так что вопроса, с кем или за каким столиком сидеть в столовой, никогда не возникало. А сейчас территория школы вдруг показалась ей непомерно большой, огромной, бескрайней. Такое снилось Грейс раньше: она блуждает в незнакомом месте и никак не может найти выход.

Джейни и Рейчел удалились; Грейс просунула большие пальцы под лямки рюкзака и скинула их, как будто избавилась от предателей, затем подхватила рюкзак и двинулась вверх по склону к учебному корпусу. Идти почему-то было даже тяжелее, чем во время беременности. В последний месяц перед родами она перемещалась по школе, пыхтя и отдуваясь (а еще 982304239 раз бегала в туалет, потому что Персик охотно укладывалась на ее мочевой пузырь, как на удобную подушку), однако сейчас и вовсе едва переставляла ноги, словно нижние конечности пытались предостеречь мозг: не ходи туда!

Предостережению следовало внять, но Грейс поняла это слишком поздно. Войдя в кабинет перед самым звонком, она сразу приковала к себе всеобщее внимание. К этому Грейс была готова, насколько можно быть готовой выдержать взгляды тридцати пар глаз, одновременно устремленные на тебя. Она улыбнулась стене позади Зака Андерсона – пускай думают, что кому-то, – а потом миссис Мендоса подошла к ней, положила руку на плечо и сказала: «Грейс, мы тебе очень рады», и Грейс внутренне приказала себе: только не плачь, не плачь! Сработало. Слезы отступили, комок в горле опустился обратно в желудок.

«Спасибо», – только и сказала вслух, прежде чем сесть за парту. «Шлюха» – было вырезано на пластиковой поверхности «под дерево». Грейс не знала, адресовано ли это слово ей, другой девушке, или же просто является продуктом деятельности скучающего юнца со скудным словарным запасом и избытком свободного времени. «Слушай, – мысленно обратилась к неизвестному автору Грейс, – в конце концов, это кабинет английского. Мог бы поработать над синонимическим рядом, написать, к примеру, потаскуха, блудница или хоть шалава».

– Грейс?

Она подняла глаза. Миссис Мендоса смотрела на нее с улыбкой – так улыбается пастор у койки больного в госпитале: благожелательно, но с тайным желанием продезинфицировать руки.

– Я спрашиваю, не против ли ты несколько дней поработать над учебным материалом в библиотеке, чтобы немного подтянуться?

– А? Да-да, то есть нет, не против.

Сзади захихикали. Кажется, Зак. И Мириам-Чью-Фамилию-Грейс-Никак-Не-Могла-Запомнить. Когда за твоей спиной постоянно смеются, со временем учишься определять источник по звуку.

– Жалко, я не могу родить ребеночка. – Ну точно, Зак. – Откосить от домашки. Везуха!

– Фу, чудовище. – А это опять Мириам. Сперва Грейс решила, что реплика прозвучала в ее защиту. Она уже собиралась обернуться и поблагодарить одноклассницу улыбкой, но тут до нее дошел истинный смысл сказанного: Мириам произнесла «Фу, чудовище» так, как девочки обычно говорят с мальчиками, когда хотя их поддразнить, типа «Ты ужасен, но все равно мне нравишься, и я готова с тобой замутить, хотя чувств в тебе не больше, чем в комке грязи».

С другой стороны, вправе ли Грейс судить? Последний парень, с которым «замутила» она, сделал ей ребенка, бросил и в то самое время, когда она рожала, преспокойно отправился на школьный бал. Так что вряд ли стоит осуждать Мириам за неверный жизненный выбор.

Интересно, что ответила бы Заку Майя, окажись она на месте Грейс? Грейс была знакома с сестрой совсем недолго, однако не сомневалась, что Майя ворвалась бы обратно в школу подобно тому, как львы врывались на арену Колизея в Древнем Риме: с оскаленной пастью и выпущенными клыками. Грейс как будто подпиталась ее энергией.

– Надо же, – обернулась она к Заку, – какой ты наблюдательный! – Разумеется, выглядела она не кровожадным львом, а хнычущим котенком.

Фыркнув, Зак снял бейсболку и пригладил волосы, потом нахлобучил ее обратно и бросил:

– Точняк, залетная!

– Зак, ну в самом деле, – кокетливо проговорила Мириам.

В эту минуту Грейс что угодно отдала бы за возможность схватить Мириам за плечи и трясти, пока у той башка не отвалится. Но тут вмешалась миссис Мендоса («Зак, сними головной убор, ты ведь знаешь правила поведения на моих уроках»), Грейс взяла ручку и открыла тетрадь. Держись естественно, велела она себе.

Она продержалась естественно до конца первых двух уроков (английского и химии продвинутого уровня), а на третьем все пошло наперекосяк. В смысле, полетело к чертям.

Третьим уроком в расписании стояла история США. В одной группе с Максом.

Судя по выражению его лица, Джейни была не единственной, кого огорошило возвращение Грейс. Макс веселился в компании Адама, одного из своих дружков, а когда она вошла в класс, выпучил глаза от изумления и стал похож на персонажа мультика. Не испытывай Грейс к нему такой ненависти, наверное, она бы рассмеялась, но на деле ощутила лишь глухое злорадство от того, что застала его врасплох. Насладилась мыслью о том, как приятно было бы держать Макса в постоянном напряжении, выскакивать перед ним, когда он меньше всего этого ожидает, до конца жизни преследовать его эдаким живым призраком.

Грейс понимала, что такое едва ли возможно, и все-таки с ее появлением в классе все разговоры мгновенно стихли, а взгляды заметались между нею и Максом, точно урок внезапно превратился в новую серию мыльной оперы и в тихий городок нежданно-негаданно вернулся злобный близнец, которого все давно считали мертвым.

Грейс села на свое обычное место – к несчастью, прямо рядом с Максом. Место она застолбила еще в начале учебного года – специально, чтобы с ним переговариваться, – и теперь проклинала Прежнюю Грейс за этот роковой выбор. Прежняя Грейс, по всему видать, была круглой идиоткой.

Адам едва не лопался от смеха и тихонько, словно делился секретом, бормотал на ухо Максу: «Эй, чувак, чувак!» «Заткнись», – прошипел ему Макс. Адам был (и, по мнению Грейс, оставался) глуп как пробка и относился к той категории придурков, что мнят себя звездами футбола, тогда как в действительности лишь наблюдают за матчем из-за боковой и радостно хлопают по рукам игроков, которые приносят своей команде победный тачдаун. Грейс терпеть его не могла, и Макс об этом знал.

В отличие от первых двух учителей, мистер Хилл никак не прокомментировал возвращение Грейс и сразу приступил к уроку, за что она была ему благодарна. Сочувствие порой вредит сильнее невнимания. «Итак, тела, – громко произнес он. (Мистер Хилл всегда называл учеников «телами». От этого обращения Грейс иногда коробило – воображение невольно рисовало ей помещение, полное трупов.) – Сосредоточились!»

Грейс полезла в рюкзак за ручкой, заставляя себя даже не коситься в сторону Макса. И все равно ей были видны его ноги, причем в новых кроссовках, и это ее взбесило. Примерно между тем, как она родила дочь, познакомилась с сестрой и братом и вернулась в школу, Макс спокойно пошел в магазин и купил себе обувь, как будто ничего не случилось, как будто в его жизни не произошло перемен! Правда, однако, в том, что так оно и есть. Где-то на белом свете другая семейная пара воспитывает биологическую дочь Макса. А у него новые кроссовки.

К тому времени когда Грейс выудила из рюкзака ручку, щеки ее пылали. Желание исчеркать Максовы кроссовки было до боли сильным, но она просто выпрямила спину и стала смотреть перед собой.

– Грейс, а Грейс, – шепотом окликнул ее сидевший через проход Адам, когда мистер Хилл отвернулся к доске. – Эй, слышь! – Она не оглянулась. Знала, что Адам не справится о ее самочувствии, не пожелает хорошего дня, не предложит помощь. – А сиськи у тебя сильно обвисли?

Сзади кто-то – она не разобрала кто – хохотнул. Сквозь гулкий шум в ушах Грейс расслышала голос Макса: «Да ладно тебе, чувак». Конечно, лучше бы Макс обрушил на Адама всю свою ярость, как в «Игре престолов», и насадил голову этого придурка на кол, но он лишь повторил: «Харе, чувак».

Грейс стиснула ручку. И когда только Макс успел стать таким размазней с позвоночником из сахарной ваты? В тот день, когда они стояли в очереди за тестом на беременность, или когда его отец сообщил о «порядочной девушке», которую Макс нашел себе вместо Грейс? Или во время школьного бала, когда Грейс тужилась, производя на свет дочку, а он танцевал на дискотеке в дешевой пластмассовой короне?

Макс нынешней версии не был тем парнем, с которым Грейс встречалась и спала, которого любила. Казалось невероятным, что где-то есть ребенок, в чьем наборе хромосом одна половина принадлежит ей, а другая – Максу, в то время как Грейс тошно даже просто находиться с ним в одном помещении.

– Грейс! – снова шепотом позвал Адам.

Мистер Хилл все еще стоял у доски, очевидно, вознамерившись исписать ее всю, поэтому Грейс решилась взглянуть на Макса. Даже в чертах его лица сквозила слабохарактерность. Как вообще Грейс могла связаться с человеком, у которого такая вялая линия подбородка? Слава богу, Персик ее не унаследовала.

– Не попросишь своего дружка заткнуть пасть? – прошипела Грейс Максу. Она видела, что ему стыдно; стыд был написан на его (жалкой) физиономии. Высказавшись, Грейс рывком развернулась назад. Щеки горели, как при высокой температуре.

И в эту минуту из телефона Адама раздался звук. Детский плач, плач новорожденного. Так плакала Персик, таким был первый звук, который издала малышка, – отчаянно-надрывный крик, возвестивший о ее прибытии в этот мир.

Грейс сама не поняла, какая часть тела среагировала быстрее, рука или туловище, но в следующее мгновение она перелетела через парту, как на соревнованиях по барьерному бегу, и выбросила вперед кулак, нацеленный на скулу противника. Адам сдавленно пискнул, точно из него выпустили весь воздух, и рухнул на спину. Упавшая парта пригвоздила его к полу, а Грейс навалилась сверху и нанесла еще один удар. Такого мощного прилива адреналина она не испытывала с момента рождения Персик. Грейс почувствовала себя гораздо лучше и даже улыбнулась, вмазав Адаму в третий раз.

В конце концов общими усилиями Максу, мистеру Хиллу и парню по имени Хосе (настоящему футболисту) удалось оторвать ее от Адама. Хосе почти отшвырнул Грейс в сторону, поставив на ноги так жестко, что у нее клацнули зубы, а потом она ушла, оставив позади рюкзак, Макса, Адама и урок истории США.

Спотыкаясь, Грейс добрела до туалетной комнаты в конце четырехугольного холла. Этим туалетом практически никто не пользовался, потому что расположен он был рядом с кабинетом биологии и через вентиляционные трубы внутрь иногда проникал едкий запах формалина. Воняло действительно жутко, но Грейс было все равно. Нужно же ей куда-то направить ураган, вырвавшийся из груди. В ушах стоял надсадный плач Персик. Грейс завыла.

Она сползла на пол у самой дальней от входа раковины и скорчилась, подтянув колени к подбородку. Холод, поднимавшийся от пола, был кстати, потому что, по ощущениям, Грейс вся горела изнутри, а еще у нее сильно пульсировала разбитая кисть. Оказывается, лупить кого-то по лицу чертовски больно. Тихонько присвистнув, Грейс прижала костяшки к гладкой кафельной стене.

Она никак не могла выровнять дыхание, точно как во время родов, когда тело и мозг работали по отдельности. Грейс закрыла глаза и попыталась дышать как можно глубже. В туалете было прохладно и сумрачно, и сейчас, наверное, ее разыскивали человек двадцать, но ей опять-таки было плевать. Все, чего она хотела, – это оставаться в тишине и покое.

Несколько минут спустя дверь распахнулась, и в помещение вошел мальчишка. Раньше Грейс его не видела, хотя, с другой стороны, не сказать чтобы в последние месяцы она часто заглядывала в школу.

Так или иначе, но паренек явно не ожидал увидеть кого-то на полу.

– Ох, извини, я не знал, что здесь… – начал он, затем оглянулся на дверь. – Постой, а это женский туалет или?..

Грейс замотала головой, не прекращая плакать. Она даже не сознавала, что плачет, пока не почувствовала, что щеки у нее мокрые и что к ним прилипли волосы.

– Ты… – Парень попятился, потом сделал шаг вперед – получилось замедленное ча-ча-ча. – Черт, прости, я совершенно теряюсь, когда вижу слезы. Ты… как?

– Все хорошо, – ответила Грейс. Очевидно, сегодня ее мозг устроил для себя День Наоборот, ибо понятие «хорошо» никак не соответствовало состоянию, в котором она пребывала в настоящее время.

Мальчик так и стоял у двери.

– Не хотелось бы называть тебя вруньей, но выглядишь ты не очень.

Из глаз Грейс опять потекли слезы.

– Что у тебя с рукой?

– Треснула Адама Дюпейна по башке. Три раза. – Приукрашивать правду смысла не было, да Грейс и не пыталась. Всё равно все узнают. Кто-нибудь наверняка уже выложил видео. Ее наверняка отчислят из школы. Грейс только сейчас подумала об этом, и мысль неожиданно доставила ей удовольствие.

– Ничего себе. – У парня расширились глаза. – Адама Дюпейна я не знаю, но ты на вид не злая, так что он, видать, сам напросился.

– Адам – дебил, – буркнула Грейс.

– Конченый дебил, – согласился паренек. Сказал он это в насмешку или, наоборот, хотел ее ободрить, Грейс не поняла. Какая, в сущности, разница? – Гм, тут, наверное, нужно что-нибудь приложить, – он указал на ее распухшую кисть. Скинул рюкзак, отмотал от рулона на стене несколько бумажных полотенец и намочил холодной водой из-под крана, затем протянул Грейс. – Не пакет со льдом, но должно помочь.

Грейс изумленно уставилась на него.

– Ты кто? – наконец спросила она. Из носа у нее потекло, и она чувствовала себя отвратительной сопливой уродиной, а в придачу стыдилась и этого чувства.

– Ох, извини. Я Рафаэль, Рафаэль Мартинес. Но ты можешь звать меня Рейф, по-простому. Не бойся, я вообще безобидный. То есть, конечно, если ты только что кого-то поколотила, то вряд ли станешь бояться. Может, это мне стоит тебя бояться. Я – самый настоящий хиляк, честное слово. – Во время этой тирады паренек намочил еще одну порцию бумажных полотенец и передал Грейс. – При виде крови сразу хлопаюсь в обморок. Правда-правда, я не преувеличиваю. Слушай, можно тебя спросить?

От болтовни этого Рейфа у нее голова пошла кругом.

– Давай.

– Чем это так мерзко воняет?

– Формалином. – С какого-то момента Грейс начала разговаривать короткими рублеными предложениями. – Дохлые кошки. За стенкой.

– Кабинет анатомии? – догадался Рейф.

Она кивнула.

– Ясно.

Грейс поморщилась: кисть под влажными полотенцами сильно болела. Болело всё: голова, рука, поясница. Она как могла сдерживала слезы, но…

Герой дня закрыл дверь туалета на защелку и устроился на полу рядом с ней. Грейс заметила, что он старается не нарушить ее личного пространства, и от этого ей почему-то стало еще тоскливее.

– Значит, – непринужденно начал новый знакомый, как если бы речь шла о погоде, – Адам – дебил?

– Макс сидел рядом и даже слова ему не сказал! – Грейс уже не плакала, да, не плакала, просто лицо было мокрое, а в горле застрял противный ком.

– Понятно, – вздохнул Рейф. – Вот козел.

– Ты даже не знаешь, о ком я! – воскликнула Грейс. – Почему тогда соглашаешься?

– Ну, тебе ведь плохо, – немного смущенно проговорил Рейф. – Хочешь, чтобы я возразил? Если это поможет, и ты перестанешь плакать, – пожалуйста. Так, поехали, – он откашлялся. – Ты страшно ошибаешься. Адам – лучший.

– Не надо, – всхлипнула Грейс. – Я просто… Давай помолчим, ладно?

– Понял, – кивнул Рейф. – Как скажешь.

И все же Грейс не могла избавиться от наваждения. Ее по-прежнему терзал детский плач – первый звук, который издала Персик, боевой клич, победно летящий во все концы, проникающий в самые дальние уголки, включая сердце Грейс. Когда она снова расплакалась, Рейф осторожно наклонился к ней так, что их плечи соприкоснулись. Он сидел тихо-тихо.

Сколько прошло времени, Грейс не знала, но вот в дверь негромко постучали и чей-то голос позвал:

– Грейси?

– Это мама, – объяснила она Рейфу, вытирая слезы.

– Тебе влетит? – забеспокоился тот. – Хочешь, спрячем тебя в кабинке?

Внезапно Грейс захотелось увидеть маму – так сильно, что закололо в груди.

– Нет, все в порядке. Впусти ее.

– Солнышко, – кинулась к ней мама, – едем домой.

Так закончилась ее учеба в одиннадцатом классе.

После встречи с Хоакином Майя долго не могла уснуть.

А потом наша приемная мать обо всем узнала и выставила ее за дверь.

Родной ребенок всегда лучше приемного.

Да, Майя знала, что ее удочерили, а не взяли на воспитание, что родители забрали ее прямо из роддома, что они выбрали ее, именно ее. Так они сами всегда говорили: Мы выбрали тебя, потому что ты особенная.

И все же она не Лорен.

В три часа ночи Майя лежала в кровати и смотрела, как отблески фар проезжающих автомобилей скользят по потолку, отчего в комнате то светлело, то снова темнело. Зашла в интернет с телефона. (Три раза прошла онлайн-тест «На какой факультет в Хогвартсе ты попадешь», и все три раза это оказывался Пуффендуй, что неимоверно ее злило.) Потом взялась перелистывать старую переписку с Клер – все эти эмодзи, символы обнимашек и поцелуев и сообщения, настолько личные, что Майя скорее утопила бы мобильный в унитазе, чем позволила кому-нибудь их прочесть. Добралась до конца. В душе мелькнула слабая надежда: вот сейчас на экране появятся маленькие пузырьки, означающие, что Клер набирает ответ, что она каким-то образом почувствовала Майино одиночество, которое в глухую ночь ощущается особенно остро.

Разумеется, Клер спала, и расстраиваться из-за этого было бы глупо. Клер необходим сон. Майе необходим сон. Сонливость уже начала разматывать ее мозг, точно котенок, который тянет за ниточку вязаного пледа и распускает его полностью. На этой неделе Майя два раза засыпала на уроке истории, хотя, по правде сказать, причина заключалась не столько в ее усталости, сколько в монотонном, гнусавом голосе историка. По крайней мере, так это она объясняла для себя.

Во время большой перемены они с Клер нежились на травке под лучами солнца. Майя положила голову на колени Клер, и та ласково перебирала ее волосы, а Майя подумала, что если уж все равно придется умирать, то можно лишь пожелать себе такой смерти – на солнышке, в объятьях любимого человека.

– М-м-м? – рассеянно промычала Клер.

– Я ничего не говорила, – промолвила Майя, не открывая глаз. Солнечные лучи падали на веки, делая их кроваво-красными и заставляя размышлять о генеалогии, династиях и собственном месте в семье.

Майя распахнула глаза, перекатилась на живот и зарылась лицом в бедро Клер.

– Вслух не говорила, – согласилась Клер, – но подумала.

– Я всегда думаю, – важно сказала Майя. – Я вообще очень умная. За это ты меня и любишь.

– Решение по этому вопросу еще не принято. – Клер положила ладонь на спину Майи, прижимая ее к земле. – Где бы ты ни была, возвращайся, возвращайся скорее.

Куда бы мысли ни занесли Майю, в эту минуту она вернулась. Сейчас она здесь. И этого достаточно.

Свой первый визит к психологу после переезда в дом Марка и Линды Хоакин счел неудачным. Встреча происходила в одном из офисов небоскреба, на такой высоте, что из окна можно было разглядеть океан. Уже от одного этого Хоакина начало слегка подташнивать, хотя само помещение выглядело очень чистым, белым и современным. Единственным цветовым пятном служила пурпурная орхидея (разумеется, в белом горшке) на столе Аны – да, психолога звали Аной. Вся эта сияющая белизна слишком живо напомнила Хоакину о тонких белых простынях на голой больничной койке, о натертых ограничителями запястьях, о тяжелой лекарственной сонливости, при которой кажется, что ты не спишь вообще. Тишина в офисе стояла такая, что Хоакин различил еле слышное гудение включившегося кондиционера. В этом помещении он выдержал две минуты, а потом вышел. Руки у него тряслись, на лбу выступил холодный пот.

«Больше я туда не пойду», – немедленно объявил он Марку с Линдой, впервые решившись вслух выразить свой протест. Хоакин изо всех сил старался порадовать своих новых опекунов, сделать так, чтобы его полюбили, и все же не мог заставить себя снова переступить порог того кабинета.

Усевшись рядышком с ним на бордюр, Марк и Линда терпеливо ждали, пока он совладает с собой. Ободряющая рука Марка покоилась на его плече, и бешено скачущий пульс Хоакина постепенно возвращался в норму. Так они просидели почти двадцать минут, молча, не торопя его и не требуя объяснений, а когда Хоакин отказался – не смог – что-либо объяснить, начали задавать вопросы. Порой их вопросы ему нравились, порой – нет. Иногда казалось, что Марк и Линда чересчур о нем беспокоятся, а иногда – что хотят побольше вызнать.

«Слишком похоже на больницу», – наконец выдавил Хоакин. В тот раз вопросы его не раздражали.

«А-а», – протянула Линда.

«Ясно», – кивнул Марк.

На следующей неделе Ана и Хоакин встретились в закусочной недалеко от дома Марка и Линды. (Хоакин до сих пор не воспринимал его как свой дом, не мог даже сказать «наш дом». Для него дом все еще был «их». Впрочем, какая разница? Ему там хорошо, а если тебе где-то хорошо, не обязательно считать это место своим.) «Здесь лучше? – спросила Ана, усевшись в кабинке напротив него. – Говорят, мой офис немного смахивает на операционную». «Да, тут норм», – ответил Хоакин. «А известно ли тебе, что значит твое норм для психолога?» – спросила Ана и жестом попросила официантку принести лимонад. – Невротичный, обидчивый, расстроенный, мрачный, – перечислила она, загибая пальцы. – Классика жанра». Конечно, Хоакин все это знал. Один из его старших сводных братьев даже набил себе между лопатками татуировку с надписью «У меня все норм». Непростая фраза, хитрая. «В точку», – сказал он, и Ана улыбнулась.

Хоакину не нужен был никакой психолог, пускай даже Ана оказалась очень милой и не наябедничала Линде, что он выдул три порции колы подряд (добавка бесплатно). Позже, однако, он узнал, что Марк и Линда платят Ане из собственного кармана, и счел, что в таком случае обязан хотя бы не пропускать эти сеансы. Нечасто опекуны готовы тратить денежки на такое. Хоакин не хотел искушать судьбу.

Восемнадцать месяцев спустя Хоакин продолжал встречаться с Аной в закусочной каждую пятницу после школы. Заказывали они всегда одно и то же: кобб-салат и лимонад для нее, вегетарианский бургер, жареную картошку и колу – для него, и занимали одну и ту же кабинку в глубине зала, где, благодаря особенностям акустики, шум в заведении казался гораздо громче, чем на самом деле.

– Ну, – начала Ана, усаживаясь напротив Хоакина в пятницу на следующей неделе после его знакомства с Майей и Грейс, – как все прошло?

Хоакин не сразу по достоинству оценил терапевтический метод Аны, исключавший пустую болтовню. Еще она частенько «бомбила» бранными выражениями, что тоже ему нравилось. Для остальных психологов он сам был неразорвавшейся бомбой и, честно говоря, большую часть жизни именно так себя и чувствовал. Но все же…

– Норм, – сказал Хоакин и ухмыльнулся, поймав гневный взгляд Аны. – Ладно, шучу. Все прошло довольно мило. – Если словечко «норм» в антирейтинге Аны занимает первое место, то «мило» – определенно на втором. – Они белые, – прибавил он, разрывая бумажную обертку соломинки, когда официантка принесла напитки. Что заказывают эти двое, она знала наизусть; меню Ана и Хоакин не брали в руки уже три месяца.

– Стоило предполагать, – сказала Ана. – Как они тебе? Милые?

Хоакин улыбнулся себе под нос.

– Смешные. И отлично ладят между собой. Я сразу понял, – он опередил вопрос Аны, – что все норм. Я рад, что они друг другу понравились.

– А ты им?

Пожав плечами, Хоакин сделал глоток колы.

– Кажется, да. Мы завели групповой чат. В воскресенье опять встречаемся.

– Хорошо, – кивнула Ана. Хорошо, мило, норм. Явно пытается замостить ухабистую дорогу, подумал Хоакин.

– Только… – нерешительно проговорил он и потянулся за колой.

– Только что? – она вопросительно изогнула бровь.

Хоакин провел большим пальцем по бокалу – на запотевшем стекле появилась сухая полоска.

– Их обеих удочерили, понимаете? Родители отвалили за это кучу денег.

– Скорее всего, ты прав, – подтвердила Ана. Хоакин молчал. – Тебя это напрягает? – отреагировала она.

– Не это. – Он опять провел пальцем по влажному стеклу. – Просто… другие родители получали деньги за то, что брали меня на воспитание, и все равно…

Ана посмотрела на него в упор.

– И какие эмоции это у тебя вызывает?

Хоакин пожал плечами. Ему расхотелось говорить о сестрах. Он пока не находил слов, чтобы описать свои чувства к ним, и знал, что Ана будет ждать, пока нужные слова придут.

– Я порвал с Бёрди, – неожиданно сообщил он. На предыдущем сеансе Хоакин умолчал об этом, потому что знакомство с Майей и Грейс было важнее, а еще потому, что просто не хотел. Появление в жизни двух новых сестер – отличный способ уйти от неприятной темы.

Ана изумленно заморгала, а удивить ее было нелегко. В последние полтора года Хоакин видел ее всегда спокойной и собранной, так что сейчас, можно сказать, одержал победу. Пиррову , правда.

– Ничего себе, – тихо проговорила она почти десять секунд спустя. За это время Хоакин успел засомневаться, стоило ли вообще заводить речь о Бёрди. – Расскажешь почему? – Ана справилась с удивлением, и на ее лице снова появилось профессионально-доброжелательное выражение. – Я думала, ты ее любишь.

– Люблю, – произнес Хоакин. – Поэтому и решил расстаться.

Ана склонила голову набок.

– Подобное я, скорее, ожидала бы услышать от того Хоакина, которого впервые увидела полтора года назад.

– Я не изменился, – сказал Хоакин. Он ненавидел, когда Ана пыталась отделить его прошлое от настоящего. Осознавал, что это невозможно, что он навсегда связан со своими прежними переживаниями, прежними семьями. Знал наверняка, поскольку много лет пытался стряхнуть эти путы. – Просто понял, что наши отношения – плохая идея, и все.

– Месяц назад ты говорил, что Бёрди как никто другой делает тебя счастливым.

Слишком хорошая у Аны память. Хоакина это порой раздражало.

– Так и есть. В смысле, так и было, – поправился он. – У нее… так много детских фотографий…

Ана откинулась на спинку дивана и взяла в руку бокал с лимонадом.

– А у тебя – нет.

Хоакин поерзал на сиденье. Когда уже принесут заказ? Он умирает с голода. Он всегда был голодным. Марк и Линда первое время подшучивали над его прожорливостью. Хоакин понял намек и почти перестал есть. Сообразив, что происходит, его опекуны пришли в ужас. Шутки на тему еды прекратились. Теперь специально для Хоакина в холодильнике всегда лежала лишняя упаковка хлеба.

– Хоакин, – негромко проговорила Ана, – если у тебя нет детских фотографий, это не значит, что у тебя нет прошлого.

– Знаю, – ответил он. – Или, думаете, не знаю? Мы с вами встречаемся здесь каждую неделю как раз из-за моего прошлого. Просто я не хочу такого для Бёрди.

Чуть помолчав, Ана произнесла:

– А для самого себя ты чего-нибудь хочешь?

– Это неважно. Она важнее.

– Вы оба важны, Хоакин. Ты когда-нибудь рассказывал Бёрди, как жил до того, как попал к Марку и Линде?

Хоакин закатил глаза.

– Ага, – едко фыркнул он. – Разве я мог не рассказать, как в двенадцать лет меня упекли в психушку? Девушки пищат от таких историй. А уж красивые тем более.

– Тогда что…

– Бёрди нужны реальные вещи, ясно? – перебил Хоакин. Иногда разговоры с Аной приводили его в отчаяние, особенно когда она отказывалась посмотреть на ситуацию с его точки зрения. В конце концов, если кто и знает Хоакина лучше всех, то это сам Хоакин. – То есть не вещи в буквальном смысле, а жизнь, настоящая жизнь. Я никогда не смогу дать ей то, чего она хочет.

– Это она так сказала? – парировала Ана. – Или ты?

Хоакин отвел глаза. Ответ знали оба.

– А как насчет сестер? – продолжала Ана. – Ты собираешься рассказать о себе Майе и Грейс?

– Нет. – Он произнес это со взрывным «т» и посмотрел в окно. Мимо проехал микроавтобус с подростками, из окошек торчали доски для серфинга. Хоакин не сомневался, что некоторые из этих ребят ходят в его школу. С одной стороны, он им завидовал, с другой – никогда не хотел стать кем-то из них.

– Думаешь, они тебя не поймут? – Вопрос Аны вернул его в закусочную, привлек внимание к официантке, которая уже расставляла блюда на столе.

– Конечно, не поймут! – воскликнул Хоакин, как только она удалилась. – Они живут идеальной жизнью в своих идеальных семьях. Что мне им рассказать? Что их старший брат, который ни капли на них не похож, шизик?

Ана приподняла бровь. Это слово она терпеть не могла.

– Извините, – буркнул Хоакин.

– Твоих сестер я не знаю, но могу тебя заверить, что жизнь у них вряд ли идеальная, – мягко сказала Ана. – Проблемы у вас, возможно, разные, но, сто процентов, им своего дерьма хватает. – Хоакин скрестил на груди руки. – Тебя задевает тот факт, что сестер удочерили, а тебя нет?

– Желать им плохой жизни только потому, что она не задалась у меня? Глупость какая. Они достойны хороших родителей. У них есть хорошие родители. – Помедлив, Хоакин добавил: – Грейс, старшая, хочет найти нашу биологическую мать.

– И как ты на это смотришь?

– Большое спасибо, только без меня. Майя сказала то же самое. Точнее, сказала так: «Она отдала Хоакина чужим людям». – Хоакин попытался воспроизвести мимику Майи, передать негодование, с которым она выплюнула эти слова, словно выругалась, как будто нет на свете худшего преступления, чем отказаться от своей семьи. – В этом мы Грейс не поддерживаем.

– Она сказала, зачем хочет найти мать?

Хоакин пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, обсуждает эту фигню со своим психологом.

Ана улыбнулась, Хоакин ответил тем же.

– Можем на минутку вернуться к Бёрди? – осторожно спросила Ана.

– Легко. В переносном смысле.

– Верно подметил. Ты по ней скучаешь?

Хоакин скучал по каждой ее черточке. По аромату ее кожи, по тому, как падали ему на руку ее волосы, когда она клала голову на его плечо. Хоакину не хватало ее смеха и яростного выплеска эмоций, когда она слышала что-то, с чем не была согласна.

– Немного. Иногда.

Он тосковал по Бёрди каждую минуту.

– И все же как насчет сестер? – спросила Ана. – Возьмешь и оттолкнешь их, едва узнав? Убежишь прочь, как убежал от Бёрди, потому что решил, что недостаточно хорош для них и вообще для кого бы то ни было?

Хоакин, жевавший ломтик жареной картошки, не ответил. Остывшая жареная картошка – ужасная гадость, но ломтики в его порции были горячими и хрустящими. Он сунул в рот еще один.

– Так вот, у меня для тебя новость: семью отринуть нельзя. Ты всегда будешь с ней связан.

Пальцем, мокрым от влаги запотевшего стакана, Хоакин вывел на столе какой-то узор.

– В самом деле? Расскажите это моей матери.

– Хоакин, – в голосе Аны сквозила нежность, – ты заслуживаешь того, чтобы в твоей жизни были родные люди. И Марк с Линдой тоже. Ты должен простить себя за все, что случилось.

– Не могу, – вырвалось у Хоакина. – Я не могу себя простить, потому что не представляю, каким был, когда все это происходило. Знать не знаю этого типа. Этого гребаного идиота, который все испортил.

Ана посмотрела на него с легкой печалью в глазах. Разумеется, она знала правду. Читала выписку из его больничной карты, полицейские протоколы, заявление от приемных родителей Хоакина, Бьюкененов.

– Я просто пытаюсь делать вид, что этого не было, – помолчав, сказал он.

– Вот как? И что, помогает? – поинтересовалась Ана.

– Ни черта. – Хоакин невольно усмехнулся. – Но, по крайней мере, в этом случае не страдает никто, кроме меня.

– Уверен?

Хоакин посмотрел в окно и ничего не ответил.

Мать Адама, надо отдать ей должное, решила не выдвигать обвинений против Грейс. Любое проявление насилия в школе наказывалось крайне жестко, однако политика в отношении травли учеников была столь же суровой, и поскольку зачинщиком инцидента считался Адам, формально вину за случившееся возложили на него. (Кроме того, будучи матерью-одиночкой, мама Адама очень расстроилась, узнав, что ее сын изводил Грейс записью детского плача. После ее приезда в школу из-за двери кабинета директора некоторое время доносились гневные крики. Слышала ли их Грейс, неизвестно; мама приехала и забрала ее домой.)

Разумеется, администрация школы и от Грейс была не в восторге, но когда мама разговаривала с директором по телефону, Грейс из-за двери своей комнаты разобрала слова «гормоны» и «ребенок», которые, очевидно, наводили на школьное руководство непреодолимый ужас. Вдобавок Грейс наверняка знала, что стала первой забеременевшей ученицей за всю историю учебного заведения и что статистика подростковой беременности изрядно подпортит рейтинг школы.

В итоге стороны сошлись на том, что до конца учебного года Грейс будет находиться на домашнем обучении, а осенью вернется в выпускной класс. По правде говоря, для нее это решение выглядело не столько компромиссом, сколько подарком. Грейс вполне устроило бы, если бы ей и вовсе не пришлось возвращаться в эти стены. В глубине души она почти надеялась, что родители отошлют ее в одну из тех школ-интернатов на Восточном побережье, что всегда показывают в фильмах. Там она распрощается с собой прежней, простит себя за все промахи, начнет с чистого листа и станет новым человеком. Только от прошлого все равно убежать нельзя, как нельзя попрощаться с Персик. Грейс знала, что никогда не забудет Персик.

В субботу утром, около одиннадцати, мама позвала ее вниз. Грейс была почти уверена, что привычка дочери целыми днями валяться под одеялом и без перерыва пялиться в телевизор наконец вывела маму из терпения. Накануне она заставила Грейс сменить постельное белье, вымести из-под кровати мусор и «открыть уже наконец окно, а то воняет, как в хоббичьей норе». (Мама защитила диссертацию по произведениям Толкина, поэтому сравнение с «хоббичьей норой» звучало в доме часто. Грейс и ее отец с этим давно смирились.)

– Держи, – сказала мама, когда Грейс спустилась. – Это нужно вернуть. – Она протянула дочери бумажный пакет из «Уноси скорей», магазина кухонной утвари.

Грейс убрала руку с перил и едва не споткнулась на последней ступеньке.

– Что это? – спросила она, заглядывая в пакет.

– То, что нужно вернуть.

Пропустив фразу мимо ушей, Грейс пошарила внутри.

– Что это за штуки?

– Не слишком много вопросов?

Грейс снова притворилась, что не слышит. В пакете обнаружилась крохотная керамическая яичница-глазунья на такой же крохотной керамической сковородке.

– Это… Солонка и перечница! – Грейс покрутила яичницу в руке. – Не могу понять, симпатичные они или уродливые.

– Покупка от бессонницы, – констатировала мама. Мучаясь бессонницей, она часто покупала всякую ерунду в интернете глухой ночью. В большинстве случаев, разглядев свои приобретения при свете дня, холодном и беспощадном, она отправляла их назад в магазин сразу же после доставки. (Грейс подозревала, что и все книги Толкина мама одолела тоже по причине бессонницы.)

– Нет, все-таки уродливые, – определилась Грейс. – Папа скажет, страхолюдство.

– Уже сказал! – крикнул папа с кухни.

Мама выразительно подняла бровь, дескать, видишь, с чем приходится иметь дело?

– Просто верни покупку, ладно? – отрезала она, вручая Грейс двадцатидолларовую купюру. – Побалуешь себя большим вкусным кофе, замороженным йогуртом или еще чем-нибудь.

К счастью, Грейс легко велась на подкуп. Она взяла пакет. И деньги. И ключи от машины.

Уже въехав на парковку торгового центра, она вдруг поняла, что совершила ужасную ошибку, в сравнении с которой покупка солонки и перечницы – пустяки. Сегодня суббота, неучебный день. Автомобилей на стоянке было немного; машин со школьной парковки Грейс не заметила, но от этого тугой узел, в который скрутило ее внутренности, не ослаб. В последнюю свою встречу с одноклассниками Грейс врезала одному из них по морде, и сейчас ей не очень хотелось повторять тот опыт. Если мама нарочно все подстроила, чтобы заставить дочку выползти на улицу, Грейс ее убьет.

Надев темные очки, она прошмыгнула через парковочную площадку и, дабы не идти мимо затейливых фонтанов с аттракционами-«поливалками» для малышни, скользнула в торговый центр через вход, расположенный с торца. Грейс просто не смогла бы смотреть на плещущуюся в фонтанах и восторженно визжащую детвору, без того чтобы не вспомнить о Персик, не попытаться представить, как бы она выглядела в этом возрасте. Стоило Грейс увидеть на телеэкране младенца, и она тут же переключала канал. Казалось, в ее сердце раз за разом вонзается кинжал необъятной любви, и, независимо от источника боли, справиться с ней Грейс не в силах.

В «Уноси скорей» покупателей почти не было (видимо, субботним утром выбор кухонных принадлежностей не относился к самым популярным занятиям). На кассе Грейс встала за женщиной, которая расплачивалась чеком – чеком! Она бы не удивилась, если бы снаружи ту дожидалась телега, запряженная осликом. Как раз в тот момент, когда подошла очередь Грейс, в магазин вошли две девушки. Их имен она не помнила, но лица узнала: обе учились в ее школе. Несмотря на то что они не сделали ей ничего плохого, Грейс вдруг захотелось нырнуть в кроличью нору, подобно Алисе, провалиться сквозь землю и исчезнуть в Стране чудес, прежде чем кто-нибудь ее увидит. Сердце замерло и гулко ухнуло, как стартовый пистолет перед соревнованиями, потом еще и еще, приказывая ей спасаться бегством.

Побежать она не побежала, но вышла из очереди и с нелепой поспешностью направилась в глубь магазина, к отделу уцененных товаров, рядом с которым иногда проводились мастер-классы по кулинарии. Здесь было совсем пусто и прохладно. Встав под вентилятор, Грейс попыталась перевести дух.

Господи, до чего глупо. Они ее даже не знают, а если и знают, какая разница? Она ведь не устроила вооруженное ограбление, так? Умом Грейс все это понимала, но бестолковое сердце соображало медленнее, чем мозг.

– Могу ли я вам чем-то… Ох. Привет.

Грейс обернулась, приготовившись сказать продавцу-консультанту, что в помощи она не нуждается, просто смотрит, – брякнуть что угодно, лишь бы отвязаться от него, и только тогда сообразила, что перед ней стоит Рейф, паренек из того жуткого, пропахшего формалином туалета. Ну конечно, ты, подумала она, кто же еще.

– Привет, – выпалила она. – А я тут… В общем… пришла оформить возврат.

– Отлично, – сказал он, не двинувшись с места. Форменный зеленый фартук подчеркивал глубокий карий цвет глаз Рейфа, а может, виновато было освещение. Или отблески от стеклянной витрины с посудой «Тефлон». Да, наверное, дело в витрине.

– Ага, – кивнула Грейс. Суперумное замечание. Самая интеллектуальная беседа за всю ее жизнь. – Ты, гм, здесь работаешь? – Срочно выдайте ей золотую медаль за лучшее интервью!

– Нет, просто люблю носить фартуки, – ответил Рейф так серьезно, что Грейс растерянно заморгала. Может, она нечаянно завела разговор с психом, помешанным на выпечке? Рейф улыбнулся. – Шутка! Извини, окружающие не понимают моего юмора. Да, я здесь работаю. Но фартук мне на самом деле нравится. Только никому не говори.

Грейс кивнула, прикидывая, как бы поскорее развязаться и с этим типом, и с поручением.

– Вижу, он с карманами, – любезно сказала она. – Это всегда удобно.

– Точно. – Рейф сунул руку в передний накладной карман и слегка оттянул его. – Тайник для всех моих секретов. Прости, я опять пытаюсь шутить. Ну, если ты не поняла.

Его манеру общения Грейс оценила бы как нечто среднее между раздражающей и обаятельной. Нравится он ей или просто вызывает жалость? Трудно сказать.

– На этот раз поняла, – проговорила она.

– Так, значит, ты хочешь оформить возврат? – уточнил он.

Ладно, Грейс готова признать: нелегко поддерживать разговор с девчонкой, которую в прошлый раз видел плачущей на полу в туалете после того, как она врезала по носу другому парню, да еще когда в этом туалете стоит жуткая вонь, потому что в кабинете за стенкой дохлых зверюшек кромсают на куски во имя науки.

– Да. – Грейс показала пакет. – Мама попросила. Она страдает бессонницей и по ночам часто покупает что-нибудь через интернет, а потом возвращает все назад.

– А-а. Ну, с этим я могу помочь. Я про возврат, не про бессонницу.

Грейс обернулась.

– А нельзя ли сделать это прямо здесь?

Рейф посмотрел в том же направлении, затем снова перевел взгляд на нее.

– В торговом зале крутится какой-то гнусный покупатель? Или от кого-то плохо пахнет?

– Нет, там… знакомые из школы.

– Ясно. Видишь их физиономии пять дней подряд, а они продолжают лезть тебе на глаза даже в субботу.

– Типа того, – кивнула Грейс, хотя улыбка Рейфа заставила ее предположить, что ему, возможно, известна настоящая причина.

– Рад встрече, – сказал он, ведя ее к дальней кассе. – И уже не в облаке формалина.

– Я тебя предупреждала, ты не слушал.

– Да, ощущения были своеобразные. – Не глядя на Грейс, он взял у нее пакет. – Что это?

– Солонка и перечница. Говорю же, мама не спит. Бессонница в три часа ночи заставляет делать странный выбор.

– Не могу решить, симпатичные они или уродливые.

– Вот-вот, и я тоже сомневалась! – воскликнула Грейс. – Папа сказал, что это страхолюдство, так что…

В заднем кармане завибрировал мобильный, но она не ответила.

– Ита-а-ак, – протянул Рейф, войдя в компьютерную программу, – кого еще ты поколотила за это время? Тебе ведь необходимо поддерживать форму. Ниндзя тренируется постоянно.

– Я не ниндзя.

Пальцы Рейфа забегали по клавиатуре.

– Откуда ты знаешь?

– Разве для этого не нужно… подтверждение? Какой-нибудь сертификат или удостоверение?

– Понятия не имею. Вечно не успеваю у них спросить.

Грейс невольно улыбнулась.

– Никого я больше не поколотила. Это была разовая акция.

– И родители посадили тебя под домашний арест до скончания веков?

– Нет, – покачала головой Грейс, наблюдая, как Рейф пробил квитанцию на возврат, а потом ловко подбросил керамическую яичницу на сковородке, будто жарил ее по-настоящему. – В последнее время родители ходят вокруг меня на цыпочках.

– Правда? – Он оторвал взгляд от экрана. – Почему? Опасаются, что ты и им зарядишь?

– Тебе ничего не рассказывали? – наконец отважилась спросить Грейс. – Серьезно? – Телефон в кармане снова зажужжал, и она снова не ответила.

– О чем? – Рейф протянул ей квитанцию. – Все, деньги вернулись на счет твоей мамы.

– Погоди, погоди, ты на самом деле не знаешь, из-за чего я стукнула того урода?..

– Видишь ли, это одна из тех противных ситуаций, с которыми сталкивается в школе новичок. Нет друзей, которые посвятили бы во все грязные сплетни.

У Грейс упало сердце. Неудивительно, что Рейф так охотно с ней общается – просто ничего не знает.

– Считай, тебе повезло.

– Есть идея получше. У меня сейчас как раз перерыв. Может, возьмем замороженный йогурт или еще что-нибудь, и ты выложишь все, что мне положено знать? Выступишь в роли моего личного TMZ?[11]

Грейс не ела замороженный йогурт с начала беременности. Одна мысль о сладком ягодном вкусе вызвала у нее тошноту, но сейчас самым ужасным было не это. Угощаться замороженным йогуртом в компании с кем-то – совсем другая история. Вот это звучит ужасно.

– Послушай, я должна тебе кое-что сказать. – Она посмотрела на Рейфа в упор. В последнее время Грейс не могла заставить себя смотреть людям в глаза: голова как будто наливалась тяжестью и, чтобы сохранить равновесие, взгляд приходилось опускать или отводить в сторону.

– Так. Эта фраза обычно ничего хорошего не предвещает.

– В общем… Я сейчас не готова спать с кем-то или просто встречаться, понимаешь? Я этого не хочу.

– Стоп-стоп-стоп! – Вскинув ладони, Рейф беспомощно огляделся, словно Грейс нацелила на него дуло пистолета и потребовала всю выручку из кассы. – Кто говорит про «спать» или «встречаться»? Я сказал, йогурт. Эти слова даже не рифмуются! – Он снова заставил Грейс улыбнуться. Макс тоже это умел. Когда-то. – Я люблю замороженный йогурт и просто подумал, может, ты тоже его любишь, – продолжал Рейф. – В любом случае, перерыв у меня всего пятнадцать минут, так что свидание вышло бы дешевеньким. И вообще, не рекомендую со мной встречаться, я в этом полный лох.

– Ты такой странный, – помолчав, заметила Грейс.

– Мои братья и сестры давно выросли, – пожал плечами Рейф, – так что меня можно назвать единственным ребенком в семье. Я часто разговариваю сам с собой.

– Меня тоже можно, – сказала Грейс и вдруг осознала, что называть ее так уже неправильно. – Ну, почти. Длинная история.

Рейф вздернул бровь, но расспрашивать не стал.

– Замороженный йогурт?

– Ладно, – согласилась Грейс, – только я плачу за себя сама.

– А то! Я работаю в магазине посуды – думаешь, много мне платят?

Папа съехал в воскресенье утром.

До этого он говорил, что какое-то время поживет с ними, что они с мамой еще находятся в начальной фазе «планирования раздела». Как по Майе, это скорее походило на план по межеванию земельного участка, нежели на развод.

А потом отец нашел жилье в десяти минутах от прежнего дома с привлекательной арендной платой, заключил договор, пришел домой с охапкой мятых картонных коробок под мышкой и, не говоря ни слова, скрылся наверху.

Узнав о том, что в квартире всего две спальни, Майя поняла: надеяться на отдельные комнаты для нее и Лорен нет смысла.

– А собак у вас держать можно? – спросила она.

Майя стояла, прислонившись к дверному косяку, отец укладывал в коробку книги. Ей всегда хотелось завести щенка, но мама говорила, что собаки пускают слюни, блюют и писают на ковер. «Лорен тоже, но ты же держишь ее в доме», – неоднократно замечала Майя, однако шутка давно потеряла актуальность, да и просьбы прекратились.

– Увы, домашние животные запрещены, – ответил папа. – Хочешь, заведем золотую рыбку?

– Золотые рыбки у нас как-то не приживаются, – сказала Майя, глядя, как он встал на цыпочки, чтобы дотянуться до книг на верхней полке. В детстве она считала папу самым высоким человеком на земле, а в последнее время, просыпаясь по ночам, радовалась, что, по крайней мере, в доме есть мужчина, который защитит их всех от любого зверя, грабителя или монстра.

Видеть отца сейчас таким низеньким, с трудом дотягивающимся до книг на полке, было непривычно. Внезапно Майя ощутила вспышку ненависти: зачем он уходит так скоро, так поспешно, словно хочет побыстрее от них отделаться?

Интересно, знает ли папа про бутылку тепловатого совиньон блан, спрятанную в комоде? Если сказать ему, он все равно съедет? А ее и Лорен заберет с собой? А кто тогда будет присматривать за мамой?

В день его переезда Майя собиралась на встречу с Грейс и Хоакином – они условились, что будут видеться по воскресеньям. Майя невольно задавалась вопросом, сколько пройдет времени, прежде чем кто-то из них нарушит уговор, найдет себе более интересное занятие, более интересную компанию, прежде чем померкнет новизна обретения родных и все трое расстанутся так же легко, как сошлись.

Первую ставку Майя делала на Грейс. Вечно она какая-то дерганая. Типичный пример единственного ребенка в семье. Привыкла, что все достается ей одной, делиться не хочет. В следующую минуту Майя устыдилась своих мыслей: Грейс не сделала ей ничего плохого!

Складывалось странное ощущение, что вокруг всех, кого она любит, начинает закручиваться тугая черная воронка. Да, Лорен всегда действовала Майе на нервы, но сейчас к обычной досаде примешивалась злость – острая, как ребро конверта, которое все глубже врезается в палец, когда вскрываешь письмо. Мама? Теперь, глядя на нее, Майя не могла не думать о батарее бутылок со спиртным, рассованных по всему дому, и их содержимом, которое неумолимо сокращалось. Папа… Он проявил себя слабаком, просто сбежав и заставив дочерей разгребать последствия.

Но Клер, Клер – хуже всех. Майя любила ее всем сердцем, любила так, точно каждая клеточка тела Клер была частицей пазла, собрать который способна она одна, но в душу постепенно закрадывалось чувство, что эти детальки легко смешать, ударить кулаком по готовой картине и разрушить ее, расшвырять и потом смотреть на осколки, вспоминая ту Клер, какой она была рядом с Майей.

Прежде Майя и не подозревала, сколько мощи кроется в любви. Поначалу она видела в любви источник силы и только теперь осознала, что в плохих руках и в плохой день этой мощи хватит, чтобы уничтожить ту самую основу, которая ее породила. Майе хотелось сказать Клер: «Беги, беги, пока не поздно», однако она молчала и чувствовала, как темный ползучий стебель обвивается вокруг ног, стягивает щиколотки и держит на одном месте, а все остальные отдаляются от нее быстрее и быстрее.

– Как поживают Майя и Грейс? – полюбопытствовал Марк с водительского сиденья. В поездках по скоростным шоссе Линда при всякой возможности передавала руль мужу: трасса заставляла ее нервничать. По мнению же Хоакина, когда на трассе машину вела Линда, в салоне нервничали все.

– Нормально, – сказал он, потом прибавил: – Родители Майи разводятся. – Знал, что ответ «нормально» Марка и Линду не удовлетворит. Они, как всегда, ждут подробностей.

– Едва ли это нормально, – заметила Линда, развернувшись на сто восемьдесят градусов. Как у нее это получается? Если Хоакин садился в автомобиле против хода движения, его сразу начинало тошнить.

– Не то чтобы нормально нормально, – пояснил он. – Я имел в виду, что руки-ноги у них целы, вот и все.

– У твоего понятия «нормально» весьма низкая планка, – засмеялся Марк, перестраиваясь на другую полосу.

– А Грейс побила одноклассника, – сообщил Хоакин.

– Ты точно не хочешь сменить оценку? – поинтересовалась Линда, а Марк в то же время переспросил:

– Грейс побила одноклассника? Да она как котенок.

Хоакин не понял, что это означает, но уточнять не стал. Порой Марку на ум приходили странные, замысловатые вещи.

– Кажется, кто-то в школе плохо отозвался о ее семье, вот она и отлупила обидчика.

Вечером, сидя в комнате, Хоакин пожалел о своих словах. Не о том, что говорил про Грейс, а о советах сестрам насчет правильной постановки кулака. Теперь Марк и Линда могут счесть его агрессивным, а то и задуматься, с какой стати он вообще умеет размахивать кулаками.

На самом деле Хоакину еще не приходилось драться. Но в десятилетнем возрасте он жил в семье – помимо него, там были две сводные сестры, тоже приемные, и старшая родная дочь, – где мама работала помощницей директора фирмы в Лонг-Бич, а отец занимался боксом на любительском уровне. Хоакин поначалу опасался возможных последствий жизни рядом с боксером, однако приемный папа на поверку оказался очень добродушным человеком. Он даже показывал, как нужно отрабатывать удары на груше, что висела в гараже, слишком захламленном для того, чтобы держать там машину.

«Смотри, вот так, – однажды сказал он Хоакину, аккуратно подогнув его большой палец и превратив детскую ручку в безупречный твердый кулак. – Теперь бей по груше. Бей со всей силы».

Хоакин ударил. Сильно. Он понял, что отцу просто доставляет удовольствие возиться с мальчишкой (девочки определенно не желали по чему-то там молотить в пыльном гараже). Дом тоже был прекрасный, один из лучших среди всех, где довелось побывать Хоакину, но потом какой-то социальный инспектор рассчитал, что на квадратный метр жилья приходится слишком много детей, и, поскольку Хоакина взяли позже остальных, сработало правило: кто последним пришел, тот выбывает первым. После этого он и попал к Бьюкененам.

За свои семнадцать лет Хоакин усвоил многое. Постоянные переезды из семьи в семью научили его приспосабливаться к обстановке, менять цвет кожи, подобно хамелеону, чтобы сливаться с окружением. Он верил, что, если говорить правильные фразы и совершать правильные поступки, никто не заподозрит в нем приемыша. Все – соседи, учителя и ученики в школе, доставщик бакалейных товаров – будут думать, что для родителей он обычный биологический ребенок, кровь от крови, дитя, которое нельзя отдать, заменить или выставить за дверь.

В той семье его научили боксировать. В другой, где отец был шеф-кондитером модного ресторана в Лос-Анджелесе, он узнал, как печь хлеб и восхитительное печенье с шоколадной крошкой. Третья мама обучила его каллиграфии, а один из старших сводных братьев разбирался в раннем панке и частенько протягивал ему диски со словами: «Держи. Такого ты точно еще не слышал». Внимание было Хоакину приятно, в отличие от музыки. Она его раздражала.

Он ничего не имел против адаптации. Перескакиваешь с одного камешка на другой, по пути овладеваешь профессиональными секретами, поднимаешь свой уровень – прокачиваешь навыки перед финальным боем. Хоакин подмечал, молятся ли в этой семье перед едой, стелют ли на колени салфетки, кладут ли на стол локти, а потом старательно все копировал.

Зато когда окружающие считали, что он чего-то не знает, Хоакин по-настоящему расстраивался. Он до сих пор помнит ту опекуншу, немолодую женщину, от которой стойко и приторно-сладко пахло розами, будто кто-то растер в порошок розовые лепестки и обсыпал ими ее одежду. Как только Хоакин переступил порог ее дома, она присела перед ним на корточки, улыбнулась пожелтелыми зубами и спросила: «Солнышко, ты ведь знаешь, что такое чай со льдом?»

Он сразу понял: она спросила об этом, потому что он похож на мексиканца. Узнал Хоакин и эту нарочито медленную речь – на случай, если он не владеет английским (можно подумать, если растягивать слова, тебя сразу поймут!), и скрытое за вопросом убеждение, что он незнаком с такой обыденной вещью, как чертов чай со льдом. Когда Хоакин кивнул и сказал «да», женщина чуть ли не обиделась, как если бы рассчитывала первой водрузить флаг на горе Хоакин, а ее опередили. С того дня он возненавидел чай со льдом.

После встречи с Майей и Хоакином Грейс еще долго не находила себе места. Бессонница и избыток кофеина привели ее на грань нервного срыва. Ей постоянно грезилась Персик: малышка в матросском костюмчике уплывала вдаль на лодочке и призывно плакала – так же, как в день своего рождения, – а Грейс, как ни старалась, не могла добраться до нее, не могла взять на руки и прижать к груди.

Хватая воздух, она просыпалась и обнаруживала, что тянется к дочке, а в ушах стоит надрывный детский плач.

Грейс понимала, из-за чего все это. Она ошиблась с выбором родителей для Персик; Дэниэл и Каталина не сумеют сохранить семью, разведутся, как Майины папа и мама. Грейс до сих пор ругала себя за то, что спросила у сестры, не отменяет ли развод удочерения. Надо же было сморозить такую глупость! С другой стороны, вопрос вырвался у нее сам собой. Не та семья, не тот дом – осознание этого повергало Грейс в ужас всякий раз, как она оставалась наедине с собой и своими мыслями. Ты поступила неправильно, упрекал ее внутренний голос, и Грейс начинало трясти. От тебя требовалось только одно: быть мамой Персик, но ты подвела, ты все безнадежно испортила.

До появления Персик она не особо задумывалась о своей биологической матери, но теперь мысли об этой незнакомой женщине прочно засели в голове. Вспоминала ли она хоть когда-нибудь о Грейс, Майе или Хоакине? Наверняка вспоминала. Пускай брат и сестра считают иначе, но Грейс знает об этом побольше них. Она это пережила, а Хоакину с Майей просто не понять силы той связи, которую она чувствует.

Жаль, нельзя спросить у мамы или даже папы. Они давно договорились: если Грейс хочет о чем-то узнать, ей стоит лишь спросить. Правда, в таком случае весь груз ответственности ложится на нее. Есть ведь вопросы, которые она даже не понимает, как задать… И вообще, если бы они хотели, то сами о многом бы ей рассказали. Почему она обязательно должна спрашивать? В конце концов, разве они не родители, разве она не ребенок? Теперь, однако, она в некотором смысле тоже мать. И пока не представляла, как разграничивать эти две плоскости.

Сейчас Грейс четко сознавала лишь, что, сидя дома с родителями, постепенно начинает сходить с ума. Конечно, мама и папа стараются находить ей занятия, не дать ощутить оторванность от подруг, которые совсем перестали звонить. (Грейс подозревала, что им просто нечего сказать, да и сама, признаться, не представляла, что должна отвечать.) Но при всем том они – ее родители. Скучные взрослые, да еще оба работают. По утрам, оставаясь одна, Грейс смотрела телевизионные ток-шоу, а учебник истории так и лежал перед ней нераскрытым. Больше всего она любила судебные шоу. Проблемы людей на экране всегда казались гораздо более серьезными, чем ее собственные, но при этом и легче решаемыми.

Вернувшись с работы, родители старались, чтобы она не скучала. «Идем со мной на йогу», – как-то раз предложила мама, но Грейс лишь отвернулась к стене и натянула на голову одеяло. «Хочешь, научу играть в гольф?» – в другой день спросил папа, и она даже не ответила – до того нелепо прозвучал вопрос. (Правда, потом он заставил ее вместе с ним мыть машины, и она слегка пожалела, что не согласилась на уроки гольфа.)

Одной из причин, вынудивших Грейс отдать Персик на удочерение, было нежелание застопориваться в жизни. («Ты еще такая юная», – умоляюще повторяли родители), но никто не предупредил ее, что жизнь все равно остановится, застынет, как в янтаре, во временном отрезке беременности и рождения Персик, а весь остальной мир продолжит меняться.

Не то чтобы она собиралась бросить Клер. Просто… так вышло.

Майя никак не могла простить, что та не ответила на эсэмэску об уходе папы. Понимала: глупо, конечно, злиться, и все же злость давила на нее, как тесный пиджак, который не скинуть. Ко всему прочему Клер никак не могла уразуметь причину ее бешенства.

– Я же объяснила, – сказала Клер на следующий день на большой перемене. Сегодня Майя не валялась на траве, положив голову на колени Клер, а сидела напротив подруги, и коробки с ланчем разделяли их, будто барьер, сооруженный из хлебных крошек и апельсиновых корок. – Мы ушли в турпоход, телефон я с собой не взяла и…

– Как можно не взять телефон? – возмутилась Майя. – Я, например, со своим вообще не расстаюсь! А твой куда подевался?

– Ладно, допустим, он был при мне. – Клер слегка выпрямилась. – Представь: я в семейном турпоходе, сигнала практически нет, а ты пишешь, что папа от вас съехал. Что прикажешь мне делать?

В мозгу у Майи как будто взорвалось солнце.

– Даже не знаю, – проговорила она, понимая, что капризными интонациями сильно напоминает собственную сестру. – Может, написать мне что-нибудь в ответ? Это так, в порядке мозгового штурма.

– И что дальше? Поговорить я с тобой не могла, приехать тоже. Майя, твой отец не умер, а просто переехал на соседнюю улицу!

Майя потянулась за рюкзаком.

– Нет, погоди. О боже. – Клер схватила ее за запястье. – Прости, я не хотела.

– Еще как хотела, – бросила Майя, но все же притормозила. Рюкзак повис в руке.

– Я только хотела сказать… – Клер устало выдохнула, потом набрала полную грудь воздуха. – Слушай, моего папы вообще со мной нет. По крайней мере, твой отец рядом. Ты можешь видеться с ним хоть каждый день. Если ты напишешь ему прямо сейчас, то, скорее всего, он тебе ответит уже через полминуты.

Клер права, как ни крути. Скорость, с какой папа реагировал на ее эсэмэски, Майе льстила, хотя и немного смущала. (Правда, когда он открыл для себя эмодзи, ситуация изрядно усложнилась.) По большому счету Майе грех жаловаться – у некоторых подростков все намного хуже. Взять хотя бы Хоакина – у него вообще родителей нет! Однако все эти доводы ее не утешали.

– Ты просто еще не привыкла к новым обстоятельствам, – продолжала Клер, удерживая ее запястье. – И да, мне жаль, что в тот день я оказалась от тебя далеко. Будь я в городе, я бы примчалась к тебе в мгновение ока, честное слово. Ты меня слышишь? Слышишь? – повторила она, видя, что Майя не отвечает. – Ненавижу, когда мы ссоримся. Мириться нравится мне куда больше. Это гораздо приятнее.

Уголки Майиных губ приподнялись.

– Гораздо приятнее, – согласилась она. – Но я еще злюсь.

Клер потянула ее обратно в траву. Майя опустилась на колени, рюкзак тяжело бухнулся на землю.

– Хочешь, устроим публичное примирение? – Клер улыбнулась ей в губы. – Говорят, это чертовски сексуально.

Майя улыбнулась, и ее зубы стукнулись о зубы Клер.

– Нет ничего сексуальнее, чем прилюдно мириться на площадке за спортзалом, – пробормотала она, закидывая руки на шею подруге.

– Проверим? – усмехнулась Клер, и они повалились в траву.

Он уже привык время от времени получать эсэмэски от Грейс. «Привет, как прошел день?» – писала она иногда после школы, или вот «Ты уже видел новый фильм?» на тех выходных. Делала она это из искреннего интереса или просто ставила «галочки», реализуя минимальный уровень общения, Хоакин не знал, однако ему в любом случае было приятно. Как правило, он ограничивался шаблонными ответами вроде «спасибо, хорошо. а у тебя?» или «нет, еще не видел». А что еще написать? Грейс все равно для него почти незнакомка. Родная она ему по крови или нет, а встречались они с другой их сестрой, тоже незнакомкой, всего дважды. Не самая теплая и пушистая ситуация. (Эту фразу постоянно повторяла одна из его сводных младших сестер, и Хоакину она запомнилась, хотя звучала по-идиотски.)

В воскресенье все изменилось. А началось – с чего же еще? – с эсэмэски от Грейс. Хоакин перекатился в кровати на спину, потер глаза, прогоняя остатки сна.

Послушай, – так начиналось сообщение, и Хоакин сразу понял, что оно отличается от всех предыдущих. – Мы договаривались встретиться сегодня в кофейне, но не мог бы ты приехать к Майе?

Странно.

Хоакин с минуту думал, потом перевернулся на бок и прищурил один глаз, чтобы лучше видеть экран.

– написал он.

Еще минуту-другую он провел в постели, затем встал и вышел на лестничную площадку.

– Линда?

– А?

– Можно мне взять машину?

Линда подошла к нему.

– Мы с Марком хотели поехать в магазин, пока ты будешь с сестрами…

– Грейс только что прислала мне сообщение. – Хоакин продемонстрировал экран телефона. – Хочет, чтобы я приехал к Майе домой. – Помолчав, он прибавил: – Кажется, там что-то стряслось.

– Вот здесь, – произнес Рейф достаточно громко, чтобы слышали другие сотрудники магазина, – представлен наш лучший ассортимент пласторезок-куборезок. Они нарезают овощи пластинками и кубиками, просто название не самое удачное. А вон там… Они ушли?

Грейс заглянула за угол.

– Эм-м-м… да. Противник не обнаружен.

– Уфф. – Рейф облегченно ссутулился. – Изображать работу гораздо труднее, чем работать на самом деле.

– Забавно. – Грейс потрогала одну из прихваток для горячего в форме цыпленка. – Симпатичная штучка.

– На чей-то вкус – да, – отозвался Рейф, снимая через голову лямку фартука. – Кстати, спасибо, что заглянула ко мне после работы.

– Спасибо, что написал, – сказала Грейс. – Приятно, когда есть повод сдуть пыль с телефона.

– Да ладно, не прибедняйся. Я в курсе, что мама постоянно пишет тебе, – подмигнул Рейф. Он был одним из немногих знакомых Грейс, кто по-настоящему умел подмигивать, а не выдавать нечто, больше похожее на дурацкое моргание, и это ей в нем нравилось. – Где будем есть? Опять в той темной кабинке в соседней закусочной?

Грейс кивнула. Разумеется, стыдилась она не Рейфа, а только саму себя.

– Что ж, отлично, потому что в полумраке залежалые сэндвичи кажутся гораздо вкуснее. – Рейф сложил фартук и жестом указал на дверь с табличкой «Вход только для персонала». – Сейчас отмечусь, и мы свободны. – Он многозначительно поиграл бровями, и Грейс в ответ шутливо пихнула его в плечо. – Люблю, когда в женщине есть капелька жестокости, – бросил Рейф, проворно шмыгнув за дверь прежде, чем Грейс успела стукнуть его как следует.

– Короче, выяснилось, что Майина мама – алкоголичка, – по пути сообщила Грейс. Она держалась поближе к стене, чтобы Рейф прикрывал ее с другой стороны от случайных взглядов.

– Ничего себе. Майя сама тебе об этом рассказала?

– Ее мама упала и разбила голову, поэтому Майя позвонила мне. Я рассказала родителям, и дело кончилось больницей. – Грейс до сих пор видела перед собой бледное лицо и расширенные от ужаса глаза Майи, которая не отпускала руку Лорен даже после приезда семьи Грейс. – На следующий день ее маму положили в реабилитационную клинику. В общем, жуть.

– Да уж, – согласился Рейф. – Так, дай угадаю. Теперь ты боишься, что родители Персик разведутся и станут алкоголиками?

Он сказал это не всерьез, так что Грейс не задумываясь толкнула его бедром.

– Ничего подобного, – с укором проговорила она. Вспомнила письмо и фотографию Персик. – На прошлой неделе я получила от них весточку. Персик – в очень хорошей семье.

Рейф удивленно изогнул бровь. Таких выразительных бровей Грейс больше ни у кого не встречала. Если, конечно, это не нервный тик, подумала она.

– Правда? Что-то вроде благодарственного письма?

– Ну да, типа того. Написали, как ценят мой дар и как сильно любят Персик. А еще приложили фото: Персик в матросском костюмчике.

– Они молодцы, что сделали это.

– Ага. Пообещали, что в течение всего первого года будут присылать мне письма и фотографии. – Грейс словно бы со стороны уловила нарочитую бесстрастность своей речи. – И тогда я задумалась о том, чтобы найти свою маму. Нашу маму.

– Майя и Хоакин тоже этого хотят?

– О боже, нет. Говорят, если она нас бросила, с какой стати ее искать? Хоакин – тот вообще против. Столько лет по приемным семьям, понятное дело.

Рейф как будто прирос к полу.

– Так тебе и заявили? – от удивления он разинул рот. – При том, что знают о Персик?

Грейс пожалела, что вообще заговорила об этом.

– Ну… они пока не знают. Я им еще не говорила. И вряд ли скажу.

Рейф зажмурился, прикрыл лицо ладонью и застонал.

– Ладно, – вздохнул он, открывая глаза, потом взял Грейс за руку и развернул в противоположную сторону. – Сэндвичи отменяются, – заявил он. – Для такого разговора нужна жареная картошка.

– Все не так плохо, – нерешительно сказала Грейс, однако не сопротивлялась, когда он повел ее мимо фонтана.

– Все еще хуже. Поверь мне на слово.

Майя мучительно подбирала слово, которым можно было бы описать то чувство, когда папа вернулся домой на время маминого пребывания в клинике. Как она ни старалась, на ум приходило только одно: странно.

Странно видеть, как папа готовит завтрак. Склизкие яйца на сковороде вызывали опаску, однако и Майя, и Лорен их как-то съели. Поскольку сочинять ужин сил ни у кого не было, на кофейном столике появились коробки с пиццей. Развалившись на диване, отец и дочери грызли хрустящую корочку и в который раз смотрели шоу «Охотники за недвижимостью».

В реабилитационную клинику мама поехала прямо из больницы, с забинтованной головой и трясущимися руками. Хрупкая, большеглазая, она походила на испуганного ребенка. Обнимая ее на прощание, Майя не могла решить для себя, чего хочет больше: чтобы мама поскорее вернулась домой или чтобы не возвращалась совсем.

Штатный психолог в больнице рекомендовал не привозить ее домой перед клиникой: оказавшись в родных стенах, она может передумать, решив, что достаточно сократить употребление алкоголя, и она справится без помощи специалистов. «Нет, ни в коем случае», – сказала Майя. Это было уже после той утренней встречи с Грейс и Хоакином, когда они втроем сидели у бассейна и курили косяк – едва ли не единственное, позже дошло до Майи, что осталось у нее на память о Клер.

На фото в брошюре реабилитационная клиника скорее напоминала спа-курорт, но папа заверил, что это «прекрасное место», где маме «наконец окажут необходимую помощь. Здорово, правда?» Майя и Лорен сидели в больничном вестибюле и кивали. А что им еще оставалось делать?

Узнав о спиртном, рассованном по дому, и целой горе пустых бутылок, спрятанных на дне мусорного бака на заднем дворе, папа пришел в ужас. Усевшись между дочерями на диване в гостиной, он слушал Майю, которая чужим монотонным голосом пересказывала события.

– И сколько все это продолжалось? – спросил папа.

– Какое-то время, – после паузы неуверенно произнесла Лорен, и тогда папа издал долгий, тяжкий вздох и уронил голову в ладони. Майя не знала, нуждается ли он в утешении, так что на всякий случай ничего делать не стала.

– Так, – в конце концов сказал он, – надо здесь кое-что поменять.

И теперь они втроем слонялись по дому, который неожиданно оказался слишком большим. Удивительно, как много места занимала мама. Как-то днем Майя механически поднялась в спальню, чтобы выудить очередную порцию бутылок, и, только открыв дверцу шкафа, сообразила, что этой проблемы больше нет.

До кучи папа решил записать Майю и Лорен к психологу. «Зачем? – недоумевала Майя. – Это же не у нас зависимость». В глубине души она сочла это еще одним последствием маминого эгоизма: если проблемы с алкоголем у нее, то с какой стати Майя должна тратить час в неделю на беседу с психологом?

– Папа какой-то стремный, – однажды вечером заявила Лорен. Сестры делали уроки в комнате у Майи: младшая растянулась на полу, а старшая, скрестив ноги по-турецки, сидела на кровати. Воспользоваться письменным столом ни одной из них в голову не пришло, хотя сесть за него они все равно бы не смогли, поскольку он был завален Майиным грязным бельем. На данном этапе жизни стирка казалась роскошью, доступной лишь тем, у кого меньше забот и больше свободного времени.

– Просто он боится, что у нас будет эмоциональная травма и подрыв психики, – отозвалась Майя. Зажав ручку в зубах, она переводила взгляд с учебника физики на сборник лабораторных работ. – К тому же папы вообще стремные.

– Ты собираешься посещать психолога? – спросила Лорен с пола, откуда ее голос казался очень далеким.

– Хрена с два, – фыркнула Майя. – Проблема у мамы, вот пусть она и тратит свое драгоценное время.

Лорен молчала целую минуту, прежде чем решилась задать вопрос:

– Почему ты теперь все время сидишь дома?

– Чего? – Майя захлопнула учебник и взяла тетрадь. Неужели нельзя размещать весь материал в одном пособии, чтобы ученикам каждый год не приходилось лазить как минимум в три?

– Куда пропала Клер?

Майя проигнорировала тупую боль, разливавшуюся в позвоночнике при всяком упоминании Клер.

– Мы расстались.

– Что?! – ошеломленно воскликнула Лорен. – Я думала, у вас вселенская любовь.

– Была. В прошедшем времени. Любовь быстротечна, все меняется и так далее, и тому подобное.

– И в чем причина?

– Поругались, наговорили друг другу гадостей. – Майя опустила ту часть ссоры, когда она говорила те самые гадости, а Клер – правду.

– Но это же глупо. Вы отлично смотрелись вместе.

– Угу. Грейс и Хоакин уже сообщили мне, что я идиотка, так что можешь не повторять.

Повисла пауза.

– Грейс и Хоакин? – наконец произнесла Лорен. – Ты им рассказала?

– Конечно, рассказала. Позавчера, когда они были у нас, а ты укатила к подружке.

– Я думала, вы только про маму говорили.

– Мы говорили о многом, понятно? Грейс, например, считает, что мы должны найти нашу биологическую мать. – Майя пыталась уйти от темы Клер, от того, как плохо ей становилось, стоило лишь произнести это имя, от самых тоскливых оттенков черного и серого, которые рисовал мозг, от поднимающихся вверх струй удушливого дыма, что остаются после шоу с фейерверками. Однако, судя по воцарившейся на полу тишине, разговор Майя перевела совсем не в то русло.

– Значит, ты теперь собираешься бросить семью? – задала вопрос Лорен.

– Что? – Майя оторвалась от домашнего задания. – Ты о чем вообще?

– Мама ложится на реабилитацию, и ты уже готова променять ее на новую? С Грейс у тебя та же история? От нас тебе слишком много хлопот, поэтому ты решила найти кого получше?

– Лорен, что за чушь ты…

– Проехали. – Вскочив, Лорен сгребла ноутбук и прочие свои вещи с такой поспешностью, что выронила одну из тетрадок. Майя потянулась с кровати, чтобы ее поднять, однако младшая сестра шагнула вперед и спиной перегородила ей путь. – Не трогай! – рявкнула он.

– Ты в моей комнате, – напомнила Майя. – Я с превеликим удовольствием не буду тебя трогать, только уйти придется тебе, а не мне.

Лорен всегда была такой – капризной и несдержанной, как двухлетка, – всегда, чуть что, закатывала громкую истерику. «Буйный ген рыжих», – объясняли родители, силой уводя ее из ресторанов, кинотеатров, книжных магазинов, оставляя Майю («Этот предмет не похож на другие…») с улыбкой на лице и неожиданными призовыми в виде двойной порции попкорна, мороженого и книг.

Однако после того как Лорен в бешенстве вылетела из комнаты, Майя вдруг осознала, что призовых ей не досталось, и вместо прежнего вкуса победы ощутила лишь унылую пустоту.

Сейчас стошнит, думал Хоакин. Он сам толком не понял, что произошло. Только что он сидел в компании сестер и думал про Марка с Линдой, и тут вдруг этот гребаный хорек, при виде которого Грейс затряслась с головы до ног, обозвал ее шлюхой, и тогда Хоакин снова оказался в том раскаленном добела пространстве, где, благодаря неимоверным усилиям, не был уже несколько лет.

Он солгал бы, если бы стал отрицать, что колотящееся под его рукой сердчишко, прерывистое дыхание и выпученные глаза этого типа не доставили ему удовольствия. Это очень сильная штука, когда в буквальном смысле держишь чью-то судьбу в кулаке, и Хоакин не испытывал подобного уже долгое время.

Проблема с этой силой в том, что она не всегда делает тебя хорошим человеком и порой, наоборот, превращает в злодея.

Хоакин мчался до самого парка, примыкающего к торговому центру, – там обычно гуляли только малыши со своими заботливыми родителями, – и, только затормозив, понял, что сестры преследуют его по пятам. «Хоакин! – кричали они на бегу. – Хоакин, постой!»

Тяжело дыша, он обернулся. Конечно, от таких нагрузок он отвык и все же чувствовал, что готов бежать дальше, бежать без конца.

– Уйдите, а? – Он выставил перед собой руки, словно барьер. – Простите, я испортил вам день…

– Ты весь дрожишь, – сказала Грейс, тоже продолжая трястись. Из всех троих более-менее спокойной выглядела лишь Майя, хотя и у нее возбужденно сверкали глаза. – Присядь.

– Я в норме. – Хоакин сплюнул. – Просто расстроился. Мне ужасно жаль, что так вышло.

– А мне нет, – покачала головой Грейс. – Он это заслужил.

– Хоакин, – Майя шагнула к нему. – Давай хотя бы немного посидим? Вид у тебя не очень.

Как и самочувствие, не мог не признать он.

– Ладно, – сказал Хоакин.

– Вот и хорошо, – кивнула Майя, протягивая ему руку. – Садись. Сидеть – это здорово. Все любят сидеть, даже спортсмены. Ты, наверное, участвуешь в соревнованиях по бегу? Так чесал по парковке, что чуть электромобиль не обогнал.

Где-то на задворках памяти Хоакина всплыло воспоминание: вроде бы Майя становится болтливой, когда нервничает. Это ведь он заставил ее нервничать, осознал Хоакин, и ему стало еще паршивее.

К тому времени когда они наконец уселись на скамейку – Хоакин оказался зажат между сестрами, – его дыхание немного выровнялось. Грейс, однако, по-прежнему выглядела до крайности напуганной, и Хоакин заметил, что она сидит, намертво сцепив пальцы на коленях.

– Ну, – произнесла Майя, – и что это вообще было?

– Он обозвал Грейс шлюхой, – едва слышно пробормотал Хоакин. – Не надо было так говорить.

– Я не про это, а про твой спринтерский рывок через парковку. Ты несся, как перепуганный заяц.

Хоакин представлял это несколько иначе, но кто его знает, может, Майя и права. Если на то пошло, он же не видел себя со стороны.

Хоакин молчал. Грейс расцепила руки и потянулась к нему.

– Хоакин, – мягко проговорила она, – что случилось?

Держа ее ладонь в своей, он сжимал и разжимал пальцы, пока не нашел в себе силы говорить. С Грейс все хорошо, напомнил он себе, никто не пострадал. Он никому не причинил вреда.

Майя прижалась к нему с другого бока, обняв за плечо.

– Все в порядке, Хок, – тихонько сказала она. – Все нормально. Дыши глубже.

Он кивнул, стараясь унять сердцебиение, загнать тигра обратно в клетку.

– Когда мне было двенадцать… – вырвалось у него, но продолжить он не смог. Эту историю Хоакин рассказывал лишь раз – Ане, Марку и Линде, однако это было в гостиной у Марка и Линды, где его окружали люди если не любящие, то уж точно не безразличные, и комнату тогда заливал мягкий свет, в лучах которого медленно кружились пылинки.

Солнечные блики в парке пробивались сквозь деревья; Майя и Грейс ждали, пока Хоакин снова заговорит.

– Когда мне было двенадцать, – повторил он, – меня усыновили те люди. Бьюкенены. – От этой фамилии во рту у него возникло неприятное ощущение. Хоакин сделал паузу. – Они взяли меня под опеку в десятилетнем возрасте и решили усыновить.

– Ты хотел этого? – спросила Грейс, когда он снова умолк. Хоакин не предполагал, что рука у нее такая сильная: Грейс держалась за него, не разжимая пальцев.

– Мне казалось, что да. У них были другие приемные дети, которых они тоже усыновили, старшая родная дочь, и потом родился, гм, еще один ребенок. – Она до сих пор стояла перед глазами Хоакина, эта малышка с кривыми ножками и темными кудрями, обрамлявшими лицо, словно нимб. Ему становилось плохо при одном воспоминании о ней.

– Они были добры к тебе? – спросила Майя.

– Добры? Не знаю. Меня все устраивало. Хотя нет, добрыми они не были, но иногда это необязательно. У меня была своя комната, своя кровать. Мне разрешили самому выбрать в магазине простыни, а это немало. – Сердце до сих пор как будто вибрировало в груди, поэтому Хоакин сделал еще один глубокий вдох, ощущая тепло Майиной руки на плече. – Мне нравилось с ними жить, другие дети относились ко мне хорошо, и все такое. У них родилась еще одна дочка… – Хоакин с трудом заставил себя произнести ее имя. – …Натали, и это тоже было здорово. Я… я думал, что все по-настоящему, понимаете? Поверил, что это моя семья.

– И что же случилось? – спросила Грейс. Хоакин уловил в ее интонации иной, более глубокий страх, отличный от того, который охватил Грейс, когда Адам обозвал ее шлюхой.

Он закусил щеку, стараясь собраться с духом.

– Я… В общем, у меня начались… припадки. Они называли это нервными срывами. Я впадал в такую ярость, что просто отключался. Было такое чувство, что кожа вот-вот лопнет изнутри, я даже дышать не мог. Чем ближе дело шло к усыновлению, тем хуже я себя вел. Задирал всех, кроме Натали, и сам не мог объяснить почему. Но Бьюкенены все равно меня усыновили. – Он не раз задавался вопросом, жалеют ли они об этом решении, сидят ли далеко за полночь и вспоминают тот день, когда совершили чудовищную ошибку, впустив Хоакина в свой дом. – Но я знал, что что-то не так, – признался он. – Не мог называть Бьюкененов мамой и папой. Прошло два года, а я продолжал звать их по именам. У меня было такое чувство…

– Какое? – тихо спросила Грейс.

Хоакин чуть сгорбился, позволив себе опереться на обеих сестер, и осознал, что у них хватает сил его поддержать.

– …что усыновление – это конец. Что это навсегда. Мне казалось, если наша мама все-таки вернется, если когда-нибудь, черт побери, явится за мной и увидит, что у меня новые родители, то подумает… что я ее променял. Это глупо, знаю, страшно глупо. Я такой идиот…

– Нет, нет. – Майя прижалась к нему. – Это совсем не глупо. Ты ведь был ребенком. Ты не обязан был со всем этим разбираться.

Хоакин коротко усмехнулся.

– Погодите, я еще не рассказал самое плохое.

Девушки затихли.

– И вот однажды в субботу, примерно через полгода после усыновления – Натали уже было почти два годика, – у меня случился тот жуткий срыв. – Хоакин гнал прочь воспоминание о шероховатом ковре под спиной, о том, как цеплялись за ковер его спутанные волосы, когда он извивался на полу и дико выл, тоскуя по чему-то или кому-то недосягаемому. – Ко мне даже подойти было нельзя, я просто никого не подпускал. А потом отец, мистер Бьюкенен, попытался поднять меня, поставить на ноги, и тогда я начал кидаться всем, что попадало под руку. Мы были в его кабинете, и на столе лежал степлер… – Хоакин умолк. Он до сих пор ощущал металлический холод степлера, тяжесть предмета в ладони. Руки опять затряслись, и Грейс еще крепче стиснула его пальцы.

– Что произошло? – шепотом спросила она.

– Я его швырнул, – сказал Хоакин. На лице заблестели слезы. Они катились по щекам, стекали по горлу, нестерпимо жгли. – Швырнул, – повторил он и прокашлялся. – Я метил в мистера Бьюкенена, но попал в открытую дверь, а Натали… Натали в тот момент как раз появилась из-за угла. – Хоакин уронил голову и зажмурился, сгорая от стыда. – Удар пришелся ей в висок. – Он поднес руку Грейс к своему виску. – Вот сюда. Она упала на пол, и все. А мистер Бьюкенен заревел… заревел, как лев, схватил меня и отбросил назад. Я врезался в книжный шкаф, сломал руку. – Хоакин все еще слышал хруст ломающейся кости, помнил звенящую раскаленную боль, что накатывала волна за волной, однако ничто не могло заглушить звук падения Натали.

Слезы уже текли без остановки. А ведь Хоакин не плакал даже тогда, когда рассказывал об этом Марку, Линде и Ане. Они плакали, а он – нет, как будто история произошла с кем-то другим.

– Я бы никогда не причинил вреда малышке, – всхлипывал он. – Я любил Натали, я не хотел ей навредить. Я никому не хотел навредить.

Грейс держала его ладонь, Майя обнимала за плечи. Хоакин держался за лоб рукой, уперев локти в колени.

– И что потом? – спросила Грейс.

– Реанимация. А Бьюкенены в тот же день отдали меня обратно под опеку.

– Так разве можно? – изумилась Майя. Хоакин чувствовал, что она уже тоже плачет.

– Еще как можно. Они сказали, я представляю опасность для других детей. Того, кто проявил насилие в семье, несколько дней держат в психушке, а потом отправляют в интернат. Так я и оказался в Помоне[13]. Меня записали в списки подростков «с особыми потребностями». Я был слишком взрослым и слишком буйным. – Хоакин вспомнил слова сводной сестры Евы. – Ни туда ни сюда. Думаю, окружающие меня боялись.

Робко кашлянув, Грейс прошептала:

– А… Натали?

– Все кончилось хорошо, – сказал Хоакин. – Я сразу спросил про нее, как только ко мне в больницу приехала социальный инспектор. Натали получила сотрясение мозга, но… – договорить он не смог и только повторил: – С ней все было хорошо.

– Но ты ведь сломал руку!

– Перелом был закрытый, – сказал Хоакин, как будто этот факт сколь-нибудь сглаживал ситуацию. – Но Бьюкененам запретили брать новых детей на воспитание.

– Вот и хорошо, – презрительно бросила Майя.

– Ну а я кочевал из интерната в интернат, – вздохнул Хоакин. – Не все семьи теперь мне подходили. От опекунов требовалась специальная подготовка в общении с такими, как я. Правда, из-за высокого риска им и платили больше, но…

– У Марка и Линды есть такая подготовка? – поинтересовалась Грейс.

– Они прошли ее после того, как познакомились со мной. Мне было пятнадцать, почти шестнадцать, в одном из интернатов проводилась ярмарка знакомств детей с приемными родителями, что-то типа смотрин, там они меня и увидели. Я им вроде как понравился. – Хоакин по сей день не до конца верил в это, однако ему все равно было приятно.

– Хоакин, они тебя любят, – пробормотала Майя.

– Ты поэтому против усыновления? – вдруг спросила Грейс. – Боишься, что они откажутся от тебя, как Бьюкенены?

Хоакин вытер глаза и посмотрел ей в лицо.

– Плевать, если откажутся. Просто я слишком сильно их люблю и не хочу причинить вреда. Ни им, ни кому-либо вообще. Одного случая мне хватило.

Обе сестры как-то разом привалились к нему всей тяжестью.

– Ох, Хоакин, – вздохнула Майя.

– Нет, – перебил он, прежде чем она начала бы объяснять его чувства. – Вам все равно не понять. Видели меня с тем уродом? Злость выскакивает из меня сама собой, я не могу сдержаться. Я ведь на самом деле мог ему навредить.

– Не навредил же, – возразила Грейс. – Не навредил. Хоакин, ты защищал меня. Он нарочно сказал гадость, нарочно обидел, а ты меня защитил. Это совсем не одно и то же. Кстати, – добавила она, не дав Хоакину открыть рот, – помнишь, я говорила, что побила одноклассника?

Хоакин молча ждал продолжения, и только потом его осенило:

– Так это был он?

Грейс мрачно кивнула.

– Ого. Ничего себе. – Хоакину чуть полегчало: не зря он хотел убить Адама.

– Тогда он еще больший придурок, чем я думала! – воскликнула Майя. – Слушайте, я тоже хочу ему врезать!

Хоакин улыбнулся, и Майя обняла его, прижавшись лицом к плечу.

– Не считай себя плохим, Хок, – прошептала она. – Ты не плохой.

– Я бросил металлический степлер в маленького ребенка. – Хоакин надеялся, что содеянное окажется не столь чудовищным, если он произнесет это вслух – резким движением сорвет с раны пластырь, – однако вышло с точностью до наоборот: слова обожгли его губы, точно острое лезвие.

– Ты бросил степлер, потому что был напуган, – поправила Грейс. – Ребенок просто проходил мимо. Это несчастный случай. Мистер Бьюкенен не должен был набрасываться на тебя.

– Ты и сам был ребенком, – поддержала Майя.

Хоакин закрыл глаза. Он как будто бы погружался под воду, и сестры были тем спасательным буем, который не давал ему утонуть. Его сестры. Охренеть.

– Ничего, что я так сказал? – Хоакин посмотрел на Грейс.

– Как? – нахмурилась она.

– Ну, ты слышала. Назвал тебя сестрой.

Уголки рта Грейс дрогнули в улыбке.

– Все норм. Я же на самом деле твоя сестра, так?

Майя, сидевшая с другого бока, положила голову ему на плечо.

– И я, – тихо сказала она.

После того как к Хоакину вернулся дар речи, он вытер слезы рукавом футболки. Будь здесь Линда, она протянула бы ему упаковку бумажных салфеток.

– Получается, я монстр. – Он хотел произнести это небрежным тоном, чтобы все трое снова выплыли, едва не захлебнувшись приливной волной, но получилось натужно. Он сам себе не верил.

– Мне кажется, у любого, кто перенес столько боли, должно быть просто огромное сердце, – задумчиво проговорила Грейс. – В любом случае, мы с Майей от тебя не откажемся.

– Ни за что, – подтвердила Майя. – Товар обмену и возврату не подлежит.

Хоакин слабо улыбнулся.

– Но что, если…

– Нет! – отрубила Грейс. – Слышал, что сказала Майя?

– Но, может быть…

– Нет! – в один голос воскликнули девушки, и Хоакин рассмеялся. Смех, искренний и чистый, зазвенел в прохладном воздухе, эхом отозвался в ушах Хоакина и наполнил его изнутри.

Грейс нервно трусила ногой в приемной кабинета психолога. На столе перед ней лежал незаконченный пазл, но собирать оставшиеся детали было неинтересно. Вот бы все прошло как можно быстрее, чтобы наконец убраться отсюда!

Мама, сидевшая рядом, наклонилась к дочери и мягко положила руку ей на колено. Тогда Грейс затрясла другой ногой.

Этой встречи она со страхом ждала почти всю неделю. Знала, что придется говорить о Персик, о своей биологической матери, брате и сестре – откровенно говорить с чужим человеком практически обо всем, что ворвалось в ее жизнь за последние месяцы, – а все, чего хотела Грейс, – отгородиться от окружающих стеной и вернуться домой, под защиту своей комнаты и своего одиночества. Слабым утешением служило лишь то, что родители явно чувствовали себя так же неловко, как и она. Жаль, что Рейфа здесь нет, подумалось Грейс, он хотя бы ее рассмешил.

К тому времени когда они вошли в кабинет, Грейс уже тошнило. И как только Хоакин выдерживает это каждую неделю? Вспомнив Хоакина в их последнюю встречу, она снова расстроилась. По дороге домой Грейс на полпути остановила машину, чтобы выплакаться после его рассказа. Как бы ей хотелось знать Хоакина еще с тех времен, знать его всю жизнь! Может быть, тогда он не чувствовал бы себя таким потерянным. Она снова подумала про Алису в стеклянном пузырьке, которым играют суровые океанские волны.

Психолога звали Майкл, и он показался ей довольно приятным человеком. Такой безупречный виндзорский узел, которым был завязан его галстук, Грейс видела только на картинках в интернете. От этого она почему-то стала доверять ему чуть больше. Самую капельку.

– Итак, Грейс, – начал Майкл, как только они сели, – твои родители уже немного рассказали о тебе, когда приезжали договариваться о нашей встрече. Судя по всему, год у тебя выдался сложный.

Грейс скептически приподняла бровь.

– Да, я отфутболила собственного ребенка, если вы об этом.

Прикрыв ладонью глаза, мама застонала.

– Что? – раздраженно спросила Грейс. – Мам, разве ты чего-то не знала? Именно это и произошло.

Майкл, надо отдать ему должное, сохранял полную невозмутимость и этим понравился Грейс еще чуточку больше.

– Твои родители также сказали, что ты отдала малышку на удочерение, верно?

Грейс кивнула.

– Да, ее взяли Дэниэл и Каталина. Они хорошие.

– И ты не против этого решения?

– Дело сделано, так ведь? – пожала плечами Грейс. – Даже если бы я захотела забрать дочку обратно, мне никто бы этого не позволил.

– То есть ты хотела бы ее забрать?

– Это не… – Она сделала глубокий вдох и заставила себя удержать руки на коленях. – Я очень скучаю по Пе… Милли. Конечно, я хотела бы ее забрать. Она была со мной почти десять месяцев… Но сейчас у нее есть хорошая семья, лучше той, что я могла бы ей дать. Я поступила правильно. Мама и папа считают так же.

– Твоя мама упомянула, что недавно ты общалась с мальчиком, и, когда родители попытались обсудить это с тобой, ты немного расстроилась.

– Чуть дом не разнесла, – уточнил папа словно бы в шутку.

Грейс не засмеялась.

– Я просто озверела, – сказала она, метнув взгляд на отца, – потому что Элейн, наша соседка, позвонила им и настучала на меня. Сказала, что я сижу в кафешке с парнем, как будто это какое-то, блин, преступление!

– Грейс, – подала голос мама, – мы не собирались тебя ругать. Мы за тебя волнуемся. Ты… Солнышко, ты сама не своя.

– Разумеется, сама не своя! – крикнула Грейс. – Я родила ребенка, а потом от него отказалась! Я вообще уже не знаю, кто я! Вы ведете себя так, точно я должна вернуться в школу и жить как обычно – танцы, бал и все такое, – но в моей жизни ничего этого нет! Стоит мне выйти в магазин, как люди за моей спиной начинают шептаться и обзывать шлюхой! Вы хотите вернуть дочь, которой у вас больше нет.

– Милая, мы знаем, как сильно тебя обидел Макс, – начал было папа, но Грейс рывком развернулась на стуле и вскинула руку.

– Не произноси это имя, – прошипела она. – Даже не упоминай. Я его ненавижу.

– Пойми, мы не хотим, чтобы ты прошла через такую же боль еще раз, – произнесла мама. – Считаем, тебе нужно время, чтобы оправиться от этой травмы.

– Нет, это вы поймите! – взвизгнула Грейс. – Я никогда от этого не оправлюсь! Вы ведете себя так, словно я бомба с часовым механизмом! Думаете, если будете молчать, то я забуду о своей дочке… – слово застряло в горле, и Грейс едва ли не поперхнулась, – и все будет в порядке! Вы всегда так делаете! Притворяетесь, что чего-то попросту не случалось, и в конце концов все забывают, что на самом деле это было! Вы и со мной так поступили!

Тишина, воцарившаяся после этой вспышки, казалась особенно громкой.

– Что ты имеешь в виду, Грейс? – спросил Майкл. Грейс и забыла о его присутствии. Наверное, уже жалеет, что согласился на встречу, подумала она.

– Они… – Грейс подбирала слова, чтобы описать свои чувства. – Они сказали, если я захочу узнать о своей семье и удочерении, мне нужно лишь спросить. Но почему они переложили ответственность на меня? Почему я должна спрашивать? Почему они сами не могли мне обо всем рассказать?

В маминых глазах блеснули слезы.

– Мы просто не хотели перегружать тебя информацией…

– Ничего подобного! – возмутилась Грейс. – Вы до смерти боялись, что если я узнаю о своей биологической матери, то захочу ее найти!

– Почему ты прячешь фотографии Милли? – неожиданно спросила мама.

– Что? Как ты узнала?

– Увидела в ящике твоего стола. Решила убрать на место карандаши, которые валялись в машине, и увидела. – Слезы крупными каплями катились по маминому лицу. – Зачем ты их от нас прячешь? Знаю, Грейси, ты скучаешь по малышке, но и мы ведь скучаем – и по внучке, и по дочке. Если бы ты только поговорила с нами…

Папа молча кивал.

Почувствовав на щеках влагу, Грейс торопливо вытерла ее рукавом.

– Почему разговаривать всегда должна я? Почему вы не можете поговорить со мной?

– Мы лишь стараемся тебя не расстраивать, – объяснил папа самым расстроенным тоном. – Мы не хотели, чтобы ты считала себя нежеланным ребенком. Видя твое состояние после возвращения из больницы, мы только хотели оградить тебя от боли. – Он посмотрел на маму, а затем прибавил: – Думаю, мы наделали кучу ошибок, но мы тебя любим, любим всем сердцем. Боже, Грейс, мы пытаемся все исправить, но не знаем, как тебе помочь…

Грейс отчаянно гнала воспоминания о больнице, о дороге домой, когда с каждым километром, отделяющим ее от Персик, внутри у нее что-то рвалось.

– Я хочу найти мою биологическую мать, – заявила она. – Хочу, чтобы она знала, что у меня все хорошо. И чтобы вы это приняли.

– Хорошо, хорошо, Грейси, – заверила мама. – Как скажешь, так и будет. Что бы ни случилось, мы всегда рядом.

Грейс вспомнила, как крепко мама держала ее за руку во время схваток, как не отходила от нее ни на секунду, как папа вместе с ней часами смотрел «Нетфликс», не говоря ни слова. Чем старше становилась Грейс, тем более человечными казались родители, и это пугало ее едва ли не сильнее всего на свете. Она тосковала по детству, когда родители были всемогущими богами, но осознание того, что они – люди, примиряло ее и с собственной человечностью.

– Грейс, скажи, пожалуйста, ты общалась с кем-то, кто прошел через то же, что и ты? – осведомился Майкл. – Посещала группу поддержки?

Грейс отрицательно покачала головой. Говорить о Персик с чужими? Нет, невозможно. Это почти предательство.

– Девушек, которые оказались в подобной ситуации, довольно много, – мягко произнес Майкл. – Может быть, попробуем сделать хотя бы несколько шагов в этом направлении?

Грейс молча кивнула.

– Думаю, у нас все получится. Прогресс налицо. – Майкл широко улыбнулся, а Грейс откинулась на спинку и закрыла глаза.

Прогресс – это так тяжело, подумалось ей.

– Так, погоди, дай-ка сообразить, – сказал Рейф. – Ваша соседка Элейн настучала на меня?

– На нас, – уточнила Грейс, допив остатки молочного коктейля.

– У Элейн явно слишком много свободного времени, – пробормотал Рейф.

Сегодня, выйдя от психолога, Грейс получила эсэмэску от Рейфа:

– написала она.

Грейс начала набирать «Нет, спасибо», но потом передумала и ответила:

В качестве партнера по бегу Рейф оказался таким, как надо: молчаливым. Кроссовки по-прежнему сидели отлично, и, хотя Грейс была не в лучшей форме, чтобы бежать в гору, колющая боль под ребрами и одышка заставили ее почувствовать себя прежней. Ну хоть что-то осталось в этой жизни по-старому после стольких перемен. Погода стояла прохладная, в воздухе наконец повеяло осенью, ощущение затянувшегося лета исчезло. Добравшись до вершины холма, Грейс обернулась и с улыбкой сказала Рейфу:

– Неплохо.

– Пристрели меня, – прохрипел он, уперев руки в колени.

В ответ она лишь рассмеялась.

Потом они бок о бок сидели на крыше машины Рейфа. На душе у Грейс было одновременно и легко, и тяжело, как если бы она справилась с большей частью дел, но самое трудное оставила напоследок. И все же от этих минут, проведенных на дальнем конце парковки в компании Рейфа, ей стало по меньшей мере чуть-чуть лучше.

– Знаешь, почему эта Элейн позвонила твоим родителям? – спросил Рейф, и она уловила в его голосе нотки, которых раньше не слышала.

– Подозревает, что я готова залететь от любого парня севернее экватора?

– Ха. Может, и так, но… Сама не сообразила? Грейс, ты – белая, я – мексиканец, сложи два и два.

– Серьезно?

– А то! Я уверен. Если не на все сто процентов, то на девяносто девять.

– Слушай, ты же понимаешь, что мне на это плевать? Имел ты эту Элейн!

Рейф не сдержал улыбки, которая заиграла в уголках рта.

– Если ты не против, я бы предпочел не иметь эту вашу Элейн.

– Фу, прекрати! – захихикала Грейс. И почему в обществе Рейфа ей постоянно хочется хихикать? Хорошо это или плохо? – Ты понял, о чем я.

– Понял, понял. Ты тоже меня поняла, да? – сказал Рейф. – Не волнуйся, я на тебя не злюсь. Просто ты иногда смотришь на вещи не так, как я. Ты и не обязана видеть их так же.

Грейс кивнула.

– Предлагаю повесить на дом Элейн табличку «Продается». Для зачистки района от плохих соседей.

Теперь уже расхохотался Рейф.

– Дерзай. Если что, я подстрахую.

– Не искушай меня. – Грейс поставила ноги на край бампера. Машина Рейфа стояла со стороны городского центра. С этого ракурса город казался почти большим. Почти.

– Можно задать тебе вопрос? – спросила Грейс.

– Валяй. – Рейф сделал глоток молочного коктейля.

– Помнишь, я рассказывала тебе про моего брата Хоакина? Он наполовину мексиканец, но воспитывался в разных семьях, жил в разных местах. Как, по-твоему… В общем, мне кажется, ему нелегко. – Что конкретно она хочет сказать? Как это выразить? Грейс и сама не знала.

– Ты хочешь, чтобы я прокомментировал это как мексиканец? Между прочим, это расизм.

Набрав в грудь воздуха, Грейс ответила:

– Я не знаю, как задавать такие вопросы. Но Хоакин – мой брат, ему больно и плохо, а я не знаю, чем помочь.

Несколько секунд оба молчали. Рейф встряхнул свой коктейль. Таким задумчивым Грейс его еще не видела.

– Некоторые считают тебя не совсем мексиканцем, если ты не говоришь по-испански, некоторым вообще все равно, – произнес он. – Но от религии никуда не денешься: в какую церковь ходит твоя семья? Как вы празднуете Рождество? Откуда вы родом? Американцы в каком поколении – в первом или втором? Какие у вас традиции? Все это имеет значение, и если тебе нечего ответить, а для остального мира вы все на одно лицо, вот тогда приходится туго. Это как, – продолжил Рейф после паузы, – с вашей соседкой, Элейн. Она, наверное, наговорила всякого про меня, зато я могу прийти домой, рассказать об этом брату, и мы вместе посмеемся над ее тупостью. Я горжусь тем, кто я есть, и никогда не хотел быть кем-то другим, и, если на свете встречаются придурки, у меня есть семья, которая меня всегда поддержит. Если же у твоего брата этого нет, ему будет чертовски трудно.

Выслушав Рейфа, Грейс растянулась на крыше так, что их бедра соприкоснулись. День выдался долгим, и ей хотелось хоть ненадолго избавиться от чувства одиночества. Рейф не отодвинулся.

– Ты не поговоришь с Хоком? – робко спросила она.

– Научить его быть мексиканцем? – фыркнул он.

– Что? Нет, нет! Я бы никогда…

– Расслабься, шучу, – улыбнулся Рейф. – Скинь мне номер. Напишу твоему братцу, может, где-нибудь затусуемся. Кроме того, я хочу пожать ему руку за то, что защитил тебя, – голос его помрачнел. – От того ублюдка.

– Адам – полный ублюдок, – согласилась Грейс. – Спасибо.

– Не за что. Но, знаешь, по-моему, Хоакину не столько нужно, чтобы с ним говорили, сколько чтобы его слушали. – Рейф дружески пихнул ее в плечо. – А ты отлично умеешь слушать.

Она кивнула, не до конца веря, хотя и надеясь, что это так.

– А теперь у меня к тебе просьба, – сказал Рейф и кашлянул. – Это важно.

– Все что угодно.

– Не могла бы ты, пожалуйста, прекратить жевать соломинку?! – Он вырвал у нее пластиковый стакан из-под коктейля и осмотрел верхнюю часть трубочки. – Только погляди! Удивляюсь, как у тебя еще желудочное кровотечение не приключилось.

– Отдай! – со смехом потребовала Грейс. – Просто у меня нервные зубы!

– Нервные зубы? – расхохотался Рейф. – Это что вообще такое?

– Заткнись! – Грейс тоже уже изнемогала от смеха и в очередной попытке отобрать стакан завалилась прямо на Рейфа.

Оба перестали смеяться. Грейс знала: будь это телевизионный фильм, в эту минуту ей полагалось бы поцеловать его. Знала она и чего хочет: поцеловать его. А еще знала, чего делать нельзя. По крайней мере сейчас.

– Прости, – шепнула она. – Я…

– Понимаю, – шепнул в ответ Рейф и убрал с ее лица прядь волос. Макс так никогда не делал. – Все в порядке.

– Имей в виду, это не из-за тебя. Ну, то есть не потому что я не хочу. В смысле, ты не урод.

Рейф расплылся в улыбке.

– Вот что я всегда мечтал услышать от девушки. Спасибо, что осуществила мою мечту.

– Ты понял, о чем я.

– Ага. – Продолжая неловко держать ее в руках, он сжал объятья чуть крепче. – Хочешь сесть?

– Пока нет.

– Как скажешь. – Рейф поудобнее пристроил руку на плече Грейс. – У нас полно времени.

Времени, конечно, не было, и все же она предпочла поверить, лежа рядышком с Рейфом на краю мира.

Прошла почти неделя, а Майя по-прежнему горела желанием как следует накидать этому Адаму. Лорен тоже не особо ее радовала. Майя наотрез отказывалась разговаривать с сестрой с того дня, как узнала от Клер, что Лорен сообщила ей о несчастье с мамой. Лорен просила, умоляла, плакала, даже орала, однако Майя запиралась от нее в комнате, не смотрела в ее сторону и вообще не признавала.

– Долго ты еще собираешься игнорировать сестру? – в конце концов не выдержал папа. – Она у тебя одна, другой нет.

– Это утверждение более не соответствует действительности, – мрачно ответила Майя. – Можно я уже пойду делать уроки?

Свыкнуться с отсутствием кого-то или чего-то оказалось столь же нелегко. Да, мамы в доме больше не было, но пустота, образовавшаяся на месте ее пьянства, висела над ним тяжелой тучей, постоянно напоминая Майе, что она пыталась справиться с проблемой, решать которую надлежало не ей. В ответ Лорен часами не отлипала от телевизора и щелкала каналами, переключаясь то на кулинарные шоу, то на передачи о домашнем ремонте или вокальные конкурсы всякий раз, как Майя спускалась перекусить. Кое-что на экране вызывало у Майи интерес, и все же она не могла простить сестре предательства – слишком уж была потрясена тем фактом, что Лорен тайком общалась с ее бывшей девушкой. Долгое время Майя жила с убеждением, что семейные тайны не покидают стен дома, и вот теперь, когда выяснилось, что это не так, она растерялась. Единственное, что приходило ей на ум, – это воздвигнуть еще более прочные и высокие стены, еще сильнее закрыться от внешнего мира, сделать так, чтобы в ее крепость никто не мог проникнуть.

Однажды вечером напряжение неминуемо достигло предела. Майя вроде бы понимала, что совершает ошибку, смутно сознавала, что не стоило бы ставить вопрос таким образом, и вообще сомневалась, нужно ли ей это, однако злость и обида, раздиравшие ее в тот день, требовали выхода.

– Мы с Грейс и Хоакином решили найти нашу биологическую мать, – заявила она за столом.

Лорен же поперхнулась салатом, и отцу пришлось похлопать ее по спине.

– Вот как? – сказал он после того, как Лорен прокашлялась. Глаза у нее покраснели, из них выступили слезы; прикрывая салфеткой рот, она сверлила Майю гневным взглядом. Та сделала вид, что ничего не замечает.

– Ну да, – пожала она плечами, небрежно смахнув хлебную крошку. У папы неплохо получалось с ужином: почти неделю семья обходилась без пиццы. – Просто хотим познакомиться, послушать нашу историю.

– У тебя уже есть история, – подала голос Лорен. – Общая с нами.

– А может, она у меня не одна, – парировала Майя.

– Девочки, перестаньте, – урезонил их отец. – Май, ты уверена, что этим необходимо заняться прямо сейчас?

– Почему бы нет? Как говорится, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, верно?

Пустота на месте за столом, которое обычно занимала мама, сегодня зияла еще сильнее, чем раньше.

– Видишь ли, гм, месяц и так выдался богатый на события. Мама, знакомство с Хоакином и Грейс. Не хочешь сделать передышку перед следующим приключением?

– Приключением? – Майя возмущенно сверкнула глазами. – Значит, так ты это воспринимаешь?

– Нет, нет, милая, извини. Я не то хотел… в общем, неудачно подобрал слова. Просто я считаю, что нам следовало бы обсудить это с мамой.

Не сдержавшись, Майя захохотала. Она смеялась добрую минуту, пока наконец не взяла себя в руки.

– Знаешь что, пап? Я бы с огромным удовольствием обсудила это с мамой. Больше всего на свете я хотела бы сейчас поговорить с мамой, но дело-то в том, что это невозможно. Почему? Потому что наша мама ни с кем не разговаривает. Но мы ведь собираемся устроить семейный день? Вместе поедем в реабилитационную клинику и будем усердно притворяться, что все замечательно?

Лорен сидела молча. Майя терзалась вопросом: разделяет ли сестра ее мнение?

– Мы не будем притворяться, что все замечательно, – сказал папа.

– Правда? А то в нашей семейке в этом все мастера.

Папа глубоко вздохнул и, резко отодвинув стул, поднялся из-за стола.

– Девочки, я на минутку, – пробормотал он и вышел.

– Да что с тобой такое? – зашипела Лорен, как только сестры остались одни. – Нет, в самом деле? Папе и без твоих выкрутасов паршиво!

– Ой, неужели? Скорее беги, отправляй Клер эсэмэску. Не сомневаюсь, твоя новая лучшая подружка будет счастлива с тобой поболтать.

– Боже, Май, когда ты уже про это забудешь? Я написала Клер, потому что волновалась за тебя. Когда ты с Клер, ты нормальная, ты мне даже нравишься. – Лорен встала. – Перестань вести себя, как будто все мы тебя притесняем! Не одной тебе пришлось выносить бутылки из маминого шкафа, и не ты нашла ее всю в крови на полу в ванной! Зато если что не по-твоему, так ты сразу топаешь ножками и бьешься в истерике. Что ж, тем хуже! О да, тебе нравится думать, что теперь у тебя есть куча новых родственников, к которым можно сбежать, но не забывай, что твоя семья все еще здесь!

– Да что ты говоришь, Лор! – язвительно бросила Майя, тоже вставая из-за стола. – А скажи-ка мне вот что. Когда мама с папой сообщили, что разводятся, ты задавала себе вопрос, будешь ли нужна им после этого?

– Ты вообще о чем? – крикнула Лорен.

– Глядя на все эти фотки у лестницы, думала ли ты когда-нибудь: «Я разрушила их идеальный брак, и теперь они, наверное, меня ненавидят. Это из-за меня они разводятся? Я во всем виновата, я и моя дурацкая жизнь?» Дай угадаю, ответ на все эти вопросы «нет»! И нечего обвинять меня в том, что я пытаюсь найти свое место в этом мире, понятно? Тебе-то о своем можно не беспокоиться!

Лорен уже рыдала, заливаясь слезами, как умела только она. Несмотря на это, Майя развернулась и бросилась вверх по лестнице. Впрочем, далеко убежать она все равно не смогла бы. От себя ведь не убежишь – никаких ступенек не хватит.

Выходные начались для него не лучшим образом. В пятницу после уроков, когда он уже направлялся к дверям, из своего кабинета выглянула школьный психолог.

– Хоакин, задержишься на минутку? – сказала она.

Он покрутил головой по сторонам, проверяя, нет ли поблизости какого-нибудь другого Хоакина. Откуда она вообще его знает? Обычно школьный психолог занимается новичками и выпускниками, которые планируют поступать в колледж. Хоакин издалека видел кипу заявлений о приеме: народ активно готовился выпорхнуть из гнезда и начать следующий этап жизни.

Какая ирония, подумалось ему, все стремятся поскорее покинуть дом, и только он один хочет остаться.

– Я увидела это, – сказала психолог, когда Хоакин наконец оказался в ее кабинете и сел, не обращая внимания на развешанные по стенам плакаты, вдохновенно убеждавшие его: «Ты можешь!», – и, конечно, сразу же вспомнила о тебе. Подумала, тебе пригодится! – с улыбкой добавила она.

Хоакин взглянул на протянутый ему лист бумаги. Распечатка из интернета, а статья, судя по дате, написана почти пять лет назад. Заголовок жирным шрифтом: «Как выйти из-под опеки. Полезные советы», и ниже: «Что необходимо знать об успешном взрослении… и не только!» Рядом с заголовком – рисунок ракеты.

– Вспомнили обо мне, – повторил Хоакин, сдерживая не то смех, не то плач – странное чувство, распиравшее грудь, давившее на легкие.

– Именно, – подтвердила психолог.

– Ну конечно же.

Хоакин прекрасно знал, что через три месяца ему исполняется восемнадцать, и в напоминаниях не нуждался. Он также помнил про льготы, полагавшиеся ему до двадцати одного года: пособие на жилье и питание, возможность получения стипендии, помощь в трудоустройстве. При всем том, однако, Хоакин буквально всю свою жизнь провел в системе, в которой обещанное никогда не выполнялось, так что он не собирался потратить следующие три года на погоню за Белым кроликом. Он всегда считал, что после школы сразу пойдет в армию, но теперь при мысли о том, что придется уехать из дома Марка и Линды, внутри у него все сжималось. Едва выйдя из кабинета психолога, Хоакин выбросил распечатку статьи в урну.

Когда он пришел в закусочную на встречу с Аной, их обычная кабинка оказалась занята, к тому же повсюду бегали дети. Хоакину хотелось вывернуться из собственной шкуры, так тесно ему в ней было.

– Я отказался от усыновления, – заявил он, как только официантка подала напитки. – Теперь можете кричать на меня весь оставшийся час.

Глаза у Аны расширились, и все же она спокойно принялась снимать бумажную обертку с соломинки.

– Я не собираюсь на тебя кричать, – сказала она нарочито ровным тоном. – Если таково действительно твое желание, меня это не огорчает. Я даже поздравлю тебя с тем, что ты наконец определился, чего хочешь.

– Но?

– Но, – продолжала Ана, – я сомневаюсь, что на самом деле это то, чего хочешь ты. Скорее, ты убежден, что этого желают Марк и Линда. Ты боишься их разочаровать и одновременно боишься, что сам в них разочаруешься, поэтому закрываешь тему, чтобы гарантированно избежать боли.

– Моя боль меня не волнует, – возразил Хоакин. – Я боюсь причинить боль им. Я не знаю, как среагирую, поэтому… – он сделал отодвигающий жест.

– Дистанцируешься? – подсказала Ана.

Вместо ответа Хоакин взял свою соломинку и принялся стучать ею по столу, пока обертка не сползла гармошкой. Непонятно отчего ему хотелось задеть Ану, поругаться с ней.

– Хотите знать, что я делал в прошлые выходные? – спросил он.

– Разумеется, – ответила она с всегдашней невозмутимостью.

– Общался с Грейс и Майей. Мы сидели в кофейне, и, пока были там, какой-то знакомый Грейс подошел к ней и обозвал шлюхой. – Хоакин с излишней силой воткнул соломинку в стакан.

На лице Аны отразилось удивление.

– Почему?

– Понятия не имею. Я и спросить-то не успел, сразу прижал этого чувака к стене. – Хоакин до сих пор чувствовал ту пульсацию крови в руке, то удовольствие, которое испытал, напугав Адама так же, как тот напугал Грейс. – Мы не дрались. Я просто велел ему оставить мою сестру в покое, и он быстренько сдернул вместе со своим дружком.

Анна глотнула лимонада.

– Ты сказал «сестру»?

Хоакин кивнул.

– И что ты сделал потом?

– Я… – Он нервно затряс ногой под столом – так и не избавился от этой привычки. – Убежал.

– Куда?

– На улицу.

– А Грейс и Майя?

– Побежали за мной в парк рядом с торговым центром. Я… у меня дрожали руки, я никак не мог унять эту дрожь.

– Хоакин. – В шумной закусочной голос Аны казался слишком тихим, однако для него он прозвучал громко и четко. – Ты испугался?

Хоакин кивнул. Он хотел рассказать об этом Ане, чтобы она стряхнула иллюзии, чтобы убедилась в его безнадежности и осознала, что лучше бы ей встречаться за обедом с подростком, которого еще можно исправить, но в ее глазах было столько доброты и печали, что он чуть не заплакал.

– Я рассказал… рассказал им.

– Кому и о чем? – слегка нахмурилась Ана.

– Грейс и Майе. О Натали.

Не говоря ни слова, Ана подалась вперед и накрыла ладонями руки Хоакина.

– Они сказали… – Он закусил губу, заморгал. – Сказали, что я сам был еще ребенком, что я не виноват.

– Ты им поверил?

Хоакин замотал головой; нижняя губа у него задрожала.

– А хотел поверить?

На этот раз он кивнул. Ана стиснула его пальцы и встала.

– Идем. Прогуляемся немного.

На воздухе Хоакину стало лучше, он почувствовал, что снова может дышать. Они шли по центральной улице.

– Знаешь, я тобой очень горжусь, – сказала Ана. – Это огромный шаг вперед в твоих отношениях с Грейс и Майей. В прошлый раз ты упомянул, что никогда не расскажешь им об этом.

– Так вышло, – пожал плечами Хоакин. – Я этого не планировал.

– Ты ударил парня, который обозвал Грейс?

– Нет, он убежал. Я просто… – Хоакин жестом изобразил, будто что-то сжимает. – Ее взгляд, понимаете? Когда он бросил это слово. Грейс так расстроилась…

– И ты тоже?

– Нет, я разозлился.

Ана широко улыбнулась.

– Злость – очень…

– …сильная и оправданная эмоция, – монотонно процитировал Хоакин. Эту фразу он слышал от нее миллион раз. – Знаю, знаю. Но ощущения при этом чертовски неприятные.

– А что ты почувствовал, когда понял, что сестры не винят тебя в несчастном случае с Натали?

Хоакин не сумел бы подобрать слова, чтобы описать это чувство. Не счастье, не облегчение, не растерянность. Не смущение и не жалость к сестрам – глупенькие, поверили ему. Нет, это было что-то иное.

– В семье, где я жил, когда мне было шесть лет, – неожиданно сказал он, – на Рождество всем детям подарили по велосипеду. Всем, даже приемным – серьезные такие подарки. Мой велосипед был двухколесным, а кататься я не умел, поэтому приемный отец приделал к нему дополнительные колесики. И вот я катался туда-сюда по улице, и каждый раз, когда думал, что сейчас упаду, эти колесики помогали сохранить равновесие. – Ана остановилась и в упор посмотрела на Хоакина. Хороший это знак или плохой, он не знал. – В конце концов я научился кататься, но все равно не давал снять дополнительные колеса, потому что мне нравилось ощущение безопасности. То же самое у меня с Грейс и Майей. Вроде бы я должен упасть, но не падаю – они меня держат. – К его совершеннейшему ужасу, на щеке Аны блеснула слезинка. – Ох, блин, – вырвалось у Хоакина. Что тебя ждет, если ты довел своего психолога до слез? Вряд ли что-то приятное. – Простите, пожалуйста, простите, мне так…

– Нет, нет, Хоакин, не извиняйся. Это ты меня прости. – Ана приподняла солнцезащитные очки и вытерла глаза, смеясь сквозь слезы. – Я очень, очень, очень тобой горжусь, вот и все.

Хоакин взирал на нее с недоверием.

– Со мной все в порядке, честное слово. – Она снова водрузила очки на нос. – Хочу, чтобы ты поразмыслил кое о чем.

– Ладно, – сказал Хоакин. Он готов на что угодно, хоть цирковых тюленей дрессировать, лишь бы Ана перестала плакать!

– Сейчас ты мне не поверишь и, возможно, не поверишь вообще, но знай: Марк и Линда для тебя – точно такие же дополнительные колесики. Как ты говорил, они помогают удержать равновесие? Это и делают родители. Подхватывают тебя, не давая упасть. Вот что такое семья.

Хоакин вспомнил, как Марк и Линда сидели у его кровати после того, как ему приснился кошмар, и своим присутствием разгоняли тяжелый мрак.

– Хорошо, – только и сказал он. Когда-нибудь он подберет слова и сможет описать, что происходит у него на сердце, ну а пока достаточно и этого.

– Хорошо, – согласилась Ана. – Слушай, я умираю с голоду. Как ты относишься к замороженному йогурту?

– Хорошо, – с улыбкой ответил Хоакин и ловко увернулся, прежде чем Ана пихнула его в плечо.

Вывернув из-за угла на подъездную дорожку к дому Марка и Линды, Хоакин увидел незнакомый автомобиль. Он тут же соскочил со скейта, нажал на край доски ногой, поставив ее вертикально, и подхватил за передние колеса.

Машина была не та, на которой обычно приезжала социальный инспектор. Купила новую? А может, это другой инспектор? В любом случае, кто-то приехал, чтобы забрать его. За эти годы Хоакин повидал много незнакомых авто на знакомых дорожках, и на заднем сиденье каждого из них вполне хватало места для мальчика и мусорного мешка, набитого вещами, которые этот мальчик успел собрать.

В общем, Хоакин не удивился. Он и не рассчитывал, что Марк и Линда его оставят – только не теперь, после того, как он отказался от предложенного усыновления. Кому нужен такой неблагодарный тип? В конце концов, они почти три года кормили и одевали Хоакина, вкладывались в него, тратили деньги. На их месте он тоже захотел бы что-то взамен. Надо не забыть голубую ленту, напомнил он себе, – награду, полученную на школьном фестивале искусств в четвертом классе. Именно ее Хоакин укладывал первым делом, покидая очередную семью.

– Ну что ты будешь делать! – воскликнула Линда как раз в тот момент, когда Хоакин вошел через заднюю дверь. – Марк! Ах ты ж!

Он так и замер со скейтом в руке. Растерянно пробормотал:

– Что?

– Ох, это я не тебе, милый. Нет, нет, заходи в дом. Просто мы не ждали тебя так рано. Ну надо же!

Хоакин продолжал остолбенело стоять в дверях. Линда выглянула из-за парадной лестницы: очки задраны на лоб, в руках – огромный красный бант.

– Марк, он пришел! Я же говорила! – Она повернулась к Хоакину и поманила настойчивым жестом. – Солнышко, входи скорее. Все в порядке.

Сверху вприпрыжку спустился немного запыхавшийся Марк.

– Ты чего так рано, пташка? – с улыбкой спросил он. – А Линда собиралась такую презентацию устроить! Специально алый бант приготовила, все дела.

Линда на это только досадливо вздохнула. Хоакин все еще топтался в дверях.

– Что? – тупо спросил он. Прицепить этот бант к мусорному мешку с вещами? – Это сюрприз? Прощальная вечеринка?

Линда и Марк замерли.

– Что? – спросил Марк.

Досада на лице Линды в мгновение ока сменилась ужасом.

– Ты подумал, мы отправляем тебя назад?

Если это игра в угадайку, Хоакин определенно в ней проиграл.

– Эм-м.

Марк и Линда переглянулись, а потом она подошла к Хоакину и почти силой втащила его в дом. Дверь-ширма за ними захлопнулась.

– Хоакин, – произнесла Линда, – машина – для тебя.

– Что? – недоуменно заморгал он.

Линда мягко положила руки ему на плечи.

– Присядь, дорогой. – Марк выдвинул стул.

Хоакин шумно плюхнулся; сердце его заколотилось. Что это – шутка, фокус? Хитроумный розыгрыш, чтобы вогнать его в краску и унизить? С другой стороны, Марк и Линда ведь так с ним не поступят?

– Вы купили машину… Для меня? – переспросил он.

– Да, – подтвердила Линда и опустила огромный бант ему на колени. – Мы думали, ты приедешь попозже. Хотели украсить капот, как в рекламном ролике.

– Надеялись снять вирусное видео для ютьюба, – пошутил Марк, усаживаясь напротив. – Если бы не твой ранний приход, можно было бы срубить миллионы долларов на рекламе, а так, считай, мы их лишились.

Хоакин потрогал бант – красный, шелковистый.

– Мы планировали этот как подарок к твоему восемнадцатилетию, – не убирая руки с его плеча, пустилась в объяснения Линда. – Но теперь у тебя есть Грейс и Майя, и мы хотим, чтобы ты мог видеться с ними, когда пожелаешь, и не зависел в этом от нас.

– Нам кажется, общение с сестрами для тебя очень важно, – добавил Марк осторожно, словно разговаривал с пугливым зверьком. – Эй, дружище, с тобой все хорошо? Ты будто привидение увидел.

– Я в норме, – кивнул Хоакин. – Я не… Я думал, это машина социального инспектора.

– Ох, Хоакин, Хоакин. – Линда погладила его по затылку. Она была невысокого роста, но в ее руках неизменно ощущалась сила. Казалось, их предназначение – не рвать и ломать, а держать и сохранять. – Никуда мы тебя не отпустим.

– Хочешь посмотреть поближе? – спросил Марк, поднимаясь на ноги. – Сиденья, между прочим, с подогревом.

Хоакин улыбнулся и кивнул себе под нос.

– Да. Пойдемте посмотрим.

Машина была не новая, матово-серого цвета; на переднем пассажирском сиденье темнело пятнышко – от губной помады, как предположила Линда. («Сразу так было», – мрачно констатировала она.)

Хоакин решил, что это самый прекрасный автомобиль в мире.

– Мы поможем тебе с регистрацией и страховкой, по крайней мере, за первый год, ну а бензин ты сможешь оплачивать из заработка в Центре искусств, – сказал Марк после того, как показал Хоакину аварийный комплект, шерстяное одеяло и аптечку первой помощи, уложенные в багажник.

Хоакин стиснул автомобильные ключи с такой силой, что они едва не прорезали ладонь до самой кости.

– Хорошо, – кивнул он. Сколько стоит бензин, он не представлял, но кое-какие деньги у него были отложены.

– А если во время езды будешь писать сообщения, то я запрещу тебе садиться за руль до конца дней, – предупредила Линда. – По крайней мере моих.

– Понял, – сказал Хоакин. – А бант нужно цеплять?

– Да! – воскликнула Линда.

– Нет, лучше опробуй машину, – сказал Марк, уводя Линду в дом. – Мы прицепим бант на что-нибудь другое. Например, на соседского кота.

– О, Марк, – пробормотала Линда. Она терпеть не могла соседского кота, который постоянно мочился на ее грядки. За два года, проведенные в доме Марка и Линды, Хоакин много чего наслушался в адрес этого животного.

– Давай, давай, – Марк распахнул водительскую дверцу, – прокатись по округе. Не все же тебе скучать с роди… с нами. – Он прочистил горло. – Побудь обычным подростком.

Побыть подростком? Как это? Хорошо, он попробует. Ради них.

– Пристегни ремень! – напомнила Линда. – Проверь зеркало! И боковые зеркала тоже, это важно. Не забывай про слепые зоны!

Изобразив на шее жены «стальной захват», Марк оттащил ее от машины.

– Поезжай, – сказал он, – а я попробую прицепить бант на Линду.

– Я все слышу! – задушенно крикнула она из-под его руки.

Хоакин пристегнул ремень, проверил зеркала (и боковые тоже) и аккуратно выехал с подъездной дорожки задним ходом. Он уже ездил на машинах Марка и Линды, но сейчас ощущения были совершенно – просто невероятно! – другими.

Через несколько минут он съехал на обочину и заглушил мотор. Руки тряслись так сильно, что не могли удержать руль.

Спустя две недели они решили встретиться дома у Майи. Идея принадлежала Грейс. Уговаривать Майю и Хоакина не пришлось. Грейс не сомневалась, что после того случая с Адамом возвращаться в торговый центр никому не захочется.

– Тебе подарили машину? – Майин голос прервал ее размышления. – Хоакин, серьезно? И ты только сейчас нам об этом говоришь?

Хоакин, растерянный и смущенный, кивнул.

– Ну да, – сказал он. – Я сперва подумал, что они меня отсылают в интернат, что это машина социального инспектора.

У Грейс сердце ушло в пятки. Хоть бы Персик не пришлось испытывать подобного! Пускай на ее лице никогда не будет такого потерянного выражения, какое порой бывает у Хоакина, пусть людская доброта не станет для нее шоком. Грейс надеется, надеется, надеется на это.

– Как думаешь, Марк и Линда могли бы удочерить меня? – поинтересовалась Майя. Она опять сидела на краю бассейна, опустив ноги в воду.

Хорошо, что Майя не предлагала им поплавать, – Грейс все еще не могла привыкнуть к своему изменившемуся после родов телу, так что купальник во главе списка ее приоритетов не значился. Его вообще не было в списке. Грейс пробовала что-нибудь нагуглить, но все советы в сети относились к взрослым женщинам, настоящим мамочкам. О том, что делать с растяжками, если тебе шестнадцать, и есть ли способы привести тело в порядок после того, как девять месяцев у тебя внутри кто-то жил, а ты при этом еще школьница, в интернете не говорилось ничего.

– Вполне возможно, – отозвался Хоакин. Он тоже болтал ногами в воде, но сидел на другом краю бассейна, в теньке. – У них есть свободная комната.

– Класс! – Майя поправила очки.

– Но я отказался от усыновления.

Головы обеих девушек одновременно повернулись в сторону Хоакина.

– Что? – переспросила Грейс. – Почему? Они…

– Я решил, что это плохая идея. Учитывая прошлый раз. – Хоакин передернул плечами. – Сейчас все и так хорошо. Не хочу все испортить.

– Хоакин… – начала Грейс.

– Можно уже не повторять мое имя? – перебил он. – Я и так его знаю. Сменим тему, а?

– Дельная мысль, – одобрила Майя, вставая. – Поговорим про вкусняшки. Точнее, про сыр и крекеры. Если быть еще точнее, про сыр и крекеры у меня во рту.

Хоакин тоже поднялся на ноги и последовал за ней в дом. Грейс шла чуть позади. Несмотря на жаркую погоду, ее слегка знобило. Всю беременность ей казалось, что окружающая температура на двадцать градусов выше, нежели в действительности, а теперь она постоянно мерзнет.

Почти неделю Грейс провела за компьютером, чередовала поиск информации о Мелиссе Тейлор с чтением форумов в группах поддержки матерей-подростков. Майкл, психолог, снабдил ее списком сайтов, однако при ближайшем рассмотрении атмосфера во всех этих сообществах показалась ей слишком фальшивой и натянутой: кучка чужих друг другу девиц старательно улыбалась в объектив камеры. Грейс не могла представить, что общается с ними, рассказывает о Персик.

Результаты поиска Мелиссы Тейлор были еще более плачевными, не помогло даже участие родителей. Выяснить удалось лишь, что агентство по делам усыновления либо прекратило работу, либо закрыло доступ к данным, и постепенно Грейс начало овладевать то же чувство, которое она испытывала после расставания с Персик: ощущение безвозвратной потери.

– Грейс?

Она вскинула голову.

– Что?

Майя протянула ей пакет с крекерами.

– Есть-то будешь, леди Тормоз?

– Буду. – Грейс уселась на табурет у кухонного острова. Хоакин в это время шарил в холодильнике. Взяв у Майи пакет, она принялась раскладывать крекеры на тарелке.

– Новое украшение? – осведомилась Майя, доставая из буфета разделочную доску.

Рука Грейс взлетела к шее. Она специально купила цепочку подлиннее, чтобы прятать ее под одеждой, но та, очевидно, вылезла наружу. В онлайн-магазине Грейс присмотрела две прелестные подвески: миниатюрную золотую букву «М» и крохотный персик, тоже золотой. Покупку она оплатила деньгами, которые скопила за время работы в бутике. Поначалу она ругала себя за глупую сентиментальность, однако стоило ей надеть цепочку и посмотреться в зеркало, и она тут же поняла, что не ошиблась с выбором.

– А, это бабушкино, – небрежно произнесла она, пряча украшение. – Мама нашла ее старые побрякушки.

– А что означает «М»?

– Понятия не имею, – покачала головой Грейс. – Один из бабушкиных секретов.

Золотой персик стукнулся ей в сердце и только потом лег на груди. В этот момент зажужжал телефон. Грейс открыла сообщение.

Конечно, это от Рейфа. Она попыталась подавить ощущение бабочек в животе, возникшее при взгляде на экран.

– Кто там? – полюбопытствовал Хоакин.

– Да, Грейс, кто это там? – присоединилась к вопросу Майя. – Ты как-то вся…

– Покраснела, – констатировал Хоакин.

– Неправда, – запротестовала Грейс. – Он просто друг.

Майины глаза радостно загорелись.

– Нетушки, тут просто другом и не пахнет. Никто не говорит про «просто друга», что он просто друг, правда же, Хоакин?

Хоакин положил на стол три треугольных ломтика сыра и кивнул.

– Она права.

– Точно? – переспросила Грейс. – Уверен?

– Нет, просто боюсь ей возразить.

– Она твоя младшая сестра, ты круче.

Майя на это лишь довольно ухмыльнулась. Телефон Грейс снова зажужжал.

– О-о, это опять он? Он, да? Как его зовут?

– Не твое дело.

– Вообще-то это против правил, – вздохнула Майя, – но я ведь тебя не осуждаю. Дай посмотреть!

– Нет! – взвизгнула Грейс. – Боже, отстань! Ты, кажется, хотела сыра и крекеров?

– Я могу есть сыр с крекерами и одновременно подсказывать тебе, как нужно разговаривать с парнем. Я многозадачная!

– Да уйди же ты! – Вместо щита Грейс выставила перед собой неоткрытый пакет с крекерами. – Вот зараза!

– Хоакин, хватай ее телефон! – крикнула Майя, гоняясь за хихикающей Грейс вокруг кухонного острова.

– Ни за что, – ответил Хоакин, методично нарезая сыр. – Однажды я уже дотронулся до телефона приемной старшей сестры. С моей стороны это было серьезной ошибкой.

– Вот-вот, слушай, что он говорит! – воскликнула Грейс. – Майя!

Телефон выскользнул из ее руки.

– Ура, победа! – завопила Майя.

– Только напиши ему что-нибудь, и я тебя убью, – пригрозила Грейс.

– Не убьешь!

– Не убью, так покалечу.

– Ничего, как-нибудь переживу. – Слегка запыхавшаяся Майя принялась читать сообщение с экрана: – «Дорогая Грейс! Вот и еще один месяц прошел. Милли так быстро растет и меняется. – У Грейс перехватило дыхание. – Для нас она по-прежнему свет всей нашей жизни, и, конечно же, каждый день мы вспоминаем тебя…»

– Прекрати, – выдавила Грейс, однако ее голос прозвучал не громче шелеста.

Майя застыла как вкопанная, веселье на лице сменилось замешательством.

– Здесь приложено фото ребенка, – проговорила она. – Грейс, что…

Грейс усилием воли заставила себя сдвинуться с места и выдернула телефон из Майиных рук так стремительно, что он с грохотом упал на пол.

– Хватит, – прошипела она. – Майя, я же сказала, прекрати на хрен.

Хоакин, замерший с сырорезкой в руке, ошеломленно глядел на сестер. Повисла страшная тишина.

– Грейс, кто такая Милли? – наконец задала вопрос Майя. – Твоя дочка?

Грейс закрыла глаза. Хоть бы это был сон, хоть бы она могла вернуться на год назад, проснуться в своей постели и в той жизни, где все хорошо!

– Заткнись, – процедила она.

– Ты родила ребенка? – пораженно спросила Майя. – Грейс, не молчи.

– Не ваше дело! – прорычала Грейс, трясущимися руками пытаясь поднять телефон.

– Получается, ты родила и умолчала об этом? Так, значит? Я рассказываю про мамины проблемы с алкоголем, Хоакин – про несчастный случай с Натали, а ты утаиваешь от нас такое?

– А с какой стати мне с вами делиться? – огрызнулась Грейс. – Чтобы вы потом сказали, что я бросила свою дочь так же, как нас бросила наша мать? Или чтобы вы назвали меня шлюхой, как Адам?

Хоакин помрачнел.

– Черт, – пробормотал он, – так вот в чем дело.

– Я не бросала ее, понятно? Я нашла для нее замечательную семью. Она – чудо, и новые родители ее обожают, и она счастлива! Она будет самой счастливой девочкой на свете и получит все, чего я не смогла бы ей дать! Тебе, Майя, небось и в голову ничего такого не приходило, когда ты повторяла, как сильно ненавидишь нашу маму, а? Ты даже не предполагала, что она могла так поступить, потому что нас любила?

Майя была потрясена до глубины души.

– Грейс…

Грейс отчаянно сдерживала слезы.

– Просто я не хотела, чтобы вы меня возненавидели или начали говорить обо мне гадости, как все остальные. Я так люблю ее, я бы никогда… никогда бы ее не бросила. Нет, нет, это называется по-другому. Клянусь богом, я не бросала ее, но мне так… – Грейс судорожно хватала воздух; подвески на цепочке терлись о кожу, причиняя физическую боль. – Понимаете, она была вот тут, тут, а теперь здесь пусто, и я стараюсь держаться, хотя и хожу с этой огромной дырой внутри, а она… она…

Хоакин бросился к ней первым, потом подбежала Майя. И тот, и другая крепко обнимали Грейс, и ее слезы обжигали Майино плечо.

– Тише, тише, – повторяла Майя; ладонь Хоакина, сильная и нежная, гладила Грейс по волосам, а Грейс прижималась к брату и сестре лицом. Постояв так некоторое время, она незаметно и тихо потеряла сознание.

Она действительно отлично умела хранить секреты. Слишком уж часто приходилось это делать. Хоакин и Грейс – первые, с кем Майя поделилась, до этого никому не говорила. Никому она не стала рассказывать и о том, что готова провести три часа за рулем, только чтобы проверить, живет ли ее биологическая мать по адресу, указанному на конверте. Тайна мелкими иголочками покалывала кожу, стремясь вырваться наружу. И, конечно, заставляла думать о Грейс.

Несмотря на то что Майя уже извинилась перед сестрой, она продолжала ей писать – по меньшей мере раз в день отправляла эсэмэску, снова и снова просила прощения за то, что взяла тот злосчастный телефон.

Разумеется, у Майи остались вопросы. Правда ли, что рожать так больно, как говорят? Страшно ли было Грейс до и после того, как малышка (Майя никак не могла заставить себя называть ее Персик) появилась на свет? Неужели Грейс всю жизнь будет мучиться чувством вины? Исчезнет ли когда-нибудь с ее лица то выражение, с которым она рассказала им про ребенка?

А в три часа ночи, когда Майю вновь накрыла привычная бессонница, она размышляла о том, скучает ли по ней мама – та, что сейчас в реабилитационной клинике, – так же сильно, как Грейс – по своей дочке.

Майя видела фото клиники в интернете. Обстановка вроде неплохая, хотя шикарной ее не назовешь. Реклама обещала солнце, пальмы и полное восстановление, и все же Майе казалось, что за красивым фасадом заведения кроется тоска. Мысль о том, что маме там одиноко или страшно, была просто нестерпима, однако и не злиться на нее Майя не могла. Мама сама виновата, что там оказалась! Если бы она любила своих дочерей, как говорит, то давным-давно завязала бы с выпивкой. Изменилась бы ради них. С другой стороны, Майя понимала, что проблема гораздо глубже и разрешить ее она не в силах. Это пугало.

Вечером в среду, за ужином (домашняя еда у главы семейства получалась все лучше и лучше) папа прочистил горло и сообщил:

– В выходные маме разрешили принимать посетителей.

Майина рука с вилкой замерла на полпути ко рту, соус с макарон закапал в тарелку.

– В субботу в центре будет проходить семейный уик-энд. – Он никогда не называл это место лечебницей для зависимых или реабилитационной клиникой, только «центром», как будто мама на две недели укатила в лагерь Ассоциации молодых христиан и занимается там водной аэробикой. – Уверен, маме будет приятно увидеть вас обеих. Лично я еду и хотел бы, чтобы вы поехали тоже, но выбор за вами.

– Я с тобой, – заявила Лорен. Майя ничуть не удивилась: младшая сестра всегда была привязана к матери. На прошлой неделе Майя застукала ее в родительской спальне – Лорен стояла перед раскрытым шкафом, уткнувшись носом в одну из маминых блузок. Майе удалось улизнуть незамеченной, однако после этого она весь день провела в смешанных чувствах, не зная, то ли плакать, то ли смеяться. Ей было больно видеть сестру столь беззащитной; хотелось посадить Лорен за пазуху, спрятать от внешнего мира.

– А ты, Майя? – обратился к ней отец. – Само собой, я на тебя не давлю.

– Правда? – изогнула она бровь. – Так-таки и не давишь?

Папа лишь пожал плечами и набросился (глядя, как он орудует вилкой, по-другому и не скажешь, подумала Майя) на салат.

– Не давлю, – подтвердил он. – Если хочешь, присоединяйся, мы будем рады, но если тебе нужно еще время, я могу понять. И мама тоже. – Его взгляд потеплел, он погладил Майю по руке. – Понимаю, милая, ты все еще переживаешь.

Майя безмолвно кивнула. Ты даже не представляешь о чем, пап.

Он не сказал Марку и Линде, что едет на встречу с родной матерью. Жаждал поделиться этой новостью – хоть с кем-нибудь, – и все-таки промолчал. Не знал, как сказать. Ана заставила бы его анализировать чувства. Элисон, социальный инспектор, наверняка завела бы разговор про документы и правила. Бёрди… Ну, Бёрди просто отпадала. Хоакин не сомневался, что Марк и Линда по крайней мере его выслушают, но как смотреть в глаза людям, чьим сыном он отказался стать, и сообщать о своем намерении встретиться с биологической матерью, да еще после того, как они подарили ему автомобиль? Нет, ни за что.

Придется молчать, решил Хоакин. И, как выяснилось, совершил большую, просто огромную ошибку.

Он шел по коридору на урок английского. Свернул за угол и лицом к лицу столкнулся с Бёрди и Колином Моллером.

Они целовались; тонкая рука Бёрди обвивала шею Колина так же, как когда-то шею Хоакина. При желании он почти мог ощутить тепло ее кожи, жар губ, знакомый приятный аромат шампуня и душистого мыла.

Раньше Хоакин думал, что больнее сломанной руки ничего не бывает, но даже переломай он все руки и ноги разом, это все равно показалось бы каплей в море по сравнению с тем, какую боль он испытал, увидев Бёрди в объятьях Колина.

Хоакин растерянно попятился. Черт с ним, с английским, со школой и вообще со всей его жизнью. Надо убираться отсюда! Он метнулся к выходу, и тут вдруг его окликнули.

– Хоакин, подожди! – Марджори, подружка Бёрди, бросилась за ним, и он замер, вцепившись в дверную ручку. Грудь ходила ходуном, как тогда, когда он прижал Адама к стене, адреналин потоком хлынул в кровь, забивая все чувства. – Погоди! – крикнула Марджори, хотя он не двигался с места. – Хоакин, она просто хочет вызвать в тебе ревность. Колин ей даже не нравится!

Он невольно рассмеялся.

– А по-моему, очень даже нравится. – Провел руками по волосам. – Поздравь от меня счастливую парочку. – И сорвался с места. Марджори что-то кричала ему вслед, но Хоакин уже выбежал из школы.

Он никогда так не волновался, как в то субботнее утро, хотя виду не подавал. Принял душ, вымыл голову и надел рубашку, которую Бёрди подарила ему, когда они только начали встречаться. По словам Бёрди, она оттеняла его глаза. Глаза у Хоакина темно-карие, так что не очень понятно, каким образом синяя клетчатая рубашка может делать их выразительнее (словечко Бёрди, не его). С другой стороны, Бёрди хорошо разбиралась в таких вещах, поэтому он доверял ее мнению.

Интересно, у их мамы такие же глаза? А с его отцом она общается? Захочет ли она вообще видеть Хоакина и девочек, говорить с ними, или же он только послужит напоминанием о худших временах маминой жизни? Не решит ли она, что Хоакин перестарался, наряжаясь для нее? В прошлый раз, собираясь на встречу с ней, он надел свою любимую футболку с Человеком-Пауком (Человек-Паук тоже рос без родителей, как и Хоакин), но мама так и не пришла, поэтому, наверное, неважно, во что он одет.

Хоакин посмотрелся в зеркало, поправил воротничок. Каким же надо быть идиотом, чтобы изо всех сил стремиться найти женщину, бросившую своих детей так легко…

Марк и Линда завтракали на кухне и читали газеты. (Хоакин подозревал, что их дом – единственный на всей улице, куда до сих пор по утрам доставляют бумажные газеты.)

– Кто это у нас такой красивый по случаю субботы? – поддразнил Марк, увидев Хоакина. – В Центре искусств сказали прийти в парадной форме?

В любой другой день Хоакин воспринял бы шутливый тон Марка совершенно спокойно. В любой другой, но только не сегодня.

– Что, перебор? – встревожился он.

– Нет-нет, выглядишь отлично, – успокоил Марк. – Просто впервые вижу тебя нарядным.

После того как Марк и Линда подарили ему автомобиль, между ними и Хоакином что-то разладилось. Точнее, что-то разладилось у Хоакина. За прошедшую неделю он брал машину только дважды: один раз ездил на работу и один раз за продуктами по просьбе Линды, а все остальное время подарок стоял на подъездной дорожке – большая железяка, постоянное напоминание обо всем, что дали Хоакину его опекуны и за что он никогда не сможет расплатиться.

Чем больше они давали, тем громаднее казался мир, и Хоакин понимал, что ему нужен заборчик, ограда, перила – что-нибудь, чтобы не соскользнуть вниз. У каждого человека есть свой предел, но за три года жизни с Марком и Линдой их предела Хоакин так и не нащупал, и это сильно его беспокоило. Он рассчитывал, что его отказ от усыновления станет переломным моментом, что его вернут в интернат и он убедится, что сказка всегда заканчивается одинаково, а вместо этого Марк с Линдой взяли и купили ему машину.

Хоакин чувствовал себя героем видеоигры, игрушечным персонажем, что перепрыгивает с уровня на уровень, с лианы на лиану, гоняясь за сокровищем, до которого никак не дотянуться. Некоторым подросткам не удавалось продержаться так долго – у кого запас жизней заканчивался, у кого иссякала надежда. Хоакин, однако, был опытным игроком и знал, что каждый следующий уровень, каждая ниточка надежды, которую ему давали Марк и Линда, – это лишь новое, еще более трудное испытание, а что ждет в конце – и подумать страшно, ведь чтобы получить сокровище, сперва нужно убить дракона.

И Хоакин начал отступать. Сперва он просто игнорировал просьбы Линды или притворялся, что не слышит ее, хотя оба прекрасно знали, что слышит. Потом он пообещал Марку, что в среду вечером пострижет газоны, но не сделал этого, а просто сидел в своей комнате и слушал музыку. За ужином в пятницу напряжение уже ощутимо висело в воздухе. Поев, Хоакин встал из-за стола и отправился прямиком к себе. «Не хочешь помочь Линде с посудой?» – окликнул его Марк. «Неа», – бросил он, и от того, что они стерпели это молча, он занервничал еще больше, чувствуя, что теряет контроль, балансирует на грани и вот-вот рухнет в пропасть.

Однако в субботу утром, трепеща от волнения, Хоакин приготовился к бою.

– Хок, – выглянула из-за газеты Линда, – будь добр, задержись на минутку. Мы с Марком хотим с тобой поговорить.

Он успел закатить глаза, выражая досаду, но Марк просто выдвинул стул и похлопал по сиденью, так что Хоакину ничего не оставалось, кроме как сесть.

– В чем дело?

– Хоакин, в последнее время… В общем, ты ведешь себя по-свински, – заявила Линда. – И со мной, и с Марком. Мы… мы что-то сделали не так? Обидели тебя? Если так, давай все обсудим.

– Почему вы всегда считаете, что причина в вас? – огрызнулся Хоакин. – Почему копаетесь в себе? Разве дело не может быть во мне?

Марк слегка отодвинулся от стола.

– Ладно, допустим, дело в тебе. Так почему ты позволяешь себе это свинское поведение?

Хоакину было бы куда легче, не будь это правдой.

– Тебе нравится машина? – спросила Линда. – Или для тебя это… слишком?

Пожав плечами, Хоакин скрестил на груди руки. При одной мысли о машине в животе у него екнуло, и бабочки разлетелись врассыпную.

– Если честно, мне все равно, – сказал он. – В смысле, я ведь ее не просил, вы сами купили.

Марк развернул стул так, чтобы сидеть к Хоакину лицом. Пусть бы он ударил, оттолкнул, выгнал – все лучше, чем этот сочувственный взгляд.

– Хок, – мягко произнес Марк, – мы стараемся, ищем к тебе подход, но ты тоже должен двигаться нам навстречу. – Не дождавшись ответа, он добавил: – Поговори с нами, дружище. Что с тобой происходит?

Он потянулся рукой к плечу Хоакина, и тот, решив, что сейчас последует удар, инстинктивно шарахнулся в сторону. Все замерли. Казалось, встали даже стрелки настенных часов.

– Хоакин, – глухо промолвила Линда. – Милый…

– Ты же знаешь, что я никогда бы тебя не ударил, – сказал Марк, чья рука так и повисла в воздухе. – Знаешь ведь, Хоакин.

– Думаешь, это единственный способ причинить боль? – язвительно бросил Хоакин. – Серьезно?

– Хоакин…

Если кто-нибудь еще хоть раз произнесет его имя, он рассыплется на миллион осколков!

– Хватит! – крикнул Хоакин, вскакивая с места. – Прекратите все это! С машиной, одеждой, скейтом и всем остальным! Прекратите!

Марк и Линда тоже встали из-за стола, вместе с Хоакином сформировав живой треугольник. Марк был в замешательстве, Линда выглядела испуганной.

– Вы постоянно повторяете, что не причините мне вреда! – продолжал Хоакин, чувствуя, как под кожей бешено пульсирует кровь. – Но сами не понимаете, что говорите! Ударить кого-то физически – самый простой способ причинить боль, но вы, вы способны бить гораздо больнее!

– Мы вовсе не хотим причинять тебе боль, – принялась убеждать Линда. – Наоборот, мы хотим помогать, быть рядом, поддерживать. Мечтаем, чтобы перед тобой открылся весь мир, Хок! Мы столько всего для тебя хотим!

– Да неужели? Думаете, я не замечаю, как на нас смотрят? – Грудь Хоакина словно стянуло обручем. – Вот идут двое белых, которые пожалели бедного латиноса!

– Тебе прекрасно известно, что нам плевать на мнение окружающих, – тихо сказал Марк.

– Ну конечно, ведь они видят в вас героев! А на меня глядят, как на… – Хоакин заставил себя произнести это вслух: – Как на кусок грязи!

– Не смей так говорить! – вскипела Линда. Руки у нее сжались в кулаки. – Хоакин, ты не кусок грязи. И чтобы я больше этого не слышала!

– Легко вам говорить! – фыркнул он. – Думали, усыновите меня, и все сразу станет хорошо? Может, еще научите быть настоящим мексиканцем? Или разговаривать на испанском? Расскажете, откуда я взялся?

– Нет, – ответил Марк со смесью печали и гнева. – Этого мы не можем. Зато в наших силах найти тех, кто сможет! Мы здесь не для того, чтобы что-то у тебя отбирать!

Слова говорились более чем правильные, однако Хоакина не покидало ощущение, что все не так. Он уже занес ногу над краем бездны. Ни перил, ни защитного ограждения. Так что же делать? И он решил прыгнуть.

– Думаете, я заменю вам детей, которых вы не можете иметь?

Линда и Марк стояли как громом пораженные, а он… Он как будто с размаху впечатался в землю и разлетелся на куски. Когда Марк шагнул к нему, ноги Хоакина опередили разум: он побежал.

Выбежал из дома, слыша за спиной крики, прыгнул в машину и только тогда сообразил, что не взял с собой мобильник. Выругался себе под нос, потом поднял глаза и снова увидел перед собой лица Марка и Линды. Вскинув кулак, Хоакин с грохотом опустил его на приборную доску.

Теперь они точно не пустят его на порог, да он и сам не вернется. Еще бы – после того, что он сказал.

Дракон победил. От Хоакина осталась лишь кучка костей и пепла на выжженной земле. Время истекло, запас жизней тоже.

Игра окончена.

Грейс впервые скрывала от родителей такой большой секрет, да еще так долго. Даже узнав о беременности, она сообщила об этом уже на следующий день. И все же как рассказать им о предстоящей поездке, о том, что она собирается подняться на крыльцо чужого дома, постучать в дверь и, возможно, встретиться со своей биологической матерью? Несмотря на богатое воображение, Грейс с трудом представляла все многообразие способов, при помощи которых мама с папой могут воспрепятствовать ее планам, а потому решила поделиться секретом с Рейфом.

– Погоди, что-то не пойму, – наморщил лоб Рейф. Они сидели в кабинке, которую Грейс привыкла считать «их всегдашней», в дальнем углу кафе рядом с магазином кухонной утвари. – То есть ты вот так запросто звонишь в дверь незнакомого человека и говоришь: «Привет, мам»?

– Ну, не совсем так, – возразила Грейс. – Тебя послушать, мы прямо хотим закидать ее дом яйцами.

– Грейс. – Отложив вилку, Рейф посмотрел ей в лицо. – Слушай, ты, конечно, не обижайся, но, по-моему, эта твоя идея не очень.

– Не моя, а наша, – поправила Грейс. – Мы с Майей и Хоакином едем вместе.

Рейфа аргумент не убедил.

– И что вы собираетесь делать, если ее не окажется дома?

– Оставим записку?

– Записку? «Привет, мам, трое твоих биологических детишек заскочили сказать, что по тебе скучали»?

Грейс закатила глаза. Разговор явно пошел не в то русло.

– Знаешь, если бы я хотела, чтобы мне в красках расписали все варианты неудачного развития событий, то обратилась бы к родителям.

– Что? Ты даже родителям ничего не сказала? – Рейф наклонил голову и принялся стучать лбом о столешницу. – Грейс, Грейс, Грейс! На вашем плане сразу можно ставить крест.

– Мог бы и поддержать меня хоть немного! – обиделась Грейс. – Знаешь, как мне страшно? А еще друг называется.

– Иногда только друг способен сказать тебе правду. Поговорить с родителями все-таки надо.

– Они не поймут.

– Грейс, они как-то справились даже с тем, что ты родила ребенка! По-моему, ты их недооцениваешь.

– Если я им скажу, они найдут миллион доказательств того, что наш план никуда не годится.

Рейф выразительно вздернул бровь. Дескать, а я что говорил?

– Ладно, проехали. – Грейс отодвинула тарелку. Она почти не притронулась к картошке и сэндвичу, да и вообще еда не лезла ей в горло. При мысли о субботе ее сразу начинало тошнить так, как не тошнило даже во время беременности.

– Проехали так проехали. Можно только один вопрос? – спросил Рейф.

– Если я скажу «нельзя», ты все равно его задашь?

– Угу.

– Ну давай.

Рейф слегка подался вперед, опершись ладонью на стол.

– А если ваша биологическая мама не хочет, чтобы ее нашли?

Грейс привалилась к стене кабинки. Кожаная обивка, с которой соприкасались ноги, вдруг показалась ей холодной.

– Ну, письма возвращаются, телефон отключен, разыскать вас она не пыталась – никого, даже Хоакина. Что, если она сама захотела исчезнуть?

Грейс потеребила салфетку на коленях.

– Не знаю. Не знаю. Но я только хочу, чтобы она знала, что у меня все в порядке. С моей стороны это эгоистично?

– Да нет.

– Глупо?

– Может быть.

– А как бы ты поступил? – спросила Грейс.

Рейф на минуту задумался, затем продвинул ладонь, которой упирался в стол, вперед, так что кончики их пальцев соприкоснулись.

– Тоже не знаю. Но, может быть, действуя по своему плану, ты так или иначе получишь ответ.

Грейс накрыла пальцами руку Рейфа.

– Я рассказала Хоакину и Майе о Персик.

От удивления Рейф выпучил глаза, почти как персонаж мультика.

– Правда? Как это вышло?

– Майя случайно прочла письмо от новых родителей. Мы просто баловались, она в шутку отобрала у меня телефон, увидела мэйл и… После этого трудно что-то скрыть.

– Вот это да. И как тебе? Полегчало?

В тот день Грейс действительно стало легче на душе, как будто тяжелая туча, нависавшая над ней, наконец пролилась дождем.

– Они хотят, чтобы я ее навестила.

– Хок и Майя?

– Нет, родители Персик. Хотят, чтобы я приехала, когда ей исполнится шесть месяцев. Изначально мы договаривались на два посещения в год… – Рейф терпеливо ждал, когда Грейс продолжит. Он перевернул руку и прижал ладонь к ее ладони. – Я не уверена, что смогу.

– Ничего страшного. Тебя же никто не заставляет.

– А вдруг она захочет меня увидеть? Не сейчас, конечно, а когда-нибудь потом.

– В смысле, так же как ты хочешь повидаться со своей биологической матерью?

Грейс кивнула.

– Не хочу, чтобы она мучилась вопросами, как я.

– Тогда езжай посмотри на нее, – пожал плечами Рейф. – Будет нелегко, но ты ведь всегда делала так, как лучше для Персик. Не останавливайся.

Грейс не ответила – просто не могла.

– Хочешь еще поговорить об этом? – осторожно спросил Рейф. Она покачала головой. – Тогда поговорим о возврате? – Он кивнул на пакет, лежавший на столе, – доставку из магазина кухонной утвари.

Смахнув слезы, Грейс улыбнулась.

– Увесистая штука, – сказала она.

– Да уж, ночные покупки твоей мамы – это нечто, – согласился Рейф. – Ну, давай посмотрим.

Грейс вытащила из упаковки предмет – небольшого садового гнома.

– Кажется, это мельница для перца, – сказала она. – Вращаешь шапку, и из бороды сыплется молотый перец.

Рейф изумленно прикрыл ладонью рот.

– Ничего себе, – наконец выдал он после паузы.

– Думаешь, нужно его как-нибудь назвать? – спросила Грейс.

– Не надо, – возразил Рейф, вставая из-за стола. – Не стоит к нему привязываться. Идем, если вернемся пораньше, успеешь походить в моем фартуке.

– Божечки мои, – закатила глаза Грейс, но когда Рейф протянул ей руку, уверенно за нее взялась.

Вдоме Джессики оказалось тоже очень чисто. Майя сидела за кухонным столом между Грейс и Хоакином, а Джессика хлопотала вокруг них – достала из холодильника газировку, подложила под каждую бутылку бумажную салфетку.

– Мы бы позвонили, – проговорила Грейс слегка осипшим от рыданий, дрожащим голосом, – но у нас не было номера.

– Ничего, ничего, – успокоила Джессика. Она снова улыбалась, хотя слезы на щеках еще не высохли и под глазами виднелись потеки туши. Майя находила в ее лице все новые черты Хоакина, Грейс и себя самой, словно глядела в зеркало в комнате смеха, где отражение постоянно менялось, и зрелище это завораживало. – Я уже пару лет как отказалась от домашнего телефона, – добавила Джессика, усаживаясь напротив гостей. – Какой смысл держать его, если я все время пользуюсь мобильным? Мне до сих пор звонят и предлагают выгодные тарифы на проводную связь, но я отвечаю, к чему… – Джессика вдруг умолкла и смущенно улыбнулась. – Простите. Я чересчур много болтаю, когда волнуюсь.

– Я тоже, – сказала Майя.

Хоакин рядом с ней как будто застыл, однако голова его двигалась, отслеживая каждое перемещение Джессики.

– Итак, – Джессика опять улыбнулась и опять сквозь слезы. – У вас наверняка есть вопросы.

– Как она умерла? – прошептала Майя. Ей казалось, будто она одновременно потеряла и приобрела что-то невероятно ценное. Мелиссы нет, но есть Джессика. Одна дверь закрылась, зато открылась другая.

Джессика задумчиво кивнула и устремила взгляд на стакан с нетронутой водой.

– Погибла в аварии, – пробормотала она. – В двадцать один. Переходила улицу, и ее сбил грузовик, выехавший на красный. Водитель ее даже не заметил. Мгновенная смерть. Она не страдала. Я переживала, что ей было больно, но так нам сказали.

– Вы знаете наших отцов? – спросила Грейс.

– Пожалуй, лучше рассказать с самого начала. – Джессика обвела взглядом каждого из них по очереди, и ее глаза вновь наполнились слезами. – Ох, простите, простите, – шепотом произнесла она. – Я так давно не видела лица Мелиссы, и… – Она замялась, подбирая слова. – Вы трое такие красивые… Все в нее.

Майя почувствовала, как под столом Грейс сжала ее руку, и, в свою очередь, стиснула ладонь сестры, понимая, что просто разрыдается, если не будет за что-нибудь держаться. Этот разговор она хочет запомнить от первого до последнего слова; хочет вбирать в себя каждое воспоминание о матери, пока не наполнится ими и не взлетит в исчерченное розовыми полосами небо, согретое угасающим светом.

– У вас… – прохрипел Хоакин, потом откашлялся. – У вас, гм, остались фотографии? Фото Мелиссы?

Джессика покачала головой, нижняя губа у нее задрожала.

– Ваш дедушка, наш папа, отрекся от дочери, когда она забеременела тобой, Хоакин. Ей было всего семнадцать, и мать с отцом дико на нее разозлились. Выгнали на улицу. Отец – он… Думаю, Мелисса разбила ему сердце. Он сжег все ее фотокарточки.

Майя вспомнила дом, родителей, свою комнату, фотографии у лестницы. Если когда-нибудь она уйдет, то заберет их с собой, иначе и быть не может.

Хоакин подался вперед, и Майя положила руку ему на плечо, удерживая рядом с собой и Грейс.

– Вы знали моего отца? – спросил он.

Джессика кивнула, во взоре блеснули искорки.

– Твои родители любили друг друга. Вместе учились в школе, с ума сходили друг по дружке. Так были влюблены, что аж противно. – Джессика усмехнулась и промокнула глаза. – Мелисса все сидела в читальном зале и планировала свадьбу. Он так ее обожал, так обожал… Но его депортировали. В то время Мелисса еще даже не знала, что беременна. Каждую ночь я слышала, как она плачет, а потом ее начало тошнить. Мы сперва думали, это все от хандры, но…

Хоакин кивнул. Он сидел, крепко сжав челюсти, сгорбив спину.

– Ясно, – сказал он. – А имя моего отца не помните?

– Ты разве не знал? – Джессика подняла глаза. – Твоего папу тоже звали Хоакин. В честь него Мелисса тебя и назвала.

– О, – тихонько выдохнула Майя, сильнее стиснув плечо брата. Она не представляла, насколько это для него важно. Хоакин рядом с ней не пошевелил ни единым мускулом.

– У него была… семья? – задал он следующий вопрос.

Джессика кивнула.

– Да, мать с отцом и младшая сестренка. В Мелиссе они души не чаяли, она постоянно была у них. Их всех депортировали разом. Были – и нет. – Майя видела, что Джессика вновь с трудом сдерживает слезы. – Ваша мама очень… Это ее сломило.

Хоакин опять заиграл желваками. Майя заставила себя не думать о том, какой была бы его жизнь в той, другой семье, где он обрел бы поддержку и защиту.

– Что произошло после того, как Мелиссу выгнали из дома? – спросила Грейс.

– Она познакомилась с другим парнем – в ресторане, где работала официанткой, – и забеременела тобой, Грейс. Мне тогда было всего четырнадцать. Я приходила к ней в ресторан, и она угощала меня бесплатной колой. Девочку, то есть тебя, решили отдать на удочерение – нашлась пара, готовая была тебя взять. А он, так я думаю, терся вокруг Мелиссы только из-за того, что на протяжении всей беременности эти люди оплачивали съемную квартиру и коммунальные услуги. После того как Грейс забрали, дела пошли совсем плохо, в доме появились социальные инспекторы, и… Для тебя там было не лучшее место, Хоакин. – Джессика опустила взгляд и обвела пальцем невидимый узор на столе.

– Она тогда меня отдала? – спросил он. – После этого?

Джессика кивнула.

– Она пыталась справиться с трудностями, вернуть тебя, но потом познакомилась с Майиным отцом, который тоже оказался не самым хорошим человеком… – Майя подозревала, что Джессика опускает что-то важное, щадит их. – Мелисса забеременела третьим ребенком, и все опять развалилось. Она не могла оставить никого из вас. Даже свою собственную жизнь не могла наладить. Думаю, разлука с вами ее доконала. – Джессика вытерла глаза, а Майя представила себе Лорен – потерявшую надежду, растерянную, страдающую. Грейс тихонько всхлипнула; Майя крепче сжала ее пальцы. – Тебя усыновили? – с надеждой спросила Джессика Хоакина. – Ты попал в хорошую семью?

Он поерзал на стуле.

– Гм, нет. Была одна пара, но прямо перед усыновлением та женщина забеременела. Они хотели иметь только одного ребенка, так что… Я остался в системе опеки.

Лицо Джессики вытянулось.

– Надолго?

– На всю жизнь.

– Но сейчас у Хока замечательные родители, – вмешалась Майя, видя, что по щекам Джессики снова потекли слезы. – Они в нем просто души не чают. Даже машину ему подарили! – Она не была уверена, кого сейчас убеждает – Джессику или Хоакина, однако чувствовала, что услышать это необходимо обоим. – Марк и Линда – чудесные люди.

– Да, у меня все хорошо, – просто сказал Хоакин. – Правда, все в норме.

Джессика вышла и вернулась с коробкой бумажных салфеток.

– Это для всех, – сказала она, – хотя в основном для меня. Боже, даже не верится, что вы здесь все вместе. Мелисса так мечтала увидеть вас. Хотела, чтобы твои родители, Грейс, взяли и Майю, но не сложилось.

– Да, как раз перед рождением Майи умерла моя бабушка, – объяснила Грейс. – Зато мама и папа помогли мне найти Майю и Хоакина после… – Она осеклась. – Два месяца назад я родила дочку. И отдала ее в новую семью. – Джессика смотрела на нее в безмолвном изумлении, остальные тоже молчали. – У меня прекрасные родители, – поспешно добавила Грейс. – Они во всем меня поддерживают, не то что родители Мелиссы, и очень-очень любят. Мне ужасно повезло.

– Слава богу, – облегченно вздохнула Джессика.

– И еще у меня хорошие отношения с удочерителями, – продолжала Грейс. – Они присылают фотографии. Вот. – Она открыла почту на телефоне, нашла фото, которое Майя видела неделю назад, и показала его Джессике.

– Какая красавица, – оценила та, и Грейс просияла: гордость озарила ее лицо, точно луч солнца.

– А с моим отцом вы общались? – спросила Майя. – Знали его?

– Нет, не видела его ни разу. Мне кажется, потеряв и Грейс, и Хоакина, Мелисса как будто сорвалась. Домой она вернуться не могла; родители даже по телефону с ней разговаривать не хотели. От одиночества она привязывалась к мужчинам, которые обещали ей звезды с неба и никогда не выполняли обещанного. А тебя Мелисса всегда называла «малышкой». И помнила все ваши дни рождения. – Глаза Джессики вновь заслезились. – Понимаю, в это трудно поверить, особенно тебе, Хоакин, – но, бог мой, как же сильно она вас любила! Это чистая правда. Вы даже не представляете, как счастлива она была бы, увидев вас вместе, вот как сейчас.

– А ваши родители? – спросил Хоакин. Майя уже достаточно хорошо знала брата и потому расслышала в его голосе едва заметную дрожь. – Живы?

– Нет, умерли несколько лет назад. Сердечный приступ и инсульт, все в течение года. Вряд ли отец простил себя после гибели Мелиссы. Думаю, он сильно жалел о принятых решениях. Все письма, которые приходили от Майиных родителей, он отсылал обратно.

Майя достала из заднего кармана конверт и положила его перед Джессикой.

– Так же, как это?

Джессика грустно улыбнулась.

– Да.

– И у вас больше никого нет? – спросила Грейс. – Других сестер или братьев?

– Нет. Осталась только я. – Уголки губ Джессики шевельнулись в улыбке.

– Так вы совсем одна? – Майя почувствовала, что из глаз вот-вот брызнут слезы.

– Ох, милая, не надо плакать. – Джессика протянула ей коробку с салфетками. – Я не одна, у меня есть мужчина, есть чудесные друзья. После смерти родителей этот дом достался мне в наследство, и я тут кое-что переделала. Я вовсе не одна, не нужно обо мне печалиться.

Грейс тоже плакала, поэтому Майя подвинула к ней салфетки.

– Кроме того, – губы Джессики чуточку задрожали, – я – тетя. Дня не проходило, чтобы я о вас не думала. Как разыскать, не знала, но ни на минуту о вас не забывала.

Теперь слезы заблестели и на щеках Хоакина; Майе пришлось забрать коробку у Грейс и передать ему.

– Новая тетушка – это отлично, – заявила Майя. – Нам она пригодится.

Джессика встала из-за стола и по очереди взяла в ладони лицо каждого из троих подростков. На лице Хоакина ее руки задержались дольше всего.

– Она тебя любила, – шепотом повторила Джессика ему на ухо. – Безумно любила – и твоего отца, и тебя. Хотя может показаться, что это не так, я клянусь: это чистая правда, Хоакин. Мелисса хотела для тебя всего самого лучшего.

Хоакин обхватил руками запястья Джессики, а она провела большими пальцами у него под глазами и поцеловала в макушку.

– Боже правый! – вдруг охнула она. – Как же я позабыла-то! Сейчас, погодите-ка минутку.

Джессика торопливо вышла, оставив заплаканную троицу ошеломленно глядеть друг на друга.

– Тебя назвали в честь отца, – прошептала Майя Хоакину. – Обалдеть, да?

Он лишь мотнул подбородком и вытер глаза рукавом.

– Ты как, в порядке? – осведомилась Майя.

– Вроде да. – Хоакин прочистил горло. – Просто… сразу столько всего свалилось.

Грейс молча кивнула. Персик по-прежнему смотрела на нее с фотографии в телефоне.

– Ну вот, – объявила Джессика, входя в кухню. – Сама удивляюсь, что же это мне сразу в голову не пришло. Держи, Хоакин. – Она протянула ему ключ. – Это от банковской ячейки. Мелисса арендовала ее сразу после твоего рождения, а после смерти сестры за аренду платила я. Она постоянно повторяла, что это для тебя. Я ни разу не открывала ячейку и понятия не имею, что там лежит. Это ведь только тебя касается.

Хоакин озадаченно заморгал, рассматривая ключ на ладони, потом поднял глаза на Джессику.

– Мелисса что-то оставила?

– Да, именно тебе. Так и сказала.

По спине Майи побежали мурашки.

– Так, – произнесла Джессика, – проголодались, наверное? Поболтали, пора и перекусить?

Майя сомневалась, что сможет впихнуть в себя хоть что-нибудь, однако, увидев выражение лица Джессики, ответила за всех троих:

– Я люблю и есть, и болтать.

Брат и сестра рядом с ней согласно закивали.

В банк их повезла Грейс: Хоакин побоялся садиться за руль, так сильно тряслись руки. В доме Джессики – там, где его мать ела, смотрела телевизор, спала, – ему было хорошо. Они сидели на заднем дворе, угощались сэндвичами и картофельными чипсами, и Джессика была к ним очень добра. Смеялась она так же, как Грейс, звонко и переливчато, а на подбородке у нее была точно такая же ямочка, как у Майи. Несколько раз она брала его за руку – просто чтобы подержать, и при желании Хоакин почти мог поверить, что это мамина рука, что мама смотрит на него оттуда, сверху.

Как быть после всего, что он узнал?

На прощание они долго обнимались с Джессикой, обещая оставаться на связи, а она ласково гладила каждого по лицу. Бумажка с ее номером телефона лежала в кармане Хоакина рядом с загадочным ключом.

– Если хотите сразу домой… – начал он, когда Грейс отъезжала от обочины.

– Не хотим! – отрезала Майя с заднего сиденья. (На этот раз она даже не попыталась занять место впереди, и от этого Хоакин чувствовал себя еще более странно.) – Ты едешь в банк, и точка.

Он не стал спорить.

Ехали молча, потом вышли из машины и гуськом вошли в банк, Хоакин – первым.

– Здравствуйте, – сказал он женщине за стойкой. – Я, гм… Здесь должна быть ячейка на мое имя. Джессика Тейлор звонила и…

– Пожалуйста, назовите ваши имя и фамилию.

Нервно сглотнув, он произнес имя отца – свое имя.

– Хоакин Гутьеррес.

Женщина сверилась с компьютерной базой.

– У вас есть при себе ключ?

Он вытащил ключ из кармана, стараясь не обращать внимание на дрожь в руках.

– Вот.

Женщина повела его по коридору, однако он задержался и жестом позвал за собой сестер, которые приготовились ждать в холле.

– Что бы ни случилось, держимся вместе, помните?

Девушки встали и последовали за ним. Хоакин взял обеих за руки.

Помещение оказалось маленьким, совсем не таким, как обычно показывают в фильмах. А он-то думал, что сейчас войдет в огромный, отделанный мрамором зал! Свет время от времени моргал, однако Хоакину было все равно. Он и сотрудница банка одновременно повернули ключи, и из ячейки в стене выехала коробка, длинная и плоская, размером с тетрадный лист.

– Можете ознакомиться с содержимым здесь, – сказала женщина, проводив троицу в еще более тесную комнатку. Дверь за ней закрылась, подростки остались одни.

Глядя на лежащую на столе коробку, Хоакин сделал глубокий вдох, затем другой.

– Ну, и что там внутри? Есть догадки?

– Деньги, – предположила Майя.

– Акции «Эппл», – высказалась Грейс.

– Набор стикеров.

– Пони?

Хоакин невольно рассмеялся.

– Эх вы, чудики. Ладно, была не была. – Он открыл крышку.

Сначала ему показалось, что это всего-навсего пачка открыток с изображением незнакомых людей и незнакомых мест, а потом Грейс сдавленно охнула, и его взгляд приковала картинка, на которой женщина держала на руках смеющегося кудрявого малыша. Она тоже смеялась, и глаза у нее и ребенка были одинаковые. Только тогда до Хоакина дошло, что это вовсе не открытка, а фотография, на этой фотографии он и его мать, и таких фото целая коробка.

Из его глаз неудержимо хлынули слезы, руки лихорадочно перебирали снимки. Вот фото новорожденного Хоакина в больнице, красного и сморщенного, как изюм, а вот он сидит в манеже и счастливо улыбается в объектив.

При взгляде на каждую фотографию его захлестывали эмоции, сердце всякий раз замирало, а потом в груди разливалось тепло. Мама, ясноглазая и жизнерадостная, была невероятно похожа на Грейс и Майю. Только сообразив, что слезы капают на фотокарточки, Хоакин понял, что плачет. Грейс тихонько всхлипывала, уткнувшись в Майину спину, а Майя прижималась лбом к его плечу. Хоакин привлек к себе обеих сестер и замер. Прошлое, разложенное на столе, взывало к ним, обещая нечто большое, искреннее и светлое.

– Смотрите, – прошептала Майя, беря одну из фотографий, – смотрите сюда.

Хоакин взял у нее фото. Мама держала его на бедре, указывая пальцем на камеру, и на снимке явно был виден ее округлившийся живот. Хоакин улыбнулся.

– Это Грейс.

Грейс присмотрелась и охнула.

Он вновь начал перебирать фотографии, вглядываясь в лицо маленького мальчика – в свое лицо. Как легко простить такого очаровательного малыша, большеглазого и пухлощекого… Хоакин раз за разом напоминал себе, что этот ребенок – он сам, что когда-то кто-то его любил и сделал так, чтобы эти фотографии пролежали в целости и сохранности почти восемнадцать лет. Пускай они не висят на стене и не вклеены в альбом, но они есть. Кто-то счел нужным их сберечь.

И только одна фотография не была его детским снимком. Профессиональное фото – сделано, кажется, на школьном балу… Да это же мать и отец на выпускном, внезапно осознал Хоакин. Примерно одного роста, бедно одетые, но их глаза! Во взоре отца – то самое восхищение, о котором говорила Джессика. На оборотной стороне надпись: «Мелисса + Хоакин = любовь», крестики, означающие поцелуи.

В груди у Хоакина что-то лопнуло, и в то же время другая разверстая рана начала затягиваться. Кусочки души и разлетались в разные стороны, и соединялись – все сразу. Хоакин рухнул на стул, сестры сели по обе стороны от него. Все трое безмолвно знакомились с прошлым.

Подарка ценнее и дороже для Хоакина не было и быть не могло.

Когда они наконец собрались уходить, банк уже закрывался. Чтобы забрать все фото, пришлось попросить у кассира бумажный пакет.

– А коробка вам не нужна? – спросила та.

– Нет, – покачал головой Хоакин. – Все, что нужно, я уже взял.

На обратном пути за рулем снова была Грейс. Хоакин сидел рядом с ней, свернувшись калачиком, и смотрел на лежащий между сиденьями пакет со снимками. Время от времени он заглядывал внутрь – просто убедиться, что фотографии никуда не делись, – и всякий раз из пакета на него смотрела его собственная юная версия.

– Хороший сегодня день, – пробормотала Майя, перегнувшись с заднего сиденья. Голову она положила на плечо Грейс, а руку обвила вокруг плеча Хоакина. В ответ Грейс лишь промычала что-то невнятное. Лучи закатного солнца падали на девичьи волосы; развеваясь на ветру, они напоминали темное пламя, бушующее вокруг лиц обеих сестер. Красавицы, подумал Хоакин, совсем как их мама.

Он обхватил рукой Майино запястье. Один цвет кожи, одна кровь.

Они возвращались обратно. Втроем. Вместе, как и обещали друг другу.

После жаркого позднефевральского солнца Палм-Спрингс кажется, что внутри реабилитационного центра холодно. Взгляд расслабляется: слепящее синее небо уже не бьет по глазам. В центральном вестибюле так тихо, что, направляясь к стойке регистратуры, Майя отчетливо слышит собственные шаги.

– Меня зовут Майя, – сообщает она. – Я приехала повидаться с матерью, Дианой.

Отец высадил ее у входа и, после многократных Майиных уверений, что вместе с ней идти не нужно, отъехал в соседнюю кофейню. «Если что, сбрось эсэмэску, – повторил он не меньше пятнадцати раз, – и я сразу подскочу».

Лорен осталась дома. Она уже трижды ездила к маме, а вот Майя собралась с духом только сегодня. Она и сейчас до конца не уверена, что готова, несмотря на длительную семейную терапию, индивидуальные посещения психолога и все разговоры с Клер, Хоакином и Грейс, и все же мать есть мать. Вечно избегать ее не получится.

Мужчина за стойкой проводит Майю по застеленному линолеумом коридору в помещение, похожее на комнату отдыха. Бильярд, настольный футбол, диваны и, предсказуемо, коробки с бумажными салфетками.

Мама сидит в кресле в дальнем углу. Она замечает Майю, и лицо ее озаряется радостью. Первое, что бросается Майе в глаза, – мама прибавила в весе. Щеки слегка покруглели, волосы – более темные и длинные. Вид у нее… здоровый, осознает Майя. Давно уже мама так не выглядела.

– Солнышко, – обращается она к дочери, встает и протягивает руки, однако Майя пятится. К объятьям она пока не готова. Прошло три месяца, но Майя все еще злится и обижается. По словам психолога, нужно время, и Майя предпочитает в это верить.

– Какая высокая! – восклицает мама, сжимая ее руки в своих. – Подросла, да? Выглядишь совсем большой, Майзи.

– Шутишь? Мам, тебя послушать, так мы три года не виделись.

Выражение маминого лица остается прежним.

– Прямо не верится, что тебе почти шестнадцать.

– Лучше поверь, – краснея, бурчит Майя.

– Лорен рассказала мне кое-какие новости, – продолжает мама. – Вы с Клер снова вместе?

– Уже три месяца, – кивает Майя. – Я очень ее люблю.

– Что ж, чудесно, милая. Я так за тебя рада! И за Клер, конечно.

– Присядем? – предлагает Майя. – Тут, по-моему, тысяча диванов.

Они выбирают диван в дальней части комнаты, садятся рядышком. Повисает неловкое молчание, и обе это понимают. Давно они не разговаривали по душам, очень давно.

– Хотела тебе сказать… – начинает мама.

– Хочу, чтобы ты знала… – одновременно произносит Майя, и они смеются. – Давай сначала ты.

– Ладно. В общем, я просто хочу сказать, что… – Мамин голос дрожит, на мгновение она опускает взгляд, а потом смотрит Майе прямо в глаза. – Я очень сильно сожалею обо всем, через что заставила пройти тебя и всю нашу семью. Тебе и Лорен пришлось хранить мои секреты, но знай, такого больше не повторится. Здесь я много работала над собой, я сильно изменилась и теперь готова вернуться домой и исправиться.

Майя кивает, в глазах застывают слезы. Определенно, их семья – первая в мире по количеству пролитых слез.

– Знаю, – говорит она. – Все хорошо.

– Нет, солнышко, не хорошо. – Мама подается вперед и кладет руки Майе на плечи. – Не хорошо, но мы постараемся все наладить, папа и я. Этого у вас с Лорен никто не отнимет. Не хочу… – ее голос опять срывается, – не хочу, чтобы ты и твоя сестра запомнили меня такой, какой я была. Я хочу, чтобы вы могли мной гордиться.

Майя снова кивает. Эмоции переполняют ее, она не сразу находит в себе силы заговорить.

– Я горжусь тобой, мама, – наконец произносит она. – Ты так много сделала, ты молодец.

– Ну, хватит обо мне, – улыбается мама и стирает с Майиного лица слезы. – Ты-то что собиралась сказать?

Майя делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Второго шанса у нее не будет, только этот.

– Я еще не говорила об этом папе, – начинает она, – и Лорен тоже. Хотела, чтобы ты узнала первой. В общем, два месяца назад мы с Хоакином и Грейс ездили к нашей биологической матери.

Мама бледнеет и в изумлении прикрывает рот ладонью. Майя решительно продолжает.

– Тот конверт в сейфе – я давно его нашла. Мы поехали по адресу, указанному на нем. Она – Мелисса – умерла. Много лет назад. Погибла после наезда грузовика.

– Ох, милая… – Мама так крепко сжимает пальцы дочери, что ее обручальное кольцо впивается Майе в кожу. – Ох, солнышко, только не это.

– Нет, нет, все нормально, – поспешно произносит Майя. – То есть это, конечно, очень печально, но у нее осталась сестра, Джессика, и она чудесная женщина. Есть еще фотографии, и… – У Майи кривится рот, она сейчас… Черт. Такое ощущение, что она вообще ничем не управляет в своей жизни, даже собственным телом. – Я просто хотела тебе сказать, – голос у нее тоже дрожит, – ты же моя мама, правда? Ты. Я люблю Мелиссу, потому что она меня родила, но я люблю и тебя, потому что ты меня вырастила, и, хотя я все еще злюсь, знай: сколько бы ошибок ты ни совершила, я все равно буду тебя любить несмотря ни на что. Так же, как ты любишь меня вопреки всему. Да?

Мама безмолвно плачет, по щекам бегут ручейки слез.

– Да, родная, – кивает она.

– Так… когда ты вернешься? – Майя крепко держит маму за руку, словно та может взмыть в воздух и улететь.

– Скоро, – шепчет мама. – Скоро. Обещаю.

– Мы ждем тебя дома, – негромко произносит Майя и улыбается себе под нос. – Там, где твое место. Дома, рядом с нами.

В конечном счете праздник по случаю усыновления решили объединить с вечеринкой в честь его восемнадцатилетия. Хоакин ничуть не против.

С утра в суде были только они втроем да еще фотограф, нанятый Линдой на весь день. Хоакин облачился в новый костюм, в котором чувствовал себя по-взрослому, и повязал галстук одного цвета с галстуком Марка. Линда надела платье в тон галстукам, и перед выходом из дома все тщательно оглядели себя в зеркало.

– Мы похожи на трех клинических придурков, – констатировал Хоакин.

Марк только расхохотался в ответ.

– Тем хуже для тебя, приятель, – сказал он, – потому что через час ты станешь нашим родственничком. Все пути назад отрезаны.

Хоакин счел это вполне справедливой сделкой.

Во время короткой церемонии Линда заплакала, Марк тоже пустил слезу, хотя позже заявил, что у него, дескать, аллергия. Хоакин с трудом верил, что это происходит на самом деле, и ждал, что в здание суда вот-вот ударит молния, однако небо оставалось синим и безоблачным, все прошло как по маслу, и в конце судья произнес: «Мои поздравления, молодой человек», а фотограф нащелкал всех вместе. От такого количества улыбок у Хоакина даже рот заболел.

К закату на заднем дворе не протолкнуться, праздник в разгаре. Накануне Марк и Хоакин украсили деревья разноцветными фонариками (причем в качестве медицинской помощи потребовались всего две полоски пластыря), поэтому двор выглядит просто волшебно. Ипомеи и бугенвиллеи в полном цвету, как и жасмин, распространяющий вокруг несказанное благоухание. Хоакин и Линда высадили эти растения месяц назад (и дело обошлось одной полоской пластыря).

Марк и Линда, разумеется, здесь: танцуют под музыку, которую исполняет ансамбль мариачи, расположившийся в уголке. Здесь же и соседи – хозяева пригласили их в основном из опасений, что те пожалуются на шум и вызовут полицию, однако они отлично проводят время: болтают с родителями Брайсона-из-Центра-искусств-который-мастерит-подставки-для-карандашей, в то время как сам Брайсон стоит в опасной близости от духовой секции и завороженно внимает музыке. Хоакину остается лишь надеяться, что мальчугана случайно не заденут по голове трубой.

Майя и Клер о чем-то тихо шепчутся, Лорен с отцом изучают ассортимент мясных закусок, приготовленных Линдой. Кажется, разговор между Майей и Клер серьезный, но вот Майя расплывается в улыбке, и в эту минуту она настолько похожа на Мелиссу, что у Хоакина щемит в груди.

Джессика – теперь просто Джесс – пришла вместе со своим бойфрендом. Чем он занимается, Хоакин не помнит, – вроде бы это связано с математикой и финансами, – однако общаться с ним легко, так что Хоакин в целом одобряет тетушкин выбор. Джесс убрала волосы в высокую прическу и о чем-то спрашивает Марка с Линдой, которые скользят мимо нее в танце. Свинг? Сальса? Хоакин понятия не имеет, как это называется.

Грейс стоит у столика с напитками, ее родители разговаривают с соседями Марка и Линды с другого конца улицы. Ладошка Грейс лежит в руке Рейфа. Пару раз Хоакин тусовался с Рейфом и считает его вполне подходящим парнем для сестры. На свете не так много хороших людей, но Рейф – один из них. На следующей неделе он и Хоакин собираются вместе покататься на скейте.

Среди гостей и доктор Альварес, профессор окружного колледжа. Он преподает у Хоакина вводный курс социологии. Хоакин подумывает о том, чтобы стать психологом, как Ана, или социальным инспектором, как Элисон. Точно он пока не решил, просто приятно, когда есть из чего выбрать. Ему нравится размышлять на эти темы. Кроме того, он думает об отце и его семье: где они сейчас? Обрадуются ли встрече с ним? Хоакин представляет себе дедушку с бабушкой, тетку и отца, лишенного возможности узнать о сыне. Он думает о том, что еще год назад у него была только одна семья, и то с натяжкой, а теперь целых три: первая – Майя, Грейс и Джесс; вторая – Марк и Линда, и, наконец, третья – родня за границей, потерянная, но существующая. Три ветви его семейного древа, которые не сломаются, не дадут ему упасть, поддержат.

После занятий Хоакин много беседовал с доктором Альваресом о том, где может находиться отцовская семья, а Марк с Линдой вместе с ним перекапывали горы бумаг, выясняя, есть ли шанс найти пропавших родственников.

– Это все равно что искать иголку в стоге сена! – однажды воскликнул Марк, глядя на экран компьютера, однако Хоакин не отчаивается. Он уже знает, что если хорошенько что-то ищешь, то в конце концов найдешь.

В колледже он изучает испанский. Язык дается ему не так легко, как хотелось бы, но он не опускает рук. Это ведь уже кое-что.

Ана стоит под деревом, болтает со своим мужем и Гасом из Центра искусств. Хоакин пытается прошмыгнуть мимо них в дом, чтобы пополнить запас напитков, но им удается втянуть его в разговор о колледже, дне рождения и речном сплаве на плоту, куда Марк и Линда взяли Хоакина в прошлом месяце. Фотографии с этого сплава до сих пор хранятся у него в телефоне, и он показывает их гостям, особенно ту, где Линда вопит благим матом. Марк хочет напечатать это фото на холсте в увеличенном размере и подарить Линде на день рождения. Хоакин подозревает, что после этого Линда может перейти в статус одинокого родителя.

В конце концов он заходит в дом за бутылками и вдруг слышит голоса на лестнице. Заглядывает за угол и видит Грейс и Майю, сидящих на ступеньках. Майя обнимает сестру за плечи, у Грейс заплаканное лицо.

– С ней все в порядке, – говорит Майя, – просто немножко расчувствовалась.

Грейс кивает и показывает на фото Хоакина и Мелиссы на стене у лестницы. Линда и Марк оформили его в красивую рамку вместе с еще несколькими фотографиями из той коробки, что хранилась в банковской ячейке, и теперь Хоакин видит себя всякий раз, как поднимается и спускается по ступеням, проходит мимо холодильника или направляется к парадной двери.

– Прекрасное фото, – всхлипывает Грейс.

Хоакин прислоняется к перилам рядом с сестрами.

– Прекрасное, – соглашается он.

– Она нервничает перед завтрашним днем, – объясняет Майя.

Грейс промокает глаза краешком рукава.

– А, точно! – вспоминает Хоакин. – Ты готова? – обращается он к Грейс. – Поддержка нужна?

Грейс со смехом качает головой.

– Нет, нет, справлюсь. Я должна сделать это сама. А потом у меня встреча с Рейфом.

– Свидание? Так вы парочка? – любопытствует Майя. – Мы с Клер на это поспорили.

– Делаете ставки на мою личную жизнь? – ужасается Грейс.

– У тебя есть личная жизнь? Класс! – Майя победно вскидывает кулаки и потрясает ими в воздухе. – Клер проспорила мне двадцать баксов!

Хоакин молча улыбается себе под нос и на всякий случай отступает, чтобы Майя, размахивающая кулаками, его не задела. Грейс со стоном прячет лицо в ладонях.

– Мы еще не определились, – сообщает она. – У нас пока пробный период.

Майино бурное веселье внезапно обрывается. Грейс поднимает глаза; вид у нее удивленный и серьезный. Хоакин оборачивается и видит Бёрди, ее младшего братишку и родителей. Бёрди взволнована не меньше Хоакина.

– Привет, – говорит она. – Нас пригласили на праздник. Ты не против?

От изумления Хоакин на время теряет дар речи.

– К-кто пригласил? – запинаясь, выдавливает он.

– Привет, – здоровается Грейс, вставая. – Я Грейс, а это Майя.

– Привет, – произносит Бёрди, не сводя глаз с Хоакина.

– Вы… – Он поворачивается к сестрам, но те уводят родителей и брата Бёрди на задний двор.

– Сюда, пожалуйста, – щебечет Майя. – Вы уже видели фонарики на деревьях? Красиво, правда? Прямо сказочный сад!

Из-за шумного праздника снаружи тишина в доме ощущается еще острее. Хоакин стоит столбом и глядит на Бёрди.

– Привет, – наконец говорит он.

– Привет, – повторяет она и протягивает ему подарок. – Ох, извини, забыла. Это тебе. Поздравляю с днем рождения и усыновлением.

– Спасибо. Можно?.. – Хоакин нервничает не меньше, чем в их первую встречу в школе. С тех пор, кажется, минуло сто тысяч лет, как будто все это происходило в другой жизни, с другим человеком.

– Да, конечно, – кивает Бёрди.

Хоакин аккуратно развязывает ленточку, снимает оберточную бумагу и видит постер в рамке. «В ЭТОТ ДЕНЬ» – гласит заголовок, напечатанный крупными буквами.

– Я нашла эту штуку в сети, – поясняет Бёрди. – Здесь перечислено все, что было на пике популярности в день твоего рождения. Лучшие книги, песни, фильмы. Когда я это увидела, сразу подумала о тебе, так что… – Она умолкает, сцепив руки перед собой.

– Мне очень нравится, – говорит Хоакин, и это правда. – Спасибо, Бёрд.

– Не за что, – отвечает она. Поколебавшись, добавляет: – Отличная вечеринка.

– Хоакин! – доносится снаружи. – Мы делаем общее фото, давай сюда!

Он смотрит на Бёрди, Бёрди смотрит на него.

– Прости, – шепчет он.

– Ты сильно меня обидел, – шепчет Бёрди в ответ. – Очень сильно, Хоакин.

– Знаю. Прости меня, Бёрд.

– Без тебя все не так, понимаешь? Как будто чего-то не хватает. – Бёрди нервно заламывает руки. Наверное, холодные, как обычно? Хоакин хочет их коснуться, взять в свои. – Не знаю, кем ты снова войдешь в мою жизнь – парнем или просто другом, но в любом случае ты – ее часть.

– Хорошо, – кивает Хоакин, ведь это на самом деле хорошо. – Обсудим это? Может, завтра?

– Хоакин! – зовет со двора Марк. – Иди скорее, мы фотографируемся!

Головы Хоакина и Бёрди автоматически поворачиваются в сторону двери.

– Иди, иди, – говорит Бёрди. – Сегодня твой праздник, поговорим позже.

Хоакин протягивает ей руку.

– Идем вместе.

Она улыбается. Он сжимает ее ладонь и ведет за собой.

Фотограф расставляет по местам всех гостей, даже музыкантов-мариачи. По одну сторону от Хоакина – Бёрди, по другую – сестры, тетя и родители. Он думает о Мелиссе. Надеется, что она его видит, как и он ее. Он видит ее каждый день. Он сделает все, чтобы Мелисса могла им гордиться.

– Приготовились, на счет «три»! – объявляет фотограф. – Раз, два…

– Три! – в один голос кричат все.

Отличное фото на память, думает Хоакин.

Грейс въезжает на парковку на две минуты раньше назначенного времени. В кармане жужжит телефон. Это Рейф.

– набирает она в ответ.

Грейс делает глубокий вдох и прячет телефон в задний карман. Она волнуется, но насколько? Чуточку, изрядно или до чертиков? Как бы то ни было, обратного пути нет. Несколько дней назад она побывала в группе поддержки матерей, отдавших детей на усыновление, и твердым, ровным голосом рассказала о предстоящей встрече. Грейс была убеждена, что никогда не сможет говорить о Персик с чужими людьми, однако девушки в группе ее поняли.

Сперва родители онемели от возмущения: как это она поехала к Мелиссе и ничего им не сказала! «Мы ведь обещали тебе помочь!» – кричали они наутро после того, как Марк и Линда увезли Хоакина, а Майя отправилась домой пешком, ответив отказом на все предложения ее подбросить.

Однако мало-помалу защитные барьеры, возведенные Грейс, рухнули: усталость, облегчение и чувство благодарности сделали свое дело. С разрешения Хоакина она взяла из коробки со снимками одну фотографию Мелиссы, и когда положила ее на стол перед родителями, их гнев растаял.

Мама и папа долго смотрели на фото, не говоря ни слова, а потом стали рассказывать. О том, какие чувства испытывали, когда принесли новорожденную Грейс домой, как боялись, что Мелисса передумает и заберет ее назад.

– Нам пришлось ждать девяносто дней, пока решение об усыновлении вступит в окончательную силу, – объяснила мама, а Грейс впервые заметила, что соломинка в ее бокале с холодным чаем изжевана в клочья. – Мы не хотели потерять тебя сразу после того, как обрели.

Грейс поняла, что имела в виду мама. Теперь-то она знает, каково это: что-то потерять и что-то обрести, лишиться одного и найти совсем другое. Грейс знает, как крепко будет держаться за все, что у нее есть, за брата и сестру, которые пришли в ее жизнь. Место в сердце, принадлежавшее Персик, до сих пор пустует, до сих пор саднит болью, но теперь там же, в сердце, появились другие уголки, наполненные любовью, и благодаря им Грейс снова чувствует себя целой.

Каждую ночь она шлет тихую благодарность Мелиссе за выбор этих двоих ее родителями.

Грейс не видела Макса уже несколько месяцев, не видела и ничего о нем не слышала. Мысли о Максе все еще ранят, хотя по большей части Грейс не чувствует к нему ничего, кроме жалости. Она часто думает, что сказала бы ему при встрече. Порой в ванной комнате произносит жаркие речи о том, как «однажды она придет к тебе с вопросами, и тогда ты все ей объяснишь, так что прибереги свои извинения для нее. Мне они не нужны, а вот тебе еще ой как захочется получить прощение». Иногда Грейс плачет, иногда злится, но в основном ей просто хорошо от того, что она отпустила Макса и больше не живет прошлым, а двигается дальше.

Грейс сидит в автомобиле и смотрит на зеленый парк. Снова жужжит телефон. Эсэмэска от Майи.

– и рядом два значка: поднятые вверх большие пальцы.

Следом приходит сообщение от Хоакина:

– пишет Грейс. Руки у нее слегка дрожат, пальцы не попадают на нужные клавиши. Она отсылает брату и сестре три сердечка и выходит из машины. Торопливо вытирает вспотевшие ладони о джинсы, на ватных ногах бредет к парку. С погодой сегодня явно повезло. Кажется, она никогда не видела неба такой синевы.

Парк довольно большой, однако Грейс издалека замечает Дэниэла и Каталину. Каталина машет ей рукой. Как только расстояние между ними сокращается, Каталина подбегает к ней и стискивает в объятьях.

– Грейс, как я рада, что ты пришла! – восклицает она.

Грейс обнимает Каталину в ответ. Счастье, что у Персик есть кто-то, кто вот так же обнимает ее каждый день.

– Спасибо, – отзывается Грейс. – Извини, я ужасно волнуюсь.

Улыбка Каталины согревает теплом.

– Это понятно, – говорит она, – но волнуешься ты зря.

Грейс набирает полную грудь воздуха, медленно его выпускает, кивает. Дэниэл сидит на траве чуть поодаль и лепечет что-то ласковое. Заслышав голос Грейс, он оборачивается и встает.

Сначала Грейс видит волосики на ее затылке – темно-каштановые кудряшки – и лучи солнца, пробившиеся сквозь листву и танцующие на ее плечах. На ней крохотное платьице в бело-синюю клетку и маленький белый джемпер. С этого ракурса Грейс различает Майины глаза, нос и подбородок Хоакина, волосы Мелиссы. Собирается с духом, находит в себе силы заговорить.

– Милли? – окликает она.

Персик поворачивает головку.

Видит Грейс.

И улыбается.