При этом некоторые историки приходят к неожиданным выводам. Так, А. И. Филюшкин, рассматривая практику заключения московскими дипломатами межгосударственных договоров в 60-х – начале 80-х гг. XVI в., отметил, «что заключение договора не обязательно означало его соблюдение, мало того, нередко обе стороны с самого начала знали, что договор соблюдаться не будет»[4]. Этот «правовой нигилизм» А. И. Филюшкин объяснял особенностями политической культуры Московской Руси главным образом тем, что отношения московских государей с сопредельными державами определялись категориями христианской этики. Данная точка зрения неоднократно высказывалась отечественными историками.

Несомненно, что в московской посольской документации различались «братские» и «суседские» державы. Достаточно четким были определения «любовь и дружба», «дружба и братство», «недружба». Важное (но не ключевое) значение имел вопрос о титулатуре – в рассматриваемый период о признании сопредельными монархами царского титула Ивана Грозного. Все это приводило к многократно рассматриваемым историками коллизиям при заключении межгосударственных договоров в правлении Ивана Грозного. При этом упускается главное – наличие системы межгосударственных договоров Московской Руси.

Договорными отношениями на постоянной основе, т. е. с постоянно заключаемыми договорами о продлении перемирия Русское государство к 70-м гг. XVI в. была связана Речью Посполитой и Шведской короной. Отношения с ними определялись к этому времени затяжным военным конфликтом, получившим в отечественной историографии наименование «Ливонская война». Этот конфликт традиционно датируется 1558–1583 гг., однако в последнее время такая датировка и правомерность применения термина «Ливонская война» ко всем войнам, которые вело Русское государства на западном и северо-западном направлении в 50–80-х гг. XVI в. подвергается критике. Так, А. И. Филюшкин предлагает разделять собственно Ливонскую войну – 1558–1561 гг. т. е. войну Русского государства против Ливонского ордена, русско-литовскую войну 1561–1570 гг., московскую или «Баториевую войну» Речи Посполитой против Русского государства 1578–1582 гг. и русско-шведскую войну 1578–1583 гг.[5] Его точка зрения не бесспорна, поскольку хронологически разграничить эти военные конфликты можно только условно. Так, с 1570 г. по 1579 г. между Речью Посполитой и Русским государством формально не было состояния войны, однако Москва вела в 1577 г. военные действия против польско-литовских владений в Ливонии. Конфликт Русского государства со Шведской короной касался не только Ливонии, но и так называемой Ингрии (побережья Финского залива) и Карелии.

Взаимоотношения Русского государства с западными соседями – участниками борьбы за Ливонию – выстраивались в тесной связи с взаимоотношениями с Крымом, имевшими традицию договорных отношений. В силу ряда обстоятельств эта традиция исчерпала себя к началу 40-х гг. XVI в., однако с 60-х гг. возродилась.

Для московской дипломатии главной целью заключения русско-крымских договоров было предотвращение крымских нападений на территорию Русского государства. Большинство договоров заключаемых Русским государством с Крымом, так и не были окончательно ратифицированы и введены в действие. В истории русско-крымских дипломатических связей в XVI в. существовали значительные периоды, когда после срыва заключенных договоров обе стороны не предпринимали действий с целью возобновления договорных отношений. Однако после разрыва крымской стороной договора 1539 г. (затем последовало нападение 1541 г.) следующая попытка заключить договор была предпринята только в 1563 г.

Таким образом, практически все договорные отношения Русское государство устанавливало с враждебными соседями. У Москвы не было долговременных союзников. Попытки русской дипломатии обеспечить продолжительный союз с Англией и Габсбургской монархией не удались. В современной историографии, правда, имеется предположение, что с Англией в результате миссии А. Г. Совина в 1570 г. «тайное союзное соглашение все-таки было заключено, хотя и не оформлено должным образом»[6].

К 70-м гг. XVI в. система международных договоров Русского государства определяется наличием взаимных договорных обязательств по сохранению мира и за исключением Крыма по установлению пограничных рубежей. При этом все договорные акты тесно связаны с общими геополитическими проблемами России. Так, договоры с Речью Посполитой, Швецией, Данией обуславливались в первую очередь Балтийским вопросом. Второй составляющей системы договоров Русского государства с Речью Посполитой являлся вопрос о спорных территориях отвоеванных Москвой у Великого княжества Литовского в ходе многочисленных военных конфликтов XV–XVI вв. Договорные акты Русского государства и Крыма увязывались с взаимоотношениями Москвы и Речи Посполитой.

Все внешнеполитические партнеры Русского государства стремились внести в двусторонние договоры статьи направленные или против интересов третьих сторон, или, наоборот, в их защиту. Особенно это характерно для польско-литовской дипломатии. В отдельных случаях московская дипломатия вынуждена увязывать заключение новых договоров с уже существующими, либо отказываться от их заключения. Военные действия против сопредельных стран Русское государство начинает с учетом системы межгосударственных договоров. Как отметил Б. Н. Флоря, решение о начале русско-шведской войны 1590–1593 гг. принималось исходя из того, что в данном вопросе «свобода действий русского правительства не ограничивалась каким-либо формальным соглашением с Речью Посполитой»[7].

К 70-м гг. система договоров связывала Русское государство с четырьмя сопредельными странами – Речью Посполитой, Швецией, Данией и Крымом. Главным противником являлась Речь Посполитая, с которой Москву связывали наиболее интенсивные дипломатические контакты. Как известно, в 1569 г. в значительной степени под влиянием долговременного вооруженного конфликта с Москвой Польско-Литовская конфедерация превратилась в единое государство – Речь Посполитую. В отношениях Великого княжества Литовского и Московского государства с XV в. действовала, может быть, наиболее отлаженная и совершенная система договоров по сравнению со всеми соседними государствами.

В ходе консолидации Польско-Литовского государства на протяжении XVI в. заключение договоров с Москвой традиционно находилось в сфере деятельности канцелярии Великого княжества. Противни договоров составлялись на «старобелорусском языке»[8], а не на латыни – официальном языке делопроизводства короны Польской. Тем не менее польская политическая элита активно участвовала в дипломатических связях с Русским государством. Корона включала своих представителей в состав посольств заключающих договоры о перемирии. Польские сенаторы участвовали наряду с литовскими «панами радными» в переговорах при прибытии московских посольств на территорию Великого княжества Литовского.

Такая практика сохранилась и после 1569 г.: русские дипломатические представители в Речи Посполитой принимались как на территории Великого княжества Литовского, так и на территории короны Польской. Переговоры вела выделенная из состава объединенного («спольного») сената Речи Посполитой созданного в соответствии с решениями Люблинского сейма 1569 г. комиссия коронных и литовских сенаторов («панов радных»)[9]. В зависимости от места приема послов в ней доминировали либо представители Великого княжества Литовского либо короны Польской. В любом случае в состав комиссии должны были входить и коронные и литовские сенаторы. Во время пребывания посольства М. Г. Салтыкова-Морозова в Вильно в 1601 г. литовские паны радные заявляли «в государя нашего государстве в коруне Польской и в великом княжестве Литовском в обычаях ведется, ни одни без одного, Литовские паны без Польских, большого дела делать не могут; также Польские паны-рада без Литовских панов-рад не делает»[10]. Однако в периоды «бескоролевий» имели место сепаратные переговоры русских дипломатических представителей с литовской частью «спольного» сената – радой панов Великого княжества, что было следствием дезинтеграции Речи Посполитой. Между политической элитой Великого княжества Литовского и Короны при определении политической линии в отношении Русского государства существовали серьезные противоречия, которые активно пыталась использовать в своих интересах русская дипломатия.

Традиции русско-польско-литовских дипломатических отношений предусматривали заключение всех договорных актов только «большими послами». Монархи обеих стран целовали крест на противнях договора в их присутствии. Местом заключения договоров по традиции, установившейся с конца XV в. была Москва. Только в исключительных случаях, как правило, связанных с «бескоролевьями» договор заключался на территории Речи Посполитой. После заключения договора в Москве следовала его ратификация, которая происходила на территории Речи Посполитой в одном из мест пребывания королевского двора, как правило, либо в Кракове, или в Варшаве, либо в Вильно после прибытия ответного московского посольства. Обычно московские посольства везли в Речь Посполитую польско-литовский противень договора – текст, скрепленный печатями послов, который должен быть заменен так называемой ратификационной грамотой короля[11].

Считалось, что эти «ратификационные грамоты» должны были просто воспроизводить выработанный в Москве текст («слово в слово»), на котором «целовали» крест московские государи и который вручался отбывающим польско-литовским послам. Это положение специально фиксировалось в т. н. «припесях» к договору, на которых послы «целовали крест» и скрепляли его своими печатями[12]. Однако на практике обе стороны стремились внести изменения в текст уже согласованных договоров при их заключении или ратификации, как правило, по инициативе монархов. Наиболее известны действия Ивана Грозного при выработке московского договора 1578 г. и действия Сигизмунда III Вазы при ратификации московского договора 1591 г. в Янковицах. Это, естественно, приводило к конфликтам.

Выработка и согласование противней договора была основной задачей двухсторонних переговоров. За него отвечали в Москве посольский дьяк и находящийся в составе польско-литовского посольства великий писарь, подканцлер, или даже канцлер Великого княжества, а на территории Речи Посполитой московские «большие дьяки», находившиеся в составе московского посольства, и «подкомиссия», выделенная из состава «большой» сенаторской комиссии, в составе канцлера, подканцлера, одного или нескольких писарей Великого княжества Литовского. Так, в январе 1602 г. «справливали перемирную грамоту» с московскими послами канцлер Лев Сапега, подканцлер Г. Война и два великих писаря М. Война и Г. Пелгримовский[13]. Именно в ходе выработки договоров завязывались личные связи московских посольских дьяков и литовских канцлеров и подканцлеров И. М. Висковатого и О. Воловича, А. Я и В. Я. Щелкаловых и Льва Сапеги, а также многочисленные московские контакты великого писаря литовского М. Б. Гарабурды, имевшего огромный опыт совместной работы с московскими дипломатами.

Состояние войны между двумя государствами продолжалось с 1562 г. (в исторической науке иногда встречается дата начала войны 1561 г.). Военные действия прекращались краткосрочными перемириями в 1563 г. и в 1566–1567 гг. на время переговоров «больших послов». Сроки краткосрочных перемирий фиксировались путем обмена посланий монархов двух стран, либо посланий московских думных чинов и литовских «панов радных». К 1570 г. обе стороны обоюдно заинтересованные в прекращении конфликта пошли на переговоры с целью заключения договора о перемирии. Это было достигнуто в рамках обычной практики дипломатических сношений путем обмена гонцами. Принципиальное согласие на переговоры определялось отправлением с гонцом «опасной грамоты» и соответственно польско-литовского аналога – «кглейта» для проезда «больших послов». Это было предпринято в феврале 1569 г. Иваном Грозным, который отправил к королю гонца Ф. И. Мясоедова с «опасной грамотой» для проезда «больших послов»[14]. В сентябре 1569 г. гонец А. Халецкий доставил лист короля, извещающий московского государя о скором прибытии «больших послов»[15]. Таким образом, в начале 1570 г. Русское государство и Речь Посполитая находились накануне длительных и важных переговоров.

Вторым главным противником Русского государства являлась Швеция, хотя Москва не считала, как известно, ее равноценным дипломатическим партнером. Состояния войны формально не было, исходя из условий «Дерптского договора о перемирии в Лифляндии» 1564 г., однако мирные отношения после прихода к власти в сентябре 1568 г. короля Юхана III отсутствовали. Союзный договор, заключенный в феврале 1567 г. послами свергнутого короля Эрика XIV, был фактически дезавуирован Иваном Грозным. Шведская сторона в условиях войны с Данией в конце 60-х гг. была заинтересована в достижении мирного соглашения. Однако эти надежды не оправдались: посольство П. Юстена после унизительного приема в 1569–1570 гг. в Новгороде Великом и в Москве было сослано в Муром. Правительство Ивана Грозного, исходя из заниженной оценки военно-политического потенциала Швеции, на договорные отношения не шло, активно используя «протокольные препятствия».

Принципиальной особенностью русско-шведских договоров являлось их заключение новгородскими наместниками. Попытки шведской стороны изменить эту практику отвергались Москвой. В 1567 г. Иван Грозный согласился, чтобы впредь Шведская корона сносилась непосредственно с Москвой, но затем вернулся к прежнему порядку, причем в унизительной форме[16]. Подобное положение, при отсутствии соглашения о компромиссе в Ливонии ввиду разрыва февральского договора 1567 г. таило в себе серьезную угрозу Русскому государству, особенно после прекращения войны Швеции с Данией в 1570 г. Дания играла особую роль в планах правительства Ивана Грозного по закреплению завоеваний в Ливонии дипломатическим путем. Две стороны не находились в состояния войны, но их разделял конфликт связанный с отказом русской стороны выполнять условия Можайского договора 1562 г., по которому остров Эзель и некоторые владения в Ливонии переходили под власть Датской короны. Это было следствием конфликта в связи с ратификацией договора королем Фредериком II в Копенгагене[17]. К тому же Грозный в середине 60-х гг. взял курс на союз с шведским королем Эриком XIV, наиболее упорным противником Дании. Хотя к началу 70-х гг. отношения Русского государства со Швецией ухудшились, о каком либо урегулировании отношений с Данией речь не шла.

Дипломатические связи между сторонами ограничивались в 60–70-х гг. только контактами при проезде через датскую территорию русских дипломатических представителей ко двору австрийских Габсбургов. Позиция Дании в Ливонском конфликте не имела для правительства Ивана Грозного первостепенного значения. Напротив, датская сторона желала возобновить дипломатические связи, чтобы выяснить судьбу остатков своих ливонских владений находящихся в руках шведов. Они обязаны были по Штеттинскому миру 1570 г., завершившего датско-шведскую войну 1563–1570 гг. вернуть их Дании, но не намеревались этого делать. Король Фридерик II рассчитывал на помощь Ивана Грозного в этом вопросе в обмен на посредничество в урегулировании его конфликта со Швецией. Ситуация осложнялась конфликтом короля Фридерика II с его братом «ливонским королем» принцем Магнусом, вассалом Ивана Грозного из-за конфискованных у него Датской короной шлейзвиг-гольштейнских владений. Кроме того существовала проблема территориального разграничения на границе Русского государства с Норвегией, входившей тогда в состав Датской короны.

В июле 1575 г. в Старицу прибыл датский посол И. Эйзенберг. 7 июля после аудиенции у Ивана Грозного состоялись переговоры с комиссией думных чинов в составе А. Ф. Нагого и В. Щелкалова[18]. Посольство Эйзенберга завершилось провалом – все датские предложения были отвергнуты в лично произнесенной речи Ивана Грозного на отпускной аудиенции 15 июля. Он рассчитывал сам захватить те крепости Ливонии, на которые претендовала Дания, и дал понять послам, что после Штеттинского мира с Швецией не рассматривает Данию как дружественное государство и не намерен соблюдать условия Можайского договора.

Особое место во внешней политики Русского государства занимали отношения с Крымом, представлявшим перманентную угрозу для его южных областей и потенциальную угрозу самому историческому центру – Москве. Понятие «состояние войны» к русско-крымским отношениям не применимо, поскольку дипломатические связи между двумя государствами сохранялись и при регулярных крымских нападениях на московские «украйны» и при крупномасштабных походах крымских ханов. Практика заключения межгосударственных договоров между Крымом и Русским государством начинает формироваться в конце XV в. Тогда складываются два вида договорных актов – договоры как таковые («докончания») и предварительные присяги крымских послов в Москве («шертные записи»). Как правило, ни один из русско-крымских договоров в XVI в. не проходил «окончательную ратификацию». Так в 1564 г. посольству А. Ф. Нагого удалось привести хана Девлет-Гирея I к шерти[19] на русско-крымском «докончании» (2 января 1564 г.), закрепленным крестоцелованием Ивана Грозного (5 марта 1564 г.). Договор (русский противень) содержится в русской посольской документации по связям с Крымом и опубликован Ф. Лашковым[20]. Данный документ был затем отправлен в Крым для принесения «окончательной шерти» ханом, но этот вариант договора, был вновь в 1565 г. дезавуирован крымской стороной после отказа удовлетворить претензии на восстановление «мусульманских юртов». В 1567 г. Девлет-Гирей I пытался заставить московских послов признать новый крымский вариант договора, но встретил жесткий отказ А. Ф. Нагого и Ф. А. Писемского, после чего последовал открытый конфликт Москвы и Крыма. К 1570 г. вопрос о заключении русско-крымского соглашения был фактически снят.

Сложность восстановления существовавшей до первой четверти XVI в. системы договоров Русского государства с Крымским ханством объяснялось геополитическими факторами, осложнявшими русско-крымские отношения: проблема заключалась не в территориальном разграничении, но в исторических претензиях на возвращение «мусульманских юртов» Нижнего и Среднего Поволжья (в отношении Астрахани они были обоснованными, в отношении Казани – во многом декларативными). Кроме того существовала проблема военно-политического присутствия Москвы на Кавказе в первую очередь вопрос о судьбе «городка на Тереке», что затрагивало интересы Османской Порты.

Обозначившееся к 70-м гг. военно-политическое присутствие Русского государства на Кавказе создавало перспективу установления союзных отношений Москвы с государством Сефевидов – основным геополитическим противником Османской империи. Однако реальные шаги к заключению русско-персидского союзного договора стали предприниматься обеими сторонами только в 80-х гг. в контексте вынашиваемыми габсбургской дипломатией планами включения России в антиосманскую лигу, что в свою очередь должно было закрепляться договорными актами. Таким образом, Восточный вопрос постепенно становится вторым основополагающим геополитическим фактором системы международных договоров Русского государства наряду с Балтийским вопросом. Этот процесс шел на протяжении почти столетия и принял окончательные формы только к 60-м гг. XVII в.

Союзных договоров у Русского государства к началу 70-х гг. фактически не было. Попытки заключить долговременный русско-английский союз даже в случае его реализации, в силу геополитических причин не могли существенно облегчить Москве решение основных внешнеполитических задач.

В геополитическом отношении в 70–80-х гг. практически все договорные акты Русского государства были связаны с попыткой решить Балтийский вопрос. Задача выхода к Балтике и разграничения территории бывшего Ливонского ордена была центральной во всех договорах заключаемых Русским государством с Речью Посполитой, Швецией Данией. А. И. Филюшкин предлагает рассматривать Балтийский вопрос как борьбу за доминирование на Балтике и Ливонский вопрос как соперничество передел бывших владений Ливонского ордена[21]. К 1570 г. вся территория Ливонии была фактически поделена на четыре зоны оккупации: русскую, польско-литовскую, шведскую и датскую. Все участники раздела Ливонии стремились закрепить за собой порты, контролирующие балтийскую торговлю. В то же время борьба за выход к Балтике Русского государства и Швеции помимо Ливонского вопроса затрагивала другие спорные территории.

Проблема раздела «Ливонского наследства» неразрывно связана с Литовским вопросом – осуществляющимся с 80-х гг. XV в. военно-политическим давлением Москвы на Великое княжество Литовское, и его ответных действий с целью захвата и отвоевания спорных территорий. Претензии Москвы были значительны – всю территорию Великого княжества московские государи считали «своей отчиной», а контрпретензии Вильно охватывали как минимум возврат «Северской земли» как максимум Смоленска, Новгорода и Пскова[22]. В отношениях со Швецией раздел «Ливонского наследства» был тесно связан с карельской проблемой. И только Датская корона в конфликте из-за Ливонии не имела к Москве территориальных претензий.

В началу 70-х гг. русская дипломатия попыталась одновременно заключить договоры о перемирии с противниками – Речью Посполитой и Шведской короной. В отечественной историографии доминирует точка зрения, согласно которой Москве нужна была «мирная передышка», ввиду обострения отношений с Крымом и обозначившейся после похода турок на Астрахань в 1569 г. угрозы долговременной конфронтации с Портой[23].

Переговоры о заключении русско-польско-литовского договора о перемирии происходили в Москве в мае-июне 1570 г. Он был разработан с польско-литовским посольством в Москве 20 июня и утвержден крестоцелованием государя Ивана Васильевича и послов в Москве 24 июня[24]. В. Похлебкин классифицировал данный акт как «Первое русско-польское перемирие XVI века»[25]. Дело в том, что фактически это был первый договор о перемирии в пятой по счету русско-литовской войне, которая одновременно являлась первой войной Русского государства и Речи Посполитой. Так как этот военный конфликт был основной составляющей Ливонской войны в исторической литературе иногда встречается его определение как «перемирие в Ливонской войне».

Причины начала переговоров в отечественной и в зарубежной историографии, трактуются как явное желание сторон обеспечить «мирную передышку», ввиду абсолютной бесперспективности продолжения военных действий в условиях истощения ресурсов. Как известно вопрос о месте и начале переговоров был согласован в ходе обмена посланиями государя Ивана Васильевича с королем Сигизмундом II Августом. Польско-литовское посольство в составе Яна Скротошина (Ян Кротовский из Кротошина) воеводы инновроцлавского, Миколая Тальвоша каштеляна минского Рафаила Злешня (Лещинского) старосты радзиевского и писаря Великого княжества Литовского Андрея Ивановича было отправлено в августе 1569 г. из Люблины[26]. Посольство прибыло в Москву 3 марта 1570 г.[27] Позиция польско-литовской стороны была обозначена в «посольских речах»[28]. Ответ послам был дан лично государем в речи на аудиенции послов 10 июня[29]. Иван Грозный вообще контролировал весь ход переговоров.

О том насколько успешным было его личное участие, в историографии до сих пор идут острые дискуссии. В ряде работ фактическое руководство Ивана Грозного действиями русских дипломатов оценивается крайне негативно. Другие исследователи указывают, что переговоры проходили под знаком принятого по инициативе государя плана создания «Ливонского королевства», что резко усилило позиции московской дипломатии, «а это характеризует Ивана IV как гибкого политика»[30]. В целом проблема определения царем линии русской дипломатии в переговорах с польско-литовскими послами в 1570 г. требует специального исследования.

В деловой части приема участвовали бояре М. Я. Морозов, Н. Р. Захарьин-Юрьев, печатник И. М. Висковатый и Посольский дьяк А. Васильев, которые составили «ответную» комиссию думных чинов с 10 мая[31]. Ход переговоров обстоятельно изложен и в отечественной и зарубежной историографии[32]. Все исследователи выделяют ключевые направления действий польско-литовской дипломатии – стремление вести переговоры не только от имени своего монарха, но и шведского короля, сохранение принципа uti possidetis в территориальном разграничении между Великим княжеством Литовским и Русским государством, при крайне жесткой позиции относительно московских завоеваний в Ливонии. Козырем польско-литовской стороны явился впервые проведенный зондаж о возможности выдвижения кандидатуры Ивана Грозного на престол Речи Посполитой в случае смерти короля Сигизмунда II Августа. Москва делала ставку на датского принца Магнуса для которого создавалось Ливонское королевство и проводились одновременно переговоры с шведским посольством Павла Юстена.

13 июня польско-литовская сторона предложила компромисс – заключить краткосрочное перемирие без определения в договоре линии границ не только между Великим княжеством Литовскимо и Русским государством, но и в Ливонии. Русская сторона 18 июня приняла эти условия и 20 июня началось составление противней договора. Срок перемирия был определен в три года, с момента ратификации договора польско-литовской стороной. В целом договор 1570 г. отражал существующее соотношение сил между Речью Посполитой и Русским государством.

2 мая 1571 г. в Варшаве московский договор был утвержден польским королем Сигизмундом II Августом[33]. Ратификации предшествовали переговоры с посольством в составе князя Ивана Магметовича Канбарова, князя Григория Федоровича Мещерского, князя Григория Васильевича Путятина и дьяка Петра Протасьева. Пребывание посольства очень мало рассматривалось в отечественной историографии[34]. По сведениям, доставленным послами в Москву, впервые польско-литовская сторона увязывала сохранение перемирия с возможностью избрания московских царевичей на польско-литовский престол. При этом Москва должна была заключить с Речью Посполитой союз против Турции и Крыма. Предусматривался и компромисс в разделе Ливонии на антишведской основе. Конкретные формы соглашения не оговаривались. Впрочем, пока это были только проекты, так как данным планам в Речи Посполитой существовала оппозиция[35]. В целом существование перемирия ставилась в зависимость от судьбы польско-литовского престола.

Естественно, официально польско-литовская сторона это не признавала, в традиционной форме гарантируя соблюдения перемирия, что было отражено в листе короля Сигизмунда II Августа Ивану Грозному от 7 мая 1571 г.[36] Однако при заключении и ратификации московского договора 1570 г. польско-литовская сторона фактически начала политический зондаж относительно возможности унии между двумя государствами. Таким образом, в начале 70-х гг эта ключевая проблема в отношениях Русского государства и Речи Посполитой уже была обозначена. Москва учитывала непредсказуемость ситуации в Речи Посполитой, когда в случае кончины бездетного Сигизмунда II Августа договор 1570 г. мог потерять силу. Тем не менее в отношениях с Речью Посполитой Москва пока имела заключенный и ратифицированный договор о перемирии, который гарантировал ее территориальные приобретения на западных рубежах и обеспечивал статус-кво в Ливонии.

Теперь правительство Ивана Грозного занялось урегулированием отношений с Швецией, так как в Москве находилось посольство Павла Юстена. Оно прибыло в сентябре 1569 г. в Новгород Великий с целью урегулирования конфликта, возникшего между Русским государством и Швецией после государственного переворота в сентябре 1568 г. и повлекшего детронизацию короля Эрика XIV и вступление на престол Юхана III. Русско-шведский договор 1567 г. потерял силу. Для Грозного помимо расчетов на союз с Швецией в борьбе против Речи Посполитой это означало крах матримониальных планов, связанных с запутанной историей его сватовства к Екатерине Ягеллонки супруге нового короля Юхана III.

В мае-июне 1570 г. с посольством шли переговоры в Москве. Руководители русской дипломатии стремились максимально использовать фактор создания так называемого Ливонского королевства во главе с принцем Магнусом и заключение Московского договора о перемирии с Речью Посполитой. Точка зрения, сложившаяся в зарубежной и частично в отечественной историографии о том, что во время переговоров русская сторона «свела все проблемы к вопросу о дипломатическом ритуале в отношениях между Россией и Швецией»[37], отражает лишь одну сторону проблемы – озлобленность лично государя срывом его очередного брачного проекта и свержением союзного монарха. Когда на переговорах с польско-литовсим посольством обозначился прогресс, шведские дипломаты были выпровожены в Углич. С сентября 1570 г. по ноябрь 1571 г. посольство находилось в Муроме.

За это время главной внешнеполитической проблемой для правительства Ивана Грозного стала крымская угроза. Летом 1571 г. начался поход хана Девлет-Гирея I на Русское государство. На аудиенции крымских гонцов в Братошине Иван Грозный вынужден был признать претензии Гиреев на «мусульманские юрты» Нижнего и Среднего Поволжья. В последующие месяцы шла напряженная дипломатическая игра с Бахчисараем. Турецкая сторона стремилась свести на нет вырванное у Ивана Грозного крымскими гонцами на аудиенции в Братошине согласие на уступку Казани и Астрахани. В конечном итоге к началу 1572 г. обозначилась угроза нового крымского нападения.

В декабре 1571 г. переговоры со шведами были возобновлены в Новгороде с тем, чтобы сосредоточиться на южном направлении. Русскому государству явно недоставало сил для одновременной подготовки к отражению нового крымского нашествия, неизбежного после отклонения требований Девлет-Гирея I об уступке «мусульманских юртов», и к наступательным действиям против шведов в Ливонии, а также против шведской Финляндии. Переговоры шли под личным контролем государя при явном силовом давлении русской стороны.

Договор был заключен 7 января 1572 г.[38] Эта «подкрепленная грамота» 1572 г. впервые была неравноправным договором. Его условия были весьма жесткими для шведской стороны: 1) выплата 10 000 ефимиков компенсации за бесчестие русского посольства в Швеции; 2) направление в Русское государство 200 конных воинов; 3) присылка специалистов по горному делу. Все это отчасти компенсировалось декларацией о беспрепятственной торговле между двумя сторонами. Перемирие устанавливалось до 25 мая 1572 г.

В отечественной историографии превалирует точка зрения, согласно которой навязанная Иваном Грозным «форма договора содержит по сути дела лишь односторонние обязательства Швеции»[39]. В целом договор не урегулировал и не мог урегулировать русско-шведских противоречий.

С июля 1572 г. началась подготовка новых переговоров, но Иван Грозный не проявил интереса к продлению перемирия. Развитие международной ситуации на время отодвинуло шведский вопрос на второй план. Крымское нападение летом 1572 г. было успешно отражено, а в Речи Посполитой с кончиной Сигизмунда II Августа наступило «великое бескоролевье». Оно продолжалось с июня 1572 г. по июнь 1576 г. – до избрания короля Стефана Батория[40]. «Великое бескоролевье» в корне изменило ситуацию с перемирием, которое истекало к маю 1574 г. В Великом княжестве, наиболее заинтересованном в его сохранении, реальной властью обладала рада панов в короне Польской – сенат во главе с архиепископом гнезинским, который по Люблинскому соглашению должен был включать в себя представителей Великого княжества Литовского, но в условиях «бескоролевья» фактически состоял только из представителей Короны. Интересы обоих государств составляющих Речь Посполитую далеко не во всем совпадали, в том числе и по вопросам внешней политики, что усложняло ситуацию с выбором короля. В результате вопрос о продлении перемирия оказался неразрывно связан с предвыборной борьбой.

Между радой панов Великого княжества Литовского и коронным сенатом сохранялись огромные противоречия относительно того как связать сохранение перемирия с возможным избранием Ивана Грозного или его сына Федора на польско-литовский престол[41]. Сохранение перемирия де-факто формально до прибытия новых «великих послов» обговаривалось в период первого бескоролевья» при приеме литовских дипломатов – гонца Ф. Воропая в сентябре 1572 г. и посланника М. Гарабурды в январе-феврале 1573 г. именно в этом контексте. При этом если Воропай формально имел полномочия от объединенного сената, то М. Гарабурда был представителем только Великого княжества Литовского. Иван Грозный усмотрел в этом признак возможного распада Речи Посполитой и счел возможным активизировать военные действия в Ливонии. После переговоров с Гарабурдой последовала кампания 1573 г. в Ливонии, направленная против шведов, но затрагивающая и владения Речи Посполитой. Тем не менее, как констатирует В. В. Новодворский, «цель с которой Гарабурда ездил к Иоанну была достигнута: перемирие не было нарушено, хотя и не вполне»[42].

После элекции Генриха Валуа («Валезия»), но до его прибытия в Речь Посполитую, с посланником А. Тарановским в июле 1573 г. польско-литовская сторона предлагала сохранить перемирие до обмена послами с новым королем. Грозный согласился продлить перемирие до августа 1574 г. В период кратковременного правления «Валезия» Иван Грозный занимал выжидательную позицию, что было целиком оправдано. После бегства «Валезия» польско-литовская сторона просила продлить перемирие до элекционного сейма.

В августе 1574 г. польско-литовское посольство Б. Завацкого и М. Протасьевича было принято Иваном Грозным в Старице[43]. В историографии существует предположение, что послам удалось продлить перемирие до Успеньева дня 1576 г. (август)[44]. Косвенным подтверждением этого является фрагмент послания объединенного («спольного») Сената Речи Посполитой Грозному от 8 июня 1575 г., доставленный Ф. Ельчаниновым[45]. Русская сторона, как известно, ставила сохранение перемирия в зависимость от исхода предвыборной борьбы в Речи Посполитой.

Вопрос о наличии письменного соглашения о продлении перемирия между русской и польско-литовской стороной в ходе «великого бекоролевья» до сих пор не прояснен[46]. Договорных актов действительно не существует, однако имеются многочисленные посольские послания к московскому государю как от объединенного («спольного») сената, так и от рады панов Великого княжества Литовского, которые могут интепретироватся как соглашения о продлении перемирия[47]. Таким образом «бескоролевье» давало Москве временную свободу рук в Ливонии. Шведская корона не могла не учитывать возможность появления Ивана Грозного или его сына на престоле Речи Посполитой. В результате в 1575 г. шведская сторона пошла на мирные переговоры.

В июле 1575 г. был заключен русско-шведский договор о перемирии. Его необходимость определялась неготовностью обеих сторон возобновлять крупномасштабный военный конфликт. Как известно, Грозный в 1573–1575 гг. предпринял успешное наступление против шведов в Ливонии, ответом на которое могли стать действия шведов в направлении Орешка и Карел. Однако для организации военной кампании у Юхана III не хватало военных ресурсов. В итоге решили начать переговоры. В июле на реке Сестре состоялся посольский съезд[48].

Шведская сторона вновь подняла вопрос о равноправности сторон, т. е. об отмене унизительного посольского обычая сношения с русскими властями через Новгород Великий. Шведская сторона также отвергла требования дать Ивану Грозному 200 вооруженных всадников для борьбы против Крыма. Как всегда острым оставался вопрос непризнания Иваном Грозным Юхана III в качестве «брата». Однако в конечном итоге общая заинтересованность достигнуть перемирия возобладала. Обе стороны старательно обходили вопрос о Ливонии. Формально договор касался прекращения военных действий на финско-карельской границе и в Ингрии (Ингерманландии). Главным содержанием договора было обязательство шведской стороны не нападать на Новгород Великий, Орешек и Карелы.

Договор был заключен 13 июля 1575 г.[49] Срок перемирия определили в два года от дня св. Ильи, т. е. 20 июля 1575–20 июля 1577 г. Договор был утвержден русскими и шведскими послами. С русской стороны это были боярин князь Василий Федорович Сицкий-Ярославский, князь Петр Иванович Барятинский и дьяк Терентий Григорьевич Лихачев.

В августе 1575 г. текст договора был доставлен к Ивану Грозному в Старицу, но царь не спешил с ратификацией, выжидая развития ситуации в Речи Посполитой. Только в июне 1576 г. ратифицированная грамота была отправлена королю. Одновременно Грозный в послании Юхану III выражал согласие на новый посольский съезд. Повторно это предложение направили в ноябре, причем Грозный уже предлагал провести переговоры не на границе, а в Москве. Это изменение порядка русско-шведских дипломатических «ссылок» должно было содействовать согласию шведов на переговоры. Шведская корона, однако, отказалась. К этому времени в результате русской военной кампании 1576 г. в Ливонии в руках Юхана III оставался только Таллин с окрестностями.

Новая русская военная кампания 1577 г. в Ливонии не затрагивала русско-шведского конфликта, так как была направлена против владений Речи Посполитой, но наделе речь шла о скорой конфронтации со Швецией. В эйфории от захвата почти всей Ливонии, Иван IV угрожал Юхану III войной на финской границе, но отказался от этих намерений. В июне 1577 г. в результате обмена посланиями было установлено перемирие сроком на девять месяцев до мая 1578 г. Иван Грозный твердо рассчитывал удержать большую часть Ливонии, даже в случае возобновления войны против Речи Посполитой, надеясь на невмешательство в конфликт Шведской короны. Однако он недооценил противника.

Уверенность Ивана Грозного в сохранении завоеванных территорий Ливонии в 1577–1578 гг. в значительной степени определялась известиями из Речи Посполитой. Одновременное избрание королями Максимилиана II сенаторами на сейме в Варшаве 7 ноября – 15 декабря 1575 г. и Стефана Батория на «сепаратном съезде» шляхты 18–28 января 1576 г. породило в Москве надежду на затяжную борьбу между претендентами на престол с перспективой развала Речи Посполитой, однако развитие событий пошло по неблагоприятному для Русского государства сценарию. На престоле Речи Посполитой водворился Стефан Баторий. Правда, для Ивана Грозного новый король, увязший в осаде мятежного Гданьска и занятый урегулированием сложных взаимоотношений между Великим княжеством Литовским и Короной, до времени не представлял угрозы.

Тем не менее обе стороны были настроены продлить перемирие, существовавшее в период «великого бескоролевья». Как известно, король с самого начала являлся сторонником возобновления войны с Москвой, однако ввиду исключительно тяжелого внутриполитического и внешнеполитического положения Речи Посполитой не стал затягивать отправление посольства, которое в июле 1576 г. отбыло из Варшавы[50]. Послы (Ю. Груденский и Л. Буховецкий) прибыли в Москву 26 октября 1576 г.[51]. Переговоры вела комиссия думских чинов: Н. Р. Захарьин-Юрьев, князь В. А. Сицкий, А. Ф. Нагой, А. Я. Щелкалов и В. Я. Щелкалов[52]. Их профессионализм проявился в наступательном характере дискуссий с послами.

Польско-литовская сторона хотела сохранить перемирия до новых переговоров. Такую позицию Иван Грозный расценил как признак неустойчивого положения Стефана Батория, но согласился сохранить перемирие. В середине ноября посольство было отпущено, но договора не заключили. В послании Ивана Грозного Стефану Баторию выражалось согласие на новые переговоры и «опасные» грамоты для проезда посольства[53]. В сложившейся практике это означало, что де-факто до прибытия «больших послов» между Речью Посполитой и Русским государством будет сохранено перемирие.

Стефан Баторий, считая военное столкновение Речи Посполитой и Русского государства неизбежным, стремился выиграть время для стабилизации внутриполитического положения и урегулирования межгосударственных отношений с сопредельными державами, в первую очередь с Портой и Крымом. Этим объяснялась задержка с отправлением и снаряжением посольства. Оно было отправлено в марте 1577 г. из Торуни, спустя несколько месяцев после завершения работы сейма (19 октября – 29 ноября 1576 г.), на котором король столкнулся с жесткой позицией политической элиты Великого княжества Литовского, требующей устранения угрозы со стороны Москвы дипломатическим путем[54]. Стефан Баторий и постепенно становившейся ключевой фигурой в сенате коронный подканцлер (а позже канцлер) Ян Замойский стремились дождаться такого развития событий, при котором политическая элита Великого княжества Литовского твердо выскажется за войну. Такая тактика короля в значительной степени облегчила Ивану Грозному действия в Ливонии.

Посольство в составе С. Крайского воеводы мазовецкого, М. Сапеги воеводы минского и Ф. Скумина-Тышкевича подскарбия надворного литовского длительное время пребывало в Орше, не решаясь перейти границу ввиду пребывания Ивана Грозного в Ливонии, так как ему было предписано следовать только в Москву. С октября по декабрь 1577 г. Иван Грозный и Стефан Баторий вели странную дипломатическую игру, возлагая друг на друга ответственность за затягивание прибытия посольства. А. И. Филюшкин полагает, что это было проявлением «политической близорукости и эгоцентризма русского царя»[55]. На самом деле время тянули обе стороны. В результате посольство прибыло в Москву лишь 9 января 1578 г.[56]

Инструкции, на основании которых они произнесли свои «посольские речи» содержали противоречия, которые не остались незамеченными в Москве[57]. Заявляя претензии относительно положения дел в «земле Инфляндской», польско-литовская сторона выражала готовность заключить договор «вечного мира» или продлить перемирие сроком на девять лет. Оно обуславливалось возвращением всех завоеваний в Ливонии. Иван Грозный как и всегда лично контролировал ход переговоров, которые вела с 15 января «ответная» комиссия думных чинов в составе боярина Н. Р. Захарьина-Юрьева, думных дворян Б. Я. Вельского В. Г. Зюзина Д. И. Черемисова и дьяков А. В. Щелкалова, А. Шарфединова, П. Ершова-Михайлова[58]. Таким образом, руководство комиссией государь, как и в 1576 г., доверил своему шурину, но реально главную роль играли его приближенные во главе с Вельским.

Переговоры шли очень трудно. Польско-литовские послы огласили два варианта договора. Первый предусматривал «вечный мир» на условиях возвращения всех отторгнутых с 1563 г. от Великого княжества территорий (Полоцк и ряд крепостей) и всей Ливонии. Второй вариант предусматривал заключения перемирия на девять лет с сохранением uti possidetis на московско-литовской границе, согласно условиям договора 1570 г., но возвращение всех завоеванных с 1573 г. по 1577 г. территорий в Ливонии. Русская сторона категорически отвергла эти предложения, настаивая на исключении пункта о Ливонии. Традиционный вопрос о «царском титуле» Ивана Грозного решили традиционным способом – в русском противне сохранить, из польско-литовского убрать. В конечном итоге 28 января 1578 г. был заключен договор о продлении перемирия сроком на три года.

По классификации В. Похлебкина это было «Второе русско-польское перемирие XVI в.» (в период Ливонской войны)[59]. Русский противень договора опубликован в составе русской посольской документации и посольских книг Литовской Метрики[60]. Два варианта противня – тот, который повезли домой польско-литовские послы, внесенный затем в посольские книги Литовской Метрики и тот, который вскоре повезло в Речь Посполитую посольство Карпова-Головина – различаются, Этот документ имел редкую среди русско-польско-литовских договоров судьбу: он не был утвержден королем и отправлен назад с гонцом В. Лопатинским. Различаются и два варианта польско-литовского противня, которые также опубликованы в составе русской посольской документации и в составе посольских книг Литовской Метрики[61]. Важно отметить: в русской документации оба противня договора помещены в составе документации «по отпуску» посольства Карпова-Головина, а не «по приему» польско-литовского посольства, как это обычно практиковалось.

Это не случайно, поскольку заключая перемирие Иван Васильевич Грозный стремился методами казуистики исключить из него права Речи Посполитой на «Инфляндскую землю». Поэтому в русском противне договора он зафиксировал владение всей Ливонией как свою «вотчину» и обязательство Стефана Батория отказаться от всяких прав на нее. Естественно, в польско-литовский противень эти положения не вошли. Там вообще Ливония не упоминалась, а содержалась только фактическая роспись русско-литовских рубежей.

Польско-литовские послы в ходе обсуждения категорически заявили что «по государя своего приказу» в «перемирные грамоты» этого записывать не будут[62]. В итоге Иван Васильевич распорядился, чтобы в польско-литовский противень предъявленный послам вопрос о «Инфлянской земле» не вносили, что и было сделано составлявшим «грамоты» подъячим Захаром Григорьевичем Свиязевым[63]. По традиции послы потребовали, чтобы бояре, ведшие с ними переговоры, «вычитали» грамоты, а затем приложили к польско-литовскому противню свои печати[64]. Также они потребовали «вычесть припесь» – обязательство соблюдать договор, на которой «целовали крест» в присутствии государя[65]. Иван Грозный «целовал крест» на «припеси» к русскому противню, содержащему отказ Речи Посполитой от прав на его «вотчину». Таким образом, по замечанию В. В. Новодворского «договор собственно не состоялся: царь скрепил присягою только свою грамоту, а послы лишь свою»[66].

В дальнейшем, когда с посольством П. И. Головина государь вознамерился навязать польско-литовской стороне текст противня не скрепленный печатями послов, Стефан Баторий отказался ратифицировать договор. Впрочем, М. М. Щербатов указал, что обвинять Ивана Грозного в том, что с этим посольством «он не такие грамоты прислал, каковы были подписаны и заключены послами», бессмысленно, так как в любом случае «послы имели свои списки с грамот»[67]. В момент ратификации послы не устраивали шумной «протестации». В их действиях была своя логика – избежать начала крупномасштабных военных действий одновременно в Ливонии и на восточной границе Великого княжества Литовского, к чему Речь Посполитая не была готова. Тем не менее «мина» под договор была заложена.

В отечественной историографии заключение трехлетнего перемирия, которое по меткому замечанию Г. В. Вернадского «ни одна из сторон не намеревалась соблюдать»[68], расценивается неоднозначно. В. Д. Королюк считает его успехом Грозного, отмечая то обстоятельство, что польско-литовские послы отказались включить положение о Ливонии «в свой текст перемирной грамоты»[69]. Шире распространена точка зрения А. А. Зимина, который констатировал, что «фактически же перемирия заключено не было, ибо Иван IV подписал (на самом деле “целовал крест”. – А. В.) один вариант докончания, в котором Ливония (в том числе Лифляндия и Курляндия) объявлялась русским владением, а польские послы – другой, не содержавшей этого пункта[70]. А. И. Филюшкин констатировал, что таким образом был «упущен шанс достичь решения ливонского вопроса мирным путем»[71]. Тем не менее лично Иван Васильевич рассматривал заключение договора весьма позитивно, считая, что это развязывало ему руки в Ливонии. Теперь следовало закрепить успех решением давно существовавших конфликтов с Датской короной.

К этому времени Можайский договор 1562 г. о территориальном разграничении в Ливонии фактически утратил силу, так как в ходе датско-шведской войны 1563–1570 гг. ряд ливонских крепостей, которые согласно договору должны были принадлежать датчанам, захватили шведы. В 1576 г. большинство из них перешло в руки Ивана Грозного в ходе кампаний в Ливонии. В мае 1578 г. датский король Фредерик II отправил в Русское государство посольство Якоба Ульфреда для заключения нового договора. Для активизации русско-датских контактов король решил использовать «транзитные перемещения» московских дипломатов через Данию в Империю. Ульфред отбыл из Дании вместе с послом Грозного Ж. И. Квашниным, возвращающимся от императора Рудольфа II.

Датская сторона стремилась урегулировать с Москвой вопросы о судьбе ливонских крепостей «уступленных» датской короне при распаде Ливонского ордена и признания прав на сохранившиеся владения. Был предусмотрен вариант предоставления русской стороной выкупа (100 тыс. талеров). Ход переговоров изучен Ю. Н. Щербачевым[72]. Русская сторона жестко отвергла все претензии датчан, как и во время переговоров 1575 г. указывая, что датская корона, заключив мир со Швецией, фактически аннулировала договор 1562 г. Было объявлено, что вся Ливония является «вотчиной» московского государя, а остров Эзель должен быть передан «ливонскому королю» Магнусу как компенсация за конфискованные у него шлезвиг-гольштейнские владения. Датчане на переговорах занимали оборонительную позицию – русская сторона не шла на компромисс о ливонских владениях, а к предложениям заключить союз против Швеции и Речи Посполитой датчане явно не были готовы. Договор был заключен 28 августа 1578 г. в Александровской слободе[73].

Главным содержанием договора стало 15-летнее перемирие (1 сентября 1576 г. – 1 сентября 1593 г.) с уступкой всех ливонских городов и замков. Впрочем, датчане к этому времени уже ничем не владели в Ливонии, кроме острова Эзеля. От прав на него Иван Грозный отказывался при условии, что Датская корона передаст его принцу Магнусу. Правда, переход «ливонского короля» под протекторат Речи Посполитой сделал проблему Эзеля неактуальной. Зато возник конфликт из-за остатков ливонских владений Магнуса, которые принадлежали ему до кончины в 1583 г.

Как известно, в дальнейшем датская корона безуспешно пыталась требовать у Речи Посполитой его владения, что даже привело к кратковременному военному конфликту. В целом договор ослабил позиции Датской короны на Балтике, но единственным положительным для датчан результатом явилось согласие Ивана Грозного на урегулирование конфликтов на норвежской границе. Александровский договор означал окончательный выход Дании из числа участников борьбы за «Ливонское наследство». Слабость датской дипломатии на переговорах привела к опале Якоба Ульфреда. Датский противень договора был послан в Копенгаген с посольством А. Г. Давыдова, но в ратификации было отказано так как «король отрекся подтвердить оный договор будто, бы послы его сделали оный в Москве по неволе»[74]. Однако де-факто договор оставался в силе, так как островом Эзелем Дания владела до 1645 г.

Пребывание датского посольства совпало с резкой активизацией попыток Москвы урегулировать отношения с Крымом. После кончины хана Девлет-Гирея I летом 1577 г. отношения Крыма и Русского государства были неопределенными. Положение на престоле нового хана Мухаммед-Гирея II (1577–1584) изначально оставалось неустойчивым, продолжался его конфликт с братьями, получивший в историографии название как «…кризис наследования ханской власти в Крыму в 1577–1588 гг.»[75]. К концу 1577 г. в Бахчисарае с посланником Е. Л. Ржевским договорились об обмене «большими послами» с целью заключения договора.

На возобновление попыток Москвы добиться мирного соглашения с Бахчисараем повлияло резкое обострение отношений Русского государства с Речью Посполитой. Как известно, оба государства с начала 1578 г. стремились привлечь Крым на свою сторону. Иван Грозный предполагал осуществить посольский размен еще в январе-феврале 1578 г. в момент пребывания в Москве польско-литовского посольства, но крымское посольство вернулось обратно. Посольский размен был совершен только в августе 1578 г. В Крым двинулось посольство князя В. В. Масальского, в Москву – посольство Араслана-мурзы Яшлавского («Сулешева»). Посольство князя Масальского везло в Бахчисарай русский проект договора, который рассмотрен А. И. Филюшкиным[76]. Его выводы нуждаются в некоторых уточнениях. Филюшкин верно отмечает, что в данном документе «в отличие от проектов договоров 1563–1564 гг. опущен пункт о союзе против литовского короля». Но отсутствие этого пункта возмещается устными инструкциями данными посольству. Совершенно справедливо А. И. Филюшкин отметил фрагмент, «где Россия берет на себя обязательство не нападать на татарские улусы, причем в этих нападениях не должны участвовать “ливонские люди”, а которые твои воеводы и ливонские люди без твоего ведома нашу землю и улусы повоюют»[77]. Но тем не менее, утверждение Филюшкина о том, что данном случае речь шла о признании Крымом де-юре в случае принесения ханом шерти «вхождения Ливонии в состав России» далеко не бесспорна.

На наш взгляд, упоминание о «ливонских людях» должно было продемонстрировать прочность позиций Москвы в Ливонии. Интересно, что в Москве предусматривали возможность требований крымской стороны о внесении в «шертную грамоту» пункта о том, «чтоб на его улусы царя и великого князя людям войною не приходити ни казанским ни астроханским людям и прочим… и казакам не приходити»[78]. Послам предписывалось «не конкретизировать принадлежность государевых людей» а пункты о казаках отвергнуть, ссылаясь на обычаи писать «грамоты по старине»[79]. Правительство Ивана Грозного, где важную роль в это время играл бывший посол в Крыму А. Ф. Нагой учитывало при отправлении посольства князя Масальского сложности заключения договора с Крымом.

В посольских «речах» содержалась предложенная русской стороной следующая церемония утверждения нового договора: «Ты бы брат нащ велел о добром деле договор учинить и о крепкой дружбе утвердити и шерть бы еси сам бы брат наш в головах и брат твой калга Адыл-Кирей царевичь и иные твои братья царевичи и дети твои царевыичи и каречеи и князья и уланы и все твои приближенные люди на шертной грамоте учинили каков список с шертной грамоты мы к тебе прислали с послом своим со князем Василием и ты бы брат наш с того списка написать велел шертную грамоту и к той шертной грамоте свой золотой нишан велел подвесить и послал бы еси своего доброго человека и с ним вместе нашего посла князя Василия с товарищами отпустив и шертную грамоту к нам прислал и как будет у нас твой посол и мы перед твоим послом тебе брату своему по прежнему обычаю правду учиним и посла своего со своею грамотою с золотой печатью с ним вместе отпустим с великими поминками»[80].

Но это была идеальная схема заключения договора трудно осуществимая на практике. На самом деле в Москве не сомневались, что в русский текст договора крымская сторона неизбежно внесет изменения. Характер этих изменений и степень уступок определялись в «наказной памяти» посольству Масальского с учетом практики переговоров о заключении договора проведенных в Крыму посольством Нагого в 60-х гг. «Наказная память» разрабатывалась в августе-сентябре 1578 г. и, как отметил Филюшкин, неоднократно корректировалась по мере нарастания неуверенности русского правительства в том, что хан не ведет «двойную игру»[81].

Так категорически предписывалось препятствовать традиционным уловкам крымской стороны к немедленной ратификации договора. Русским послам следовало обратить особое внимание на то, как именно «царь похочет к шертной грамоте нишан золотой привесить»[82]. Он должен был «по старине» подвешен «снизу». В Москве знали и такую уловку крымской стороны как «написать» на «золотом нишане» «тамгу», т. е. лаконично исполненный родовой и государственный знак тюркских и монгольских правителей. В этом случае «золотой нишан» был равнозначен «алому нишану», и договор считался немедленно вступившим в силу. Посольству Масальского были даны на этот счет развернутые инструкции. Рекомендовалось тщательно проверять полную идентичность противней, отправляемых в Москву и оставляемых в Крыму. В «наказной памяти» повторялся категорический отказ брать «не такову грамоту какову шертную грамоту взяти мне велено»[83].

Особенно тщательно надлежало сверять списки городов, входивших в зону безопасности на рубежах страны, т. е. тех мест на которые крымская сторона обязывалась не совершать нападений. Как уже говорилось должны быть отвергнуты требования крымской стороны внести в договор вопрос о казаках в плане обязательства Москвы препятствовать их нападений на крымские улусы, так как «в прежних грамотах про казаков именно не написано». Как и прежде отвергалось русской стороной всякое упоминание в договоре о пресловутых «поминках». В целом следовало исходить из того, что «какова шертная грамота (в Москве. – А. В.) написана и с нею противень (должен быть. – А. В.) послан»[84].

В Москве придавали важное значение вопросу о титулатуре. Русский проект содержал следующий порядок: «Великой Орды великого царя Магмет Киреево слово с своим братом со царем и великим князем Иваном Васильевичом всеа Русии от сего дня быти нам…»[85]. В «наказной памяти ««посольству князю В. В. Масальскому» была предусмотрена ситуация когда в крымском противне хан «захочет писати великого князя Ивана Васильевича всеа Русии», т. е. без царского титула[86]. Русским послам было предписано «стояти накрепко» с тем, чтобы «царь царским именем писати в шертной грамоте»[87]. При этом предусматривался и вариант отказа русской стороны от заключения договора[88].

В целом русский проект договора лежал в русле прежних традиций. Как и в проекте 1563 г. содержалась формулировка: «Тот то кто мне друг тот и тебе друг, кто мне недруг тот и тебе недруг». Сохранялась формулировка «не воевати» «мне Магмет-Кирею царю и моему брату калге (наследнику ханского престола. – А. В.) Адыл-Кирею царевичю и братьем моим царевичам и детям моим царевичам и каречеем и князьям и мурзам и казакам и всем нашим людям ближним и дальним и всем нашим донским людям твоих брата нашего царя и великого князя земель»[89]. Далее следовало: «мне царю Магмет-Кирею, и брату моему царевичу Адыл-Гирею, и иным моим братьям царевичаем и моим детям царевичем и карачеем и моим и уланам и князем и мурзам и казакам и всем ближним людем и дальнем и всяким воинским людемтвоих брата моего царя и великого князя Ивана украинных городов не воевать»[90]. Далее следовал список «украйных городов»: Путивль, Рыльск, Новгород-Северский, Стародуб, Чернигов. Почеп Трубчевск, Брянск, Карачеев, Козельск, Белев, Одоев, Мценск, Тула, Дедилов, Новосиль, Плова (Плавск) Солова, Михайлов, Пронск, Донков, Ряжск, причем все города перечислялись по конкретным «украйнам». Особый раздел в наказной памяти содержал инструкции относительно поведения во время принесения ханом «шерти». Необходимо было следить, чтобы «царь куран поцеловал» и чтобы его клятва была точно «слово в слово» переведена толмачем[91].

Вступление в силу договора должно было осуществиться «по старине» – после нового посольского обмена, в ходе которого будет осуществлено «крестоцелования» государя и окончательное «шертование» хана… Отметим, что Иван Грозный испытывал, как оказалось не вполне обоснованную уверенность в том, что хан пойдет на «шертование». Между тем переговоры с посольством А. Яшлавского («Сулешева») ознаменовались возобновлением крымских требований об уступке Астрахани, как условии заключения договора. Крым действительно вел «двойную игру» – почти одновременно с отправлением посольства в Москву во Львов для переговоров со Стефаном Баторием отправилось посольство Ибрагима Белецкого (польский шляхтич, перешедший на службу хану).

Там в сентябре 1578 г. при посредничестве Порты было достигнуто предварительное соглашение о заключении в Бахчисарае союзного договора Крыма с Речью Посполитой, для чего в Бахчисарай отправлялось посольство М. Брониевского. При этом Стефан Баторий рассчитывал с помощью союзного договора вовлечь Крым в войну против Русского государства, а Порта стремилась урегулировать отношения Крыма с Речью Посполитой с тем, чтобы крымская орда двинулась в поход против Ирана, война османов с которым уже начиналась. В этих условиях хан одновременно отказался от заключения в Бахчисарае договора и с посольством кн. В. В. Масальского и с польским посольством М. Брониевского. При этом формально переговоры с обеими послами были приостановлены в связи с отбытием хана на персидский фронт.

Таким образом, попытка сделать Крым союзником фактически завершились неудачей для обеих сторон. Однако вплоть до начала войны между Речью Посполитой и Русским государством летом 1579 г. и при дворе Стефана Батория и при дворе Ивана Грозного предполагали заручиться обещанием крымских нападений на «украйны» противника либо, сохранением «дружественного нейтралитета» со стороны хана Мухаммед-Гирея II. Подобные надежды существовали и в 1579–1580 гг., о чем свидетельствуют инструкции, даваемые обеими сторонами своим задержанным в Крыму посольствам. Эти надежды рухнули только с началом летом 1581 г. как раз в момент начала третьей кампании Батория против Русского государства. Открытая вооруженная борьба в Крыму между ханом и его братьями Алп-Гиреем и Селамет-Гиреем создала принципиально новую ситуацию превратив Крымское ханство в фактор нестабильности и неопределенности для обеих сторон.

Мятежные «царевичи» бежали на территорию Речи Посполитой и обратились за военной поддержкой к Стефану Баторию (июль 1581 г.). В конфликт вмешалась Порта – один за другим в королевский лагерь под Псковом, а затем в Вильно прибывали османские эмиссары с требованием отправить «царевичей» в Стамбул. Со своей стороны хан Мухаммед-Гирей II требовал вернуть братьев в Крым. В конечном итоге в феврале 1582 г. оба Гирея были отправлены в Стамбул с посольством И. Филипповского. В этих условиях не могло быть и речи о крымско-польско-литовском союзном договоре против Москвы. Однако осенью 1578 г. ни король Стефан Баторий, ни царь Иван Грозный не могли предполагать такого развития событий и рассчитывали использовать крымский фактор.

Между тем именно осенью 1578 г. появились признаками грядущих осложнений с Речью Посполитой – первые свидетельства того, что ратификация московского договора пройдет далеко не гладко. 30 августа 1578 г. в Александровскую слободу прибыл королевский гонец Петр Гарабурда, отправленный в марте 1578 г. из Варшавы, т. е. еще до возвращения польско-литовского посольства[92]. Там только что закончился сейм принявший решение начать войну с Русскими государством, если переговоры польско-литовского посольства в Москве не приведут к уступкам со стороны Ивана Грозного.

В послании, выдержанном в осторожных, но жестких тонах, Стефан Баторий давал понять, что если Москва продолжит наступательные действия в Ливонии, перемирие не будет ратифицировано[93]. Ознакомившись с документом, Иван Васильевич распорядился задержать посла и отправить его в Боровск. Когда стало ясно, что ратификации московского договора королем не будет, Иван Грозный после аудиенции отпустил посла в январе 1579 г. со своим посланием к королю, требуя отпустить его послов, но это не смогло изменить ситуацию. Ратифицировать заключенный в Москве договор должно было посольство в составе Михаила Долматовича Карпова, Петра Ивановича Головина и дьяка Тараса-Курбата Григорьевича Грамотина, которое выехало из Москвы 16 мая 1578 г.[94]

Посольство снаряжалось почти месяц – «приговор» о его отправлении зафиксирован 20 апреля 1578 г.[95] Иван Грозный надеялся «обрадовать» короля посольским разменом с Крымом, и послы должны были информировать польско-литовскую сторону, что он произойдет в самое ближайшее время. Возможность союза Речи Посполитой с Крымом рассматривалась в Москве как реальная угроза. «Наказная память» «…посольству помимо всего прочего требовала “проведовати о ссылках” Батория с Крымом и султаном»[96]. Вообще инструкции послам свидетельствуют о том, что руководители русской дипломатии видели трудности с ратификацией польско-литовской стороной московского договора, хотя и не предполагали безоговорочного отказа.

Между тем Стефан Баторий, который с мая находился во Львове, ожидая крымское посольство и османских эмиссаров (чавушей), явно ставил прием послов в зависимость от исхода переговоров с крымцами и османами. Поэтому он предписал затягивать следование посольства, о чем, в частности, свидетельствует указной лист, отправленный из Львова 3 июня 1578 г. литовским приставам маршалку господарскому Дмитрию Скумину Тышкевичу и тивуну и городничему Троцкому Мартину Стравицкому[97]. Первоначально король предполагал принять послов в Люблине после возвращения из Львова, затем рассматривалась возможность доставить послов во Львов после завершения переговоров там с османами и крымцами[98] Затягивая переговоры, король вообще отложил прием послов на неопределенное время.

В пути умер посол М. Д. Карпов и руководство дипломатической миссией перешло к П. И. Головину. Стефан Баторий оттягивал прием посольства и после завершения львовских переговоров. Даже когда они закончились, послы были не допущены к королю. Сами русские дипломаты прекрасно понимали суть происходившего. «А ис под Львова король пошел а Краков, а в Кракове стоял долго и послов московских для того держал, дожидался своего посла как из Крыма приедет, а до тех пор как его посол из Крыма приедет послам московским у него не бывати», – информировали приставы русских дипломатов[99].

Аудиенция послов у короля в Кракове 5 декабря 1578 г. в присутствии объединенного («спольного) сената Речи Посполитой закончилась отказом короля ратифицировать заключенный в Москве договор о продолжении перемирия[100]. Переговоров с послами не вели и 11 декабря они выехали из Кракова, но их пребывание в Речи Посполитой затянулось до лета. Стефан Баторий упорно задерживал послов: он выжидал возвращения своих посольств из Крыма и Стамбула, ответа на свои демарши в Стокгольме, словом – исхода всех предпринятых действий по дипломатической подготовке войны с Русским государством. Формально послы следовали за королем из Кракова к Вильно для проведения отпускной аудиенции на территории Великого княжества.

Затянувшееся пребывание послов в Великом княжестве Литовском, (в Кракове им не вручили даже письменного «ответа») завершилось краткими переговорами в Вильно 10 июня 1579 г. Позиция польско-литовской стороны озвученная М. Гарабурдой была предельно жесткой. Утверждалось, что польско-литовские послы в Москве действовали «не по королевскому россказанию», т. е. не имели права «целовать крест» на «припесе» к договору, в русском противне содержалась перечень замков и территорий в Ливонии, на уступку которых послы не имели полномочий. Русская сторона обвинялась в подлоге – московский государь «в грамоте писал не те городы которые в инфлянской земле»[101]. По сути, польско-литовская сторона воспользовалась при срыве ратификации договора нарушениями при его заключении со стороны Ивана Грозного. Письменный «ответ» врученный М. Гарабурдой послам был по существу объявлением войны[102]. Это заставило правительство Ивана Грозного скоординировать курс в отношении Швеции.

Ставилась цель добиться перемирия на трех возможных театрах военных действий – карельском, ингерманландском и ливонском. Переговоры шли через новгородских наместников, и перемирие было заключено до 1581 г. Но это был минимальный выигрыш времени для Ивана Грозного. Как известно, Швеция сумела воспользоваться благоприятной ситуацией, начав крупномасштабные военные действия на всех трех направлениях. Трагизм положения заключался в том, что одновременно потерпели крах все попытки русской дипломатии достигнуть перемирия с Речью Посполитой.

В ходе войны с нею Иван Грозный направил два посольства, пытаясь добиться заключения перемирия. Обе попытки не принесли успеха. В современной отечественной историографии эти события почти не рассматриваются. Напротив, в дореволюционной историографии им придавалось большое значение в контексте военных кампаний Батория 1580–1581 гг.[103]. Первой попыткой заключить мир явились переговоры с посольством И. В. Сицкого-Р. М. Пивова которые шли под Великими Луками в августе-сентябре 1580 г., под Невилем, в октябре 1580 г., и в Варшаве в феврале 1581 г.[104] Пребывание посольства на театре военных действий на фоне явных военных успехов Батория неизбежно повлекло за собой эскалацию польско-литовских требований на всех этапах переговоров.

Послы прибыли под Великие Луки 28 августа и были приняты «на стану» Баторием 29 августа[105]. На аудиенции они потребовали «исправления посольства» в Вильно, а не под осаждаемой королем русской крепостью, что было отвергнуто. Послы находились под усиленной охраной, наблюдая обстрел крепости. 2 сентября, стремясь воспрепятствовать захвату Великих Лук, они согласились на переговоры при условии прекращения обстрела на это время[106]. Позиция польско-литовской стороны была предельно жесткой. 2–3 сентября все мирные инициативы Ивана Грозного – уступка захваченного Полоцка, а также уже находящихся в руках Речи Посполитой Курляндии и владений бывшего короля Магнуса были отвергнуты. Контрпретензии польско-литовской стороны распространялись на Северскую землю, Смоленск, Новгород, Псков и всю Ливонию. Впрочем, от требований Новгорода и Пскова она готова была отказаться. Исчерпав лимит уступок, послы решили 8 сентября запросить новых инструкций от Ивана Грозного[107]. Польско-литовская сторона дала согласие. После падения Великих Лук послов в плотном окружении королевской армии доставили под Невель.

Второй этап переговоров состоялся под осажденным войском Батория, а затем взятым Невилем в октябре 1580 г. На аудиенция у Стефана Батория и на переговорах 10 октября были предъявлены новые польско-литовские требования[108]. Речь шла о немедленном отказе от всей Ливонии и захваченных королевской армией русских крепостей. Между тем в доставленных с русским гонцом Сущевым новых инструкциях. Иван Грозный добавлял к уступкам ряд пунктов в Ливонии, но требовал возвращения Великих Лук и Невиля. Эти предложения вновь были отвергнуты. Последняя попытка достигнуть соглашения предпринятая послами 14 октября, – предложение немедленно заключить перемирие до прибытия новых послов по принципу uti possidetis – провалилась. Тем не менее коронные сенаторы и литовские паны радные, посовещавшись с королем, согласились продолжить переговоры по получении новых инструкций послам от государя. Послы двинулись в обозе возвращающихся домой после победоносной кампании войск Стефана Батория. 24 октября они прибыли под Полоцк, затем в Крев, Мстибогов. В январе 1582 г. им было велено следовать в Варшаву.

В Варшаве 4 февраля и 13 февраля 1582 г. послы провели два раунда переговоров с комиссией «спольного» сената после аудиенций у короля. 4 февраля они изложили последние доставленные им с гонцом Р. Клементьевым мирные предложения государя, которые предусматривали сохранение русского контроля над Ливонией при отказе от замков Кокенгаузена (Куконоса), Ашерадена (Воршевада), Ленненвардена (Левенварда) и Кройцбурга (Круборга). Иван Грозный требовал возвращения захваченных Великих Лук и Велижа, соглашаясь на уступку Усвята и Озерища[109]. Польско-литовская сторона жестко отклонила эти требования, и переговоры были прерваны в ожидании оглашения послами окончательных предложений Ивана Грозного.

Последние уступки русской стороны заявленные послами сенаторам и панам радным 13 февраля – возвращение всех ливонских крепостей, захваченных после вступления Стефана Батория на престол, в обмен на возврат русских крепостей захваченных Баторием с 1579 г. были ими отклонены[110]. После отпуска гонца Репчука Клементьева с жестким посланием Стефана Батория Ивану Грозному 16 февраля состоялись последние переговоры, в форме обмена речами во время отпускной аудиенции у короля. Русская сторона предложила заключение перемирия на полгода на условиях uti possidetis до приезда новых послов. В ответ литовский канцлер О. Волович огласил намерение Батория потребовать возврата Северской земли, Смоленска, Пскова и Новгорода Великого. В. В. Новодворский проницательно отметил, что «это заявление не было со стороны Батория простою, только дипломатическою угрозою». Речь шла о будущем «крайнем пределе» требований в случае военных успехов. По мнению Новодворского, это было «требование sine qua non заключения мира»[111].

Однако Иван Грозный рассчитывал добиться мира. 15 апреля 1581 г. было отправлено посольство Остафия Михайловича Пушкина и Федора Андреевича Писемского[112]. Оно прибыло в Вильно 24 мая 1581 г.[113], где шли переговоры (26 мая – 2 июня), а затем в королевском лагере под Полоцком (8 (18)-9 (19) июля). Виленский этап переговоров продемонстрировал жесткую позицию польско-литовской стороны. Уже в речи Воловича на аудиенции послов у короля 26 мая прозвучало требование уступки всей Ливонии. В начале были оглашены «ритуальные условия вечного мира» – возврат Смоленска и Северской земли, после этого и приступили к переговорам о перемирии.

Они шли весьма напряженно. Русская сторона сначала настаивала на уступке только Румбога и Вольмара (Владимереца-Ливонского). Затем после угрозы прервать переговоры послы огласили «крайние условия» мира, зафиксированные в данном им наказе, – уступка всей Ливонии кроме Нейгауза (Новгородка Ливонского), Нейшлосса (Сыренска), Неймюлена (Адежа), Ругодива (Нарвы). Иван Грозный соглашался на уступку Речи Посполитой Полоцка Озерище и Усвята, взамен на возвращение Великих Лук Холма, Велижа и Заволочья. После совещания короля с сенаторами польско-литовская сторона предъявила свои «окончательные условия» – уступка Ливонии со всеми укрепленными пунктами при сохранении в них артиллерии, выплата компенсаций за военные издержки в размере 4 000 000 золотых. Великие Луки, Холм и Заволочье возвращаются Русскому государству, но Себеж король предложил передать Речи Посполитой, а в случае отказа угрожал разрушить его до основания.

В начале июня переговоры были прерваны по обоюдному согласию – русские послы запросили инструкций у государя. Ответ польско-литовской стороны был 5 июня отправлен в Москву с гонцом Иваном Камыниным вместе с «отписками» – грамотой послов Ивану IV[114]. Донесения послов, доставленные 16 июня, свидетельствовали о невозможности достижения мира, тем более, что одновременно с И. Камыниным прибыл королевский гонец К. Держик с листом Батория, содержавшим аналогичные требования. Тем не менее Иван Грозный согласился только на незначительные уступки в Ливонии. Перемирие предполагалось заключить на семь лет. В новых инструкциях – «речах» и «наказной памяти» – послам предписывалась достигнуть мира, но только на основании представленного перечня уступок[115]. В послании королю, отправленному с Держиком Иван Грозный обвинил его в попрании не только «посольских обычаев», но и принципов взаимоотношений между христианскими государями.

В июле 1581 г. в королевском лагере под Полоцком состоялись очередные переговоры. Польско-литовская сторона вновь заявила о невозможности заключения мира без уступки ливонских городов и Себежа. Напряженные дебаты завершились заявлением коронных сенаторов и литовских панов-радных сообщить окончательное решение после изложения итогов переговоров королю[116]. Не содействовало успеху дела и пребывание папского посредника А. Поссевино, который безуспешно призывал русских послов к уступкам.

9 (19) июля польско-литовская сторона объявила об отклонении русских предложений, и 21 июля посольство было отпущено[117]. Оно вернулось в сентябре 1581 г. уже после начала третьего похода Батория с ознаменовавшейся осадой Пскова[118]. В обстановке резкого ухудшения военного положения Русского государства осенью 1581 г. обе стороны начали дипломатический зондаж о возобновлении мирных переговоров.

Они должны были проходить при папском посредничестве[119]. Такое решение было вынужденным шагом для обеих сторон – и Баторий и Иван Грозный сознавали необходимость посредничества ввиду особо непримиримого личного конфликта между ними. Согласие на посредничество с польско-литовской стороны было достигнуто в ходе переговоров А. Поссевино с королем в Вильно в июне 1581 г. В августе 1581 г. в королевском лагере под Полоцком состоялись первые контакты легата с русскими дипломатами, неприведшие к ощутимому результату. В августе-сентябре состоялись переговоры А. Поссевино с Иваном Грозным в Старице. 12 сентября он дал окончательное согласие на папское посредничество. 14 сентября А. Поссевино двинулся в Новгород оставив для связи при дворе Ивана Грозного нескольких своих доверенных лиц. Итак, обе стороны готовы были принять посредничество «хитрого иезуита».

Вопрос о начале переговоров был окончательно согласован в королевском лагере под Псковом, куда 5 октября прибыл А. Поссевино. Вплоть до 8 ноября польско-литовская сторона не была уверена в согласии Ивана Грозного начать переговоры. Получив сведения от оставленного в Москве переводчика А. Полонского, что посольство уже выступило из Александровой стороны, королевское окружение стало готовиться к переговорам. В их ходе литовские паны радные стремились доминировать с тем, чтобы нейтрализовать откровенно конфронтационные по отношению к Москве настроения сторонников коронного канцлера Замойского. Король вынужден был лавировать. В итоге в польско-литовскую делегацию вошли в представитель короны браславского воеводы князь Януш Збаражский (который возглавил её) и два представителя Великого княжества Литовского маршалко двороного Ольбрехт Радзивилл и писарь Михаил Богданович Гарабурда, ставший в переговорах с «московитами» секретарем делегации.

Интенсивная подготовка к переговорам велась и в Александровой Слободе. Еще до отъезда послов оттуда 27 октября был отправлен гонец Захар Болтин[120]. Данная ему «наказная память» предусматривала игнорирование протокольных вопросов, неизбежных при его приеме в королевском лагере и ставила главной целью уведомить польско-литовскую сторону в твердом намерении Ивана Грозного начать переговоры[121]. Гонец повез грамоту Ивана IV Стефану Баторию и «опасную грамоту» для проезда послов к месту переговоров. Болтина сопровождали доверенное лицо и переводчик Поссевино Полонский. 12 ноября они прибыли в королевский лагерь[122].

15 ноября Болтин предстал перед Баторием в его шатре[123]. Король как всегда не встал при произнесении царского имени и не спросил о здоровье государя. Прием прошел чисто формально, гонец ответил, что у него не имеется «речей помимо грамот». Собственно, никаких «речей» и не требовалось. Главное заключалось в принципиальном согласии обеих сторон начать переговоры. На следующий день состоялась краткая аудиенция гонца у Поссевино[124]. В тот же день гонец был «на отпуске» у короля. Литовский канцлер О. Волович вручил королевские листы московскому государю и «глейт» – «опасную грамоту» для проезда послов. Однако место проведения переговоров не было согласовано.

17 ноября, получив документы от Поссевино, 3. Болтин выехал из королевского лагеря. Путь его лежал в Новгород, куда должны были прибыть русские послы – князь Роман Петрович Елецкий и Роман Васильевич Алферьев-Нащокин. Этот выбор царя оказался на удивление удачным – оба, особенно князь Елецкий, проявили себя как первоклассные дипломаты. Приговор об отправлении датирован 3 ноября 1581 г.[125] Посольство отбыло из Александровой Слободы в тот же день[126]. Послы двигались в Новгород, куда прибыли 19 ноября[127], и там задержались. Переговоры могли сорваться, так как у послов пока не было «опасных грамот» для продвижения по занятой войсками Речи Посполитой территории. Послы нервничали – они не имели сведений о том, насколько успешным было пребывание в королевском лагере гонца Болтина.

Наконец 21 ноября в Новгород благополучно прибыл 3. Болтин с «опасными грамотами». Однако место и сроки проведения переговоров согласовали только 1 декабря, когда в Новгород из королевского лагеря под Псковым прибыл гонец, сын боярский Федор Бегичев с посланием от Поссевино. Местом проведения переговоров был выбран Запольский Ям, по определению В. В. Похлебкина «местечко между г. Порховым и той частью Псковского уезда, которая называется Завеличьем и где проходит гряда водораздела между реками бассейна р. Великой и бассейна р. Шелони[128]. В реальности основные переговоры шли в Киверовой горе[129]. Посольский съезд был назначен на 10 декабря. 2 декабря послы выступили из Новгорода и к 7 декабря прибыли в Бышковичи, где встретились с А. Поссевино. Первый «съезд» состоялся в Киверовой горе 13 декабря.

Он ознаменовался конфликтом. Польско-литовская сторона считала, что в предъявленной послами «верущей грамоте» от имени государя нет полномочий на заключение мирного договора. Пререкания заняли весь день, и только 14 декабря начались собственно переговоры[130]. Они ознаменовались новым конфликтом – русская сторона следуя инструкциям Ивана Грозного, стремилась ограничить польско-литовские претензии «городами в Инфлянской земле»[131], а польско-литовские послы категорически настаивали на обсуждении вопроса об «уступке» всех захваченных в тому времени Баторием территорий в том числе бывших до начала конфликта в 1562 г. «на московской стороне». Ссылки русских на перемирие 1578 г. были отвергнуты[132]. 14 декабря определились позиции – литовские послы требовали «в сторону Господара своего чотыре замки: Нарев, Адеж, Серенсок и Новгородок Инфляншъский оставуючы» «московские послы» – «Господару ихъ Лук Великих Хольму Заволочья, Велижа, Невля и всихпрыгородковъ псковских уступить»[133].

В тот же день начался затяжной спор из-за интересов «Короля Швецкого». 15 декабря требования польско-литовской стороны ужесточились: встал вопрос об уступке Великих Луг[134]. 18 декабря А. Поссевино пытался примирить позиции сторон, но безуспешно[135], и переговоры были прерваны. 18 декабря послы отправили отчет государю. Ключевым вопросом русские дипломаты считали вопрос о «собежских землях», т. е. о г. Себеже[136]. Вместе с отчетом гонец повез послание А. Поссевино Ивану Грозному. Переговоры 20, 23 и 25 декабря не привели к какому-либо результату, а между тем день 27 декабря был определен Стефаном Баторием как последний день переговоров. В этот день разразился очередной острый кризис. Польско-литовская сторона получила распоряжение канцлера Замойского положить конец переговорам, если ее требования будут отвергнуты.

После ожесточенных препирательств 28 декабря русские послы вынуждены были признать наличие указаний Ивана Грозного, в крайнем случае пойти на сдачу всех пунктов в Ливонии, но для этого требуется окончательное подтверждение государя. 29 декабря шли переговоры об обмене пленными. Тем временем прибыл гонец с инструкциями от Ивана Грозного, который в принципе соглашался на все условия польско-литовской стороны, но в то же время требовал от послов «стоять накрепко» и идти на уступки только в самом крайнем случае. Кроме того Иван Васильевич, оставаясь верен себе, требовал в обмен на уступки признания польско-литовской стороной его титула «князя Смоленского», который должен быть внесен в польско-литовский противень. В новогоднюю ночь русские послы встретились с Поссевино и информировали его о последних инструкциях государя.

В начале января переговоры возобновились и 6–7 января разразился очередной кризис. При чтении польско-литовского противня М. Гарабурдой не только был пропущен Смоленский титул Ивана Грозного, но не говорилось о возврате русских крепостей. Утром 8 января Поссевино уведомил русских послов о визите князя Збаражского и Гарабурды, заявивших, что если переговоры в тот же день не будут продолжены, представители Речи Посполитой возвращаются под Псков. Под угрозой срыва переговоров русская сторона официально объявила А. Поссевино о готовности принять все требования Стефана Батория. Польско-литовская сторона согласилась на возврат русских крепостей. 8 января переговоры продолжились. Они свелись к конфликту из-за царского титула Ивана Грозного. Вновь польско-литовская сторона категорически требовала изъять титул Ивана Грозного «Смоленский»[137]. Русские послы «говорили много и стояли накрепко», но делу это не помогло. Благодаря посредничеству Поссевино, стороны пришли к компромиссу – в русском противне договора сохранялась принятая в Русском государстве титулатура государя, в польско-литовском отсутствовала[138].

В вопросе о включении в договор территорий контролировавшихся Швецией уступила польско-литовская сторона: решение было отложено до ратификации[139]. 9 января возник конфликт из-за вопроса о подписи Поссевино под противнями договора, разрешившийся согласием сторон на составление особого документа за его подписью. 13 и 14 января вырабатывались противни договора. По требованию русской стороны в них было зафиксировано, что государь уступает Ливонию как свою «вотчину».

Общие условия территориального разграничения, кроме Ливонии, были определены следующим образом: «…А зделали, государь, мы с литовскими послы на том: в твою государеву сторону городы – Луки, Великие, Заволочье, Невль, Холм, да псковские пригороды все, которые были за Стефаном королем, и Себежа не жечь, бытии ему по прежнему ко Пскову; а в Стефанову королеву сторону ливонские города все, которые были за тобою государем, да Велиж в королеву сторону, а земля Велижу по старым рубежом, как было витебской земле с торопецкую землею, витебская з городом с Велижем к Витебску, а торопецкая к Торопцу»[140].

В итоге было оговорено возвращение Речью Посполитой Русскому государству Великих Луг, Невиля, Холма и Себежа. Особо оговаривался вопрос о возвращении «пригородов» Пскова – Опочки, Порхова и других мест, занятых во время осады города польско-литовскими войсками. Русское государство отказывалось от «Полоцкого повета» и от Велижа. В Ливонии Речи Посполитой переходили 40 городков и укрепленных мест, включая те, которые находились под контролем шведских сил. К 4 марта 1582 г. русские гарнизоны должны были покинуть 26 крепостей и замков[141]. Признавался статус Курляндского герцогства как вассального государства Речи Посполитой. Войска Речи Посполитой немедленно отводились от Пскова.

Поздним вечером 15 января все послы целовали крест[142]. При этом, по сведениям Поссевино, произошел очередной конфликт – русские послы призывали М. Гарабурду целовать крест по православному обряду, исходя из декларированной им конфессиональной принадлежности. Тот отказался и «целовал крест» вместе с коллегами католиками. Были оговорены условия ратификации – литовским послам надлежало быть «у тебя государь наперед к Троицину дню», русские послы после этого – у короля к Успеньеву дню[143]. 17 января послы доложили Ивану Грозному об успешном исходе переговоров. 28 января государь повелел им немедленно следовать в Москву, куда они вернулись 11 февраля 1582 г. доставив текст договора[144].

Списки договора имеются в русской посольской документации. Оба противня опубликованы М. М. Щербатовым[145]. В составе посольских книг ЛМ также имеются оба противня[146]. В исторической литературе нет единой оценки Ям-Запольского перемирия. Б. Н. Флоря полагает, что русские дипломаты на переговорах «добились цели, поставленной перед ними царем», в текст договора о перемирии не были включены земли в Ливонии, занятые шведами[147]. А. А. Зимин, напротив, считает что «в весьма тяжелом для России» исходе переговоров повинен Иван Грозный, который «стремился любой ценой и как можно скорее заключить мир с Баторием, тешась надеждой поправить дела за счет шведских владений в Прибалтике»[148]. А. И. Филюшкин же утверждает, что «дипломатическое оформление конца Ливонской войны, переговоры в Киверовой горе с участием папского легата Антонио Поссевино можно отнести к числу блестящих побед русской посольской службы»[149].

Столь же противоречива оценка деятельности А. Поссевино. В трудах Н. М. Карамзина и С. М. Соловьева отмечалось, что Поссевино склонялся на сторону Батория. В. В. Новодворский считал, что иезуит был «посредником беспристрастным»[150]. А. А. Зимин подчеркивал, что «если брать объективные итоги посредничества хитроумного иезуита, то, несомненно, они в основном привели к удовлетворению польских претензий – Ливония перешла под власть Речи Посполитой»[151]. Тем не менее и король Стефан Баторий и коронный канцлер Ян Замойский явно опасались представителя римской курии. Дело в том, что посредничество в период Ям-Запольских переговоров было только средством для достижения А. Поссевино задач поставленных перед ним римской курией – антитурецкого союза и «соединения церквей». А эти амбициозные задачи явно шли вразрез с интересами Речи Посполитой. Как бы то ни было вооруженный конфликт Русского государства и Речи Посполитой был завершен.

Ям-Запольский мир нуждался в утверждении обеими сторонами. Было оговорено, что первоначально договор ратифицирует русская сторона. Ратификация состоялась в Москве уже в июне 1582 г. Польско-литовское посольство было отправлено из Риги в апреле 1582 г.[152] В составе посольства ключевыми фигурами по-прежнему являлись князь Збаражский и Гарабурда. Третий посол Миколай Тальвош был известен по участию в посольстве 1570 г. Позиция сторон определялась продолжающимся военным конфликтом Русского государства и Швеции. Король Стефан Баторий и коронный канцлер Замойский стремились в этих условиях защитить свои интересы в Ливонии. Речь шла о претензиях Речи Посполитой на шведскую Прибалтику «Шведскую Эстонию». Ситуация накануне и в ходе переговоров посольства Збаражского в Москве рассмотрена Б. Н. Флоря[153].

Польско-литовское посольство прибыло 16 июня, а 18 июня состоялась аудиенция у Ивана IV[154]. 21 июня начались переговоры, которые вела «ответная» комиссия думных чинов главе с Н. Р. Захарьиным-Юрьевым в состав которой вошли ключевые фигуры московской политической элиты – Б. Я. Вельский, А. Ф. Нагой, посольский дьяк А. Я. Щелкалов и казначей Р. В. Алферьев[155]. Иван Васильевич третий раз доверил руководство переговорами с польско-литовскими послами своему шурину, включив в состав комиссии наиболее доверенных лиц. Грозный как всегда лично контролировал ход переговоров. Переговоры шли весьма напряженно. Обсуждались собственно русско-польско-литовские проблемы, остававшиеся нерешенными после прекращения военных действий, и вопрос о «Шведской Эстонии».

В первый день стороны изложили взаимные претензии по территориальному разграничению и обмену пленными[156]. 12 июля польско-литовская сторона сделала предложение о военном союзе против Швеции, связав его принятие с решением всех спорных проблем. Русская сторона отвергла этот проект, предложив заключить самостоятельное соглашение по шведским владениям в Прибалтике. Таким образом вопрос от ратификации перемирия отделился от вопроса о судьбе шведских владений в Прибалтике. Основной текст договора был согласован 1 июля Щелкаловым и Гарабурдой[157]. Серьезные проблемы по обмену пленными решили выделить в отдельные протоколы. 10 июля русская сторона огласила общие принципы взаимоотношений и порядок ратификации договора[158].

13 июля после аудиенции у государя состоялось оглашение русского и литовского противней договоров[159]. Договор утвержден 15 июля 1582 г. крестоцелованием Ивана IV с одновременным крестоцелованием и приложением печатей польско-литовских послов[160]. Помимо договора в Москве были разработаны и заключены, по определению В. В. Похлебкина, «Записи к учиненному к Киверовой горе перемирию»[161]. Все они датированы 13 июля 1582 г.

Первая запись определяет порядок обмена и выкупа польско-литовских и русских пленных соответствующими сторонами[162]. Вторая запись была посвящена порядку выкупа из польско-литовского плена конкретных русских военачальников[163].

Особое значение имела третья запись о ненападении на спорные (т. е. контролировавшиеся Швецией, но считавшиеся в Речи Посполитой «своими») «ифляндские и новгородские города» до окончания десятилетнего перемирия, составленная в Москве в июле 1582 г.[164] Таким образом, действие Ям-Запольского договора распространялось и на шведские владения в Северной Эстонии. Нападение на эти земли со стороны Русского государства приравнивалось к нападению на территорию Речи Посполитой.

Как констатировал Б. Н. Флоря, данное соглашение «ставило Речь Посполитую по отношении к России в роль своеобразного гаранта сложившейся (и невыгодной для русских национальных интересов) системы русско-шведских отношений»[165]. Решение заключить договор с тремя дополнительными актами было принято русской стороной между 12 и 15 июля. Б. Н. Флоря полагает, «что после заявления от 12 июля царю и его советникам стало совершенно ясно, что дело идет в близком будущем к польско-шведской войне»[166].

В этих условиях Иван Грозный предпочел сосредоточиться на отвоевании оккупированных шведами Ивангорода, Ямы, Копорья и Карел, исходя из того, что Речь Посполитая сможет отвевать у шведов города «шведской Эстонии». Это мнение царя отражало недооценку военно-политического потенциала Швеции. В результате Русское государство самоустранялось от польско-шведского конфликта. Ход событий показал, что к военному столкновению со Швецией Речь Посполитая была не готова. Подписанный в Москве документ оставался в силе вплоть до заключения августовского договора 1587 г.

Обе стороны извлекли урок из переговоров о перемирии 1578 г. В дальнейшем практика заключения отдельных договорных актов, относящихся к «вифлянским городам» при продлении Ям-Запольского перемирия сохранялась. Позиция русской стороны была озвучена в двух речах (до и после «крестоцелования»), произнесенных на отпускной аудиенции 15 июля лично Иваном Грозным[167], в которых он выразил удовлетворение достигнутым результатом. Между тем ряд спорных вопросов так и не нашел разрешения.

В Ям-Запольском договоре был заложен долговременный конфликт, который являлся предметом острых споров по территориальному разграничению в течение десятилетий. Речь шла о г. Велиже, с областями уступленными Речи Посполитой. Не совсем ясная формулировка договора: «А земля Велижу по старым рубежом, как было Витебской земли с Торопецкую землею – Витебская земля з городом Велижем к Витебску, а Торопецкая к Торопцу» толковалась обеими сторонами по-разному. Представители Речи Посполитой требовали в дальнейшем уступки Велижа с прилегающими территориями, а русская сторона оспаривала это[168].

Польско-литовское посольство отбыло 16 июля 1582 г.[169] Первый этап ратификации Ям-Запольского договора был пройден. Политическая линия правительства Ивана Грозного при переговорах отражала реальную ситуацию. Страна была не готова к новой эскалации войны в Прибалтике в союзе с Речью Посполитой. Поэтому Москва обязалась учитывать (по крайней мере, в ближайшей перспективе) интересы Речи Посполитой в конфликте со Швецией. Однако предложение военного союза было отвергнуто.

Для ратификации договора королем Стефаном Баторием в Речь Посполитую в августе 1582 г. было направлено посольство во главе с князем Д. П. Елецким[170]. Переговоры в Варшаве в октябре 1582 г. выявили проблемы в сохранении перемирия. Формальной целью посольства являлась ратификация уже заключенного договора. На деле в ходе переговоров польско-литовская сторона стремилась увязать свою ратификацию договора с предъявлением новых требований[171]. Подобная практика при ратификации договоров сохранялась десятилетия.

Посольство прибыло в Варшаву 9 октября[172]. Аудиенции у короля и переговоры с комиссией объединенного сената шли с 13 октября по 20 октября. Следует учесть, что в это же время в Варшаве происходил сейм, на котором обсуждались серьезные внешнеполитические вопросы и прибытие послов было специально приурочено к этому событию. Это объяснялось желательностью для короля ратифицировать договор в присутствии сенаторов и послов шляхты, что вытекало из складывающегося в этот период в Речи Посполитой «конституционного обычая» утверждения всех межгосударственных актов сеймом. Русская сторона принимала такой порядок как непременную часть посольского обычая.

Кроме того, король стремился к тому, чтобы политическая элита государства была в курсе переговоров. Присутствие в Варшаве почти всех польских сенаторов и литовских панов радных ощутимо влияло на ход переговоров. Так, пир в честь послов у короля 18 октября носил откровенно демонстрационный характер. Хотя посольский обычай и был соблюден – поднята чаша за здоровье государя – король Стефан Баторий пил сидя[173]. На пиру на почетных местах по левую руку от короля рядом с канцлером Замойским усадили Филона Кмиту, старосту оршанского носителя уряда воеводы смоленского и Миколая Догогостайского воеводу, только что отвоеванного у Русского государства Полоцка. Посланный на пиру к послам от короля с извещением, что он желает выпить «за здоровье государя вашего» маршалок дворный коронный А. Опалинский пространно говорил о том, чтобы оба государя «стояли заодин на бусурман»[174]. В ответной речи, поднимая чашу за здоровье короля князь Дмитрий Елецкий осторожно не затрагивал эту тему[175]. Стремление столкнуть Москву с Крымом явно ощущалось и во время переговоров.

Ход переговоров подробно отображен в русской посольской документации[176]. Общую обстановку на переговорах послы оценивали как напряженную. Польско-литовская сторона увязывала ратификацию перемирия с территориальным разграничением в так называемых Велижских землях. В итоге решили направить на рубеж комиссии для разграничения. Существовали и проблемы политического порядка.

Стефан Баторий предполагал использовать в своих целях продолжавшийся русско-шведский конфликт. Затягивая его, он предполагал начать военно-политическое давление на Швецию, чтобы добиться территориальных уступок. В случае мирного исхода король опасался, что шведы получат крепости, на которые претендует Речь Посполитая. Планы короля целиком разделял и активно отстаивал во время работы сейма коронный канцлер и гетман Ян Замойский.

Помимо этого существовала крымская проблема. Отношения Речи Посполитой с Крымом после пребывания на ее территории мятежных «царевичей» Гиреев оставались крайне напряженными. На сейме королю не удалось провести финансирования набора наемников для укрепления южных рубежей Речи Посполитой от крымских нападений. Стефан Баторий и Ян Замойский стремились в этих условиях спровоцировать русско-крымский конфликт. Однако попытки обусловить ратификацию договора союзом с Речью Посполитой против Крыма были решительно пресечены послами. Только после напряженного обмена мнениями по общеполитическим вопросам встал вопрос о ратификации договора. Интрига заключалась в том, что польско-литовская сторона могла потребовать пересмотра уже заключенного в Москве договора, и действительно, начала предпринимать шаги в этом направлении, однако послы жестко стояли на полном соответствии утвержденных в Москве и ратифицируемых в Варшаве текстов[177].

Договор был ратифицирован в Варшаве 20 октября 1582 г. крестоцелованием короля Стефана Батория на аудиенции послов[178]. Король утвердил его в присутствии всего состава сейма. Как писал современник событий Р. Гейденштейн: «Клятва дана была королем при огромнейшем собрании всех сословий, при чем на месте где проходил сейм был поставлен алтарь, и архиепископ после того, как были прочитаны секретарями листы договора подсказывал ему слова»[179]. На самом деле, церемония чуть не была сорвана из-за очередных конфликтов протокольного характера. Послы потребовали, чтобы король «целовал крест» на обеих польско-литовских противнях договора – на записи послов и ратификационной грамоте. Баторий выполнил это требование после долгих препирательств. Это создало прецедент в посольском обычае, чем в дальнейшем русская сторона всегда стремилась воспользоваться.

Быстрое утверждение Ям-Запольского мира обеими сторонами, несомненно, связано с продолжающимся русско-шведским конфликтом. В Варшаве русские послы получили информацию о серьезных противоречиях между Речью Посполитой и Швецией из-за раздела «ливонского наследства». Эту информацию подтверждали и последующие русские посланники и гонцы направлявшиеся к Стефану Баторию. Совершенно очевидно, что в правящих верхах Речи Посполитой рассчитывали затянуть конфликт, надеясь при этом получить свободу рук для изменения в свою пользу территориального разграничения со Швецией. Однако эти расчеты не оправдались. В мае 1583 г. начались русско-шведские мирные переговоры.

Шведская проблема продолжала давить на Ивана Грозного на протяжении всей «Баториевой войны». Шведы максимально использовали ситуацию военных действий Батория против Русского государства для укрепления своих позиций в Ливонии. Как известно, Иван Грозный надеялся на перелом в военной ситуации после Ям-Запольского мира, но этого не произошло. Ход событий на театре военных действий и дипломатические маневры всех сторон, вовлеченных в конфликт в течение 1582 г., развивались динамично.

В начале 1582 г. Иван Грозный потребовал возобновления крупномасштабных военных действий. К апрелю предпринятое русское наступление в Эстонии закончилось неудачей, но одновременно после провала польско-литовско-шведских переговоров в Стокгольме обозначилась угроза военного конфликта между Швецией и Речью Посполитой. Некоторое время стороны не определяли своих планов. К июлю под влиянием слухов о русско-польско-литовских переговорах, об антишведском союзе, сопровождавшихся ратификацией Ям-Запольского мира король Юхан III перешел к планам крупномасштабного наступления с целью захвата Пскова, Ладоги и Порхова. К осени 1582 г. обозначилась неудача шведских войск, завязших под стенами Орешка и Ладоги, и одновременно стало ясно, что воинственные планы короля Стефана Батория против Швеции не получили одобрения на Варшавском сейме.

С осени 1582 г. начинаются осторожные русско-шведские контакты, осуществляющиеся от имени главнокомандующего Делагарди. К весне 1583 г. Иван Грозный и его советники пришли к мнению о необходимости завершения конфликта. Царь пошел на переговоры, которые происходили в Плюсе с мая по август 1583 г. В отечественной историографии плюсские переговоры практически не исследованы. При этом в отечественной историографии, по существу, нет ясного определения самого Плюсского договора.

Б. Н. Флоря характеризует его как «двухлетнее русско-шведское перемирие на основе status quo»[180]. В. В. Похлебкин, исходя из того что срок действия всех заключенных в ходе русско-шведских переговоров договорных актов оказался ограничен 1585 г., предлагает следующее наименование: 1) Русско-шведские плюсские перемирные договоры 1583–1585 гг. 2) Плюсский мирный договор между Россией и Швецией. 3) Русско-шведский Плюсский мирный договор. 4) Договор о мире между царем Иваном IV Грозным и королем Швеции Юханом III. 5) Плюсский мир 1583–1585 гг. 6) Плюсское перемирие 1583–1585 гг. 7) Перемирие в Плюсе между Русским государством и Швецией в 1583 г.[181] При этом В. В. Похлебкин подчеркивает, что в ходе двух этапов («туров») переговоров было выработано два договорных акта. Первый – в мае 1583 г. «Плюсский прелиминарный перемирный договор». Второй – в августе 1583 г. «Первый плюсский русско-шведский перемирный договор» 1583 г.[182]

Итоги Плюсского мира были весьма тяжелыми для Русского государства. Оно сохранило Ивангород, часть Ижорской земли (Ингерманландии) с Ямом и Копорьем, Карелу (Кексгольм) с уездами, однако потеряло Нарву. Этот факт имел непреходящее значение и заключал в себе неизбежную основу для последующих конфликтов. Плюсский мир оставался в силе до конца 80-х гг.

Итак, Русское государство в результате договорных актов с Речью Посполитой и Швецией лишилась практически всего на Балтике. При этом оба перемирных акта таили в себе большие опасности для Москвы, так как не гарантировали продление срока их действия без предъявления новых требований как территориального, так и политического характера. Это показали уже события 1584 г., когда кончина Ивана Грозного усложнила ситуацию и с продлением Ям-Запольского мира и с продлением Плюсского мира.

Продление Ям-Запольского договора было поставлено под вопрос во время пребывания в Москве польско-литовского посла Льва Сапеги, который прибыл 22 марта 1584 г. с целью решить спорные вопросы о территориальном разграничении и обмене пленными[183].

В ходе посольства выделяются два периода-апрель и июнь-июль. При этом и характер переговоров, и состав участников с русской стороны претерпевали серьезные изменения. Вначале переговоры (2 апреля) вела комиссия думных чинов – князь Ф. М. Мстиславский, окольничий С. В. Годунов, посольский дьяк А. В. Щелкалов. Длительная пауза в переговорах была связана как с обострением внутриполитического положения в Москве, так и с определением польско-литовской стороной своей линии в новых условиях после кончины Ивана Грозного. 21 апреля по просьбе Л. Сапеги в Речь Посполитую был отпущен дворянин из его свиты его родственник Лукаш Сапега для получения новых инструкций[184]. С формальной точки зрения позиция Л. Сапеги была безупречна: традиции посольского обычая требовали получения всего комплекса документов (верительный лист, посольские «речи» и т. д.), адресованных новому государю Федору Ивановичу. Но Л. Сапега в донесениях королю и сенату высказался за ужесточение позиции польско-литовской стороны на переговорах. Со своей стороны руководители русской дипломатии попытались прозондировать намерения польско-литовской стороны, для чего в Речь Посполитую был отправлен посланник А. Измайлов с извещением о кончине Ивана Грозного, а затем гонец П. Толстой. Оба русских дипломата были приняты королем Стефаном Баторием в Гродно в мае.

При переговорах с Измайловым явно выявилась тенденция польско-литовской стороны к ужесточению позиций по всем спорным вопросам и, самое главное, намерение пересмотреть сроки действия Ям-Запольского договора. Толстой прямо отметил в своем статейном списке «А про урочные лета (срок действия перемирия) говорили то де было со старым великим князем а не с нынешним великим князем»[185]. В конце мая оба русских дипломата вернулись, и вскоре Л. Сапеге были доставлены новые инструкции. Их привез прибывший 17 июня гонец Лукаш Сапега[186]. Переговоры возобновились после аудиенции Л. Сапеги у государя 22 июня и шли до 17 июля, когда последовала отпускная аудиенция. Тяжелейшая внутриполитическая обстановка, сложившаяся в Русском государстве после кончины Грозного, несомненно, влияла на ход переговоров.

С 26 июня в ответную комиссию думных чинов входили уже князь. Д. П. Елецкий, А. Я. Щелкалов, В. Я. Щелкалов[187]. Изменение в составе участников переговоров отражали изменения в расстановке сил в правящих верхах Москвы. Символично, что главную роль в переговорах наряду с братьями Щелкаловыми на их финальной стадии сыграл князь Дмитрий Петрович Елецкий, масштаб личности которого по существу до сих пор не оценен в отечественной историографии. Весьма активен был А. Я. Щелкалов, неоднократно выступавший с аргументированными и жесткими «речами» содержащих позицию русской стороны. 22 июня Сапега в посольских «речах» изложил позицию польско-литовской стороны[188]. 27 июня русская сторона дала ответ на польско-литовские предложения (по существу, ультиматум)[189]. 1 июля Лев Сапега предоставил письменный список с детальной аргументацией претензий польской стороны[190].

Озвученная Львом Сапегой 22 июня в посольских «речах» и в представленном письменном 1 июля «ответном списке» позиция польско-литовской стороны заключалась в следующем:

1) Речь Посполитая считает, что ограничение сроков Ям-Запольского перемирия десятью годами прекращается в связи со смертью Ивана IV, что по справедливому мнению Б. Н. Флоря означало, что сам Ям-Запольский мирный договор прекращает свое действие[191].

2) Для заключения нового договора о продлении перемирия (по сути, нового мирного договора) в Речь Посполитую должны быть отправлены новые «великие послы».

3) Условием заключения нового минного договора будет признание Москвой прав Речи Посполитой на Северскую и Смоленские земли.

4) Перемирие заключается Л. Сапегой только до приезда в Речь Посполитую нового московского посольства.

10 июля русская сторона дала ответ, согласившись направить «больших послов» и заключить временное перемирие, однако условием дальнейших переговоров поставило сохранение границ определенных Ям-Запольским договором[192]. После дискуссий началось составление текстов «договорных записей», а 14 июля после ознакомления с ними договор был заключен. В. В. Похлебкин классифицирует этот акт, как «Временную перемирную запись 1584 г. или протокол подтверждения перемирия 1582 года в связи со смертью Ивана Грозного и вступлением на престол Федора I Ивановича»[193]. Это именно «запись, взятая у литовского посла у Льва Сапеги», т. е. посольская запись, не подлежащая ратификации монархами обеих стран[194].

17 июля состоялась отпускная аудиенция с последующим пиром в честь посла, на котором краткую приветственную речь произнес лично государь Федор Иванович[195]. При этом он попросил Льва Сапегу по возвращении «поклониться брату нашему Стефану королю»[196]. Русская сторона, таким образом, давала понять, что удовлетворена достигнутым соглашением, что, конечно, не соответствовало действительности. Последняя речь А. Я. Щелкалова 17 июля подводившая итог переговоров содержала осторожную, но жесткую оценку претензий польско-литовской стороны[197]. Н. Н. Бантыш-Каменский совершенно верно определил главную составляющую достигнутого соглашения – «границы содержать во всех местах по старым рубежам»[198]. Срок перемирия устанавливался до 30 мая 1585 г., т. е. «на девять месяцев и четыри дни»[199]. Лев Сапега был отпущен 28 июля 1584 г.

В истории русско-польско-литовских отношений первое посольство Льва Сапеги в известном смысле стало началом «новой эры» – эпохи его доминирования на московском направлении внешней политики Речи Посполитой продолжавшейся более трех десятилетий. Московской правящей элите впервые пришлось столкнуться с этим незаурядным дипломатом и государственным деятелем Польско-Литовского государства.

Давление, предпринятое польско-литовской стороной в отношении фактической ревизии Ям-Запольского мира, предвещало серьезные опасности для Русского государства. Постоянная угроза со стороны Речи Посполитой делала невозможной возобновление борьбы со Швецией не только за эстонские владения, что запрещалось «дополнительным соглашением» к Ям-Запольскому договору, но фактически и за побережье Финского залива. Как отметил Б. Н. Флоря: «В сложившейся ситуации переход к активной внешней политике в данном регионе был для России возможен лишь в том случае, если бы в международном положении Речи Посполитой произошли такие перемены, которые либо связали ее внешнеполитическую активность на восточном направлении, либо сделали ее не заинтересованной в выполнении соглашения 1582 года»[200].

Сложность ситуации в Балтийском вопросе усугублялась для Москвы тенденцией к компромиссу между Швецией и Речью Посполитой. В 1584–1585 гг. антирусский курс короля Стефана Батория, направленный на сотрудничество со Швецией против Москвы казался весьма долгосрочным. Сохранялась опасность восстановления союзных отношений Речи Посполитой и Крыма. Однако сложности внешнеполитического положения России были смягчены геополитическими факторами – началом новой фазы затяжной династической «ссоры великой» в Крыму в 1584 г. на фоне продолжающейся ирано-турецкой войны. Это позволило русской дипломатии выиграть в течении 1585 г. тяжелейшую борьбу за сохранение Ям-Запольского перемирия[201].

Система межгосударственных договоров сложившаяся в 1582–1583 гг. продемонстрировала удивительную жизнестойкость и просуществовала в неизменном виде вплоть до конца 90-х гг. Для сохранения этой системы русской дипломатии пришлось вести упорную борьбу. В итоге даже русско-шведский конфликт 1590–1593 гг. не привел к разрыву перемирия с Речью Посполитой. В целом система межгосударственных договоров, выстроенная в 1582–1583 гг русской дипломатией вплоть до начала XVII в. препятствовала созданию против Русского государства коалиции с участием, по крайней мере, двух основных геополитических противников – Речи Посполитой и Швеции. Крах системы межгосударственных договоров, созданной русской дипломатией, произошел в значительной степени под влиянием факторов внутриполитического характера, которые привели к Смутному времени.

Позиции России в Европе стали неизменно усиливаться с началом войны за Украину. Алексей Михайлович уподоблялся Ивану Грозному, а в Приказ Тайных дел были отобраны документы, связанные с Ливонской войной. Прибывшему в Варшаву в 1649 г. русскому послу Кунакову сообщили о выходе книги, сулившей молодому царю великое будущее. В книге предсказывалось, что «нынешний Казимер последний в Польше король, а Алексей Михайлович такой славы достигнет, как Александр Македонский»[208]. В дальнейшем мы будем иметь возможность убедиться, что подобное сравнение делалось неоднократно.

В 1653 г., в период подготовки к войне с Речью Посполитой, русскими были снаряжены посольства в Швецию и Соединенные Провинции, а также в Австрийскую монархию, Францию и Данию – во все великие державы того времени, кроме Англии, где продолжалась революция. Не торопились отправлять посольство и в Испанию, возможно, потому, что она находилась на противоположном конце Европы и в значительной мере по своему географическому положению вряд ли могла оказать существенное влияние на события в Восточной Европе.

В обращенных к европейским государям грамотах давалось правовое объяснение причин, в силу которых царь начал войну с Речью Посполитой. Значение этих посольств было велико. Как отмечал французский историк Ж.-К. Флассан, «до 1654 года Россия была для нас несущественным фактором; с 1654 по 1723 год она вызывала затруднения, главным образом косвенные, так как она нападала на наших общих союзников на Востоке[209] (Речь Посполитую, Швецию, Порту. – Е. К.)».

С началом войны с Речью Посполитой русские войска в 1654 г. заняли значительную часть территорий, которые до этого находились под властью поляков: Смоленск, обширные земли в Восточной Белоруссии, а к осени 1655 г. вступили в Ковно, Вильно, Минск, дошли до Гродно, Бреста, Львова. В Европе были встревожены усилением позиций России. Людовик XIV в грамоте Алексею Михайловичу выразил отрицательное отношение к начавшейся войне: «…вы понимаете, какое недовольство вызывает то, что вы предприняли»[210]. К. Мачехнину приехавшему в Париж в 1654 г., была дана царская грамота, черновой вариант которой содержал просьбу оказать помощь России и не оказывать поддержки Речи Посполитой. В окончательной редакции грамоты эта просьба была снята[211].

В середине XVII в. Балтика оставалась зоной конфликтов России, Швеции и Речи Посполитой, а после начала русско-польской войны на севере Европы возник большой очаг напряженности. Шведский король Карл X Густав напал на Речь Посполитую – его стремительный поход к Варшаве 1655 г., положивший начало Первой Северной войне, вошел в историю под названием «Потоп». Против Швеции выступили государства габсбургской коалиции: Дания, Бранденбург, позиция которого, впрочем, отличалась непостоянством, в дальнейшем ряды коалиции пополнил император Фердинанд III; возобновилась борьба за Восточную Померанию, остававшуюся под властью шведов.

Практически впервые после Ливонской войны вновь началась борьба России и Швеции за обладание Западной Двиной – крупнейшей водной артерии Восточной Европы. Шведы отказались признать за Россией сделанные присоединения и поставили под сомнение правомерность включения в царский титул термины «Белая Россия» и царь «Литовский, Волынский, Подольский»[212]. Несмотря на то что Россия сама вела войну с Речью Посполитой, в 1656 г. Алексей Михайлович разорвал дипломатические отношения с Швецией, опасаясь ее чрезмерного усиления. Франции, рассчитывавшей упрочить свои позиции в Речи Посполитой и предоставить полякам возможность сохранить силы, русско-шведская война была на руку. Французы были заинтересованы в том, чтобы поляки и шведы объединились в борьбе против русских, поскольку стало очевидным, что Швеция не может удержать всю Речь Посполитую. Париж упорно отстаивал тезис об исходящей из России опасности для Европы[213]. Об угрозе формирования польско-шведского союза[214]в Москве стало известно через русских послов, которые осенью вели переговоры с поляками в Вильно[215].

Активно поддерживал Речь Посполитую император Фердинанд III, не желая ее ослабления и усиления России и Швеции. Он угрожал в случае нападения шведов на Речь Посполитую начать войну против них и вместе с тем пытался убедить Стокгольм вступить в союз с поляками и напасть на Россию. Рассматривалась также возможность заключения союза Швеции и Франции против Австрийской монархии[216].

В конце 1655 г. в Москву прибыло посольство из Вены в составе А. Аллегретти и И.-Т. Лорбаха с предложением о посредничестве в русско-польских переговорах; послы пригрозили, что если царь не помирится с Речью Посполитой, на ее сторону встанет Франция. Австрийское посредничество носило антимосковский характер. В то же время, содействуя русско-польскому замирению, Фердинанд III надеялся на формирование русско-польского союза, который мог воспрепятствовать участию Швеции в войне с Империей[217].

Сторонником русско-шведской войны являлся папа Александр VII, считавший, что, если эта война начнется, Россия заключит мир с Речью Посполитой[218]. Но Русское государство все больше начинало рассматривать себя как союзника габсбургской коалиции, в первую очередь – несмотря на продолжавшуюся русско-польскую войну – как союзника Речи Посполитой по борьбе с антигабсбургской коалицией.

Россия, столкнувшись с проблемой ведения войны на два фронта, попыталась достичь примирения с Речью Посполитой. Осенью 1656 г., уже после начала русско-шведской войны и выступления царя в поход к Риге, состоялись русско-польские переговоры в Вильно. У Речи Посполитой были свои причины для переговоров. Заинтересованная в союзе с Данией, Австрийской монархией и Бранденбургом, она видела основное препятствие к его заключению в отсутствии договоренности с Москвой[219], которая тоже могла бы примкнуть к габсбургской коалиции. В Империи реально обсуждался вопрос о союзе с Россией[220], которая на протяжении всего 1656 г. вела со своей стороны переговоры о союзе с Данией и Бранденбургом.

Таким образом, контур габсбургской коалиции в составе Империи, Речи Посполитой, Дании и России впервые прорисовался на завершающем этапе Тридцатилетней войны, в 1643 г.[221] В Европе полагали, что цель Виленских переговоров – добиться вхождения в состав габсбургской коалиции России[222].

В Вильно также решался вопрос, кто займет польский престол после Яна Казимира, правившего в 1648–1668 гг., т. е. предполагалось провести выборы «vivente rege». Таким способом Речь Посполитая рассчитывала найти себе союзников в противостоянии со Швецией. В 1655 г., в период «Потопа», обсуждалась возможность возведения на польский престол Фердинанда III или его сына с дальним прицелом втянуть Империю в войну со Швецией. Однако ослабленная Тридцатилетней войной Австрийская монархия не была к этому готова. Другими кандидатами на польский престол выступали бранденбургский курфюрст Фридрих-Вильгельм и трансильванский князь Дьёрдь II Ракоци.

Поляки связывали с избранием королем Алексея Михайловича (или в качестве запасного варианта – царевича Алексея Алексеевича) единственную возможность вернуть утраченные во время войны с Россией земли. Царь, явно переоценивая свои возможности, также выступал соискателем, опасаясь, что Речь Посполитая окажется под влиянием кого-то из соседей[223]. Польско-литовская делегация соглашалась пойти на территориальные уступки России, если Алексей Михайлович одержит победу на выборах. Предварительно принятую кандидатуру царя, согласно заключенному Виленскому соглашению, по требованию поляков предстояло утверждать на сейме.

В условиях наступления русских войск европейские державы с тревогой отнеслись к возможности возведения Алексея Михайловича на польский престол – это привело бы к чрезмерному усилению позиций России. Когда во время переговоров в Вильно были предъявлены претензии на варшавский престол, у польских комиссаров сложилось впечатление, что австрийские посредники А. Аллегретти и И.-Т. Лорбах стремятся сорвать переговоры. Один из русских послов спрашивал А. Аллегретти: «Что ж ты за посредник, что доброе дело ломаешь, а не клеишь?»[224]

Папа Александр VII указывал на необходимость защитить интересы католичества. Он считал, что следует попытаться склонить Москву сохранять лояльные отношения с католиками. Формально курия выражала готовность поддержать русскую кандидатуру при условии, что царевич Алексей Алексеевич примет католичество[225] – на это Россия явно не могла согласиться. Вместе с тем курия намеревалась договориться о совместном с Россией выступлении против Османской империи. Получив информацию о посольстве И. И. Чемоданова в Венецию в 1656 г., папская курия направила своего уполномоченного на встречу с ним во Флоренции. Предполагалось, что русской делегации будут преподнесены щедрые дары[226].

Вместе с тем в августе 1656 г. начались польско-шведские мирные переговоры при французском посредничестве. Швеция пыталась добиться уступки поляками Королевской Пруссии, предлагая Фридриху-Вильгельму заключить союз против Речи Посполитой, разделив захваченные у поляков земли[227]. Воспользовавшись моментом, Франция решила попробовать упрочить свои позиции в Речи Посполитой, пугая ее перспективой избрания Алексея Михайловича польским королем. Кардинал Дж. Мазарини указывал в письме французскому послу в Швеции д’Авогуру, что неминуемым последствием избрания царя польским королем станет утрата поляками своей независимости.

Кардиналу представлялось вероятным, что поляки прибегнут к помощи Фердинанда III и тогда Речь Посполитая окажется под властью Империи. И в дальнейшем, после завершения Первой северной войны и заключения Оливского мира (1660 г.), Франция опасалась, что польская корона достанется Империи, России или Бранденбургу или произойдет раздел Речи Посполитой между этими странами[228]. По мнению Мазарини, французский король сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать передаче короны австрийскому или российскому претендентам[229].

Д’Авогур и французский посол в Речи Посполитой де Люмбр стремились убедить поляков, что избрание царя на польский престол вызовет негативную реакцию в Европе[230]. Аргументы возымели действие – Речь Посполитая не пошла по пути примирения с Россией. Полякам удалось вернуть захваченные шведами земли. Хотя после Виленских переговоров кандидатура Алексея Михайловича была утверждена на сейме, в 1658 г. поляки перестали соблюдать условия соглашения, и Ян Казимир остался польским королем. Русско-польская война возобновилась. Польско-австрийский договор был подписан через месяц после заключения Виленского соглашения, но Австрийская монархия направила свои войска на помощь Речи Посполитой только в 1657 г., после смерти Фердинанда III.

В итоге России так и не удалось найти союзников по борьбе против Швеции. В начале 1661 г. А. Л. Ордин-Нащокин говорил, что в русско-польских мирных переговорах в качестве посредников могут принять участие представители Дании, Англии, Бранденбурга, Курляндии. Как указывает Б. Н. Флоря, «его (Нащокина. – Е. К.) воображению рисовался целый международный конгресс»[231].

В принципе Россия могла присоединиться к антипольской коалиции в составе Трансильвании, Швеции, Бранденбурга, Франции, хотя последняя противилась разделу Речи Посполитой. Русское государство, продолжая войну со Швецией, не воспользовалось благоприятным моментом для нанесения поражения Речи Посполитой. В свое время в конце 20-х гг. XVII в. такую коалицию предлагала Франция; в этом случае на польский престол был бы возведен трансильванский князь Г. Бетлен[232]. В 1657 г. Б. Хмельницкий заключил союз с Трансильванией и Швецией и пытался привлечь к этому союзу Россию.

Как не без основания полагает Б. Н. Флоря, Москва не присоединилась к формировавшейся коалиции из-за того, что в Посольском приказе были недостаточно информированы о текущих событиях[233]. Со стороны такая перегруппировка сил, видимо, представлялась наиболее вероятной. Бранденбург и Швеция, как считали во Франции, вместе с Трансильванией и Крымским ханством могли разделить Речь Посполитую (хотя хан вряд ли реально мог присоединиться к сложившейся коалиции)[234].

«Gazette de France» в конце 1657 – начале 1658 г. охарактеризовала позицию России следующим образом: «Великий московский князь (Людовик XIV так и не признал за Алексеем Михайловичем царского титула. – Е. К.) всегда балансирует, чтобы понять, какую партию он должен возмущать в Польше или Швеции»[235] притом, что эти страны принадлежали к разным коалициям. В итоге Русское государство осталось без союзников, в условиях, когда шведы могли направить против него все силы.

В 1658 г., когда ситуация на Украине обострилась, Россия на гребне военного успеха начала переговоры со Швецией, приведшие к заключению Валиесарского перемирия, согласно которому шведы передавали русским ливонские города. В период подготовки к переговорам в Нарву прибыл с миротворческой миссией французский офицер Ж. Деминье, привезший грамоту Людовика XIV[236]. Это был первый случай после приема в Москве французского посла Курменена в 1629 г., когда Франция направила в Россию своего уполномоченного. Однако русская сторона отвергла посредничество, поскольку оно исходило от союзника Швеции[237].

Оливский мир положил конец попыткам Швеции расширить свои континентальные владения, хотя Швеция закрепила за собой Эстляндию и почти всю Лифляндию. Из-за обострения ситуации на Украине и возобновления войны с Речью Посполитой Россия не смогла удержать за собой завоеванных земель – Кардисский мир 1661 г. повторил условия Столбовского мира 1617 г., по которому Россия была отрезана от Балтийского моря.

Так завершился заполненный войнами с Речью Посполитой и Швецией первый этап периода вхождения Русского государства в европейскую систему международных отношений. Попытка вести борьбу со Швецией, сблизившись с габсбургской коалицией, окончилась неудачей – Россия осталась без союзников. Характерной чертой этого периода стало возрастание интереса к России со стороны Австрийской монархии и со стороны Франции, которые были напуганы перспективой ослабления Речи Посполитой в результате войн со Швецией и Русским государством. И Людовик XIV и Фердинанд III, а затем и Леопольд I являлись противниками возведения Алексея Михайловича на польский престол, хотя эта перспектива была маловероятной.

Несмотря на то что Россия по-прежнему являлась европейской периферией, ее связи с западноевропейскими странами приобретали все более оживленный характер. Вместе с тем планы А. Л. Ордина-Нащокина об общеевропейском конгрессе с участием многочисленных стран остались неосуществленными. События этого периода отразили слабую степень включенности России в систему международных отношений: она оказывалась, скорее, пугающим фактором, чем активным участником событий, способным повлиять на их развитие.

В то же время встал вопрос об участии Русского государства в борьбе с Портой. В России получили распространение идеи единства интересов всех славян в борьбе с «бусурманами». Еще при венчании на царство Ивана Грозного впервые была сформулирована идея о призвании России – изгнать турок из Константинополя[238]. Первые предпринятые Россией попытки создать европейскую антитурецкую коалицию относятся к концу XVI в. В 80-е гг. XVI в. римская курия проявляла особую заинтересованность в том, чтобы Россия присоединилась к такой коалиции. Тогда же стало очевидно, что реализации подобных планов препятствуют противоречия, существующие между габсбургской и антигабсбургской коалициями[239].

Идеи совместно противостоять «неверным» получили дальнейшее развитие в связи с началом Кандийской войны (1645–1669 гг.), когда Порта боролась с Венецией из-за Кандии – крепости на Крите. Практически Кандия являлась последним оплотом на пути турок в Европу. Как указывает Б. Ф. Поршнев, в это время вырисовывалась картина превращения войны «в крестовый поход всего христианского мира под идейной эгидой папства и при первенствующей роли польского короля» (в этот момент польский престол занимал Владислав IV. – Е. К.)[240].

За создание широкой антиосманской коалиции, за объединение всех исповедовавших греческую веру ратовали православные греки. В конце 40-х гг. XVII в. константинопольские греки установили связи с Б. Хмельницким, стремились содействовать заключению союза России и Украины, принятию казаками русского подданства. Русский историк В. Каптерев обратил внимание на доклад, который в 1649 г. дипломат Арсений Суханов подал в Посольский приказ о встрече греческого патриарха Паисия с гетманом.

Патриарх хотел известить царя, что турецкий султан велел крымскому хану совершить нападение на русские земли. Валахи, «мультяне» (жители Молдавского княжества), запорожские казаки, как сообщал патриарх, собирались летом идти в поход к Константинополю. К ним должны присоединиться сербы, греки. Вместе с тем турки терпели поражение со стороны Венеции. В том же докладе прозвучала мысль, что было бы желательно, чтобы Константинополь оказался под властью России. «…Говорят де все христиане, чтоб им то видеть, чтобы Царьградом владети великому государю царю и великому князю Алексею Михаиловичу, нежели немцом»[241]. Не вполне ясно, кого в данном случае подразумевали под «немцами», скорее всего, речь шла о венецианском доже Франческо Молии.

Просьбы к царю оказать помощь в борьбе с османами поступали и позже, тем более что во второй половине XVII в. давление на Европу со стороны Османской империи усилилось. В 1653 г., одновременно с прибытием посольства с Украины с просьбой о подданстве, в Москву приезжал бывший константинопольский патриарх Афанасий III Пателларий. Он советовал царю вступить в войну с султаном, овладеть Константинополем и взойти на константинопольский престол[242].

Таким образом 40-е гг. возникли предпосылки для установления дипломатических отношений России с Венецией. В 1655 г. Москва принимала венецианского посланника Альберто Вимина, который напомнил, что еще при Иване Грозном венецианцы ходили походами на турок[243]. В 1656 г. в Венецию было снаряжено ответное посольство стольника И. И. Чемоданова, чтобы договориться об оказании Венецией денежной помощи России в борьбе с султаном[244]. По словам стольника, царь «всегда о том тщание имеет, чтоб православное християнство из бусурманских рук высвободить». Если республика согласится помочь, то Алексей Михайлович брал обязательство после установления мира с Речью Посполитой и Швецией заключить договор с Венецией против Оттоманской Порты. Но республика, не рассчитывая получить русскую помощь, не согласилась предоставить России деньги.

Представители же православных греков сравнивали царя, единственного православного монарха, с Александром Македонским (подобно тому, как это делалось в польской книге, изданной в 1649 г.), возлагая на него свои надежды. Они подчеркивали, что благодаря русскому оружию были побеждены мусульмане[245]. Православные греки передали посланнику книгу «Одоление на Турское государство», где подчеркивалось, что Россия должна возглавить борьбу против Порты, опять же проводилось сравнение Алексея Михайловича с Александром Македонским[246].

В связи с посольством Чемоданова французский посол в Речи Посполитой де Люмбр констатировал: «…кажется, что царь желает смешаться с цивилизованными нациями. У него в голове большой замысел, а именно освободить Грецию от ига»[247]. Однако до их осуществления было далеко – пока еще даже от Черного моря Россию отделяло Крымское ханство. Вместе с тем прорисовывалась перспектива русских походов в Крым к Азову – эти походы должны были совершаться главным образом силами казаков, которые уже осаждали эту крепость в 1637–1642 гг. Если бы Османская империя направила свои силы против Речи Посполитой и России, давление на Европу уменьшилось бы. Таким образом, посольство Чемоданова можно рассматривать как проявление некоторых тенденций со стороны России к сближению с габсбургской группировкой.

В 1657 г. к власти в Стамбуле пришел великий визирь Мехмед-паша Кюпрюлю. Он считал, что единственный способ пополнить опустевшие сундуки – это вести войны. Вновь стал актуальным союз Порты с Францией. Заинтересованность Венеции, да и Европы в целом, а также папской курии в России как союзнице в борьбе с Османской империей росла. Однако должно было пройти время, чтобы вопрос о вхождении Русского государства в состав антиосманской коалиции стал актуальным, хотя после завершения войн с Швецией европейские державы могли направить основные силы против «неверных».

Кардисский мир 1661 г. с Швецией был подписан, но Кандийская война продолжалась. На этом этапе в России задумывались об участии в антитурецкой коалиции. В 1660 г. русский дипломат А. Л. Ордин-Нащокин высказывал идею объединить силы всех европейских государств в борьбе с османами. В одной из отписок царю Нащокин, уже после отставки с поста руководителя Посольского приказа, рассматривал перспективу установления мира России и Речи Посполитой: вероятно, именно в это время у него родилась идея объединить русские и польские силы в борьбе против татар и Османской империи. Тогда, по его мнению, был бы положен конец вмешательству «неверных» в европейские дела[248]. Однако никаких дипломатических акций против султана Россия не предприняла, а борьба Европы с турками продолжала развиваться своим чередом.

Давление со стороны осман усилилось: в 1663 г. турецкие войска начали наступление на Трансильванию. В 1663–1664 гг. в Европе стали прорисовываться контуры антитурецкой коалиции в составе принявшей на себя основной удар Австрийской монархии и немецких княжеств. Осенью 1663 г. в Регенсбурге обсуждалась возможность участия в этой коалиции папы, Венеции, Речи Посполитой, России, Швеции, Трансильвании, Молдавии, Валахии. Из Империи с просьбой о помощи были отправлены послы во Францию, Швецию, Англию, Италию.

Но несмотря на попытку папы Александра VII установить контакт с Чемодановым, Русское государство в большей мере воспринимали как противника Речи Посполитой, чем как союзника по борьбе с султаном. Даже Франция казалась папе предпочтительнее, чем Россия. Папская курия выступила с инициативой объединить против Османской империи усилия всех стран и направила своего уполномоченного к Людовику XIV просить, чтобы французы защитили Европу от «неверных».

Для России этого времени характерна относительная изоляция от европейских государств. В первой половине 60-х гг. XVII в. продолжалась русско-польская война, а в 1663–1664 гг. произошло фактическое деление Украины на Лево– и Правобережную. В 1667 г. между Россией и Речью Посполитой было заключено Андрусовское перемирие.

Ситуация настоятельно требовала расширения контактов России с Западной Европой. С 40-е гг. на запад все чаще отправляли посольства и, по словам Б. Ф. Поршнева, они деятельно прощупывали «почву в широком диапазоне»[249]. Но в XVII в. Русское государство не располагало постоянными резидентами в европейских странах – первым стал В. И. Тяпкин, пребывавший в Речи Посполитой в 1673–1677 гг.

Московским властям приходилось принимать решения, опираясь на вторичную информацию, поступавшую из европейских газет, которые до середины 60-х гг. XVII в. в Посольском приказе получали нерегулярно – в основном их привозили иностранцы. К тому же эти газеты выходили в странах, принадлежащих к габсбургской коалиции, и освещали политику под определенным углом зрения. Одновременно для русского руководства важную роль играли известия, поступавшие непосредственно от иностранцев.

Неудачи, которые Россия, частично в силу отсутствия необходимых сведений об актуальных событиях, потерпела во второй половине 50-х гг. XVII г., показали, что страна остро нуждается в соответствующей информации. В эти годы А. Л. Ордин-Нащокин, получивший большое влияние на царя, пытался найти агентов, которые сообщали бы в Москву о происходящем, но надежных корреспондентов приобрести не удалось[250].

Тем не менее благодаря его усилиям в 1665 г. была учреждена Рижская и Виленская почта, по которой в Россию стали присылать раз в две недели газеты из Империи и Голландии, на их материале в Посольском приказе составлялись куранты – обзоры иностранной прессы. Эти издания позволяли, хотя и с некоторой задержкой, составить довольно полное представление о развитии международных отношений, об основных войнах, которые велись. После заключения Андрусовского перемирия, судя по вопросникам, ориентируясь на которые послы должны были собирать известия о событиях в Европе, московские власти располагали информацией практически обо всех важных событиях – послам предстояло в первую очередь уточнять сведения, полученные в Посольском приказе.

С заключением Андрусовского перемирия статус России изменился – она стала ведущей державой в Восточной Европе[251]. Следует говорить о новом периоде в истории ее внешней политики, и соответственно включенности в Вестфальскую систему. Нараставшая угроза для Речи Посполитой и России со стороны султана и татар, с одной стороны, и замирение с поляками – с другой, создавали предпосылки для совместной борьбы двух держав и для участия России в создании антиосманской коалиции. Активную роль в этом сыграл Ордин-Нащокин, назначенный главой Посольского приказа. Благодаря его стараниям заметно активизировался внешнеполитический курс России, стали налаживаться связи с Западной Европой для создания антиосманской коалиции.

Тем временем началась «деволюционная» война Франции и Испании за Испанские Нидерланды (1667–1668 гг.); Соединенные Провинции, всерьез обеспокоенные конфликтом, заключили Тройственный союз с Англией и Швецией, требуя, чтобы Франция отказалась от сделанных завоеваний. Император стремился высвободить себе руки, чтобы вмешаться в борьбу, поддержав Испанию. Правда, в итоге он так и не вступил в войну, но заключил с Францией тайный договор о разделе Испании и ее колониальных владений.

В 1665 г. османские войска осадили Кандию. Ей на помощь направили отряды Испания, папа, итальянские и немецкие князья. Османы и татары нанесли серьезный ущерб Империи, «запустошили» австрийские земли «по самой Дунай реку»[252]. Однако Леопольд I не стал переходить в наступление и в 1665 г. заключил мир на невыгодных условиях – Австрийская монархия не хотела себя связывать войной с султаном и не собиралась тратить на нее средства[253].

Европейские войны как на этом этапе, так и в дальнейшем, притом, что император недооценивал угрозы, исходившей со стороны Порты, препятствовали складыванию единого антиосманского фронта, который в 60–70-е гг. так и не был создан. Кандийская война не переросла рамок регионального конфликта. Правда, по наблюдениям современников, Порта никогда не вела двух войны одновременно и, пока шла Кандийская война, не совершала нападения на Австрийскую монархию[254].

Угроза со стороны осман стала вполне реальной для Речи Посполитой и России: возможно, к 1667 г. в Стамбуле возникла идея воевать с этими странами[255]. Речь Посполитая более чем кто-либо была заинтересована в приобретении союзников, в первую очередь в лице Москвы. Не случайно 18 и 19 статьи Андрусовского договора предполагала совместную борьбу России и Речи Посполитой против турецкого султана и крымского хана. В свою очередь активным сторонником русско-польского союза, а также установления союза с Леопольдом I стал А. Л. Ордин-Нащокин. В случае заключения такого союза Порта была бы вынуждена сохранять мир с Россией[256]. При этом Ордин-Нащокин до конца оставался убежденным сторонником уступок Речи Посполитой[257].

Россия пыталась договориться с европейскими государствами о совместной борьбе против Порты, снаряжая посольства в Европу с сообщениями о заключении Андрусовского перемирия. В наказы послам были включены призывы ко всем христианским государствам заключить союз против Османской империи, и подчеркивалась необходимость вызволить греков и всех христиан из-под турецкого ига[258].

Формально посольства снаряжались, чтобы довести до сведения европейских государей новость о победе, одержанной над Речью Посполитой. До 1667 г. русское государство не предпринимало подобных акций – в Европу отправлялись посольства в основном с целью сообщить монархам наиболее могущественных держав о вступлении на русский престол нового царя. Так было в 1645 г., в связи с началом царствования Алексея Михайловича. Некоторым исключением стали дипломатические акции в 1634 г., когда Россия поставила европейские государства в известность о завершении Смоленской войны, и в 1653–1654 гг., когда Москва направила в ряд европейских столиц гонцов с сообщением о начале войны с Речью Посполитой.

Теперь Россия, предлагая создать антиосманскую коалицию, стремилась добиться, чтобы на международной арене признали результаты русско-польской войны. Хотя до договора о Вечном мире было еще далеко, Москва явно рассчитывала закрепить достигнутый успех. В этом плане имеющиеся возможности были оценены ею вполне реалистично. Вместе с тем Россия преувеличивала степень готовности европейских стран заключить направленный против Порты союз.

Достаточно хорошо ориентируясь в расстановке сил на международной арене, московские власти сочли нужным послать своих уполномоченных в государства, которые играли ведущую роль в габсбургской и антигабсбургской коалициях. В мае-июне 1667 г. были снаряжены посольства, посетившие несколько стран – Испанию, Францию, Соединенные Провинции, Англию, Данию, Швецию, Бранденбург, Венецию, Австрийскую монархию. Примечательно, что в 1667 г. Россия обращалась к тем же государствам, к которым в 1665 г. обращался Леопольд I.

И царь, и император просили о помощи Англию, Францию, Швецию, Испанию. Правда, остается неясным, располагали ли в Москве информацией о попытках Леопольда I создать антиосманскую коалицию[259]. Вместе с тем круг государств, в которых побывали представители Москвы, был значительно шире, чем в 1645 г. В 1667 г. в Венецию поехал Т. фон Келлерман – второй раз после визита туда посольства в 1656 г. В Испанию был отправлен П. И. Потемкин, что положило начало дипломатическим контактам Мадрида с Москвой. На обратном пути он также посетил Францию.

Русским уполномоченным предписывалось поставить вопрос об участии в русско-польских мирных переговорах в качестве посредников представителей ряда стран: Австрийской монархии, Испании, Дании, Бранденбурга, Франции, Англии, Швеции. Предложение было сделано и государствам, принадлежавшим к антигабсбургской коалиции. Все, кроме Испании, выразили согласие стать посредниками при урегулировании русско-польских отношений. Конечно, это не означало, что перечисленные державы были готовы реально принимать участие в переговорах.

По-настоящему и сама Россия не собиралась воспользоваться их услугами, так как чувствовала себя достаточно уверенно для решения мирных переговоров самостоятельно. Тем не менее в силу разных причин Россия считала нужным бросить пробный камень, выразить свое лояльное отношение к европейским монархам. К тому же перемирие было заключено на длительный срок, и вопрос об отправке послов в Москву уже не стоял ни перед одним европейским государем.

В роли посредника, как и прежде, согласился выступить Леопольд I. Его согласие носило неформальный характер: в сложившейся расстановке сил влияние Австрийской монархии на Речь Посполитую выросло. Однако отношение Леопольда I к войнам Речи Посполитой, России и Османской империи было неоднозначным.

С одной стороны, Империя была заинтересована в установлении мира между Москвой и Варшавой для участия русских и поляков в борьбе против Османской империи[260]. Как и прежде, речь шла об ослаблении османского натиска на Европу в случае завершения Кандийской войны, о возможном отказе Порты от нападения на Венгрию и Морею притом, что угроза такого нападения усиливалась. Войны Речи Посполитой и России с султаном позволяли императору продолжать воевать с Францией, не отвлекаясь на борьбу с османами. С другой стороны, он сильно рисковал – если в польско-турецкой войне Речь Посполитая потерпит поражение, то турки могут направить основные силы в Трансильванию, создав непосредственную угрозу Империи.

На активизацию Яном Казимиром и Алексеем Михайловичем борьбы с турками надеялся и папа римский Александр VII, считавший осман худшими врагами католиков[261]. Вслед за Леопольдом I он выражал радость по поводу завершения русско-польской войны.

Вместе с тем в 1667 г. в повестке дня вновь оказался вопрос о судьбе польского престола. К 1667 г. Людовик XIV, шведский король Карл XI, курфюрст бранденбургский Фридрих-Вильгельм I, изменивший позицию и присоединившийся к антигабсбургской коалиции, делали ставку на кандидатуру принца Конде, а также пфальцграфа Нейбургского. Против них выступали папа и Леопольд I. Папа поддерживал Михаила Вишневецкого, а император не мог предложить своего претендента на престол, но был готов сделать достаточно много, чтобы француз не прошел.

В 1667 г. Россия вновь после попытки 1656 г. выдвинула своего ставленника – царевича Алексея Алексеевича. Алексей Михайлович пытался заручиться поддержкой в этом вопросе со стороны Австрийской монархии и Испании, рассчитывая, что обе ветви Габсбургов не желали упрочения позиции Франции в Речи Посполитой. Ордин-Нащокин (вероятно, памятуя о Виленскихпереговорах 1656 г.) поддерживал избрание царевича на польский престол, полагая, что таким образом удастся добиться возвращения русских земель[262].

Московские власти надеялись, что Леопольд I, испанский король Карлос II и даже венецианский дож Доменико II Кантарини окажут дипломатическую поддержку России при решении вопроса о варшавском троне в обмен на помощь, которую Россия предоставит Австрийской монархии и Испании (а возможно, и Венеции) в борьбе с османами. При этом Москва сильно преувеличивала османскую угрозу этим странам и готовность императора вести активную борьбу с Портой. Если в 1656 г. московские власти действовали, главным образом рассчитывая на свои связи с литовской аристократией, то теперь, хотя эти связи восстановились, речь шла в основном о возведении русского царевича на престол при содействии стран габсбургской коалиции. Но Москва явно переоценивала свою роль на международной арене.

Переговоры в Вене вел И. А. Желябужский. Как позволяют судить источники австрийского происхождения, царь обещал предоставить Австрийской монархии несколько миллионов гульденов и 40 тыс. чел.[263] Так как русские послы часто блефовали, называя завышенные суммы и преувеличенную численность военного контингента, вполне возможно, что о таком блефе речь идет и в данном случае. Как доносил Людовику XIV французский посол в Речи Посполитой Безье, «царь предлагает такие большие силы и деньги, что они точно превосходят возможности и выходят за пределы воображения других претендентов»[264].

Во время аудиенции у Леопольда I Желябужский обсуждал возможность заключения брака между царевичем и одной из австрийских принцесс. В статейном списке, поданном им по возвращению в Москву, отмечалось, что император намерен просватать свою сестру за царевича Алексея Алексеевича[265]. Но на самом деле желаемое выдавалось за действительное – никаких намерений у императора скрепить свои связи с Россией брачными узами не было. В Вене не желали, чтобы Россия упрочила свои позиции за счет Речи Посполитой. Известия о матримониальных планах Москвы дошли до Римской курии, которая вновь поддержала русскую кандидатуру при условии, что царевич примет католичество[266].

И в Испании посольство стольника П. И. Потемкина, как свидетельствует испанский отчет о переговорах, также ставило перед Карлосом II вопрос о поддержке Габсбургами русской кандидатуры на польский престол. Хотя намекалось, что царевич может перейти в католичество, русские не собирались выполнять это условие. Скорее всего, об этом упоминалось в дипломатических целях – формально вопрос предстояло решать собравшимся в Москве патриархам[267]. При переговорах с русской стороны давалась гарантия, что Россия и Речь Посполитая не будут объединены в одно государство. По одной из версий, Потемкин добивался, чтобы Филипп IV просил Леопольда I выдать свою сестру за русского царевича.

Вновь подчеркивалась готовность России в качестве платы за оказанную поддержку предоставить Габсбургам миллионы гульденов и 40 тыс. чел. – тогда и деньги, и войска Австрийская монархия и Испания поделили бы между собой. Были названы те же нереальные цифры, что и при переговорах с императором; однако в Мадриде это предложение не было воспринято всерьез – перспектива вступления Романова на польский престол вызывала у испанцев, как и у императора, большие опасения[268].

По сведениям, имеющимся в обзоре европейских событий – «Theatrum Europaeum» (периодически издаваемом многотомном издании, каждый том которого включал сотни страниц), Потемкин, возвращаясь из Испании, приехал в Париж, чтобы уговорить Людовика XIV проявить благосклонность к попыткам сына царя стать польским королем[269]. Однако стольнику не удалось добиться благоволения Парижа: монарх выразил удовлетворение по поводу завершения русско-польской войны, но уклонился от переговоров об участии в антиосманском союзе[270].

Как указывалось в переведенных на русский язык австрийских курантах, с просьбой поддержать русскую кандидатуру при выборах польского короля Т. Келлерман обратился к венецианскому дожу Джованни Пезаро, обещая, что ему будут предоставлены многие тысячи людей для борьбы с турецким султаном. Вполне возможно, что сначала в распоряжение издателя газеты поступили точные цифры, но, побоявшись ошибки, он решил, что указанные размеры войска непомерно велики[271].

В голландских курантах были опубликованы переведенные в Посольском приказе сведения о том, что русский уполномоченный просил оказать поддержку московскому претенденту на польский престол даже в Царьграде. Впрочем, в Соединенных Провинциях к этим известиям отнеслись с явным недоверием[272]. Голландские куранты сообщали, что из-за претензий России выборы польского короля стали делом, «к которому были прикованы глаза всего христианства»[273]. Конечно, в условиях, когда в Европе шла Голландская война, подобное высказывание было преувеличением.

В то же время с целью не допустить вступления русского претендента на польский престол, определенные шаги предпринимала Франция. Ее посол в Речи Посполитой Безье считал, что для этого следовало начать переговоры о создании соседями Речи Посполитой лиги, которая могла бы объединить всех соседей России[274].

Хотя речь шла, скорее, об оказании давления, чем о реальной войне, весной-летом 1668 г. французские дипломаты неоднократно отмечали желательность того, чтобы Швеция (которой в лиге отводилась ведущая роль) перебросила войска на границу с Россией, чтобы предупредить ее интервенцию. Париж, внушая Стокгольму мысль, что в России Швецию считали основным противником избрания царевича на польский престол, хотел отомстить шведам, заключившим тройственный союз с Англией и Соединенными Провинциями, и стремился ослабить этот союз.

В результате шведы были сильно встревожены претензиями Москвы на польский престол, преувеличивая ее реальные возможности. В Стокгольме боялись союза Речи Посполитой и России и русской угрозы[275]. В курантах были помещены переведенные с немецкого языка известия о переброске шведских войск в Лифляндию[276]. Конфликта не произошло, однако показательна сама попытка втянуть Россию в борьбу между габсбургской и антигабсбургской коалициями, столкнув Москву и Стокгольм. Правда, в отличие от периода Первой северной войны, теперь не Вена пыталась оказать давление на Москву, а Париж прилагал усилия, чтобы повлиять на Стокгольм.

Безье также действовал через Бранденбург[277]. Фридрих-Вильгельм направил посла Донхоффа с предупреждением, что если Москва не откажется от польской короны, то Бранденбург выступит против Русского государства[278]. Общая реакция Европы на активизацию политики Москвы, как и в 50-е гг. XVII в., была отрицательной. Никто не хотел дальнейшего усиления позиций России на международной арене, хотя было очевидно, что русский претендент не пройдет, и заставить Россию отказаться от ее планов не потребует много сил. Как показали события, русская кандидатура на польский престол не нашла необходимой поддержки у поляков и, после отречения Яна Казимира элекционный сейм в июне 1669 г. избрал польским королем Михаила Корибута Вишневецкого.

Отсутствие реальной заинтересованности в Русском государстве как в союзнике по борьбе с Портой привело к тому, что переговоры 1667 г., которые русские посланцы вели в европейских столицах, не принесли результатов. Однако замысел создать коалицию для борьбы с Портой, втянуть в ее состав Россию и Речь Посполитую продолжал обсуждаться европейскими дипломатами, поскольку сбрасывать Россию со счетов становилось все труднее. В качестве основных участников коалиции эти два государства рассматривала и папская курия[279], хотя еще недавно папа отказался признать новые царские титулы (т. е. факт присоединения земель по Андрусовскому перемирию). С 1669 г. и персидский шах был заинтересован в формировании антиосманской коалиции в составе Австрийской монархии, Речи Посполитой, России и Персии[280].

Нужда Варшавы в союзнике для борьбы с Портой привела к началу русско-польского сближения. Основным препятствием на этом пути являлось нежелание поляков смириться с территориальными уступками, на которые им пришлось согласиться в 1667 г. Вплоть до заключения Вечного мира 1686 г. Речь Посполитая постоянно отказывались признать условия Андрусовского договора. В конце 1671–1672 гг. в результате московских переговоров решили, что помощь полякам будет осуществлена силами казаков и калмыков. Русским же предстояло оказать Речи Посполитой дипломатическую поддержку[281]. В дальнейшем шли переговоры об объединении войск двух государств для борьбы с Османской империей.

На этом этапе Россия заметно укрепила свой престиж. Изменился и стиль ее поведения на международной арене, а русские послы стали чаще появляться в столицах крупнейших европейских государств. Но переоценка собственных возможностей привела к попытке добиться избрания русского претендента на польский престол.

В ходе третьего периода расстановка сил существенно изменилась. В условиях польско-русско-турецкой (1672–1681) и Голландской (1672–1679) войн надежды европейских держав на то, что Порта направит войска в северном направлении, оправдались. В 1672 г., вскоре после завершения Кандийской войны, турецкие войска вторглись в Подолию и взяли Каменец-Подольский. Учитывая внутреннюю нестабильность Речи Посполитой, русские не могли полагаться на нее как на союзника[282], и оказались правы. В том же году Речь Посполитая на позорных условиях заключила Бучачский мир: вся Правобережная Украина до Днепра за исключением Каменец-Подольского отныне подчинялась власти гетмана П. Д. Дорошенко, союзника султана. Сейм договор не утвердил. И все же заинтересованность поляков в русских, как в союзнике по борьбе с султаном значительно возросла.

Россия фактически включилась в войну с Портой. В Варшаве и в Москве стали прорабатывать новые варианты антиосманской коалиции. В составленном в 1673 г. польском мемориале в первую очередь намечалось втянуть в антиосманскую коалицию Россию и Бранденбург. Предполагалось привлечь на сторону поляков Дорошенко, предоставив ему всю полноту власти на Украине. Составители плана ставили задачу освободить из-под турецкого ига христианские народы Балкан и надеялись на поддержку со стороны папы римского[283].

Голландская война, начавшаяся нападением Франции на Соединенные Провинции, переросла в общеевропейский конфликт. Габсбургская коалиция – Соединенные Провинции, Австрийская монархия, Бранденбург, Дания противостояла Франции; ее союзником выступала Швеция, напавшая на Бранденбург. Главным стал вопрос о принадлежности Восточной Померании. Благодаря польско-русско-турецкой войне Леопольд I смог полностью переключиться на Голландскую войну. Но из-за двух очагов международной напряженности, один из которых находился в Западной, другой – в Восточной Европе, угроза со стороны Порты стала более осязаемой для всей Европы. Путешествовавший в 1672 г. по России Лаврентиус Ринубер доносил саксонскому курфюрсту: «Так Европе угрожают на востоке турки, на западе – галлы»[284].

Выполняя взятые на себя обязательства оказать поддержку Речи Посполитой на дипломатическом уровне, Москва отправила в европейские страны ряд посольств с предложением принять участие в войнах против Порты[285]. В 1667 г. Россия, сообщая миру об одержанной победе, уже ставила вопрос о создании антитурецкой коалиции. Но теперь практически впервые специально снаряжались посольства, чтобы предложить различным государствам вступить в союз против Османской империи. Состав государств, в которых побывали гонцы, оставался тем же, что и в 1667 г. (добавилась лишь Саксония). В Вену, Венецию, к папе римскому, в Саксонию и Бранденбург поехал П. Менезиус. В Англию, Францию, Испанию повез царские грамоты А. Виниус. Швецию, Данию и Соединенные Провинции предстояло посетить Е. И. Украинцеву Не вполне ясно, отдавали ли себе московские власти отчет в том, что рассчитывать на содействие большинства стран не приходится.

Идея сформировать широкую коалицию получила в адресованных разным государям грамотах дальнейшее развитие. М. Д. Каган в свое время отметила, что царские грамоты, которые вручили П. Менезиусу по содержанию были близки к текстам вымышленных грамот турецкого султана к польскому королю. В этой переписке получил отражение вопрос об антитурецкой коалиции 70-х гг. и вступлении в войну Русского государства. При создании документов использовалась манера переписки Ивана Грозного[286]. Но в грамотах 1672 г. речь шла уже не столько о том, что турки поработили «греческое царство», а о враждебности Османской империи по отношению ко всем христианам, о необходимости объединения сил всех христиан против «неверных». Москва призывала европейские державы завершить Голландскую войну, чтобы противостоять «бусурманам». Например, в грамоте Людовику XIV выражалось пожелание, чтобы он урегулировал отношения с Соединенными Провинциями и направил войска против султана.

Конечно, попытка создать широкую антиосманскую коалицию не принесла результатов. Московские гонцы в большинстве стран получили отказ оказать помощь в борьбе с турками в связи с Голландской войной. К тому же намерение России добиваться избрания царевича польским королем вызывало озабоченность в Европе. Так, «Gazette de France» писала в начале 1674 г., что под видом ведения переговоров о создании антитурецкой коалиции царь преследует свои интересы в Варшаве[287].

Особое внимание в Москве уделялось вопросу о сближении с папской курией. В 1672 г. во время заседания Боярской думы А. С. Матвеев, возглавлявший Посольский приказ, говорил об особом месте курии в организации отпора османам, о желательности возобновить контакты с папой[288]. Посольство 1672 г. способствовало восстановлению связей с Римом притом, что курия, продолжая политику 60-х гг. XVII в., действительно активно включилась в дело создания антиосманской коалиции. Как указывали в ноябрьских отписках Украинцев и Виниус, папа выразил готовность направить посольства в разные государства с просьбой помочь Речи Посполитой в борьбе с Портой. По словам Виниуса, целью этой акции было «всякими мерами то государство из челюстей того неприятеля изхитить»[289]. Нунций Буонвиси поддержал идею создания коалиции в составе Речи Посполитой, России и Австрийской монархии.

Однако когда дело дошло до обсуждения конкретных союзов, Вена и Варшава не приняли предложения, сославшись на то, что основные переговоры должны проводиться именно у них (там же ставились главным образом другие вопросы, в первую очередь вопрос о польском престоле)[290]. Когда в Вену прибыл Менезиус, Леопольд I, более других опасавшийся нападения со стороны Османской империи, ограничился в грамоте царю выражением желания общими силами давать отпор туркам[291]. Не принесла результатов и поездка нунция в Варшаву в 1673 г., в ходе которой он предлагал полякам отказаться от ратификации Бучачского мира и продолжить войну с османами[292].

Русские предложения создать коалицию нашли отклик у Фридриха-Вильгельма. Однако попытки России и Бранденбурга заключить антитурецкий союз, в котором впоследствии приняли бы участие Речь Посполитая и Австрийская монархия, не дали результатов. Ни Алексей Михайлович, ни Фридрих-Вильгельм не были готовы оказывать вооруженную помощь польскому королю – Бранденбург вел борьбу за Восточную Пруссию[293].

Между тем избрание в начале 1674 г. польским королем Яна Собеского ориентировавшегося на Францию породило большое беспокойство как в России, так и в Европе – ведь фактически решался вопрос о том, на чьей стороне будет воевать Речь Посполитая. Русскому уполномоченному следовало подчеркнуть, что Собеский, являясь противником России и Леопольда I, собирается заключить мир с султаном и выступить против Австрийской монархии, чтобы она не воевала с Францией.

Из этого ясно, что у русских сложилось четкое представление о расстановке сил на международной арене. Россия хотела, чтобы Леопольд I сразу направил в Москву своих послов с целью договориться о союзе против Османской империи[294], что способствовало бы сохранению Речи Посполитой в сфере влияния Австрийской монархии. Леопольд I и его союзники в свою очередь ставили вопрос о том, не окажет ли Россия помощь Речи Посполитой в борьбе с Османской империей[295]. В свою очередь страны габсбургской коалиции вознамерились вовлечь Россию в Голландскую войну в качестве союзника. По сравнению с периодом Первой северной войны эти попытки активизировались: теперь Россия была в большей мере, чем раньше, включена в систему международных отношений.

В переговорах с Потемкиным в конце 1674 г. Леопольд I взамен своей помощи в войне с Портой намеревался получить помощь русских в борьбе со шведами. Потемкина уверяли, что Империя, завершив коалиционную войну, перебросит войска на границу с Речью Посполитой, и просили отправить войска на русско-шведскую границу в Лифляндии, дабы предотвратить вступление Швеции в Голландскую войну на стороне Франции[296]. Но Москва не была заинтересована разрывать отношения со Стокгольмом, так как шла война против османов, и действия в любой момент могли активизироваться. Таким образом, переговоры не увенчались успехом.

Добиваясь победы в Голландской войне, Людовик XIV стремился, по выражению французского историка Ф. Блюша, к «обходным союзам»[297]. 11 июня 1675 г. французский король и Яном Собеским заключили Яворовский договор. Предполагалось, что Речь Посполитая помирится с Портой и при условии получения французских субсидий будет оказывать противодействие Бранденбургу Фактически это означало бы войну Речи Посполитой против Леопольда I.

После заключения Бучачского и Яворовского договоров османское давление на Речь Посполитую уменьшалось, но усилилась угроза нападения султана на Трансильванию, что для Леопольда I означало отказ от проведения активной политики в западном направлении. Он собирался противодействовать замирению Речи Посполитой с Портой: это позволяло и дальше вести войну с Людовиком XIV. В результате заинтересованность Леопольда I в том, чтобы Россия активно поддержала Речь Посполитую в борьбе с османами, возросла.

Так же как Людовик XIV, поддерживая Яна Собеского, создавал «обходной союз», участники габсбургской коалиции хотели заключения «обходного союза» с Россией. В любом случае переговоры Русского государства с западными партнерами, русско-шведские переговоры (или русско-шведский конфликт, на который надеялись приезжавшие в Россию европейские послы) оказывались для западных держав второстепенными по отношению к основному конфликту.

В Москве побывали: посланец Бранденбурга И. Скультетус в 1673 г., затем в 1675 г., а также австрийские представители А. Ф. де Баттони и И. Г. Терлингер в 1675 г., голландский посол К. ван Кленк (1675–1676 г.), который в связи с дальней дорогой появился спустя несколько месяцев после приезда остальных. Еще позже прибыл датский дипломат фон Габель (1676–1677 г.).

Посланцы Леопольда I уверяли, что Варшава будет проводить ту или иную политику в зависимости от того, какую позицию займет Москва. Они отметили, что поскольку Россия не предоставила обещанной помощи, Речь Посполитая оказалась в фарватере французской политики. Если царь выполнит свои обязательства по отношению к Яну Собескому, то последний продолжит войну с Турцией. Посланцы подчеркивали, что в случае поражения Османской империи Алексей Михайлович «получит себе великую славу на вечные времена», «прославится… у всех християнских великих государей».

Вместе с тем в Вене пришли к пониманию того, что Россия стала сильнее Речи Посполитой – это касалось в первую очередь военного потенциала двух стран. Поэтому теперь поляки должны идти на уступки русским, и если Австрийская монархия сохранит свое влияние в Речи Посполитой, Варшаве придется заключить мир на условиях Андрусовского перемирия. Осознав, что Ян Собеский в достаточной мере упрочил свои позиции, и вопрос об избрании царевича польским королем уже не стоит, де Баттони и Терлингер говорили о готовности Леопольда I признать права русского царевича на варшавский престол, «хотя б и всю Полшу и Литву Господь Бог царскому величеству поручил». Москва выразила готовность противодействовать установлению мирных отношений Речи Посполитой с Османской империей.

Но австрийские посланцы хотели большего: они подталкивали Россию выслать войска на границу со Швецией, чтобы умерить ее аппетиты. Тогда вынужденные держать войска в Лифляндии шведы ограничат число людей, направляемых против Фридриха-Вильгельма, а Россия получит возможность отвоевать земли, захваченные шведами в период Смуты. Хотя ранее Леопольд I выражал готовность отправить войска на границу, его посланцы заявили, что не могут оказывать России помощь в борьбе против Турции, с которой на 20 лет заключено перемирие. В ответ русские объявили, что не разорвут дипломатических отношений с Швецией[298].

Весной 1676 г. после смерти Алексея Михайловича на русский престол вступил его старший сын Федор Алексеевич. Однако существенных изменений во внешнеполитическом курсе России не произошло. Политика европейских стран по отношению к Москве также осталась прежней. В том же году русское правительство снарядило посольство в составе окольничего И. В. Бутурлина и думного дворянина И. А. Прончищева для ведения порубежных переговоров со шведами на р. Меузице. Послы должны были предъявить шведам обвинения в умалении чести и достоинства русских царей и потребовать территориальных уступок России. При этом Россия перебрасывала на границу со Швецией войска, как и добивались де Баттони и Терлингер. Соответствующее обязательство Москвы по отношению к участникам габсбургской коалиции напоминало обязательство Вены перебросить войска на силезскую границу.

Когда во время переговоров в Москве 29 апреля ван Кленк пытался заставить русских вести боевые действия, то услышал следующее: «…толко те рати при его царского величества великих и полномочных послех у Свейского рубежа будут не для того, чтоб с его королевским величеством всчать войну, но чтоб цесарское величество Римской, и королевское величество Дацкой, и союзные их с его королевским величеством были во успокоении». Участники габсбургской коалиции, как указывали московские представители власти, не должны надеяться на их вооруженную помощь[299] Людовик XIV был удивлен тем, что русские не будут воевать со шведами, но этот отказ вызвал у него вздох облегчения[300].

Давление со стороны России привело к тому, что Швеция, как и рассчитывали ее противники, ограничила переброску войск, направляемых против Бранденбурга. В результате Фридриху-Вильгельму удалось одержать ряд побед над Карлом XI[301]. По мнению российских властей, если бы царь не направил войска на границу и не стал проводить переговоров со шведами, шведский король, овладев землей курфюрста, объединил бы свои силы с силами французского короля, разорил бы Датское королевство[302].

Практически впервые дипломатическая акция Москвы, которая вела переговоры с представителями Карла XI, имела целью оказать поддержку габсбургской коалиции в расчете на помощь в борьбе против Османской империи. При переговорах в 1686 г. русские напоминали, что и в 1676 г. Бранденбургу была оказана помощь[303], но реально русское государство ничего взамен не получило. Новые попытки Бранденбурга и Дании в 1676–1678 гг. втянуть в габсбургскую коалицию Россию привели к тому, что она продолжала настаивать на требованиях, предъявленных Карлу XI, хотя и сохраняла мирные отношения со Швецией[304].

Франция в середине 70-х гг. тщетно добивалась союза Речи Посполитой и Швеции, направленного против России, и ставила препоны нормализации отношений между Варшавой и Москвой. Французский дипломат в Речи Посполитой епископ Туссен де Форбен-Жансон в 1675 г. отчитываясь перед Людовиком XIV, констатировал: «Со своей стороны я много работаю, чтобы помешать заключению этого союза и воспрепятствовать мерам, которые вел[икий] московский князь вместе с польским королем хотел бы принять против великого государя[305] (Людовика XIV. – Е. К.)».

Между тем давление на Европу со стороны Порты усилилось. В 1676 г. к власти в Стамбуле пришел великий визирь Кара-Мустафа, при котором вынашивались планы захватить Вену и Прагу, пройти через германские земли и встретиться на берегу Рейна с французским королем[306]. В 1678–1683 гг. С. Тёкёли, опираясь на Францию и Османскую империю, возглавил антигабсбургское движение в Венгрии (позже, в 1690 г. он стал князем Трансильвании). Вместе с тем стремление Франции сблизиться с султаном и усилить влияние на Речь Посполитую по сравнению со временем заключения Яворовского договора возросло, что вело к замирению поляков с османами. В 1676 г. Ян Собеский заключил Журавнинский мир с Портой, уступив ей Подолию и Правобережную Украину.

Переговоры поляков с султаном в 1677–1678 гг. продемонстрировали, что он не собирался идти на уступки им на Украине и сближаться с Варшавой. Порта старалась лишь предотвратить участие Речи Посполитой в антиосманских коалициях. Таким образом, Османская угроза полякам сохранилась. Подобная ситуация их явно не устраивала. В 1677 г. Речь Посполитая впервые после 1657 г. возобновила союз с Австрийской монархией. Последующие события окончательно предопределили переориентацию Варшавы на Леопольда I, тем более, что Людовик XIV больше не собирался тратить денег на заключение «обходных союзов», оказывать какую-либо помощь Речи Посполитой в борьбе с османами[307].

Тем временем в 1676 г. по решению казацкой Рады Правобережная Украина попросила, чтобы Россия приняла ее в подданство. Столицей всей Украины становился Чигирин. Русские и левобережные казацкие полки перешли Днепр. В ответ турецкие войска осадили Чигирин (1677–1678 гг.). Эти действия подтолкнули Европу к созданию антиосманской коалиции.

Вдохновителем дела, щедро финансируя его, стал папа Иннокентий XI. Он призывал Австрийскую монархию и Францию завершить переговоры и помочь Речи Посполитой, где, как он справедливо указывал, на карте стояли интересы христианства. Было очевидно, что Вена не может начать войны с Портой, не заручившись союзом с Варшавой. В 1679 г. нунций Паллавичини представил на рассмотрение австрийскому рейхстагу проект создания антиосманской коалиции, в состав которой должна была войти Франция. Но вопрос о присоединении к коалиции враждебного Вене Парижа так и не был решен[308].

В 1679 г. с момента начала переговоров в Нимвегене посольство боярина И. В. Бутурлина и окольничего И. И. Чаадаева поехало в Гродно, а затем в Вену с предложением создать союз России, Речи Посполитой и Австрийской монархии. Переговоры русских представителей в папской курии, а также во Франции не дали результатов[309]. Но в Речи Посполитой усиливалось влияние проавстрийских группировок, придерживавшихся антиосманской ориентации[310], и Людовик XIV не сумел удержать Варшаву в сфере своего влияния[311].

Франция всерьез опасалась формирования антитурецкой коалиции и не желала к ней присоединяться независимо от того, насколько успешной будет кампания против Москвы[312]. В Париже полагали, что новая война и ущерб, который венгерские повстанцы нанесут Империи соответствуют интересам всего христианства. Франция продолжала препятствовать сближению Речи Посполитой и Австрийской монархии, правда, Людовик XIV взял на себя обязательство, пока существует антиосманская лига, не нападать на наследственные имперские земли[313].

Теперь султан мог претендовать на роль халифа, который установит свою власть над магометанским населением бывших Казанского и Астраханского ханств. Но несмотря на взятие Чигирина, османы были вынуждены отступить. Россия могла или заключить мир с Портой, отказавшись от Правобережной Украины (что и произошло в 1681 г.), или вступить в союз с Речью Посполитой (а возможно, и с Австрийской монархией).

В свою очередь для Варшавы в условиях отсутствия надежных союзников также отчетливо прорисовывалась перспектива сближения с Россией в борьбе против султана, что вело к усилению позиций Русского государства за счет Речи Посполитой – это уже осознали в Вене. Ян Собеский был вынужден идти по этому пути, что означало окончательный отказ от ориентации на Францию. Становилось неизбежным участие России в антиосманских коалициях[314]. В то же время папская курия неоднозначно относилась к такой перспективе, еще не смирившись с тенденцией усиления Русского государства за счет Речи Посполитой.

1656–1661 гг. были ознаменованы русско-шведской войной, и хотя Русское государство не смогло присоединиться к габсбургской коалиции, активное участие в польско-русско-турецкой войне 70-х гг XVII в. предопределило отказ России от вступления в вооруженную борьбу с Швецией. В 80–90-е гг. XVII в. вопрос об этом фактически не ставился. Так как с окончанием Голландской войны противостояние габсбургской и антигабсбургской коалиций временно ослабло, проблема присоединения Русского государства к Габсбургам утратила актуальность.

Итогом этого периода существования Вестфальской системы стало превращение России в активного участника борьбы против турецкого султана и крымского хана. Этому содействовала и заинтересованность Варшавы в Москве как в союзнике против османов, которая возросла с началом русско-польской войны. Последнее обстоятельство означало готовность Варшавы идти на уступки.

В то же время в 1667–1679 гг., когда Леопольд I был поглощен коалиционными войнами, несмотря на постоянно возраставшее давление на Европу со стороны султана, усилия России по созданию антиосманской коалиции не приносили успеха. В Европе боялись усиления Русского государства за счет Речи Посполитой, поэтому переговоры были начаты Леопольдом I и папской курией на самом последнем этапе.

На завершающем этапе существования Вестфальской системы борьба с султаном, наступление которого на Европу продолжалось, вышла на первый план. Обеспокоенная возвышением Франции Австрийская монархия не сразу признала права Людовика XIV на территории, которые он присоединил вдоль восточных границ страны. По Вестфальскому миру Леопольд I признал за Францией Эльзас, часть Лотарингии, после Нимвегенского мира – Комбре и Валансьен, а в 1681 г. примирился с захватом Страсбурга. Леопольд I в большей степени чем раньше мог направлять силы на борьбу с османами, но не торопился этого делать, желая возобновления войны с Францией. Произошла перегруппировка основных держав. Леопольд I, Карл XI, Вильгельм III Оранский и Карлос II вступили в союз, которому противостояли Людовик XIV, Фридрих-Вильгельм I и датский король Христиан V.

Вопрос об отношении папской курии к России все еще не утратил актуальности. Сохранились размышления побывавшего в Турции в 1678 г. члена католического монашеского ордена Меньших Капуцинов Фра Пауло де Лагни. По его мнению, османы могли нанести поражение Речи Посполитой и России. Капуцин предлагал создать священную лигу в составе России, Речи Посполитой, Австрийской монархии, Персии, Испании[315]. С другой стороны, в отдаленном будущем Фра Пауло виделась угроза превращения России в черноморскую державу и упрочение ее позиций в Юго-Восточной Европе.

Русские, считал он, могли закрепиться на Черном море и построить флот на Каспийском, Черном и Балтийском морях, что нанесло бы ущерб римско-католическому миру. Однако было очевидно, что, по крайней мере, в ближайшие десятилетия Русское государство не станет морской державой, располагающей собственным флотом. Получив выход к Черному морю, Россия, скорее всего, столкнулась бы с противостоянием Австрийской монархии, поскольку уже в рассматриваемый период Леопольд I стремился установить свой контроль над устьем Дуная, над Молдавией и Валахией[316].

В 1681 г. был заключен русско-турецкий Бахчисарайский договор, который установил перемирие на 50 лет. Русско-турецкая граница проводилась по Днепру. Россия не могла претендовать на Правобережную Украину, которая осталась под протекторатом Петра Дорошенко. На деле Османская империя длительное время не ратифицировала договор, переговоры об этом продолжались до 1685 г.

В 1681 г. во Францию вновь поехал П. И. Потемкин, чтобы обсудить проблему антиосманского союза[317], но Франция оставалась верна своему намерению сорвать создание антиосманской лиги[318], а в 1682 г. Ян Собеский принял предложения Леопольда I о союзе. Порта же, завершив войну с Россией и Речью Посполитой и тем самым освободив себе руки, начала наступление на Империю, осадив в 1683 г. Вену. Это событие стало переломным этапом в формировании антитурецкой коалиции – вся Европа поднялась на борьбу с Османской империей. В 1683 г. Речь Посполитая и Австрийская монархия вступили в союз.

В 1684 г. была создана Священная лига – антиосманский союз Империи, папской курии, Венеции, Бранденбурга, Лотарингии, нескольких мелких германских княжеств и Речи Посполитой. Ее гарантом являлся папа Иннокентий XI[319]. Он считал, что ядром коалиции должен стать союз Речи Посполитой и Австрийской монархии. Вместе с тем борьба с османами в значительной мере утратила религиозный характер, превратившись в соперничество за экономические и политические интересы. Иннокентий XI был готов идти на религиозные компромиссы[320], когда речь шла о заключении союза «в общую ползу всего християнства, на последнюю погибель Турского государства»[321]. В Империи поняли, что вести войну на два фронта – с Францией и османами – невозможно[322].

Империя и папская курия поставили вопрос о присоединении Москвы к Священной лиге. В Русском государстве в 1682 г. к власти пришло правительство царевны Софьи, которая стала регентшей при царевичах Иване и Петре. Сильное влияние на правительницу оказывал канцлер В. В. Голицын, который придерживался профранцузской ориентации. При неурегулированности русско-польских отношений Россия давала согласие участвовать в борьбе против Османской империи лишь при условии, что в состав лиги войдет Франция. По мнению К. А. Кочегарова, это условие или должно было восприниматься как неприемлемое, или являлось призывом к объединению всего христианского мира[323]. В свою очередь Франция добивалась, чтобы Россия вошла в союз с Данией и Бранденбургом – потенциальными союзниками в противоборстве с Швецией. За это ратовал датский посол фон Горн при поддержке Б. Голицына – кузена, В. В. Голицына, однако влиятельный канцлер воспрепятствовал присоединению России к планируемому союзу[324].

В этот момент проблема урегулирования отношений с Русским государством приобретала все большую остроту для Речи Посполитой. Иннокентий XI вслед за Леопольдом I смирился с неизбежным усилением позиций Москвы за счет Варшавы и полагал, что ради антиосманского союза Речь Посполитая заключит мир с Россией на условиях Андрусовского перемирия. Этого же добивался папский нунций О. Паллавичини, привезший в 1684 г. Яну Собескому копию папского послания царям Петру и Ивану, в котором они титуловались «киевскими» и «смоленскими»[325]. Рим и Вена желали австро-русского сближения, рассчитывая воспрепятствовать выходу Речи Посполитой из Священной лиги[326]. Папская курия предпринимала попытки наладить прямые отношения с Россией, но на этом этапе они не увенчались успехом[327].

В 1684 г. от Леопольда I в Москву прибыло посольство С. Блюмберга и И. К. Жировского, которое выражало желание, чтобы между Россией и Речью Посполитой был заключен мир, а их войска направлены на борьбу с Турцией к Азову – ключу к морю. Австрийские послы полагали, что со временем русские земли будут простираться «до крайных полуночи углов», «до последнего Чорного моря пролив». По их мнению, в будущем Россия может захватить Босфор и Дарданеллы[328]. Датчанин фон Габель, побывавший в России в 1676–1677 гг. с целью добиться присоединения России к габсбургской коалиции, также говорил, что вскоре русским будет легко «до самого Черного моря разпространити» территорию России[329]. Но в Австрийской монархии мало верили, что Россия сможет закрепиться на Черном море.

Позиция Франции по отношению к Австрийской монархии уже не была столь непримиримой. Людовик XIV пытался убедить Вену что не будет воевать с Империей, пока продолжается война с Портой. Как предполагает Т. П. Гусарова, он подумывал за счет Порты упрочить позиции в Средиземноморье. Это позволило бы обеспечить интересы французской торговли в Леванте и способствовало бы реабилитации в глазах Европы политики Людовика XIV[330]. Король обещал, что если увидит объединение христианских монархов против султана, то поможет своими войсками[331].

Учитывая предшествующие русско-французские переговоры, гипотеза К. А. Кочегарова о том, что русские хотели добиться объединения сил всех христиан, представляется наиболее правдоподобной. В 1685 г. в Париж было отправлено посольство С. Е. Алмазова с предложением стать участником антиосманской коалиции, однако Франция отказалась: она не может принять участие в коалиции из-за враждебных отношений с Империей, в то время как Людовик XIV сохраняет вечный мир и дружбу с султаном[332].

В итоге в 1686 г. сформировалась общеевропейская антифранцузская, а вместе с тем и антитурецкая Аугсбургская лига в составе Соединенных Провинций, Австрийской монархии, Испании, Швеции, Баварии. Султан был напуган перспективой вступления в нее России. В Константинополе говорили, что если Русское государство вступит в войну, то турки будут разбиты в течение года[333]. В этом же году Россия и Речь Посполитая вынужденная согласиться на условия 1667 г. под давлением папской курии, заключили Вечный мир, а вместе с тем оборонительный и наступательный союз против султана. Хотя договор не был ратифицирован сеймом, и территориальные претензии Варшавы к Москве сохранялись, Вечный мир был воспринят в Европе с большой радостью.

Вскоре из Москвы в Вену было направлено посольство ближнего боярина Б. П. Шереметева и окольничего И. И. Чаадаева. Но Россия так и не вступила в союзный договор – Леопольд I лишь брал на себя обязательство не заключать мир с султаном без согласия царя[334]. Не удалось договориться о союзе и с венецианским дожем. Как предполагает В. А. Артамонов, Россия отказывалась заключать союзы, чтобы сохранить свободу рук[335].

По настоянию противников Порты В. В. Голицын совершил два похода в Крым в 1687 и 1689 гг. Таким образом, Россия впервые приняла участие в коалиции европейских государств, что знаменовало новый этап взаимоотношений с Западом. Хотя походы продемонстрировали, что к этому времени военный потенциал Русского государства был сопоставим с военным потенциалом европейских держав, из-за плохой организации походов не удалось добиться результатов, на которые надеялись в Варшаве и в Вене, и которые оказали бы заметное влияние на ход борьбы европейских государств с Османской империей[336].

После Нимвегенского мира Россия приняла деятельное участие в переговорах о создании антиосманской коалиции. Это свидетельствовало о существенном возрастании ее роли в системе международных отношений. Крымские походы оказали серьезную помощь союзникам России, так как отвлекли силы турок и крымских татар, но не привели к ликвидации опасного очага агрессии на Юге[337].

Место России в Вестфальской системе международных отношений определяли враждебные отношения с Речью Посполитой и Швецией. Они затрудняли для Москвы возможность присоединиться к габсбургской или антигабсбургской коалиции. Вместе с тем после завершения Первой северной войны, а особенно после заключения Андрусовского перемирия постепенное усиление роли России за счет Речи Посполитой вызывало настороженность в Европе.

В то же время Австрийская монархия прилагала большие усилия, чтобы добиться замирения Москвы и Варшавы и поддержки Габсбургской коалиции Россией, вступлением ее в войну против Швеции. Соответствующие попытки предпринимались в 50-е гг. XVII в. в связи с русско-шведской войной и в 70-е гг. В 1676 г. по просьбе Вены Россия оказала дипломатическое давление на Швецию, угрожая войной, что позволило Австрийской монархии и ее союзникам одержать ряд побед, в то время, как Россия не получила взамен ничего.

В условиях изменения баланса сил между Речью Посполитой и Россией ее сближение с Австрийской монархией было затруднено из-за попыток Алексея Михайловича добиться, чтобы он или царевич Алексей Алексеевич был избран польским королем. Политике Австрийской монархии всеми средствами противодействовала Франция, стремясь, чтобы Речь Посполитая и Швеция объединили свои силы против России.

С середины 60-х гг. XVII в. (главным образом после заключения Андрусовского перемирия) Россия поддерживала идею создания широкой антиосманской коалиции. Длительное время этот замысел не находил существенной поддержки со стороны европейских государств. Кандийская война и польско-русско-турецкая война 70-х гг. XVII в. позволили Австрийской монархии принять участие в Голландской войне, что замедляло формирование общеевропейской антиосманской коалиции.

Вместе с тем основной проблемой для Восточной Европы стала политическая ориентация Речи Посполитой, за которую боролись Австрийская монархия и Франция. Людовик XIV стремился, проводя политику создания восточноевропейского барьера, замирить Порту и Речь Посполитую и вовлечь последнюю в противостояние с Австрийской монархией. В свою очередь Вена прилагала усилия, чтобы использовать Варшаву против султана. Натиск на Европу со стороны Османской империи и ставшая очевидной невозможность союза поляков с османами привели Яна Собеского к сближению с Империей для борьбы с Портой.

В то же время в 70-е гг. стало очевидно, что в этом отношении Россия, обладая достаточно высоким для Восточной Европы военным потенциалом, является незаменимым союзником Речи Посполитой. Вместе с тем это означало, что Варшава вынуждена идти на замирение и сближение с Москвой, соглашаясь на территориальные уступки, положенные в основу Андрусовского перемирия. Соответственно, Австрийская монархия и Папская курия, которые выступили инициаторами создания антиосманской коалиции, были вынуждены смириться с уменьшением политической роли Речи Посполитой и превращением России в ведущее государство Восточной Европы.

Осада турками Вены привела к осознанию необходимости бороться с их постоянно возраставшим натиском, который создавал угрозу для всей Европы. Это ускорило формирование Священной лиги. Фактически присоединившись к ней в 1686 г., Россия впервые стала участником общеевропейской коалиции. После заключения Русским государством Вечного мира с Речью Посполитой, подтвердившего условия Андрусовского перемирия, Австрийская монархия и Папская курия были вынуждены признать те изменения в расстановке сил в Восточной Европе, которые произошли с завершением русско-польской войны в 1667 г.

Россия впервые стала участником коалиции европейских стран в годы Русско-турецкой войны 1686–1699 гг., поскольку государства Священной лиги признали условия Андрусовского договора и Вечного мира 1686 г. Крымские походы В. В. Голицына положили начало решению проблемы выхода к черноморским берегам. Обычно Крымские походы рассматриваются только как поражение русской армии и украинских казаков. В действительности эти походы выполнили главную задачу: «российская армия сковала значительные силы татар, лишив турецкого султана в войне против государств Священной лиги помощи со стороны крымского хана, вынудила турок разделить свои силы и отвлечь их на оборону Азова, Казикерменя, Очакова. Крымские походы российской армии дали помощь союзным австрийским и венецианским войскам добыть ряд побед в Венгрии, Далмации и Мореи»[340].

Таким образом, между победой Яна Собеского под Веной и Крымскими походами Голицына Священная лига без участия России не смогла достичь сколько-нибудь заметных результатов ни на Дунае, ни на Правобережной Украине, ни на других театрах военных действий[341]. Последующие социальные потрясения в России, связанные с падением царевны Софьи, отставкой Голицына, и утверждением на троне юного Петра, конечно же, снизили военную активность России. Вплоть до первого Азовского похода правительственные войска ограничивались обороной и активные военные действия вели казаки Дона, Запорожья, Левобережной и Правобережной Украины.

Только в 1690–1694 гг. они совершили шесть крупных нападений на турецкие крепости в низовьях Днепра – Очаков и Казикермень, предприняли поход на белгородских (аккерманских) и буджацких татар. Кроме того, в мае 1690 г. разгромили крупную татарскую орду под Белой Церковью. В сентябре 1694 г. 20 000-й казацкий отряд совершил крупный поход на Буджацкую орду[342]. Боевые действия казацких отрядов сдерживали военную активность татар и вынуждали крымских ханов не удаляться от Перекопского перешейка[343]. Таким образом, и в 1689–1694 гг. Россия по-прежнему блокировала основные силы крымского хана, способствуя военным успехам Священной лиги. Подготовку к активным военным действиям правительство Петра I начало в 1694 г.

Такая временная пассивность России, в общем, устраивала Империю. В дипломатической переписке 1689–1695 гг. и Вена, и Москва поздравляли друг друга с одержанными победами. Российскую сторону тревожило, что в Вену прибыл турецкий посол с извещением о смерти султана Мухаммеда IV и с предложением начать мирные переговоры. Посольский приказ просил сообщить, какие условия мира предложила Османская империя. В ответ император Леопольд I уверял, что ни в какие переговоры без участия России вступать не намерен, и спрашивал к какой турецкой крепости пойдут российские войска. Выступив в марте 1695 г. в первый Азовский поход, Петр I немедленно сообщил об этом Леопольду I[344].

Заметного успеха в войне с Турцией Россия достигла во втором Азовском походе в 1696 г. Петр I взял штурмом турецкую крепость Азов в устье Дона. В феврале – марте 1697 г. Россия заключила союзный договор с Леопольдом I и Венецией и вошла в Священную лигу. Таким образом, по мере решения проблемы воссоединения Украины с Россией изменялась и южная проблема геополитики: от укрепления обороны границы и освоения «дикого поля» Россия переключалась на борьбу за выход к черноморским берегам.

Но взятие Азова еще не решало задачу выхода к южным морям: Черное море, проливы Босфор и Дарданеллы оставались недоступны, коалиционную войну нужно было продолжать. К этому времени другие участники Священной лиги в основном достигли своих целей и понемногу сворачивали военные действия. Чтобы «оживить» затухающую войну, в 1697 г. в Европу отправили Великое посольство, в составе которого был и Петр I.

Союзники спешили закончить войну против Турции главным образом потому, что надвигался кризис Вестфальской системы международных отношений: с часу на час ожидали смерти испанского короля Карла II Габсбурга, которая неизбежно спровоцировала бы войну за его наследство. Король франции Людовик XIV пытался взять под свой контроль не только Центральную Европу, но и заокеанские колонии Испании и Англии, и океанские пути к ним. «Кто тем, или иным путем овладеет Мадридом, этим самым приобретет все те колоссальные, в несколько раз превосходящие всю Европу территории, которыми Испания владела со времен Колумба, Кортеса, Писсаро и других конкистадоров и которые она вовсе не успела растерять к началу XVIII в.», – обоснованно утверждал Е. В. Тарле[345]. Поэтому все более заметную роль среди соперников Франции начинают играть морские державы: Англия и Республика Соединенных Провинций Нидерландов (Голандия). И все же главным оставалось соперничество австрийских Габсбургов и французских Бурбонов из-за владений испанской короны во Фландрии, Бельгии, Северной Италии и за влияние в германских землях.

Какое же место занимала Россия в этом клубке европейских противоречий? Единого мнения о месте России в Вестфальской системе международных отношений конца XVII в. в отечественной историографии нет. Крупнейший специалист по внешней политике России петровского времени Л. А. Никифоров писал: «сфера участия России в европейских международных отношениях ограничивалась соседними странами Восточной и Юго-Восточной Европы. Участия в делах западноевропейских Россия не принимала»[346]. В. С. Бобылев полагает, что «наметившиеся изменения в политической жизни Европы не остались без внимания русской дипломатии. Интересно отметить, что состояние международных отношений на континенте ею не просто констатировалось, но анализировалось и даже прогнозировалось»[347]. По мнению автора этих строк, к концу века Россия стала одной из ведущих политических сил на востоке и юго-востоке Европы. Складывались добротные предпосылки для перехода России в новое качество полноправного члена европейского концерта[348].

Остается неясным, почему Посольский приказ оставил без внимания намерения Империи и Священной лиги быстрее заключить мир с Османской империей. Переговоры Вена начала за спиной России в феврале 1697 г., еще до отъезда из Москвы Великого посольства (посольство выехало 9 марта 1697 г.)[349]. Только 1 мая 1698 г. Леопольд I грамотой сообщил Петру I, что при посредничестве Англии и Республика Соединенных Провинций ведет предварительные переговоры и предложил направить русских представителей на мирный конгресс в ноябре в Карловицах. Факт тайных от России переговоров свидетельствует, что европейские страны хотя и пренебрегали интересами России, тем не менее охотно втягивали ее в свои конфликты. Извинения, принесенные Вильгельмом III Оранским 27 июня, а еще до этого, 14 мая 1698 г. Генеральными Штатами, показывают: вовсе не считаться с Россией ведущие европейские государства уже не могли.

Финалом неудачной попытки активизировать военные действия Священной лиги стала неофициальная встреча 26-летнего Петра I и 58-летнего Леопольда I 18 июня 1698 г. Император славился хитростью, был опытен, осторожен, а иногда и нагл. Его опытность и хитрость взяли верх над энергией и прямотой царя. Леопольд I уклонился от обсуждения вопроса войны с Турцией, и беседа свелась к светскому разговору. Эта встреча еще раз подчеркнула пренебрежение Европы целями и позицией России. Польза от этой встречи была только в том, что русский царь предстал перед Европой как человек воспитанный, скромный и с хорошими манерами, хотя и несколько экстравагантный, что отметили придворные императора. Но важно и другое: Европа присматривалась к России и ее монарху.

На встрече с имперским вице-канцлером графом Ф. У. Кинским Петр I снова и на этот раз довольно резко предлагал продолжить наступательную войну, говорил о нарушении императором и Священной лигой условий союза, отказался признать мир с Турцией на условиях «кто чем владеет, да владеет» (uti posidetis) и заявил, что Россия будет требовать город Керчь. Кинский ответил, что принцип uti posidetis признали все участники переговоров, и Леопольд I заключит мир на этих условиях[350]. Замысел Петра I оживить войну Лиги против Турции потерпел неудачу. Царю не оставалось ничего другого, как согласиться участвовать в переговорах, чтобы не осложнять отношений с участниками Священной лиги и не оказаться в изоляции на предстоящем конгрессе.

Переговоры проходили в сербском городе Карловицы на берегу Дуная. 14 января 1699 г. участники Лиги каждый в отдельности подписали мирные договоры с Османской империей. Император вернул себе все ранее утраченные земли Венгрии и Трансильвании, приобрел часть Сербии и значительную часть Словении. К Венеции отошли Морея и некоторые острова Архипелага в Эгейском море, Адриатическое побережье Далмации до Рагузы. Речь Посполитая вернула себе Подолию с Каменец-Подольском[351]. Петр I предписывал русским дипломатам дополнительно к захваченному Азову и заложенному в 1698 г. Таганрогу требовать передачи России Керчи и права свободного мореплавания по Черному морю, на это турки не соглашались. Оставшись без поддержки союзников, Россия была вынуждена подписать лишь перемирие на условиях «кто чем владеет, да владеет»[352]. Противоречия с Турцией отодвигались на второй план. Международная обстановка в Европе требовала отложить на будущее решение проблемы Черного моря.

Совместных конференций на Карловицком конгрессе не было. По предварительному соглашению каждый из союзников вел переговоры на свой страх и риск. Начали послы императора, за ними – остальные представители стран в порядке вступления в Священную Лигу Русский посол П. Б. Возницын договаривался последним[353]. Протокол есть протокол, но этот досадный факт наглядно показывает реальный вес и степень влияния России в Европе: ее уже признавали членом «европейской семьи», но на «званом обеде» усаживали как бедную родственницу в дальнем конце стола. Как верно констатирует Т. П. Гусарова, «на политическом горизонте Европы возникла новая сила – Россия, которую западноевропейские державы еще не принимали всерьез, как о том свидетельствуют результаты Великого Посольства Петра и его визит в Вену. Но не считаться с этой силой уже было нельзя»[354]. В турецком вопросе с интересами России союзники фактически не посчитались. Напротив, в Балтийском регионе можно наблюдать определенный рост ее влияния[355].

Политические проблемы Балтийского моря обсуждались во время неофициальной встречи с курфюрстом Бранденбургским Фридрихом III в Кенигсберге. Вечером 24 мая 1697 г. курфюрст пригласил члена Великого посольства на ужин и за бокалом вина заговорил о совместной войне против Швеции, о союзном договоре, обещая Петру I помощь в этой войне. Царь должен был гарантировать Фридриху III владение Восточной Пруссией и королевские почести ему и его послам[356].

В условиях продолжавшейся войны против Османской империи начинать боевые действия в Прибалтике была совершенно не ко времени, но и прямо отказываться, тоже не стоило. Поэтому стороны заключили только устное соглашение, договорившись «помогать друг другу против неприятелей, а особенно против Швеции, подали друг другу при этом руки, поцеловались и утвердили соглашение клятвой»[357]. Важно подчеркнуть, что хотя Петр I и отказался юридически оформить союз против Швеции, но в принципе не отверг эту идею окончательно и бесповоротно, а как бы отложил ее решение на будущее.

Переговоры с курфюрстом разве что побудили царя еще раз подумать о возможности войны за выход к балтийскому побережью как центральной задачи внешней политики, но не более того. Из Кенигсберга Петр I поспешил в Голандию, чтобы воспользоваться благоприятной, как он полагал, европейской ситуацией и «оживить» затихавшую войну с Османской империей. 9 мая 1697 г. в голландской деревушке Рисвик открылся мирный конгресс, завершавший войну Аугсбургской Лиги против Франции.

Особых надежд по поводу мира в Европе Петр I не питал. Оставленному в Москве для ведения посольских дел дьяку Андрею Виниусу он писал 29 октября: «Мир с французом учинен, и третьево дни был фейерверк в Гааге и здесь (в Амстердаме. – Г. С.). Дураки зело рады, а умныя не рады для того, что француз обманул, и чают вскоре опять войны, о чем пространнее буду писать впреть». Как верно заметил В. С. Бобылев: «Он, (Петр I. – Г. С.) несомненно, разделял точку зрения последних»[358]. Таким образом, к концу октября 1697 г. у царя сложилось твердое мнение о том, что новая европейская война между Габсбургами и Францией неизбежна. Остается непонятным, почему правильно оценив ее приближение, Петр I столь долго не замечал намерения Вены быстрее заключить мир с Османской империей. Это был явный политический просчет.

После того как 25 сентября состоялось официальное представление Великого посольства Генеральным Штатам, начался обмен визитами с послами европейских держав. «Таким образом, в этот раз русские послы за границей впервые вступили в круг общеевропейского дипломатического этикета», – констатировал М. М. Богословский[359]. Откровенный намек на возможность общей с Россией войны против Швеции сделали послы Дании Христиан-Зигфрид фон Плессен и Христиан фон Ленте фон Сарлгаузен, бывшие с визитом у царя 29 сентября. Они сообщили, что король Дании Христиан V «ища всякой приязни с царем, изволил отправить посланника к Москве»[360]. Дело в том, что весной 1697 г. гольштинский герцог Фридрих IV Август женился на сестре Карла XII Гедвиге-Софии, и Гольштиния, на которую претендовала Дания, попала под контроль Швеции.

В Копенгагене решили заключить военный союз с Россией, и 17 июля в Москву прибыл чрезвычайный посланник Павел Гейнс[361]. Петр I все еще надеялся подтолкнуть Священную лигу к войне с Турцией, но на всякий случай не стал отвергать союз с Данией. Он предписал сотрудникам Посольского приказа предложить Гейнсу ждать царя в Москве для продолжения переговоров[362].

Накануне войны за Испанское наследство разгорелся острый конфликт по польскому вопросу. Как писал французский историк Франсуа Блюш «возник еще один casus belli (повод к войне): польский трон свободен в связи со смертью Яна Собеского (1696). Есть два кандидата, желающих его занять, и польскому сейму надлежит выбрать: принца де Конти, кузена (внучатого племянника. – Г. С.) Людовика XIV, или Августа, саксонского курфюрста, поддерживаемого императором и всей империей»[363].

Если в отношениях с Данией, Швецией, Голандией Россия в 1697–1698 гг. выступала как равноправный партнер, то в отношениях с Речью Посполитой (и Саксонией), она вела себя как хозяин положения, как решающая сила. 6 августа 1697 г. саксонский курфюрст Фридрих-Август I вступил в Польшу при поддержке выдвинутого к границе Великого княжества Литовского корпуса русских войск, под угрозой вторжения захватил хранившуюся в Кракове королевскую корону и 15 сентября короновался под именем Августа II, в чем была заинтересована и Вена.

Тем не менее Людовик XIV не терял надежды посадить на польский трон своего кузена. Ведь во время войны против Аугсбургской лиги принц де Конти завоевал славу удачливого и решительного командира[364]. Этот отчаянный авантюрист 6 сентября 1697 г. поднялся на борт корабля знаменитого французского корсара Жана Барта и во главе эскадры из пяти фрегатов и трех корветов отправился из Дюнкерка в Гданьск. Положение Августа II было весьма сложным: в поддержку Конти уже поднялся 11-тысячный отряд литовского гетмана Сапеги, сторонники принца грозились поднять всю Речь Посполитую. Пришлось вновь идти на поклон к Петру I. 3 октября саксонскому послу в Голландии была вручена грамота Петра I к главнокомандующему русской армией М. Г. Ромодановскому, которая предписывала немедленно помочь польскому королю в борьбе против его неприятелей, для чего по просьбе короля Августа II ввести свои войска в Речь Посполитую. В случае нужды король с согласия Сената мог вручить эту грамоту Ромодановскому[365].

В итоге магнатская оппозиция не спешила поддержать Конти с оружием в руках, власти Гданьска продержали эскадру принца Конти на рейде, запретили его солдатам покидать корабли, а горожане не пожелали доставлять французским морякам продовольствие. В середине ноября 1697 г. Людовик XIV признал неудачу, и эскадра Ж. Барта с принцем Конти покинула Гданьск[366]. Таким образом, в вопросе о троне Речи Посполитой российская дипломатия одержала верх, что стало одним из первых дипломатических успехов Петра I.

Обычно историки утверждают, что идею войны против Швеции за балтийское побережье Петру I подсказал Август II во время известного их свидания в Раве-Русской[367]. В действительности переговоры с королем в Раве начал сам Петр I. Позднее, когда он и его генералы писали «Гисторию Свейской войны», в написанном собственноручно введении царь отметил, что он первым предложил польскому королю союз против Швеции, в ответ на просьбу Августа II помочь в борьбе с непокорными магнатами[368]. Война со Швецией вызывалась всем ходом исторического развития России, комплексом причин внутреннего и внешнеполитического характера. Как справедливо писал С. М. Соловьев: «Мысль о Северной войне была мыслью веков. Она была унаследована Петром, и как только сложилась благоприятная обстановка, он начал претворять ее в жизнь»[369]. В Раве-Русской зародился Северный Союз, и новый политический курс России, Саксонии, Речи Посполитой и Дании. Формальное заключение союза с Саксонией состоялось 11 ноября 1699 г. на переговорах в селе Преображенском.

Впрочем, встречу Петра I и Августа II, их устный договор о войне за балтийские берега можно оценивать и на гораздо более высоком уровне, чем просто союз России и Саксонии против Швеции. В контексте всей европейской ситуацией это вело к распаду Вестфальской системы международных отношений и началу складывания новой. Проходил этот процесс при деятельном участии Петра I. Большое значение при этом имели поиски союзников. Благополучно завершились переговоры о союзе с Данией. По условиям русско-датского договора от 21 апреля 1699 г. Россия вступала в войну только после заключения мира с Османской империей, без чего было крайне рискованно начинать шведскую войну[370].

Распределили и театры военных действий: Россия должна была наступать в Ижорской земле, в Карелии и на Нарву; Саксония брала на себя отвоевание Ливонии и Риги; Дания ставила целью восстановить право сбора Зундской пошлины со шведских судов, вернуть утраченное ею в 1697 г. господство над Гольштинией. Начало войны задержала смерть короля Христиана V. Его сын Фредерик IV вступил на датский трон 4 сентября 1699 г. и потребовалось время, чтобы «подновить» принятые обязательства.

В войну со Швецией союзники вступили не одновременно. В феврале 1700 г. Август II неожиданно двинул 7-тысячный саксонский корпус в Лифляндию, овладел устьем Даугавы и осадил Ригу. Но военные действия развивались вяло, и в сентябре Август II снял осаду, получив от рижан 1,5 млн талеров. В июле 1700 г. Дания ввела войска в Гольштинию, вынудив гольштинского герцога бежать в Швецию. Карл XII воспользовался поддержкой английского и голландского флотов, блокировавших Копенгаген, и высадился в тылу наступающих датских войск. Под дулами корабельных орудий шведского, английского и голландского флотов 8 августа 1700 г. Фредерик IV капитулировал, подписав в Травендале договор, по условиям которого Дания обязывалась выйти из Северного Союза.

Это обеспечило Швеции безопасность с юга и лишило возможности Северный союз вести борьбу на море, поскольку ни Россия, ни Саксония флота не имели[371]. Швеция теперь могла бросить все свои силы в Восточную Прибалтику. 9 августа 1700 г. – на другой день после получения известия о заключении с султаном Константинопольского мира, и ничего не зная о капитуляции Дании, – Россия объявила войну Швеции.

Обычно крах Вестфальской системы и формирование новой, Утрехтской системы, международных отношений связывают со смертью испанского короля Карла II Габсбурга (1 ноября 1701 г.) и войной за испанское наследство, начавшейся в мае 1702 г. и завершившейся Утрехтским и Раштаттским договорами (11 апреля 1713 г. и 7 марта 1714 г.). При таком подходе Северная война (1700–1721 гг.) предстает как побочный продукт распада Вестфальской системы. Точнее рассматривать Северную войну и Ништадтский мир как один из основных факторов крушения прежней и формирования новой системы международных отношений.

Более того, развитие противоречий в Балтийском регионе стимулировало назревание конфликта вокруг наследия испанского короля. Во всяком случае, заключение Северного союза России, Дании, Саксонии и война этих стран с Карлом XII предшествовали и смерти испанского короля, и завершению формирования группировок борющихся за его наследство. На протяжении 1698–1700 гг. дипломаты Франции, Англии, Голландии и Империи обсуждали различные возможности мирного раздела испанских владений[372], но Леопольд I претендовал на все наследство и не намерен был уступать Франции ни пяди.

Неожиданно все планы спутал Карл II Габсбург: 2 октября 1700 г., за месяц до кончины, он завещал все свое наследство целиком внуку Людовика XIV герцогу Филиппу Анжуйскому. Особо оговаривалось, что переход испанского трона к династии Бурбонов не означает династической унии Испании и Франции. Испания сохраняла независимость, будущий испанский король не смог бы надеть французскую корону, обе бурбонские монархии не соединятся в одно государство. Французский принц на троне Испании, – полагал Карл II, лучше, чем переход трона к австрийским Габсбургам, а это грозило Испании утратой независимости. «Новость о завещании в пользу герцога Анжуйского разорвалась, как бомба, в Мадриде 2 ноября 1700 г. и привела в замешательство австрийскую партию, но вызвала всеобщее удовлетворение испанцев», – утверждал известный французский историк Франсуа Блюш[373].

В Париже реакция на завещание Карла II Габсбурга была неоднозначной. Маркиз де Торси – министр и государственный секретарь по иностранным делам – полагал, что принимать такой дар не следует, так как это чревато войной, ибо Европа будет упрекать короля в претензиях на мировое господство. Однако Людовик XIV признал завещание Карла II Габсбурга и 16 ноября пригласил в Версаль испанского посла. Показав на своего десятилетнего внука, герцога Филиппа Анжуйского, в торжественной обстановке сказал: «Вот вам ваш король» (Филипп V – Г. С). По этому случаю была отслужена благодарственная месса, после которой посол Испании во всеуслышание заявил: «Какая радость! Больше нет Пиренеев!»[374]

С завещанием умершего короля Людовик XIV особенно не считался, сохранив за своим внуком право наследовать корону Франции[375], а через несколько дней, 5–6 февраля 1701 г. Франция, предварительно договорившись с Филиппом V, оккупировала несколько крепостей в Южных (Испанских) Нидерландах, Вскоре Париж возобновил союз с курфюрстом и епископом Кельна, с королем Баварии, с герцогством Савойей, и с Португалией, которая до 1644 г. была под властью Испании.

Формировался и противостоящий Франции и Испании союз: Леопольд I обеспечил себе поддержку курфюрста Бранденбургского Фридриха III, используя его желание получить титул прусского короля. Соответствующие обязательства были подписаны, и 18 января 1701 г. в Берлине состоялась коронация – курфюрст Фридрих III Гогенцоллерн стал «королем в Пруссии» Фридрихом I: в Бранденбурге, входившем в состав Империи, он по-прежнему оставался курфюрстом, поскольку Пруссия не входила в ее состав. Таким образом, Империя сохраняла в своем составе Бранденбург, ибо Леопольд I не желал усиления Гогенцоллернов и Пруссии.

Леопольд I и Вильгельм III Оранский фактически открыли военные действия еще до подписания союза и официального объявления войны. Обеспечив поддержку «короля в Пруссии», Леопольд I в июле 1701 г. направил войска на завоевание Миланской провинции, принадлежавшей Франции. Сосредоточенные английские и голландские войска Вильгельм III Оранский уже готов был возглавить, но его неожиданная смерть 8 марта 1702 г. помешала этому. На королевский престол взошла вторая дочь от первого брака Якова II Стюарта – Анна. Во главе армии стал блестящий полководец герцог Мальборо. 7 сентября 1701 г., император, Англия и Республика Соединенных Провинций Нидерландов заключили в Гааге договор о создании Великого союза и 15 мая 1702 г. официально объявили войну Франции и Испании. Несколько позднее в Великий союз вступили некоторые мелкие северогерманские княжества, а также порвавшие с Францией герцогство Савойское и королевство Португалия.

Война за Испанское наследство 1702–1714 гг. и Северная война – два военных конфликта, охватившие всю Европу от Гибралтара до Архангельска и от Лондона до Константинополя, выплеснувшиеся на морские пути Атлантического океана, не могли не отразиться на международном положении России. И морские державы, и Франция были связаны договорами со Швецией, надеялись каждая перетянуть Швецию на свою сторону и восприняли Северную войну крайне негативно.

Известие о победе шведского короля под Нарвой в ноябре 1700 г. вызвало громкое эхо в Европе. Международный престиж России, которая до этого поражения постепенно усиливала свое звучание в концерте европейских держав, упал. Правда, дипломатические контакты с ней поддерживали, но отношение к русским дипломатам стало демонстративно пренебрежительным, если не издевательским. Русский посол в Гааге А. А. Матвеев писал Петру I: «Жить мне здесь очень трудно: любовь их только на комплиментах, а на деле очень холодны и от нарекания их нестерпимою снедаюсь горестию»[376]. В другом донесении он добавлял: «Шведский посол с великими ругательствами, сам ездя по министрам, не только хулит ваши войска, но и самую вашу особу злословит, будто вы, испугавшись приходу короля его, за два дня пошли в Москву из полков»[377].

Аналогичные донесения отправлял и посол в Австрии П. А. Голицын, который сообщал: канцлер Д. А. Кауниц «говорить со мною не хочет, да и на других нельзя полагаться: они только смеются над нами»[378]. Эти насмешки нашли отражение и в вещественных источниках. Так, на шведских памятных медалях, которыми были наводнены европейские столицы, на лицевой стороне изображался Петр I у пушек, обстреливающих Нарву, и читалась надпись: «Бе же Петр стоя и греяся». На оборотной стороне был запечатлен убегающий царь: он платком утирает слезы, с головы потерял меховой башкирский малахай, бросил шпагу. Дополняло изображение изречение из Евангелия от Иоанна: «И ишод вон, плакася горько»[379].

После Нарвы для России сложилась весьма напряженная ситуация: ожидался удар Карла XII на Москву. За военным поражением надвигалась дипломатическая катастрофа: последний союзник России Август II предложил Карлу XII мир на условиях status quo ante bellum, но к счастью для России шведский король, намеревавшийся захватить у Речи Посполитой Курляндию, допустил стратегический просчет: он отверг мирные предложения Августа II и двинул свою армию против него. 26 февраля 1701 г. в литовском местечке Биржи (недалеко от Риги), Петр I и Август II заключили новый договор о союзе, который имел истинно стратегическое значение.

Основная боевая сила Карла XII – полевая армия – на несколько лет была отвлечена от русских границ на запад, где сражалась с опытной и хорошо обученной саксонской армией, правда, возглавляемой бездарным полководцем и политиком Августом II и его другом – столь же бездарным фельдмаршалом Яковом-Генрихом фон Флеммингом. В обмен на финансовую и военную помощь России, Август II обязался не заключать сепаратный мир и вовлечь в войну Речь Посполитую. Со своей стороны Россия должна была предоставить в помощь 200 000 ефимков, прислать от 15 до 20 тыс. пехоты и амуницию[380]. Уже в марте князь А. И. Репнин с 19 пехотными полками пошел из Новгорода к Риге. «Биржанский договор был крупным политическим успехом русской дипломатии и сыграл важную роль в ходе Северной войны на ее первом этапе», – писал В. С. Бобылев[381]. После поражения под Нарвой перед российской дипломатией стояла стратегическая задача не допустить шведского вторжения в пределы страны.

Отношение европейских стран к России постепенно меняется с началом войны за испанское наследство. Дипломатия Людовика XIV старалась создать профранцузскую коалицию в составе России, Швеции, Польши, Османской империи, столкнуть ее с императором Леопольдом I и тем самым получить выгодное им соотношение сил на европейском континенте. Напротив, лондонское правительство рассчитывало после заключения мира России и Швеции втянуть Россию в Великий союз, чтобы затем направить ее против Османской империи и тем обезопасить тыл своего союзника, императора Священной Римской империи[382].

Правительство Петра I в этих условиях проводило гибкую и осмотрительную политику. Официально провозгласив нейтралитет в войне за испанское наследство, русская дипломатия пыталась поддерживать экономические и политические связи с обеими группировками, а после того как в 1702–1704 гг. русские войска овладели Невой, был основан Санкт-Петербург и взята Нарва, Петр I готов был подписать мир на условиях uti posidetis (кто чем владеет, да владеет) при посредничестве на переговорах морских держав или Франции[383]. Такое развитие событий внесло коррективы в английские планы. В Лондоне теперь стремились ослабить и Швецию, и Россию, причем опасения набирающей силы России все больше и больше выдвигались на первый план. Жесткий антирусский политический курс Англии наглядно и даже вызывающе проявился в известном инциденте с русским дипломатом, послом в Голландии А. А. Матвеевым, направленным к королеве Анне с поздравительной грамотой по случаю ее восшествия на престол. Фактически посла отказались принять, выдвинув оскорбительные для чести России условия: ему запретили прибыть ко дворцу в карете, да к тому же предписали жить в Лондоне на свой кошт. Понятно, что Матвеев в Лондон демонстративно не поехал, остался в Голландии, а чтобы не усугублять ситуацию, поздравительную грамоту вручил английскому послу в Гааге[384].

Отношения России с Францией также оставались напряженными, но внешне выглядели несколько мягче. Переговоры с посланником Людовика XIV дю Героном начались по инициативе Парижа в феврале 1701 г., в местечке Брижи под Ригой и шли одновременно с переговорами Петра I и Августа П. Царь предложил заключить торговый договор, по условиям которого французский король помог бы ему овладеть каким-нибудь портом на Балтийском море[385]. Людовика XIV, конечно, совершенно не привлекали подобные планы, но манила радужная надежда вовлечь Россию в войну за испанское наследство, для чего нужно было прекратить Северную войну.

Переговоры были продолжены в Копенгагене, ав 1703 г. перенесены в Москву, куда прибыл новый личный представитель Людовика XIV, французский посол в Варшаве Ж. К. де Балюз. Он предложил заключить мир со Швецией на условиях status quo (то есть Россия не получала ни клочка балтийского побережья) и вместе выступить против Габсбургов. Этот абсурдный план был неприемлем для России, и переговоры зашли в тупик. К тому же Франция проявила вызывающую враждебность: корсары графа де Форбена захватили два голландских торговых судна, идущие под русским флагом и конфисковали их вместе с российским грузом[386].

Для улаживания инцидента, а фактически для продолжения переговоров, в 1705 г. в Париж инкогнито направили все того же А. А. Матвеева. Тайный характер его миссии объясняется тем, что Франция и Голландия находились в состоянии войны. Исследователи пишут о неудаче миссии Матвеева в Париже и делают вывод о враждебной политике Людовика XIV по отношению России[387]. Но политику эту точнее назвать двойственной, хотя не вызывает сомнения неприязнь к России и ее царю французского короля, благосклонность которого, конечно, была на стороне Карла XII. Тем не менее ход войны за испанское наследство вынуждал Людовика XIV действовать вопреки личным симпатиям и антипатиям.

Война началась в целом благоприятно для французов, если не считать того, что Португалия и Савойя порвали отношения с Францией и Испанией, 17 мая 1703 г. присоединившись к Великому союзу. Двоюродный племянник Людовика XIV герцог Вандомский Луи-Жозеф 26 июля и 15 августа 1702 г. и 26 октября 1703 г. нанес поражения австрийцам при Санта-Витториа, Луццаре и Сан-Себастьяно. Таким образом, французы восстановили свои позиции в Северной Италии. Потеря Савойи компенсировалась сохранением Неаполя, Мантуи и Милана[388].

Но в 1704 г., ко времени визита в Париж А. А. Матвеева, успехи сменились неудачами. Сказывалось превосходство промышленно-экономического и военного потенциала Великого союза и усталость от почти непрерывных войн, которые вела Франция во второй половине XVII в. В августе 1704 г. английские моряки под командой адмирала Рука вскарабкались на скалы Гибралтарского мыса, повергнув в ужас прибрежных жителей, которые и не думали обороняться, а только читали молитвы. В 1705 г. граф Питерборо захватил Каталонию с Барселоной, население которой было недовольно кастильскими симпатиями Филиппа V, и воспользовавшись его отсутствием (Филипп V в это время сражался в Италии), вместе с Арагоном и Валенсией признало своим королем под именем Карла III сына и наследника императора Леопольда I, эрцгерцога Австрийского Карла.

Неудачи преследовали Людовика XIV и Филиппа V и в Нидерландах. Соединенные силы Евгения Савойского и герцога Джона Черчилля Мальборо под Хохштедтом (Бленхеймом) нанесли сокрушительное поражение французам, после чего возникла опасность прорыва войск Великого союза во Францию, на этом настаивали преемник умершего Леопольда I, император Иосиф I, Евгений Савойский и герцог Джон Черчилль Мальборо. Людовику XIV пришлось экстренно заняться укреплением границ Франции[389]. Вместе с военными бедами на несчастных французов посыпались беды хозяйственные и социальные. После невероятно холодной зимы на страну обрушился неурожай и голод. К тому же пришлось подавлять восстание протестантов в Севенских горах, ждавших прихода англичан и голландцев.

Понятно, что в этих условиях в правящих кругах Франции появились настроения наладить более тесные контакты с Россией и вовлечь ее в войну за испанское наследство. Миссия Матвеева могла оказаться как нельзя более кстати. Поскольку Матвеев прибыл инкогнито, король не мог принять его официально, в тронном зале, и аудиенция состоялась 23 октября в королевском кабинете, где посол вручил верительную грамоту. Людовик XIV по своему обыкновению, принимая иностранного посла, был сама любезность. Он уверял, что «присылка посла ему зело угодна», и что он «все учинит к его царской угодности, что в его возможности будет»[390]. По словам Матвеева, вторая аудиенция, состоявшаяся 8 ноября в 9 часов утра, проходила, совершенно «по-домашнему»[391]. Король принял посла лежа в постели, как согласно придворному этикету, он по утрам принимал своих министров. Матвеев отметил в статейном списке и необыкновенно любезный прием, который он встретил со стороны государственного секретаря маркиза де Торси: «посол имел первое место в его доме в креслах бархатных красных, в таких же ровных и он, маркиз, сидел»[392].

Принято писать, что переговоры закончились неудачно, так как Франция недооценивала выгоды сближения с Россией и не желала заключать с ней договор и посредничать в мирных переговорах со Швецией при условии сохранения за Россией какого-либо порта на Балтийском море[393]. Это, безусловно, так, тем более, что сам Матвеев уже после первых встреч с Людовиком XIV и с де Торси писал, что Париж не согласится посредничать в переговорах Москвы и Стокгольма. 17 ноября 1705 г. Матвеев отбыл по месту своего постоянного пребывания в Гаагу[394]. Однако внешне благожелательная атмосфера переговоров с ним показывает, что место России в Европе и отношение к ней в 1705 г. изменилось.

Благополучно разрешился вопрос о двух кораблях с российскими товарами, захваченных французскими каперами в 1703 г.[395] Посол оценивал пропавшее имущество в 6858 ливров, из них 4000 ливров ему все же компенсировали. Французы оказалась весьма галантными: при отъезде жене Матвеева подарили два больших сундука с парчовыми и шелковыми восточными тканями, мехами, китайскими и дамасскими вазами и бельем[396]. Если бы Франция занимала жестко антироссийскую позицию, как писали упомянутые выше исследователи, вряд ли общение с послом проходило бы в столь спокойных, более того – дружелюбных тонах.

Идея посредничества Парижа в заключении мира при сохранении за Россией порта на Балтике и русско-французского торгового договора встретила при дворе Людовика XIV не только противников, но и сторонников. Де Торси формально эту идею отклонил, но оставил какую-то надежду на благоприятный итог. Даже когда вопрос о посредничестве отпал, торговый договор занимал все внимание посла, его обсуждали вплоть до отъезда Матвеева в Гаагу в октябре 1706 г.[397] Сторонником мира с Россией при сохранении за ней порта на Балтике был известный дипломат барон Шарль-Франсуа д’Ибервиль. Он был прикомандирован к Матвееву «для докладов и сношения в делах», а затем в ранге чрезвычайного посланника был отправлен в Женеву.

Русский посол произвел на д’Ибервиля весьма благоприятное впечатление: «Он, несомненно, очень умен и как будто человек прямой. Он старается, чтобы его сочли искренним и без хитростей. По всем его речам я вижу, что он религиозен и благочестив», – заключал дипломат. Д’Ибервиль писал де Торси, что для Франции было бы выгодно заключить предложенный Россией торговый договор, и минуя англичан и голландцев, самим вывозить товары для кораблестроения и прочих нужд[398]. Весьма благоприятное впечатление оставил д’Ибервиль и у Матвеева, который 10 ноября 1705 г. так писал о нем Петру I: «великого ума человек, известен дел краев немецких и наших, и беглый в языке латинском»[399].

Между тем Северная война постепенно приближалась к апогею. В то время как русские полки добились заметных успехов в восточной Прибалтике, дела Августа II шли все хуже. В сентябре 1704 г. Карл XII захватил Львов, а к весне 1705 г. вытеснил Августа II в Саксонию и Силезию. В этих условиях Петр I направил основные силы на поддержку союзника. Летом 1705 г. 40 тыс. русских войск были сосредоточены в г. Гродно и нависли над тылом увязших в Польше шведских войск, одновременно прикрывая западные границы России. Прежде чем добивать Августа II, Карл XII должен был ликвидировать эту опасность. Шведский король в конце декабря 1705 г. двинул основные силы на Гродно и, совершив блистательный, молниеносный марш-бросок, преодолев за 2 недели 360 верст, 13 января 1706 г. осадил Гродно. Замысел шведского командования состоял в том, чтобы блокировать там русскую армию и принудить ее к капитуляции.

Это был критический момент Северной войны: угроза уничтожения нависла над главными силами России. По приказу Петра I 24 марта 1706 г. блокированная армия, оставив всю артиллерию, в самое половодье вышла из крепости на юг, форсировала Припять и оторвалась от неприятеля. Карл XII пытался ее догнать, но в районе Пинска прекратил преследование и направился в Саксонию. Выход из гродненской западни в русской армии восприняли как несомненную победу: после завершения этого трудного марша царь устроил смотр полкам, которые приветствовали восторженными криками и своего государя и успешный выход «ис такого бедства»[400].

24 сентября 1706 г. Август II подписал договор с Карлом XII в Алыранштадте, по условиям которого он отказался от польского трона в пользу ставленника шведов Станислава Лещинского, должен был разорвать союз с Россией, сдать шведам присланные ему на помощь русские войска, содержать в течение года шведскую армию. Еще до заключения Алыранштадтского договора Карл XII обещал Англии и Северным Нидерландам не оккупировать Саксонию[401].

Вторжение Карла XII в Саксонию, выход Августа II из войны нарушили, казалось бы, устоявшуюся к началу войны за Испанское наследство систему межгосударственных связей в Центральной Европе. На смену хоть какой-то определенности надвигался хаос. Правительства ведущих стран Европы пребывали в состоянии растерянности. Ситуация была, по словам Петра I: «как облака по штормам в метании бывают, и которым ветром прогнаны и носимы будут, то время покажет»[402]. Страны Великого союза опасались, что «Северный лев» нанесет прямой удар по Вене, к чему его настойчиво призывал Людовик XIV[403]. Тем более, что Вена решительно отвергала претензии Швеции на Восточную Померанию и северогерманские земли Империи.

Морские державы пытались прежде всего решить свою главную задачу: добить Францию, а потому предпочли на время смириться с тем, что Карл XII коварно не сдержал обещания не нарушать границ Империи. Все державы наперебой поздравляли шведского короля с победой и уговаривали принять их посредничество в заключение мира с Россией на угодных Карлу XII условиях. Поскольку король никак не реагировал, рост напряженности между морскими державами и Швецией был неизбежен.

В Вене реакция на Альтранштадт и вторжение шведских войск в Силезию и Саксонию была иной. Молодой двадцатишестилетний император Иосиф I решительно стал на защиту империи от шведской экспансии. Он не побоялся конфронтации с Карлом XII, находившемся в 1706–1707 гг. в зените славы и могущества[404]. После того как он провозгласил себя защитником и покровителем протестантов в Силезии, дело дошло до отзыва представителей короля из Вены и концентрации шведских войск на границе с Чехией. В Москве ожидали со дня на день удара шведов на Вену.

Сложности в отношениях Швеции со странами Великого союза, и прежде всего с императором Иосифом I, создавали, по мнению Петра I, возможность объединить в единое целое два главных европейских конфликта: войну за испанское наследство и Северную войну. В конце 1707 г. в Вену был направлен в качестве постоянного дипломатического представителя России барон Иоганн-Христофор Урбих, с задачей договориться о вступлении России в Великий союз на условиях предоставления императору и союзникам русских войск, но переговоры закончились неудачей, поскольку от русской помощи император уклонился. Угроза шведской оккупации заставила Иосифа I подписать с Карлом XII договор, по которому не только подтверждал равноправие своих подданных-протестантов с католиками, но и разрешил Карлу XII сбор контрибуции и наем солдат в Силезии[405].

Предложение о вступлении России в Великий союз получила и Англия через британского посланника в Москве Карла Витворта, а затем в Лондон вновь был направлен и 17 мая принят королевой Анной Матвеев. Но и на этот раз его миссия закончилась безрезультатно: королева правдами и неправдами пыталась избежать войны со Швецией, более года затягивала переговоры, предлагая, чтобы Республика Соединенных Провинций первой согласилась принять Россию в союз, и что без общего согласия всех членов Великого союза сделать это невозможно[406].

Внешнеполитическое положение России после Алыранштадтского мира и к моменту восточного похода Карла XII можно характеризовать как начало перелома в ее положении на международной арене. С одной стороны, оно значительно осложнилось и ухудшилось по сравнению с 1700 г., когда Россия действовала в составе Северного союза. Теперь же Северный союз развалился, и она оказалась в международной изоляции, по словам Петра I, «сия война над нами одними осталась»[407]. Не удалось склонить страны Великого союза к приему в его состав России. Сказывалось недоверие к ней как к партнеру в политической игре, недоверие это доходило до враждебности. К тому же русский дипломатический аппарат за рубежом был слаб и малочислен: кроме Матвеева, Ф. А. Головина, П. А. Толстого, еще двух-трех дипломатов постоянных представителей Россия не имела.

Вместе с тем дипломатические неудачи Петра I не всегда можно расценивать как победы Карла XII. Как бы то ни было, определенные сдвиги в международной ситуации 1707–1708 гг. в пользу России стали намечаться. Страны Великого союза не стали гарантировать Алыранштадский мир, что обесценивало его. В ответ Карл XII отказался от посредничества морских держав в заключении мира на условиях uti posidetis, а те в свою очередь не признали шведского ставленника Станислава Лещинского королем Речи Посполитой. И страны Великого союза, и немногие нейтральные страны Европы все более заинтересованно присматривались на чью сторону России, или Швеции склонится военная и дипломатическая фортуна. Спор этот решался на полях Белоруссии и Украины.

Отношение к России начало понемногу меняться еще до Полтавской победы, которая стала переломным моментом и в Северной войне, и в международном положении России. Сама мысль о том, что Карл XII может потерпеть поражение от русских, казалась абсурдом, и когда весть о Полтавской битве докатилась до Европы, газеты по привычке стали прославлять победу «Северного Льва» над «Русским Медведем». Лишь два – три дня спустя в Европе выяснили, что полевая армия Карла XII полностью уничтожена.

В. А. Артамонов отмечает, что исход битвы решили целенаправленные действия Петра I, а именно: строительство военной промышленности, создание профессиональной русской национальной армии, сочетавшей воинские уставные порядки с привычной солдатам структурой социальных отношений офицера-помещика и солдата-крестьянина, умелый выбор поля боя и инженерная его подготовка, способность царя в критические моменты боя действовать неординарно, иногда отходя от канонов линейной тактики[408].

Полтавская победа 27 июня (8 июля) 1709 г. положила начало становлению России как великой европейской державы. «В послеполтавский период обращают на себя внимание русские политические инициативы, более свойственные великим державам, чем странам, серьезно ущемленным в своих международно-правовых интересах…», – констатирует В. Е. Возгрин[409]. «Укоренившееся после нарвского поражения представление о русских окончательно вытесняется потрясающим впечатлением от Полтавы… Период ученичества для петровских дипломатов закончился: отныне они представляют великую европейскую державу»[410], – считает Н. Н. Молчанов. «Именно Полтава явилась резко и отчетливо видимой гранью перелома отношения к России, коренного изменения в положении России в семье европейских народов и в международных отношениях»[411], – делает вывод Л. А. Никифоров.

Полтава изменила соотношение сил в пользу России в Балтийском регионе. Советник герцога Орлеанского Филиппа II (будущего регента при малолетнем Людовике XV) герцог Сен-Симон писал в мемуарах, что «1709 год принес полное изменение положения на севере, упадок, если не сказать уничтожение, Швеции, …и необычное выдвижение другой державы, доселе известной лишь по названию и никогда не влиявшей на другие страны, за исключением ближайших соседей»[412]. Прямым следствием Полтавы стало восстановление в 1709 г., а затем и расширение Северного союза. Россия постепенно усиливает свое влияние в Европе, начинает длительный процесс вхождения в «концерт» великих европейских держав. Известия о поражении шведов Август II получил 24 июля 1709 г., и уже 8 августа он заявил о разрыве унизительного и оскорбительного для него Алыранштадтского мира, а 24 августа возобновил военные действия, и 11 тыс. саксонцев перешли польскую границу.

После того как русские войска прошли по землям Украины и Белоруссии и вступили в Люблин, а оставленный в Польше корпус шведских войск генерала Крассау отступил в Померанию, 20 октября 1709 г. Август II и Петр I в Торуне заключили новый договор о возобновлении союза. По условиям договора Россия обязывалась помочь Августу II вернуть королевский трон[413]. Изменились и территориальные требования России. Если до Полтавы Петр I был готов удовлетвориться одним лишь Санкт-Петербургом в устье Невы, то теперь Россия настаивала на получении всей Эстляндии, иными словами – на свободном выходе из «бутылочного горлышка» Финского залива. Лифляндия, ранее принадлежавшая Речи Посполитой и по Оливскому миру 1660 г. перешедшая к Швеции, отходила к Саксонии (лично Августу II), но при условии не передавать ее шведам и сохранять союз с Россией. Август II обязывался присоединить к Торуньскому договору Речь Посполитую и Данию[414].

Морские державы развернули в Копенгагене компанию против возвращения Дании в Северный союз. Нидерланды и Англия открыто угрожали присоединиться к Швеции, если Дания возобновит войну. Дело дошло до того, что в июле 1709 г. (до получения известия о бое под Полтавой) 8 английских военных кораблей стояли в порту Копенгагена. После Полтавы Адмиралтейство приказало им вернуться в Лондон[415].

11 октября 1709 г. посол В. Л. Долгорукий подписал в Копенгагене новый оборонительный и наступательный союзный договор с Данией, согласно которому она была обязана немедленно начать войну. С особым удовольствием В. Л. Долгорукий сообщал в Москву о том, что заключив договор «не дал ни человека, ни шеляга»[416]. Таким образом, Северный союз не только был восстановлен, но и расширился: в 1714 г. в него вошла Пруссия, а несколько позднее ганноверский курфюрст Георг-Людвиг. Присоединение к союзу Ганновера было особенно важно, так как после смерти в 1714 г. королевы Анны британский парламент возвел Георга-Людвига на королевский трон.

Полтавская победа радикально изменила отношения России с участниками Великого союза и с Францией. Однако связывать эти перемены только с победой России было бы слишком односторонне: они определялись также и ходом войны за испанское наследство. Осенью 1709 г. на театре военных действий в Центральной Европе, благодаря невероятному напряжению последних сил Франции, сложилось состояние неустойчивого равновесия. И морским державам с австрийскими Габсбургами, и Франции с Испанией нужна была некая весомая величина, которую они могли бы привлечь на свою сторону. Такую дополнительную силу видели прежде всего в победоносной России и в ослабленной, но пока еще не побежденной Швеции. Можно согласиться с В. Е. Возгриным, что именно это стало вторым (после Полтавы) моментом, определяющим европейскую ситуацию[417].

До Полтавы Петр I довольно настойчиво, но безрезультатно предлагал морским державам допустить Россию в Великий союз при гарантии сохранения завоеванного ею клочка побережья Финского залива. После Полтавы уже морские державы звали Петра I присоединиться к их союзу, гарантируя сохранение за Россией всех приобретенных к этому моменту земель. Но теперь Петр I не торопился ввязываться в еще одну войну: для получения свободного выхода в открытое море нужно было как минимум овладеть Эстляндией. К тому же морские державы желали сохранить на Балтийском море достаточно сильную Швецию, как своеобразный противовес быстро поднимающейся России. Англия предлагала Петру посредничество в заключении мира при условии сохранения за Швецией Эстляндии. Но это уже не устраивало Россию.

Заинтересована была в сближении с Россией и Вена: разгром Карла XII под Полтавой избавил Иосифа I от угрозы вторжения шведского короля, которое тот предполагал в скором будущем. К тому же с юго-востока Вене постоянно грозила Османская империя, а в Венгрии не прекращал борьбу за независимость Ференц Ракоци. Для решения этих проблем Россия представлялась императору Иосифу I более надежным союзником, чем Англия и Северные Соединенные провинции[418].

В Париже тоже искали контактов с послеполтавской Россией. «При версальском дворе образовалось даже нечто вроде “русской партии”, возглавляемой министром иностранных дел де Торси, который рекомендовал королю переориентировать восточную политику Франции, сделав ставку не на переживавшую упадок Швецию, а на набиравшую силу Россию. В памятных записках, составленных де Торси для Людовика XIV в 1710 г. подчеркивалось, что Франция “не имеет никакого интереса в настоящий момент дорожить Швецией” и что самым правильным было бы содействовать созданию новой восточной коалиции в составе России, Польши, Дании и Бранденбурга… Заручившись дружбой Москвы, мы сможем создать достаточно внушительный противовес Австрийскому дому»[419].

Однако до конца жизни отношение Людовика XIV к России оставалось враждебным. Король вел двойную игру: французские и шведские дипломаты в Стамбуле разыгрывали «партию войны» и провоцировали султана к нападению, и в 1710 г. Турция объявила эту войну. Де Балюз же в Москве исполнял «партию мира», предлагал посредничество в мирных переговорах и с султаном, и с Карлом XII на условиях uti posidetis (кто чем владеет, да владеет). 16 мая 1711 г. Петр в личной беседе с послом заявил, что посредничество Людовика XIV возможно только в переговорах с султаном, споры со шведским королем будем решать сами[420].

В 1710–1711 гг. Россия не вела активных военных действий в Померании и Северной Германии. Основные силы ее были заняты начавшейся в 1710 г. войной с Османской империей, только у Августа II под Гданьском оставили 6-тысячный корпус под командой П. И. Яковлева, который осенью 1709 г. был передан Фредерику IV.

Ход военных действий против Османской империи, неудачный поход и Прутский мир 1711 г. с последующими договорами 1712 и 1713 гг., по которым пришлось отдать Азов, Таганрог, и все Запорожье до настоящего времени остаются недостаточно изученными и вызывают споры среди историков. Эти вопросы требуют специального исследования[421]. Здесь важно подчеркнуть главное: влияние России на европейскую политику и на ход войны за испанское наследство продолжает расти. Россия берет на себя право единолично решать спорные вопросы в отношениях между участниками Северного союза и со странами Великого союза.

Решающая роль России в Северной войне сказалась уже при планировании военных действий в Померании. На совещании в Колдинге 31 марта 1712 г. приняли план Петра I: высадить десант на о. Рюген и овладеть г. Штральзундом, расположенном к югу от Рюгена, на материковом берегу узкого пролива. Но прежде всего целесообразно ли было захватить в Померании, в устье Одера г. Штеттин, гарнизон которого угрожал тыловым коммуникациям русских войск[422].

Впрочем, взятие Штеттина требовалось не только для безопасности коммуникаций русской армии, но и для расширения состава Северного союза, что не очень заботило Данию и Саксонию. Уже в этом стратегия Петра I была на голову выше политики Фредерика IV, и уж тем более Августа II. Зная о том, что прусский король Фридрих I намерен расширить свои владения в Померании, Петр I предложил после того, как русские возьмут Штеттин, передать его Фридриху I при условии, что Пруссия ни при каких условиях не вернет его Швеции и не пропустит шведские войска в Саксонию и Польшу. В сентябре 1712 г. Петр I и представитель Пруссии генерал-майор Гакеборн в г. Грибсвальде заключили соответствующий договор, к которому присоединился и Август II[423]. Это свидетельствовало о влиянии России. В последний момент прусский король побоялся конфликта со Швецией и не ратифицировал договор, но это была только отсрочка.

Итог военных действий в 1712–1713 гг. для шведов был весьма печальным, если не катастрофическим. Решающее поражение (хотя почти бескровное – русские потеряли всего 34 человека) войска под командованием Петра I нанесли шведскому генерал-фельдмаршалу графу Магнусу Стенбоку 31 января 1713 г. у Фридрихштадта (в Шлезвиге) они атаковали неприятеля по узким дамбам, возведенным для защиты от моря[424]. Едва русские пошли в атаку, как шведы, побросав пушки в воду обратились в бегство. «Наши следовать скоро за оным не могли… понеже такая была вяская грязь, что не только со всех салдат обуфь стащила, но у многих лошадей потковы выдирала», – писал Петр I в реляции о военных действиях[425].

От окончательного разгрома Стенбока спасла не столько непролазная грязь, сколько гольштинский герцог, нарушивший нейтралитет и впустивший полководца в свою крепость Тоннинг, которую тотчас блокировали русские и датские сухопутные войска и флот союзников. Шведский генерал-фельдмаршал надеялся на помощь Англии и Голландии, где уже готовили эскадры и загружали корабли провиантом и амуницией[426]. В связи с этим Петр I (по просьбе датского короля) 12 февраля направил королеве Анне грамоту, в которой предупреждал, что помощь Стенбоку будет расцениваться как вмешательство в Северную войну, и в этом случае мы «принуждены будем в нашей правде со всеми силами, купно с нашими союзниками… противиться и борониться искать будем, употребляя к тому все оные способы, которыя нам случай подаст»[427].

То что Фредерик IV предпочел действовать не лично, а через Петра I, говорит о многом: для Англии слово русского царя было весомее, чем слово датского короля. В Европе еще со времен Травендальского мира к Дании относились как к второстепенному государству, интересами которого можно и пренебречь, а с сильной русской армией, действующей не где-нибудь у финских берегов, а в Шлезвиге, приходилось считаться, и в любом случае враждовать с ней было весьма опасно.

В Лондоне дело разрешилось еще до официального вручения грамоты. Российский посол А. Лит лишь сообщил о царской грамоте статс-секретарю по иностранным делам лорду Болинброку и организовал вручение королеве памятной записки от купцов русско-английской компании, в котором они просили не помогать осажденным шведам. В Лондоне решили помощи шведам не посылать, о чем лорд Болинброк сообщил А. Литу К тому же и Голландия отказалась помогать блокированному в Тоннинге Стенбоку[428]. Отбывая из армии в Петербург для подготовки военных действий в Финляндии, Петр I приказал Меншикову искать способа принудить неприятеля к капитуляции, а главное не дать ему уйти[429]. В мае 1713 г. Стейнбок со всем своим войском сдался в плен Меншикову и Фредерику IV. Так военные успехи и дипломатические победы Петра I шли рука об руку.

В июле 1713 г. русские войска и 10-тысячный саксонский корпус под командованием Меншикова овладели о. Рюген. Теперь практически весь южный берег Балтийского моря был освобожден, небольшие шведские гарнизоны, блокированные датчанами и саксонцами с суши и моря, оставались в Висмаре, Штральзунде и Штеттине. В августе Меншиков блокировал расположенный в устье Одера город Штеттин. Чем больше было боевых побед, добытых, в основном, российскими штыками, тем больше портились отношения между участниками Северного союза.

После капитуляции Стенбока и занятия о. Рюген споры шли главным образом вокруг осажденного русскими войсками Штеттина, который был ключом ко всей Западной Померании. Петр I намеревался передать город Пруссии, что неизбежно вело к столкновению интересов Фридриха-Вильгельма I и Карла XII. Дело осложнялось, однако, тем, что на Штеттин и Западную (шведскую) Померанию претендовали не только «король в Пруссии» (Фридрих I умер 25 февраля 1713 г., и на престол взошел его сын Фридрих-Вильгельм I), но и датский король Фредерик IV, и саксонский курфюрст (польский король) Август II, и гольштейн-готторпский герцог.

Не прошло и месяца после капитуляции Стенбока, как 22 июня Пруссия и Гольштиния поторопились заключить договор о секвестрации между ними Померании с городом Штеттин и Висмара на время Северной войны[430]. Временный характер отчуждения этих земель от Швеции автоматически предполагал возвращение их шведам после заключения мира. Весьма неприятным для северных союзников было то, что шведские гарнизоны Висмара и Штеттина должны были сменить войска прусского короля и гольштинского герцога Христиана-Августа. За отсутствием собственных войск у герцога он мог нанять сдавшихся шведских солдат[431].

Конечно же, этот договор очень встревожил северных союзников. Не имея в Петербурге точных сведений, Петр I ошибочно предполагал, что Фридрих-Вильгельм I тайно сговорился с Карлом XII, обязуясь не брать Штеттин под свой контроль[432]. Данию беспокоило еще и обещание прусского короля склонить датского короля вернуть Гольштинию, Шлезвиг и г. Тоннинг к возмещению убытков, нанесенных княжескому Готторпскому дому[433].

Прусский король устно заверил царского посла в Берлине А. Г. Головкина, что в договоре с Гольштинией ничто не противоречит Северному союзу[434], но союзникам одних слов было мало. 16 июля в Шведте на специальном совещании фельдмаршалов Меншикова, Я. Флеминга (Саксония) и генерала Девица (Дания) потребовали дать письменное обещание, а не устное. «Король-солдат» – как прозвали современники Фридриха-Вильгельма I за пристрастие к армейским делам и солдафонские замашки – славился прямотой характера, неумением лукавить в дипломатии и рыцарской верностью данному слову, в чем весьма походил на Петра I. Он тут же письменно подтвердил обязательство не заключать военный союз со Швецией, вывести шведские гарнизоны в полном составе в Швецию, и взять в секвестр лишь о. Рюген и Штральзунд. Секвестрация Штеттина и Передней Померании откладывалась на будущее[435].

Между тем дипломатия с трудом поспевала за стремительно развивающимися военными действиями. Когда в августе 1713 г. Меншиков блокировал Штеттин, стало очевидно, что судьбу города будут решать не в Берлине, в Копенгагене или Гольштинии, а в Петербурге. В новых условиях заключенный два месяца назад прусско-гольштинский договор от 22 июня потерял всякое значение, и Гольштиния не могла рассчитывать на поддержку Пруссии в ее споре с Данией из-за Шлезвига.

Гольштинский герцог-администратор Христиан-Август решил сменить покровителя и поручил своему представителю в Берлине Г. Герцу вместо договора с Пруссией заключить два договора: один – с фельдмаршалом Августа II Флемингом, а другой – с фельдмаршалом Меншиковым о секвестрации Штеттина и Померании. Договор Герца с Флемингом был подписан 20 августа 1713 г. в Берлине и повторял прусско-гольштинский договор 22 июня, с заменой в пункте о секвестрации Штеттина Пруссии на Речь Посполитую.

Август II обещал добиться согласия датского короля на передачу Гольштинии Шлезвига с Тоннингом[436].

Таким образом, договор Герца и Флеминга отстаивал интересы только Гольштинии и предполагал сохранение владений Швеции по Вестфальскому (1648) и Оливскому (1660) миру, в том числе и захваченных Швецией коренных польских земель в устье Одера и по южному берегу Балтийского моря. Но усилия Флеминга и Герца пропали втуне: их договор никакого реального значения без согласия Петра I не имел[437]. Для нас он интересен только как свидетельство обостряющихся противоречий в Северном союзе, а также того, что участники союза признавали за Россией главную роль в войне и дипломатии.

Понимая, что Петр I не согласится на участие Гольштинии (давнего шведского протеже) в секвестре Штеттина и померанских земель и на утрату Данией Шлезвига, Флеминг и Герц спешили втянуть в свою антидатскую компанию плохо разбиравшегося в дипломатии Меншикова. То ли неумением новоявленного русского «дипломата», то ли хорошо известным его корыстолюбием и были вызваны попытки гольштинского герцога Фридриха IV Августа сблизиться с Меншиковым и под его нажимом получить от Дании Шлезвиг и Тоннинг.

Им это удалось, и Меншиков, натерпевшийся от постоянных попыток датского короля свалить на русскую армию все тяготы войны, пошел на договор с гольштинцами в ущерб Дании. Сближение с Гольштинией отнюдь не обрадовало царя. Петр I полагал, что на новых друзей – гольштинцев – еще трудно надеяться. «Может Бог из Савла Павла зделать, аднако ж я в том еще Фаминой веры», – писал он Меншикову[438]. 28 августа, в Шведте был подписан еще один договор между Меншиковым и Флемингом, по условиям которого допускалась возможность прямой передачи этих территорий в секвестр прусскому королю[439].

29 сентября 1713 г. Меншиков принял капитуляцию Штеттина, а за четыре дня до этого заключил договор с Пруссией в Шведте, который предусматривал секвестрацию Пруссией не только Штеттина, но и крепостей Висмара, Стралзунда, всей Западной Померании между реками Одер и Пена с крепостями Демин, Анклам, Волгаст Участие в секвестрации Гольштинии специально не оговаривалось, но прусско-гольштинский договор от 22 июня 1713 г., договоры Флеминга и Герца от 20 августа, Флеминга и Меншикова от 28 августа оставались в силе, а значит сохранялась возможность для гольштейн-готторпского принца Фридриха IV Августа участвовать в секвестре и в разделе Померании.

Подобными ошибками Меншикова Петр I был крайне недоволен. Поэтому когда в ноябре 1713 г. незадачливый дипломат, но талантливый военачальник вернулся в Петербург, ему пришлось выслушать много резких замечаний. Трижды царь собирал совещания, обсуждая, как при ратификации договора с Пруссией о Штеттине и Померании исправить ошибки Меншикова. Наконец, 21 ноября Петр I ратифицировал договор с Фридрихом-Вильгельмом I, переработав по своему усмотрению все заключенные Меншиковым летом 1713 г. договоры с Пруссией, Гольштинией, Данией, Саксонией.

В ратификационной грамоте Петр I подтвердил передачу в секвестр Пруссии только города Штеттина, предоставив союзникам решение судьбы остальных шведских крепостей в Померании и острова Рюген, «а имянно Висмарь и Стральзунд и остров Риген имеют в секвестр отданы быть по согласию наших союзников – королей дацкого и полского их величества»[440]. Отказ ратифицировать передачу в секвестр других померанских территорий объяснялся тем, что Петр I не желал ввязываться в споры между союзниками из-за померанских и северогерманских земель.

В черновике ратификационной грамоты допускалось участие в секвестрации Гольштинии. В окончательном тексте всякое упоминание о ней отсутствует. Более того, российскому послу в Берлине А. Г. Головкину предписывалось вручить текст ратификации прусскому королю только после того, как он даст письменное обязательство не следовать договору с Гольштинией от 22 июня[441]. Эта ратификация – свидетельство растущего влияния России: русский царь продиктовал свою волю Дании, Пруссии, Саксонии и Гольштинии.

Россия играла ведущую роль не только в Северном союзе, но и в решении одной из геополитических проблем Европы, став если еще и не великой державой, то одним из ведущих государств Европы. Победа под Полтавой и фактическое изгнание шведских войск из Северной Германии и Восточной Прибалтики привели к росту международного влияния России, усилили всегда существовавшую связь Северной войны и войны за испанское наследство. Таким образом, Россия активно участвовала в процессе складывания новой системы международных отношений.

Война за испанское наследство подошла к концу. Франция терпела одно поражение за другим. Хотя Филиппу V при поддержке населения Кастилии в 1706 г. удалось вернуть Мадрид, его соперник Карл III удержался в Барселоне, а английский флот чуть было не захватил Тулон. Французы вынуждены были оставить Брабант и Фландрию. В декабре 1708 г. сдался Лилль, и открылась прямая дорога на Париж.

От близящейся катастрофы Францию могло спасти только напряжение всех сил народа. И это прекрасно понимал престарелый Людовик XIV В условиях надвигающейся национальной катастрофы король предпринял совершенно необычный шаг: 12 июня 1709 г. он обратился с воззванием к народу. В нем говорилось о готовности заключить столь желанный народу мир, о больших жертвах, на которые монарх готов пойти ради мира. Вместе с тем подчеркивалось, что требования врагов предъявлялись «исключительно для того, чтобы зажать Францию в кольце и обеспечить в будущем ее захват, давая в обмен на это обманчивую передышку, окончание которой зависит только от наших врагов»[442].

В ответ на воззвание короля начался патриотический подъем в стране и положение Франции на театрах военных действий в 1709–1710 гг. улучшилось. После побед в Каталонии и Руммерштайде Франция сохранила за собой Верхний Эльзас и получила возможность возобновить переговоры о мире на более приемлемых условиях. Наконец, 11 сентября 1709 г. произошло знаменитое сражение при Мальплаке, относительно исхода которого до сих пор идут споры. Формально победителями были герцог Мальборо и принц Савойский (они удержали поле боя), но их потери были так велики, что французский маршал де Виллар поздравлял Людовика XIV с таким «поражением»: «Если Господь Вам окажет милость проиграть еще одну такую битву, Ваше Величество может считать, что враги Вашего Величества уничтожены»[443].

Положение Франции несколько укрепилось, и в мае 1709 г. Людовик XIV предпринял попытки начать переговоры о мире. После Мальплаке боевые действия шли с переменным успехом еще три с половиной года, и одновременно с пушками споры вели дипломаты. В итоге сложилось то самое новое соотношение сил, о котором говорил К. Клаузевиц: как «война есть продолжение политики другими средствами, так и мир есть фиксация нового соотношения сил, достигнутого в результате войны»[444]. Франция была истощена войной, но сильно пострадала и другая сторона, особенно недовольны были английские и голландские купцы, вынужденные терпеть большие убытки.

В июле 1711 г. правительство королевы Анны истинно «по-английски», не предупредив союзников, вступило в мирные переговоры с Францией и только в сентябре уведомило о том Гаагу и Вену. В январе 1712 г. открылись переговоры в Утрехте. Единого текста договора подписано не было. 11 апреля 1713 г. стороны заключили отдельные соглашения, а именно: франко-английское, франко-голландское, франко-прусское, франко-савойское, испано-английское, испано-португальское, испано-савойское. Совокупность их принято именовать Утрехтским миром.

Главное место среди этих соглашений занимали договоры Франции с Англией и Республикой Соединенных Провинций Нидерландов. Договор Франции и Англии объявлял Дюнкерк, который фактически попадал под контроль Англии – нейтральным городом, его укрепления должны были быть срыты. Наибольшие территориальные потери Франция понесла в Америке. Людовик XIV уступал Англии колонии в Нью-Фаундленде, по берегу Гудзонова залива, Акадию и о. Сент-Кистофер. По договору с Португалией Франция отказывалась от претензий на португальские колонии.

По договору с Республикой Соединенных Провинций Франция соглашалась передать Испанские Нидерланды австрийским Габсбургам, но об этом ей предстояло отдельно договориться с императором Священной Римской империи Карлом VI. К Голландии переходили захваченные Францией Брабант и Фландрия, но Людовик XIV частично восстанавливал свои северо-восточные рубежи, вернув Лилль, Бетюн, Сен-Винсент. Голландия могла держать свои гарнизоны в Намуре, Люксембуге, Шарлеруа, Ньюивпорте, что препятствовало наступлению Франции на Испанские Нидерланды. По договору Франции и герцогства Савойского Людовик XIV фактически отказался от обладания Северной Италией. Французскому монарху пришлось похоронить надежды подчинить своему внуку Сицилию: ее королем признали герцога савойского[445].

В договорах Испании с Англией, Португалией и Савойей дипломатам Филиппа V удалось сохранить главное – корону Испании и громадные колонии в Вест-Индии. Это досталось дорогой ценой: к Англии отходил Гибралтар и о. Менорка, что обеспечивало ей контроль над Средиземным морем, а также льготы в морской торговле[446].

Первым и главным условием Утрехтского мира в глазах современников было не соединять под одним скипетром Францию и Испанию. Людовик XIV отказался от своих прав на испанский трон, Филипп V и за себя, и за своих потомков от права наследования королевской короны Франции, что подтвердили испанские кортесы. Филипп V признавался королем Испании и Вест-Индии.

Император Карл VI, в планы которого вовсе не входило отказываться от испанской короны в пользу Бурбона, не признал Утрехтский мир. «Есть основания полагать, что под влиянием испанских и неаполитанских советников, а так же своего близкого друга графа Иоганна Алыханна он задумал воспользоваться Испанией как базой будущей императорской власти т. е. реализовать идею универсальной (католической! – Г. С.) монархии в духе Карла V в эпоху, когда подобные начинания не могли иметь никаких шансов на успех», – считает Г. Шмидт[447]. Карла VI не соблазнила даже передача ему Испанских Нидерландов, с чем соглашался в ходе утрехтских переговоров Людовик XIV Карл VI решительно отказался признать Филиппа V испанским королем. В ответ на это дипломаты Людовика XIV отказались признать за Карлом титул императора, после чего представитель венского двора покинул конгресс[448].

Военные действия Франции и Испании против Карла VI возобновились, но Вену не поддержали бывшие союзники, поскольку соединение все еще огромных испанских владений с немецкими землями под императорским титулом Габсбургов было столь же опасно для Англии и Республики Соединенных Провинций Нидерландов, как и для Франции»[449]. Кампанию 1713 г. Карл VI проиграл, но Франция и Испания были до предела истощены войной, что позволило Евгению Савойскому 7 марта 1714 г. заключить мир в Раштадте, по условиям которого Испанские Нидерланды оставались за Филиппом V, что косвенно означало отказ Карла VI от испанской короны. В свою очередь Франция гарантировала Вене сохранение захваченных испанских владений в Северной Италии[450].

Таким образом, в Утрехте и Раштадте начала складываться новая система международных отношений. Мирные договоры зафиксировали новое соотношение сил между Францией и Испанией, с одной стороны, и Англией, Голландией, монархией австрийских Габсбургов и Португалией, с другой, в Центральной и Западной Европе, в американских колониях, на океанских путях. Преобладающее влияние в новой системе имели Англия, и Северные Соединенные Провинции, а позиции противостоящего блока Испании и Франции ослабевали. В Северной и Центральной Италии их вытесняли Австрийские Габсбурги. Уходила в прошлое гегемония Франции в германских княжествах Центральной Европы и Нижнего Рейна, уступая место не столько традиционному противнику – императорам Священной Римской империи, сколько Англии и Северным Соединенным Провинциям.

Но прежняя Вестфальская система отношений охватывала значительно больший регион, включая в себя Скандинавию, южную и восточную Прибалтику, Восточную Европу с Россией и Речью Посполитой. Эти страны в 1713–1714 гг. в Утрехтскую систему еще не вписались по причине продолжающейся Северной войны. Таким образом, говорить о завершении формирования новой системы международных отношений можно лишь после того, как закончится Северная война, что и было основной целью внешней политики Петра I.

Поскольку после Полтавы Россия вела партию первой скрипки в Северном союзе, есть основания предполагать, что ей принадлежала решающая роль на заключительном этапе формирования новой системы международных отношений. Безусловно, «звучание» России в европейском концерте было тем слышнее, чем громче были ее победы на полях битв, тем не менее Петр I не упускал шансов, которые могли дать мирные переговоры и пытался воспользоваться конгрессом в Утрехте.

С самого начала утрехтских переговоров предполагалось, что речь пойдет и о мире на севере Европы. Поэтому еще в декабре 1711 г. Петр I предполагал направить в Утрехт одного из лучших своих дипломатов – Б. И. Куракина. Окончательное решение было принято в начале февраля 1713 г. 20 февраля 1713 г. была подписана полномочная грамота Куракину, которой он направлялся на конгресс в ранге чрезвычайного и полномочного посла. Ему предписывалось приложить все усилия к успеху дела, а особенно охранять все, что относится или может относиться к интересам России[451]. На Утрехтском конгрессе Куракин не присутствовал, т. к. вопрос о мире между Северным союзом и Швецией там решили не обсуждать, и участие представителя России лишалось смысла. Военный путь решения конфликта становился неизбежным.

Осенью 1713 г., когда шведы практически были вытеснены из Померании и Северной Германии (оставались только небольшие шведские гарнизоны, блокированные в Стральзунде и Висмаре) Петр I вернулся к идее десанта (на этот раз совместного, датско-русского) в район Стокгольма. Выполнить этот план без участия флота Дании было невозможно, и в Копенгаген был направлен генерал-адъютант П. И. Ягужинский. Ему поручалось добиться, чтобы в начале мая 1714 г. датский флот пришел к Ревелю, где будут и русские корабли, и потом совместно идти к шведскому берегу у Стокгольма[452].

Однако Дания затягивала дело. 24 января 1714 г. Ягужинский писал царю, что Фредерик IV всячески уклоняется от аудиенции. 6 марта 1714 г. все-таки подписали конвенцию, по условиям которой Дания предоставляла 18, а Россия – 12 кораблей, 15 тыс. пехоты и 200 тыс. талеров. Командовать объединенными флотами должен был Петр I, а в случае прибытия на флот обоих государей – каждый будет командовать своим. Затем Фредерик IV потребовал увеличить количество российских кораблей и денежную субсидию. Он даже завел разговоры о самостоятельных действиях Дании и России. В итоге десант был сорван, а вместе с тем упущена возможность решительным ударом принудить противника к заключению мира[453].

Осенью 1713 г. Россия перенесла главные военные действия в южную Финляндию и овладела городами Або и Гельсингфорс. В июле 1714 г. последовала крупная морская победа России у мыса Гангут, а к зиме 1714 г. почти вся Финляндия была завоевана. Вскоре русские десанты стали высаживаться под Стокгольмом уже без помощи Дании. В апреле 1716 г. в Финляндии взяли последнюю шведскую крепость – Каенбург. Финляндия нужна была Петру I только для того, чтобы уступить ее Швеции при заключении мира.

Однако, по мнению Л. А. Никифорова международное положение России «продолжало оставаться весьма напряженным. Русским дипломатам приходилось опасаться выступления морских держав и в первую очередь Англии совместно с Францией на помощь Швеции»[454]. Петр I предпринял самые разнообразные меры, чтобы не допустить сближения, прежде всего морских держав и Швеции.

Для налаживания контактов с Англией и Республикой Соединенных Провинций Нидерландов у Петра I имелось весьма эффективное средство: русский корабельный лес, пенька, юфть, смола и прочие корабельные материалы, поставку которых блокировали шведские каперы. Возникала прекрасная возможность столкнуть интересы морских держав и Швецию, что царь и сделал.

6 ноября 1713 г. он направил указы Сенату, а также губернаторам Московской, Казанской, Смоленской, Киевской и Архангелогородской губерний, предписав, чтобы юфть, пеньку, икру, рыбий клей, поташ, смальчуг, щетину и Ревень для продажи поставляли в Петербург и Ригу, а не в Архангельск[455]. Иностранные купцы были поставлены перед дилеммой: либо приходить за этими товарами к Петербургу, либо отказаться от их получения.

Расчет Петра I оказался верен: после такого указа резко возросло шведское каперство на Балтике. До середины июля 1715 г. шведы захватили более 130 голландских торговых судов. В одной Риге на складах лежало столько товаров, что ими можно было загрузить 400 кораблей, но брать эти товары было некому, ибо пройти в русские балтийские порты удавалось лишь немногим. Положение стало нетерпимым и Генеральные Штаты начали снаряжать конвои и эскадру для отправки на Балтику с целью обеспечить безопасность судоходства[456].

Для английского правительства к 1715 г. стало ясно, что необходимы экстренные меры поддержки торговли на Балтике. «Статс-секретарь Тоунсенд писал, что нехватка балтийской торговли морских припасов столь велика, что она сделает невозможным снабжение королевского флота следующей весной… Если флот торговых судов, который теперь грузится в Балтике, вследствие какого-либо несчастного случая не придет по назначению, его величество не сможет снарядить военных судов в следующем году, и поэтому весь военный флот Англии сделается совершенно бесполезным»[457].

Ганноверский курфюрст Георг-Людвиг, ставший английским королем Георгом I, в 1714 г. потребовал от Карла XII запретить нападения корсаров. В ответ Карл XII 8 февраля 1715 г. издал Каперский устав, фактически запрещавший английскую торговлю на Балтийском море. Как только началась навигация, в марте вышли в море 50 каперов и к маю захватили 30 английских и голландских судов[458]. Англии пришлось отправить в Балтийское море 12 военных кораблей по 60–80 пушек для эскортирования торговых судов. Одновременно вышла голландская эскадра. В итоге не только каперы, но и шведский флот укрылись в портах, что помогло России успешно завершить кампанию 1715 г.

Петровский указ о торговле корабельными материалами через балтийские порты стимулировал обострение англо-шведских противоречий и как следствие – сближение России и Англии. 17 октября 1715 г. в Грейфсвальде был заключен договор между Петром I и Георгом I как английским королем и ганноверским курфюрстом. По условиям договора Ганновер объявил Швеции войну, вступил в Северный союз и отправил в Померанию 6000 солдат. Как английский король, Георг I гарантировал России Ингрию, Карелию, Эстляндию с Ревелем. Со своей стороны Петр I обязался обеспечить Георгу, (как курфюрсту ганноверскому) Бремен и Верден, что оставляло за Ганновером выход к морю. Договор не был скреплен подписями британских министров, и таким образом формально Англия не стала союзницей России[459].

Одновременно с Ганновером к Северному союзу в 1715 г. примкнул и прусский король Фридрих-Вильгельм I, который вовсе не намеревался по окончании Северной войны возвращать Швеции Штеттин. Не успели высохнуть чернила на Грейфсвальдском договоре, как 19 октября 1715 г. 60 000 прусских, датских и саксонских войск под командой прусского генерала князя Леопольда Анхальт-Дессауского осадили Штральзунд. 16 ноября в город прибыл тайно покинувший Турцию Карл XII. Буквально на другой день он легкомысленно завязал бой на стенах крепости и потерял почти 10 тыс. из 12-тысячного гарнизона Штральзунда.

После таких «воинских успехов великого полководца» крепость была обречена, и в ночь с 20 на 21 ноября 1715 г. Карл XII на последнем фрегате бежал в Швецию[460]. 22 декабря гарнизон капитулировал, а 26 декабря, в рождественские праздники Фридрих-Вильгельм I вступил в город во главе своего войска[461]. Теперь единственным городом на южном берегу Балтийского моря, где еще держались шведы, оставался Висмар.

Таким образом, к 1715 г. в системе международных отношений, которая начала складываться в Утрехте, наряду с проанглийским и франко-испанским блоками государств, в общих чертах сформировался третий блок. К России, Дании и Саксонии присоединились Пруссия, Ганновер и на очень короткое время – Британия. В этом блоке решающее слово принадлежало России.

Прямым следствием вступления в Северный союз Ганновера и Пруссии стало возобновление петровских планов десанта, на этот раз в южную провинцию Швеции – Сконе с последующим ударом на Стокгольм и завершением войны. В конце июня 1716 г. в Дании был сосредоточен русский флот из 15 линейных кораблей, мелких судов и пехоты для десанта. Сам Петр I с 6 июля находился в Копенгагене. Английский адмирал Норрис получил приказ не препятствовать подготовке десанта и в случае надобности прикрыть его от шведского флота[462]. Престиж и влияние России возросли настолько, что Британия отнеслась к ней, как к равному партнеру сочла возможным передать свой флот под команду Петра I. В середине августа 1716 г. соединенный флот четырех держав, состоявший из 89 военных кораблей под командованием Петра I, покинул датские воды, конвоируя более 600 торговых судов[463].

Датчане должны были перебросить русскую пехоту на исходные позиции под Копенгаген, но, по своему обыкновению, затянули дело до середины сентября 1716 г. и фактор внезапности был утрачен, Карл XII укрепил оборону берега. Русский военный совет предложил перенести вторжение на следующий год, ибо зимовка в Сконии во враждебном окружении, к тому же в землянках и окопах без подвоза фуража и продовольствия, привела бы к бесполезной гибели людей[464].

Дания, готовая пожертвовать русскими войсками, требовала высадить их на юге Швеции немедленно. Но теперь Петр I, опираясь на сильную армию, диктовал свои решения другим странам. Планы совместного датско-русского десанта рухнули. После их провала вывод был однозначным: для быстрого завершения Северной войны боевые операции нужно переносить в восточную Прибалтику.

Вскоре отношения с ведущей европейской державой – Англией – вновь обострились, зато отношения с ее антиподом – Францией – имели тенденцию к сближению. В последние годы жизни Людовик XIV и его министр де Торси разрабатывали план сохранения Швеции уже не как антироссийской, но как антиимперской силы. Суть плана сводилась к сохранению германских владений Швеции при поддержке территориальных планов Петра I. Вместе с тем политика Франции не отличалась последовательностью, особенно когда речь шла о династических претензиях герцога Орлеанского, регента при малолетнем Людовике XV Герцог заключил договор с британским королем Георгом I, по которому в случае смерти Людовика XV трон переходил к герцогу Орлеанскому. 4 января 1717 г. к договору присоединилась Республика Соединенных Провинций Нидерландов, а в 1718 г. – Карл VI. Таким образом, формировался блок государств, отношения с которыми у России были достаточно напряженными.

Следовало развалить этот блок еще до того, как он окончательно оформится, что и стало целью знаменитой поездки Петра I во Францию в 1717 г. На переговорах в Версале главным козырем царя стала нужда Франции в противовесе австрийским Габсбургам. Если после Вестфальского мира таким противовесом была Швеция, то теперь им могла стать Россия. «Я для Вас займу не только место Швеции, но и приведу с собой Пруссию», – говорил Петр I[465].

Формально переговоры в Версале свелись к выражениям дружбы, дополненным торговым договором[466], и все же это был заметный дипломатический успех Петра I. Эти переговоры стали основой заключенного 15 августа 1717 г. в Амстердаме соглашения России и Франции. По условиям договора Россия признала Утрехтский мир, а Франция заранее признала будущий русско-шведский мирный договор и прекратила политическую, а главное финансовую поддержку Швеции. Разрыв франко-шведского договора о финансовой и политической помощи Карлу XII стал фактом. Признание Россией Утрехтской системы легло в основу юридического оформления международными договорами ее восточного фланга, где доминировала Россия. Тем самым система превращалась в Утрехтско-Ништадтскую.

Военные и дипломатические успехи России побудили Карла XII начать переговоры о мире, тем более, что Амстердамский договор лишил Швецию единственного союзника, а внутреннее положение страны стало катастрофическим. Государственный долг увеличился в десятки раз, налоги собирались досрочно, выпуск неполноценной монеты привел к инфляции, голодные и обнищавшие крестьяне нападали на сборщиков налогов и отбирали у них собранный для армии провиант.

Переговоры открылись 10 мая 1718 г. на Аландских островах и шли довольно успешно, тем более, что Карл XII намеревался заключить с Россией не только мир, но и союз против других своих врагов. Шведский проект мирного договора предполагал передать России Ингрию, Карелию, Эстляндию и Лифляндию. Завоеванную Финляндию Россия обязалась вернуть Швеции. Карл XII потребовал в качестве компенсаций за территориальные потери военной помощи в возвращении городов Бремена и Вердена, занятых Георгом I[467]. Этот проект в принципе одобрил и Петр I.

После того как в конце 1718 г. Карл XII был убит шальной пулей со стен осажденной датской крепости Фридрихсгаль в Норвегии, в Швеции взяла верх партия войны, и мирные переговоры были прерваны. К тому же при самом активном участии английской дипломатии, стремящейся сохранить Швецию как противовес победоносной России, Северный союз развалился, и Россия вновь оказалась в международной изоляции.

Противоречия внутри Северного союза развивались постепенно, примерно с 1712–1713 гг. по мере того как шведов вытесняли из северогерманских и померанских земель. Основная тяжесть войны ложилась на плечи русских солдат, а плодами побед желали завладеть Дания, Саксония, Пруссия и Ганновер, благо Петр I не единожды заявлял, что ему никаких земель в Священной Римской империи не нужно. Последним толчком, после которого Северный союз распался, стало «мекленбургское дело» и споры с Данией и Ганновером из-за Висмара.

В Мекленбурге русские войска сосредотачивались с весны 1716 г. для последующего десанта в Швецию. Делалось это еще и по просьбе мекленбургского герцога Карла-Леопольда, с которым 22 января 1716 г. подписали союз против Швеции, а 8 апреля состоялось венчание герцога с царевной Екатериной Ивановной[468]. С помощью русских войск Карл-Леопольд хотел приструнить своевольную мекленбургскую знать. Данию и Ганновер очень тревожили абсурдные слухи о намерении Петра I заплатить герцогу Карлу-Леопольду Висмаром за союз с Россией и о «русской угрозе» Копенгагену.

Союзники спешили опередить Россию. Соединенные силы Дании, Саксонии, Ганновера и Пруссии блокировали Висмар и 7 апреля 1716 г. город открыл ворота[469]. Заключение союза с Мекленбургом было, несомненно, крупным дипломатическим просчетом Петра I, чем и воспользовалась Британия для развала Северного союза и сколачивания широкой антироссийской коалиции.

В 1719 г. при посредничестве Британии Георг I (как ганноверский курфюрст) и прусский король Фридрих-Вильгельм I заключили договор, по которому после подписания мира со Швецией взаимно гарантировали Ганноверу получение Бремена и Вердена, а Пруссии – Штеттин, с легкой руки Петра I переданный в секвестр Фридриху-Вильгельму Четыре месяца спустя Швеция заключила против России мир и союз с Ганновером, получив от него 1 млн талеров в уплату за Бремен и Верден. После шведско-ганноверского договора статс-секретарь Британии Стундерленд писал послу в Берлин: «Король теперь действительно хозяин положения на севере»[470]. Фридрих-Вильгельм I подписал сепаратный мир в январе 1720 г., заплатив шведской короне 2 млн талеров за Штеттин, но категорически отказался участвовать в союзе против России. (Сказалась взаимная симпатия и уважение этих двух монархов-реформаторов)[471].

По условиям договора Дании со Швецией, заключенного под сильным давлением и при посредничестве Англии, Дания выглядела, скорее, побежденной, чем победительницей. За Данией остался Шлезвиг, но ее заставили вернуть Швеции Штральзунд, Висмар и остров Рюген. Правда, Швеция заплатила Дании 600 тыс. талеров и отказалась от права собирать Зундскую пошлину[472]. Фредерик IV вынужден был формально примкнуть к союзу против России.

Английские дипломаты возлагали большие надежды на вовлечение в коалицию Саксонии, Вены, Речи Посполитой и Османской империи. Борьба за позицию этих четырех, прилегающих к западным рубежам России стран, приняла особенно острый характер. С Австрией отношения у России были разорваны весной 1719 г. из-за дела царевича Алексея и «мекленбургского дела». Саксония и Речь Посполитая готовы были выйти из Северного союза из-за того, что Петр I не собирался передавать им Лифляндию.

5 января 1719 г. по инициативе Августа II 5 января 1719 г. был создан Венский союз Карла VI, Августа II и Ганновера против России[473]. Однако петровской дипломатии удалось разрушить этот союз, ибо Саксония и Речь Посполитая были заинтересованы в русской помощи для защиты с юга от Османской империи, а отношения Карла VI и Англии были натянутыми из-за того, что император не давал инвеституры Ганноверу на Бремен и Верден. «В результате австрийское правительство не поддерживало Англии против России и, напротив, искало возможности заключить с ней союз»[474].

В итоге планы британской дипломатии создать антироссийскую коалицию потерпели провал. В соперничестве российской и английской дипломатических служб в 1719–1720 гг. завершился процесс формирования Утрехтско-Ништадтской системы международных отношений. В дополнение к «проанглийской» и «профранцузской» группировке держав сложилась новая группировка в составе России, Пруссии, Саксонии-Польши, Дании (а после Ништадтского мира и Швеции) с преобладающей ролью в ней России.

В итоге в 1720 г. союз со Швецией заключила только Англия. По его условиям она направляла в Балтийское море свой флот, а Швеция отказывалась от германских владений и сосредотачивала все свои силы на востоке. Но и такой союз оказался мертворожденным. Три навигации (1719–1721) эскадра адмирала Норриса крейсировала на Балтике, так ни разу и не вступив в бой с русскими кораблями. Норрис имел приказ держаться подальше от русского флота, да и Петр I приказал избегать столкновения с эскадрой Норриса. Война с Англией России была совершенно не нужна, более того, Петр I постоянно напоминал, что враждебные политические отношения не должны мешать русской морской торговле с ней.

Летом 1720 г. Англия признала провал планов создания коалиции и вытеснения России с берегов Балтики, предложив Ульрике и ее мужу принцу гессен-кассельскому Фредрику, ставшему шведским королем, «проявить желание, чтобы Северная война прекратилась». После победы в 1720 г. русского флота над шведским у о. Гренгам, Россия заняла господствующее положение на Балтийском море[475]. Англия теперь прямо рекомендовала Швеции заключить мир с Россией. Того же требовал и шведский государственный совет[476].

Высадки русских десантов под Стокгольм доказали Ульрике и ее правительству, что пойдя на союз с Англией и затягивая подписание мира, они допустили крупный политический просчет. Россия, обладавшая теперь первоклассной армией и флотом, могла одна своими силами добиться нужного ей результата. Более того: в 1719–1721 гг. Россия не допустила создания противостоящей ей коалиции европейских государств, став третьим полюсом в Утрехтско-Ништадтской системе международных отношений.

28 апреля 1721 г. в финском городке Ништадт (по-фински – Усикавипунки) возобновились переговоры о мире. С самого начала стороны решили, что переговоры будут идти без посредников, надеясь, не затягивая дела, подписать мирный договор[477]. Последние мазки на полотно картины Утрехтско-Ништадтской системы Россия и Швеция наносили вопреки воле Британии. 31 августа шведские представители Лилиенштедт, Стремфильд и российские представители Я. В. Брюс и А. И. Остерман подписали Ништадтский мир. Россия получила балтийское побережье от г. Выборга до г. Риги, часть Карелии, острова Эззель, Даго и Мен. Финляндия была возвращена Швеции.

С определением ведущей роли России в формировании Утрехтско-Ништадтской системы международных отношений связано и становление России как великой державы. Автор вслед за Л. А. Никифоровым под великой державой понимает такую, которая имеет сильную профессиональную армию и флот, вызывающие опасения и уважение соседей, имеет развитую промышленность, позволяющую полностью обеспечивать армию и флот всем необходимым, активную внутреннюю и внешнюю торговлю. Великая держава решающим образом влияет на основные события в мире, ее стараются вовлечь в коалиции, ее интересы учитывают при решении любых значительных международных вопросов, ее позиция заметно (а часто решающим образом) влияет на внутреннее положение в других странах[478].

Ко времени заключения в 1721 г. Ништадтского мира со Швецией Россия соответствовала всем этим параметрам. По развитию промышленности, по масштабам внешней торговли Россия поднялась до уровня среднеразвитой европейской страны. Однако в начале XVIII в. воздействие какого-либо государства на европейскую политику, его международный вес и престиж, место в системе международных отношений зависели прежде всего от силы армии и флота, от военных успехов. Именно с их помощью прежде всего поддерживалось нужное «равновесие сил» (Людовик XIV недаром называл пушки «последним аргументом короля»). После появления работ Л. Г. Бескровного и Г. А. Гребенщиковой нет необходимости доказывать, что русская армия и флот к 1721 г. были в числе сильнейших в Европе[479] и, вне всякого сомнения, соответствовали статусу великой державы. Правда, сам Петр I считал, что русским морякам не хватает опыта мореплавания и управления судном, который вскоре появился.

С момента формирования Вестфальской системы международных отношений Россия была ее частью. Решение стоящих перед страной геополитических проблем зависело от международной ситуации и в свою очередь влияло на эту ситуацию и на эволюцию Вестфальской системы. Россия решала прежде всего свои национальные задачи, но объективно получалось так, что Андрусовское перемирие и последующая совместная с Речью Посполитой борьба против агрессии османов, переросшая в 1680-х гг. в борьбу за выход к Черному морю, требовали союза с австрийскими Габсбургами. Примечательно, что это произошло в тот момент, когда в Европе начало падать влияние Франции и усилились позиции ее противников – Англии, Республики Соединенных Провинций и Габсбургов, складывались предпосылки крушения Вестфальской системы.

Основной причиной развала Вестфальской системы международных отношений были чрезмерные властные амбиции Людовика XIV, страдавшего булимией (неутолимым аппетитом) не только в медицинском, но и в политическом смысле. Провозглашенный основоположником международного права Гуго Гроцием принцип баланса сил Людовик XIV признавал лишь на словах.

К началу Северной войны Россия была довольно заметной политической силой в Юго-Восточной Европе. В ее позиции были заинтересованы участники Священной лиги, особенно Габсбургский Дом, побуждавший Петра продолжить войну с Османской империей один на один, что сняло бы угрозу Вене с востока и облегчило бы остальным государствам Священной лиги мирные переговоры с Турцией в Карловицах. Позиция России ощутимым образом влияла на положение в Балтийском регионе: с ней искали антишведского союза Дания и Саксония. Наконец, влияние России преобладало в Речи Посполитой. После провала планов активировать антиосманскую войну Россия изменила внешнеполитический курс, начав борьбу за выход к Балтийскому морю, и Петр I принял самое активное, более того – ведущее участие в создании Северного союза. И вместе с тем отношение к России в Европе было демонстративно пренебрежительным. Петра I даже не сочли нужным предупредить, что уже начались предварительные переговоры о мире с Турцией.

Пренебрежение сменилось враждебностью после того, как в 1700 г. (до начала войны за испанское наследство) разгорелась Северная война. И Франция, и морские державы были связаны договорами со Швецией, рассчитывали на шведскую армию в предстоящей войне, а потому восприняли Северную войну крайне негативно и пытались погасить ее, что называется, в зародыше. Англия и Республика Соединенных Провинций Нидерландов направили в помощь Швеции эскадру и заставили выйти из войны Данию, а Франция щедро субсидировала Карла XII деньгами.

Важно отметить, что Северная война началась раньше войны за испанское наследство почти на два года (февраль 1700 г. и май 1702 г.). Следовательно, правильнее было бы считать началом краха Вестфальской системы не войну за испанское наследство, а именно Северную войну, выбившую из существовавшей системы международных отношений Швецию – одну из самых влиятельных стран Европы.

Но, конечно же, главным конфликтом Европы стала война за испанское наследство, а Северная война была, как говорится, «на втором плане» европейской картины. С началом войны за испанское наследство отношение ведущих европейских стран к России меняется. Во Франции появился план вовлечь в эту войну Россию и Швецию, правда, после победного триумфа Карла XII над Северным союзом.

Два крупных военных конфликта, в ходе которых складывалась новая система международных отношений, были тесно взаимосвязаны. Перелом в войне за испанское наследство и критический момент в ходе Северной войны наступили в 1704–1708 гг. Франция, и Испания, истощенные почти непрерывными войнами XVII в., потерпели поражение в Северной Италии, Испании, Нидерландах. Военные неудачи дополнялись неурожаем, голодом и социальными взрывами. Главные силы русской армии были блокированы Карлом XII в Гродно, и 24 марта 1706 г. они с трудом вырвались из блокады. Вскоре последовала алыранштадская капитуляция Августа II, после которой Россия вела Северную войну без союзников, если не считать Сандомирскую конфедерацию в Речи Посполитой.

Но осложнилось положение и Швеции. Венский двор был встревожен вторжением Карла XII в Саксонию и вмешательством во внутриимперские дела. Морские державы и Пруссию беспокоила балтийская политика шведского короля. Сложности в отношениях Швеции и Великого союза привели к тому, что Россия пыталась активно вмешаться в основной европейский конфликт: Петр I предложил Англии и Франции свое участие в Великом союзе и объединение Северной войны с войной за Испанское наследство. Англия по-прежнему занимала враждебную России позицию и отвергла предложение Петра I. Ее военные успехи после 1704 г. порождали надежды на быстрое завершение войны с Францией и Испанией.

Внешнеполитическое положение России после Полтавской победы радикально изменилось. Уже в 1709 г. восстановился Северный союз, и Россия заняла в нем руководящее положение, часто навязывая Дании и Саксонии свою волю, направленную на то, чтобы максимально расширить Северный союз и быстрее завершить Северную войну.

В 1709 г. наступил завершающий этап войны за испанское наследство – вместе с военными действиями шли переговоры, закончившиеся миром в Утрехте (1713) и Раштадте (1714), Условия мира зафиксировали новое соотношение сил между боровшимися группировками в Центральной Европе, в Средиземноморье, на океанских путях и в Американских колониях. Но прежняя Вестфальская система охватывала значительно больше стран, включая Скандинавию, Южную и Восточную Прибалтику, Восточную Европу с Россией и Речью Посполитой.

Этот узел противоречий Утрехтский и Раштадтский договоры не затрагивали, их решала Северная война, которая после завершения войны за испанское наследство стала главным конфликтом Европы. Следовательно, говорить о том, что в Утрехте и Раштадте сложилась новая система международных отношений преждевременно. Поскольку Россия после Полтавы была решающей силой в Северной войне и Северном союзе, можно утверждать, что именно ей принадлежала главная роль на заключительном этапе формирования новой системы международных отношений.

В конце Северной войны России пришлось выдержать ожесточенную дипломатическую борьбу с Англией, ставшей наиболее влиятельной державой после завершения войны за испанское наследство. Ее попытки вытеснить Россию с балтийских берегов, сформировав и возглавив широчайшую антироссийскую коалицию, закончились провалом. К 1720 г. Россия заняла господствующее положение на Балтийском море и вокруг нее сложилась группа стран: Австрия, Пруссия, Гольштиния, Республика Соединенных Провинций, Саксония с Речью Посполитой – как противовес Англии. Такая роль была под силу только великой державе.

Таким образом, можно считать, что формирование новой системы международных отношений завершилось Ништадтским миром 1721 г. при определяющем влиянии России. Поэтому точнее именовать эту систему не Утрехтской, как принято в литературе, а Утрехтско-Ништадтской. В отличие от Вестфальской, эта система была не биполярной, а полицентрической, и Россия являлась одним из ее центров.

С приходом к власти Анны Иоанновны (1730–1740) ситуация начала меняться. Стабильность на троне, назначение императрицей руководителем внешней политики страны талантливого дипломата Андрея Остермана позволили России укрепить свои позиции. Основной задачей русской дипломатии стало обеспечение безопасности границ государства. В царствование Анны Иоанновны и короткое царствование сменившего ее Иоанна Антоновича (1740–1741) Россия вела три войны на трех главных исторических направлениях своей внешней политики – на западе (Польша), юге (Османская империя) и севере (Швеция).

Война за польское наследство (1733–1735 гг.) была вызвана намерением России сохранить слабость своего западного соседа и свой контроль над ним. Со смертью польского короля Августа II в Речи Посполитой установилось бескоролевье и разыгралась борьба претендентов за трон, в которую не преминули вмешаться и европейские государства. Франция поддержала Станислава Лещинского, бывшего соратника шведского короля Карла XII в войне с Россией, тогда как Россия в союзе с Австрией – сына Августа II, саксонского курфюрста Фридриха-Августа. Победа осталась за российским кандидатом, взошедшим на польский престол под именем Августа III. Так Россия сохранила спокойствие на своей западной границе.

С утверждением в Польше влияния России осложнились ее отношения с Османской империей, которую Франция провоцировала к войне. Эту войну 1736–1739 гг. против Турции Россия вела в союзе с Австрией и одержала ряд крупных побед, в то время как австрийцы потерпели поражение на Дунае. Добиться выхода к морю Россия не смогла, тем не менее она расширила свои границы на юге. Кроме того, война показала Стамбулу силу русской армии. Этот фактор повлиял на стремление Османской империи сохранять мирные отношения с Россией последующие три десятилетия. В Европе также убедились, что мощь русской армии не ослабла.

Быстрое заключение мира с Турцией было обусловлено и стремительно ухудшавшимися отношениями России и Швеции, лелеявшей идею реванша и возвращения территорий, утраченных в ходе Северной войны. Но решать проблемы России на северной границе императрице Анне Иоанновне не довелось – она умерла в октябре 1740 г., оставив наследником малолетнего Иоанна VI Антоновича, сына своей племянницы Анны Леопольдовны, которая в итоге утвердилась в качестве регента при сыне.

В это время в Европе разразилась война за австрийское наследство (1740–1748 гг.). После смерти в Вене императора Священной Римской империи германской нации Карла VI, не имевшего сыновей-наследников, его завещание, по которому наследницей его владений становилась дочь императора Мария-Терезия, оспорили монархи Баварии, Пруссии, Саксонии. Курфюрст Баварии Карл-Альбрехт, женатый на дочери австрийского императора Иосифа I, предъявил свои претензии на трон императора. Противников Вены поддержал исторический враг Австрии – Франция. Она предоставила субсидии и Швеции, подталкивая ее к войне с союзницей Австрии – Россией, возможное участие которой в европейской войне желательно было исключить. Летом 1741 г. Швеция объявила России войну, но шведская армия была лишь бледной тенью войска Карла XII и стала терпеть поражение за поражением.

25 ноября 1741 г. в результате государственного переворота, поддержанного французским и шведским дипломатами, на трон взошла цесаревна Елизавета. У новой императрицы еще не было собственной внешнеполитической программы, но она помнила, что является дочерью Петра Великого. Заявляя о приверженности идеям своего «вечнодостойной памяти родителя», Елизавета Петровна продолжила активное участие в делах Европы. Хотя влияние французского и шведского дипломатов возобладало при дворе, новая императрица категорически отказалась уступать шведам часть территорий, завоеванных Петром I. Россия успешно продолжила войну со Швецией, в 1743 г. шведы запросили мира. Они и получили его на достаточно выгодных условиях, потеряв лишь небольшую территорию в Финляндии.

Обеспеченный мир на границах позволил России поставить масштабную задачу стать одной из ведущих держав Европы. Ее осуществлению способствовала международная обстановка. Ввиду равенства сил двух коалиций европейских держав, участвующих в войне за австрийское наследство, каждая из них искала новых союзников. Началась борьба за то, чтобы перетянуть Россию на свою сторону.

Россия с 1726 г. была союзницей Австрии, но буквально накануне войны за австрийское наследство подписала союз и с Пруссией, которая практически сразу начала борьбу с Австрией. Явная ошибка канцлера графа А. И. Остермана поставила Россию в сложное положение. В апреле 1741 г. Россия подписала союз с Англией, поддерживавшей в этой войне Австрию. Франция, декларировавшая дружественные отношения к новой российской императрице, выступала в союзе с прусским королем Фридрихом II.

Таким образом, Россия могла выбирать, на чью сторону встать. По характеру императрица Елизавета Петровна мало подходила к роли упорного политического труженика, отличаясь любовью к увеселениям, она уделяла внимание только основным международным событиям. И при дворе нашелся человек, который с удовольствием снял с императрицы бремя ежедневной упорной работы с корреспонденцией, поступавшей со всех сторон Европы: донесениями русских дипломатов, сообщениями различных агентов, докладами шпионов, следивших за иностранными дипломатами в самой России.

Этим человеком был граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, «Нестор русских дипломатов», по выражению С. М. Соловьева[480]. В юности отправленный Петром I в числе других молодых дворян на учебу за границу, Бестужев-Рюмин к началу правления Елизаветы Петровны стал уже искушенным дипломатом, имевшим опыт работы представителем при европейских дворах и свое видение российской внешней политики и ее задач.

Получив после переворота пост вице-канцлера, на который его рекомендовали сторонники профранцузской группировки при новой императрице, которым нужно было сменить немцев на ведущих государственных постах, Бестужев-Рюмин достаточно быстро показал, что не будет марионеткой в чужих руках.

В 1742–1744 гг. Бестужев-Рюмин вел упорную борьбу с профранцузской группировкой и сумел в результате успешных интриг победить ее – французский посол маркиз де Ла Шетарди был выслан, лейб-медик императрицы француз граф И. Г. Лесток сослан в ссылку. Теперь Бестужев-Рюмин, заняв должность канцлера, стал руководителем внешней политики страны. Елизавета Петровна оставила за собой лишь утверждение или неутверждение предложений и рекомендаций канцлера, сложившихся в политическую систему, которой он следовал от начала и до конца своей карьеры руководителя внешней политики страны. Сам Бестужев-Рюмин назвал ее «системой Петра Великого», подчеркивая тем самым верность традициям и преемственность идей. Сам термин «система» (иногда на французский манер в мужском роде – «систем») в то время применялся только к внешнеполитическим программам.

Суть своей концепции внешней политики страны Бестужев-Рюмин изложил в письме своему помощнику вице-канцлеру графу М. И. Воронцову[481]. У Петра I всегда были постоянные союзники, опираясь на помощь которых он поддерживал благоприятное для России положение дел в Европе и спокойствие на границах. Одним из союзников России являлись морские державы – Англия и Голландия, с которыми велась выгодная торговля, которые обеспечивали русскую армию субсидиями, а также помогали контролировать ситуацию в Балтийском регионе. С ними у России не может быть территориальных споров.

Другим союзником, даже более важным, чем первые, была Австрия. Она была необходима для борьбы с общим противником – Османской империей, а также для обеспечения контроля над протяженной границей с Польшей, где царила нестабильность. Бестужев-Рюмин помнил, что во многом при поддержке Вены в 1735 г. Петербургу удалось утвердить на польском престоле русского кандидата – курфюрста Саксонии. Он стал третьим союзником России, как король Речи Посполитой, поскольку Саксония как таковая была лишь слабым и небогатым германским курфюршеством.

Бестужев-Рюмин много внимания уделял «потаенному неприятелю» – Пруссии. В 1743 г. с прусским королем Фридрихом II был подписан договор об оборонительном союзе, однако полагаться на него было трудно. Во время войны за австрийское наследство этот монарх постоянно нарушал все договоры: то заключал союз с Францией против Австрии, то выходил из него и подписывал мир с Веной, затем опять начинал войну против нее в союзе с французами. Стало ясно, что у России появился агрессивный и вероломный сосед, с которым нельзя договориться. В ходе этой войны Пруссия захватила принадлежавшую Австрии многонаселенную Силезию, разделявшую Саксонию и Польшу. Более того, в 1744 г. Фридрих II вторгся в Саксонию и изгнал оттуда в Польшу ставленника России саксонского курфюрста и польского короля Августа III.

Теперь Польша могла стать ареной действий прусского короля, а это, учитывая огромную протяженность лишенной естественных преград русско-польской границы, заставило бы Россию надолго отвлечься от других внешнеполитических дел. Кроме того, сестра прусского короля была женой наследника шведского престола, а он, опираясь на поддержку шурина, мог вновь поднять вопрос о пересмотре итогов Северной войны, что Стокгольм уже пытался сделать в 1741–1743 гг. Бестужев-Рюмин ясно понимал, что нужно любыми средствами «сократить силы» Фридриха II.

Другим противником Петербурга в построениях Бестужева-Рюмина являлась и Франция – исторический враг Австрии и союзник всех соперников России – Турции, Швеции и антирусских политиков в Польше.

Историк Е. В. Анисимов называет «систему Петра Великого» «мистификацией Бестужева-Рюмина»[482], в том смысле, что она не могла во всем походить на политику Петра в Европе, которому не всегда удавалось выстроить ровные отношения с Англией, Австрией и Саксонией-Польшей. Это название было ориентировано на Елизавету Петровну, для которой ссылки на дела и планы отца оказывали магическое воздействие.

И все же в целом Бестужев-Рюмин действительно продолжал курс Петра Великого, преследуя цель обеспечить безопасность границ России и превратить ее в новую великую европейскую державу. Чего ждал от осуществления своей «системы» А. П. Бестужев-Рюмин, высказано им в том же письме к М. И. Воронцову 11 августа 1744 г.: «Такими максимами державствование и власть ее (Елизаветы Петровны. – М. А.) как в самой империи, так и в чужих краях, вящее и вящее процветет, и ее императорское величество всей Европе в нынешних толь способных тому конъюнктурах, которые якобы нарочно таковы были, чтоб она ими пользовалась, законы предпишет. Сие ее империю в такой кредит приведет, что никто впредь не осмелится оную задрать; сверх того же мы сим других держав дружбу себе приобретем…»[483].

Прежде императрица не прислушивалась к словам Бестужева-Рюмина. В начале 1743 г. Фридриху II был вручен орден Св. Андрея Первозванного, пожалованный Елизаветой Петровной, которая в марте того же года получила в ответ от прусского короля орден Черного орла, а через несколько дней в Петербурге был продлен на 18 лет русско-прусский договор об оборонительном союзе.

Еще борясь с маркизом де Ла Шетарди и Лестоком, Бестужев-Рюмин убеждал Елизавету Петровну, что интересы России требуют поддержки англо-голландско-австрийского союза и говорил об опасности Пруссии. Об этом канцлер напоминал и Воронцову и императрице в том же письме от 11 августа 1744 г.[484]

В начале лета 1744 г. Фридрих II сам доказал русскому двору, что опасения Бестужева-Рюмина были не напрасны, вторгнувшись в Саксонию и изгнав оттуда Августа III. Теперь Пруссия оказалась способной оказывать преобладающее влияние на Польшу, чего Россия допустить не могла. Кроме того, незадолго до прусского вторжения, 4 февраля 1744 г., Август III как курфюрст Саксонии заключил с Елизаветой Петровной договор об оборонительном союзе.

В конце августа – начале сентября 1744 г. саксонцы дважды обращались к Петербургу за помощью, но получали отказ императрицы – Россия опасалась новых осложнений со Швецией и стягивала войска к балтийскому побережью. Лишь в октябре 1745 г., после заключения русско-шведского союза летом 1745 г., Елизавета Петровна приняла решение оказать военную помощь Саксонии. Положение саксонцев к тому времени было отчаянным – потерпев несколько поражений, они отступали вместе с союзниками австрийцами, оставляя курфюршество в руках пруссаков. 18 декабря Фридрих II входит в столицу Саксонии – Дрезден, и Елизавета, опасаясь за судьбу Польши, отправила на запад 12-тысячный русский корпус.

К этому времени в ходе войны за австрийское наследство произошли серьезные перемены. Карл-Альбрехт Баварский, избранный в 1742 г. императором Священной Римской империи под именем Карла VII, скончался. Бавария утратила шанс стать великой державой, а противники Марии-Терезии – легитимного конкурента ее притязаниям на наследство Габсбургов.

Узнав о движении русских войск, Фридрих II спешно заключил мир с Саксонией и Австрией, который был подписан 25 декабря 1745 г. Фридрих II возвращал Саксонию ее курфюрсту, признавал императором Священной Римской империи германской нации мужа австрийской эрцгерцогини Марии-Терезии, Франца-Стефана Лотарингского. Взамен Австрия уступала Пруссии всю Силезию. Мир в восточной части Европы был установлен. Его условия удовлетворяли Россию, поскольку сохраняли статус-кво в саксонско-польских отношениях.

Обеспечив желаемое положение дел на границах, Россия стала выстраивать политическую линию по отношению к продолжавшейся войне на западе Европы – в Нидерландах и Северной Италии. Теперь уже торжество системы Бестужева-Рюмина было полным, хотя ему пришлось преодолевать сопротивление вице-канцлера Воронцова и других влиятельных членов Коллегии иностранных дел, не разделявших положительное отношение канцлера к Англии и отрицательное – к Франции.

В мае 1746 г. был возобновлен договор о русско-австрийском оборонительном союзе, а год спустя, в июне 1747 г., после длительных переговоров, Россия заключила субсидную конвенцию с Англией, по условиям которой Петербург соглашался при первой необходимости отправить на помощь англичанам специально сформированный на границе корпус в 30 тыс. пехотинцев, а также от 40 до 50 галер на Балтике. В обмен Лондон должен был единовременно выплатить 100 тыс. фунтов стерлингов сразу после размена ратификациями[485].

Британский посланник в Стамбуле Дж. Портер поздравлял своего петербургского коллегу графа Гиндфорда, подписавшего эту конвенцию: «Этот шаг спасает все и принуждает неприятеля к уступчивости. Вашему превосходительству будет принадлежать бессмертная честь за обращение весов войны или мира в нашу пользу»[486]. Французский посланник в Петербурге покинул русскую столицу. Англичане торжествовали – они выиграли борьбу за Россию.

Версаль пошел на заключение мира со своими противниками, не дожидаясь подхода русского корпуса к театру боевых действий на Рейне. Мир был подписан в Ахене 18 октября 1748 г. Елизавета Петровна назначила своим представителем на этот конгресс посла в Голландии графа А. Г. Головкина. Однако допустить его за стол переговоров европейские державы отказались. Против выступила Франция, заявив, что Россия являлась лишь наемной державой, и место за столом вместе с участниками войны ей занимать нельзя. Англичане промолчали, а представления австрийцев в поддержку российских требований были проигнорированы, и мир, которому Россия так способствовала, был заключен без ее участия.

Одна из главных целей участия России в войне и одновременно цель «системы» Бестужева-Рюмина не была выполнена. Причиной этого во многом была политика самого канцлера, направленная на заключение субсидных конвенций с Англией, финансировавшей, таким образом, русское участие в европейской войне. Это, давая прибыль российской казне, состояние которой было не блестящим, ставило Россию в неравное положение с европейскими державами.

«Антибестужевская» оппозиция, всегда существовавшая при дворе Елизаветы Петровны, невзирая на смену своих лидеров (вместо Ла Шетарди и Лестока – Воронцов и И. Шувалов), критиковала политику канцлера по многим пунктам, но не выступала против субсидных конвенций как таковых. Вице-канцлер граф М. И. Воронцов, члены Иностранной коллегии И. Ю. Юрьев и И. П. Веселовский выдвинули против субсидной конвенции с Англией лишь частные возражения, легко опровергнутые канцлером[487].

Российские верхи тогда еще не могли проводить полностью самостоятельную политику как из-за нехватки денежных средств, так и из-за непонимания вреда, который наносила репутации России ее зависимость от иностранных денег. Тем не менее участие России на завершающем этапе войны за австрийское наследство привело не только к быстрому завершению военных действий, но и к осознанию европейскими державами того факта, что теперь решение общеевропейских дел невозможно без участия России.

Одним из первых это понял прусский король Фридрих II. Еще в 1737 г. он писал: «Русский тотчас становится солдатом, как только его вооружают. Его с уверенностью можно вести на всякое дело, ибо его повиновение слепо и вне всякого сравнения. Он довольствуется плохою пищею. Он кажется нарочито рожден для громадных военных предприятий»[488]. Последующие победы России над Турцией и Швецией должны были только укрепить его в этом мнении. Как только Россия решила отправить корпус в Европу на помощь противникам Пруссии, Фридрих II сразу же окончательно вышел из войны и, по источникам французской исследовательницы Ф.-Д. Лиштенан, отчаянно боялся вторжения русских в его владения[489].

В 1752 г. Фридрих II напишет «Первое политическое завещание», которое впервые будет опубликовано только в 1920 г. Прусский король считал, что у России и Пруссии нет глубинных причин для вражды, Россия для него – «враг случайный». Причиной этого является исключительно подкупленный Австрией и Англией Бестужев-Рюмин, который с трудом находит поводы для ссоры обоих дворов. Фридрих в целом верно оценил основные направления политики русского двора – сохранение влияния в Польше, поддержание хороших отношений с Австрией, чтобы противодействовать Турции и сохранение влияния в делах Севера, т. е. на Балтике[490]. Но несмотря на утверждение, что Россия – «случайный враг», Фридрих считал, что в ней всегда будет таиться угроза. Он призывал своих наследников присоединить польские города Торунь, Эльбинг, Мариенвердер и в целом северное течение Вислы, полагая, что это сведет на нет всевозможные акции России против его страны. При этом прусский король советовал максимально избегать войны с Россией[491]. Признавая химеричность такого проекта, Фридрих II рассуждал о возможной войне Пруссии и Швеции против России за Ливонию, после которой Пруссия могла бы получить как награду от шведов Шведскую Померанию или, возможно, саму Ливонию[492].

Для противодействия России Фридрих II нуждался в сильной Швеции (в которой ее король восстановил бы прежнюю абсолютную власть времен Карла XII) и будет нуждаться до тех пор, пока Россия будет столь же сильна, как в 1752 г. Кроме того, в интересах Пруссии было и сохранение анархии в Польше, чтобы не допустить переход польского трона к Лотарингской династии, правившей в Австрии. В интересах Фридриха была гражданская война в России между сторонниками елизаветинской линии и свергнутого Ивана VI Антоновича, результатом которой мог бы стать раздел страны между этими двумя династиями[493]. В случае войны Пруссией с Австрией и Саксонией Фридриху, чтобы отвлечь Россию, нужна была война России с Турцией[494].

Фридрих II в этот период целеустремленно налаживал тайные контакты со Стамбулом, с почетом принимал представителей крымского хана, пытался усилить Швецию, заигрывал с польскими лютеранами и Курляндией – и все это для того, чтобы создать затруднения для России. Но осуществить замысел прусскому королю оказалось не по силам. К тому же Фридрих II явно недооценил Бестужева-Рюмина. Прусский король считал его «человеком невысоких способностей, мало сведущим в делах, гордым по невежеству»[495]. Однако канцлер, имея многочисленных информаторов по всей Европе, был хорошо осведомлен обо всех антироссийских действиях Фридриха II и сумел их предотвратить. Тайные действия прусского короля, стремившегося отвлечь Россию другими проблемами, привели к противоположному результату.

Российская дипломатия сталкивалась с прусскими интригами на всех основных направлениях внешней политики, из многих источников до Петербурга доходили сведения об антироссийских замыслах и действиях Фридриха II. Елизавета Петровна не раз убеждалась, что предвидение канцлера Бестужева-Рюмина оказывалось верным, а его противники при дворе были вынуждены признать оправданность его подозрений в отношении Пруссии.

Опасения роста могущества Пруссии в Восточной Европе привели на завершающем этапе войны за австрийское наследство к тому, что Россия вошла в европейскую систему как участник австро-английского союза, а в последующем противоборство с Пруссией стало лейтмотивом действий елизаветинской дипломатии в Европе.

Ахенский мир 1748 г. не удовлетворил ни одну из подписавших его сторон, так как противоречия между державами не были преодолены. При этом система международных отношений в Европе претерпела серьезные изменения – в нее в статусе «держав первого ранга» (термин, которым обозначались тогда великие державы) ворвались два государства – Россия и Пруссия. Появление новых сильных игроков дестабилизировало привычный порядок и неминуемо должно было привести к корректировке сложившихся блоков и союзов. Утрехтская система международных отношений вступила в полосу кризиса, а центр политической жизни Европы стал перемещаться в Восточную Европу. Именно здесь с тех пор постоянно пересматривались границы, и здесь проходили основные военные действия.

Выступление России на стороне противников Франции вызвало резкую и, вероятнее всего, эмоциональную реакцию Версаля. В начале 1748 г. французский посланник граф Дальон (д’Альон) покинул Петербург, не спросив отпускной аудиенции у императрицы. В июне этого же года уехал и еще остававшийся на посту секретарь французского посольства А. де Сен-Совер. Безуспешно прождав от версальского двора назначения преемников отбывших дипломатов, в октябре 1749 г. Елизавета Петровна отозвала из Парижа своего посланника Г. Гросса, и отношения между Россией и Францией были разорваны.

Гросс стал представлять российские интересы в Пруссии, но в 1750 г. Петербург прервал дипломатические отношения и с другим участником франко-прусского блока – Берлином. Однако в этом случае отзыв российского посланника не был ответной мерой. В Петербурге решились на этот шаг после долгих размышлений и анализа политики Фридриха II[496].

Связи России с союзниками, напротив, все более крепли. Несмотря на известную отстраненность Лондона от континентальных дел, русско-английские отношения, основанные на торговых интересах, были стабильнее, чем контакты Британии с любой другой европейской державой. Странам нечего было делить, у них не было точек противоборства интересов: богатая Англия по-прежнему рассчитывала на русские войска в Европе, а Россия – на английские субсидии.

Главным союзником России продолжала оставаться Австрия. Причинами их тесного союза со времени войны за австрийское наследство были общий опасный и сильный противник на юге – Османская империя и необходимость контролировать Польшу. В 40-х гг. Вену и Петербург сблизила еще одна забота – стремление ослабить чрезмерно усилившуюся Пруссию, которая пыталась вытеснить Россию и Австрию как геополитических игроков в Восточной Европе и по возможности присоединить части их территорий к своей. Единственной серьезной проблемой двусторонних отношений являлась проблема свободы исповедания православия в австрийских владениях.

Австрийская государыня Мария-Терезия была ревностной католичкой, стремившейся вернуть в лоно римской курии «схизматиков»-православных, которыми были сербы, а также валахи (румыны). Елизавета Петровна столь же старательно, как и Мария-Терезия, отстаивала интересы единоверцев, на этот раз православных, не только в Российской империи, но и за ее пределами. И все же эта проблема не стала причиной охлаждения между Россией и Австрией, будучи менее значимой в контексте общих интересов обеих держав.

Российская и австрийская дипломатия действовали сообща и в отношении стран «Восточного барьера», самой опасной из которых была Османская империя. Общая задача Вены и Петербурга, поддерживаемых Лондоном, заключалась в стремлении удержать турок от агрессивных действий против северных соседей и препятствовать интригам французов, традиционно имевшим в Стамбуле преобладающее влияние. Фридрих II упорно пытался добиться разрешения Порты прислать своего дипломатического представителя в Турцию, но турки, занятые внутренними проблемами, предпочитали не обострять отношений с Веной и Петербургом и отклоняли все подобные предложения прусского короля.

Стамбул в 40 – первой половине 50-х гг. XVIII в. вообще стремился быть для России хорошим соседом, удерживая и крымских ханов от каких бы то ни было недружественных действий по отношению к ней. Тем не менее Петербург уделял своему южному соседу постоянное внимание – в Османской империи из-за нестабильности в любой момент по самым разным причинам (голод, пожары, землетрясения и т. д.) могли быть свергнуты миролюбивые власти. В России опасались, что в условиях бунта населения и армии султан будет вынужден назначить на высшие посты сторонников агрессивной внешней политики, которые захотят решить внутренние проблемы страны под флагом войны с «неверными».

В 40-е гг. XVIII в. во многом после впечатляющих успехов русской армии в войне с Турцией 1736–1739 гг. возобновляются прерванные после смерти Петра I политические контакты черногорцев и других православных народов Османской империи с Россией. С 1742 г. черногорские митрополиты, помимо просьб о денежной помощи, обращались к Елизавете Петровне с представлениями о дипломатической защите своего народа перед Портой и венецианскими властями. В 50-е гг. митрополит черногорский Василий Петрович поставил перед Петербургом вопрос о принятии его страны в русское подданство. Несмотря на то что Петербург в итоге предпочел дистанцироваться от таких планов, считая их опасной авантюрой, Черногория с тех пор прочно стала зоной российского влияния на Балканах, факт, с которым вынуждены были считаться как Османская империя, так и Австрия с Венецией.

В это же время часть православных в Турции верила в то, что Османская империя рухнет либо после первого же столкновения с Россией (так считал переводчик российской миссии в Стамбуле Николай Буйдий, по происхождению грек из Арты), либо в силу внутренних причин (мнение драгомана, т. е. переводчика Порты, грека-фанариота). В Петербурге также существовала влиятельная группировка сановников, возглавлявшаяся М. И. Воронцовым, которая ратовала за более активную политику на юге. Они призывали не обращать внимания на турецкие протесты против строительства крепостей на южной границе России. Вопреки этой точке зрения канцлер А. П. Бестужев-Рюмин считал такие действия опасными для страны, и в итоге ему удалось убедить императрицу в своей правоте. На ее позицию повлияли и события в Европе, где готовились к предстоящей в скором времени новой войне держав[497]. Сохранение покоя на южной границе было тогда важнее укрепления России в Северном Причерноморье.

На севере Европы, в Швеции, традиционно находившейся под влиянием Франции, Россия была заинтересована в сохранении статус-кво и существовавшей там политической системы. После гибели короля Карла XII абсолютистский режим в стране был трансформирован в парламентский. Король лишился реальной власти, которая перешла к риксдагу, состоявшему из четырех сословных палат, созывавшемуся обычно раз в три года. В сфере внешней политики именно риксдаг решал теперь вопросы войны и мира. В период между заседаниями страной управлял Государственный совет (риксрод, именовавшийся в русских источниках «сенат»), состоявший из важнейших сановников. В политических верхах Швеции были сильны идеи восстановления королевского абсолютизма с тем, чтобы вновь попытаться вернуть утраченные в ходе Северной войны территории.

Пока Швецией управлял сословный риксдаг, она не представляла опасности для Петербурга, поскольку решение о войне принималось большинством голосов депутатов, а их можно было подкупить, или через партию сторонников мира с Россией убедить в ненужности войны. И даже если бы такой замысел не удался (как в 1741 г.), о подготовке Швеции к войне заранее узнали бы в Петербурге, что позволяло заблаговременно предпринять необходимые оборонительные меры.

В конце 40-х гг. политическая обстановка на севере Европы обострилась. Шведский король Фредрик I Гессенский тяжело болел, и смерть его ожидалась со дня на день. Он не имел детей, и его наследником в 1743 г. был выбран Адольф-Фридрих Гольштейн-Готторпский, женившийся на сестре прусского короля Фридриха II Луизе-Ульрике. На Адольфа-Фридриха шведские монархисты, как и его шурин Фридрих II, возлагали большие надежды.

Главной задачей русской дипломатии на рубеже 40–50-х гг. XVIII в. стало сохранение прежнего образа правления при новом короле Швеции, который мог изменить его после восшествия на престол. Российский канцлер А. П. Бестужев-Рюмин начал рискованную игру, угрожая Швеции вторжением в Финляндию в случае смены образа правления, а тон русских демаршей становился все более жестким. Петербург уже заявлял, что после смерти короля Фредрика I сразу же введет в Финляндию войска и выведет их только в случае сохранения прежнего парламентского образа правления. Шведы протестовали, утверждая, что не планируют менять образ правления, а другие государства не имеют права вмешиваться в их внутренние дела.

В русско-шведский конфликт оказались втянуты все европейские державы. Франция, своеобразный патрон Швеции, открыто поддерживая заявления о недопустимости вмешательства во внутренние дела, тайно посоветовала Стокгольму не менять образ правления, о чем узнали в Петербурге. В Версале рассудили, что Франция и так контролирует Швецию через сенаторов и правящую партию своих сторонников, а усиление власти короля приведет к потере этого влияния. Попытки французов и шведов толкнуть Турцию на антироссийские выступления или хотя бы дипломатические заявления, успехом не увенчались – Порта всячески уклонялась от подобных действий, благодушно отвечая на подстрекательства, что войны между Россией и Швецией не будет, раз Петербург готовится воевать только в случае изменения образа правления в Швеции, а Стокгольм отрицает подобные намерения.

Основное внимание русских дипломатов было сосредоточено на позиции Пруссии. Фридрих II втайне поддерживал шведских монархистов, с полным основанием надеясь в случае их успеха, действуя через сестру, подчинить своему влиянию шведского короля. Этим прусский король вызвал против себя новое раздражение Петербурга. Поняв, что никто больше не собирается воевать, и его выступлением против России может воспользоваться Австрия, нанеся ему удар в спину, Фридрих II сменил тон. Он заявил о поддержке парламентского правления, чем, по сообщению русского посланника в Стокгольме, разгневал шведов[498], вероятно, посчитавших, что прусский король их предал.

Союзницы России – Англия и Австрия – категорически не желали воевать за русские интересы после только что завершившейся разорительной войны за австрийское наследство. Дания, исторический противник Швеции, также предпочла дистанцироваться от России и пойти со шведами на переговоры, добиваясь от них уступок на границах принадлежавшей датчанам Норвегии. Бестужев-Рюмин писал в личном письме посланнику в Стокгольме Н. И. Панину, что Петербург не намерен начинать войну первым, тем более не имея договоренностей с союзниками. Канцлер надеялся, что пока Россия угрожает Швеции войной, Стокгольм расходует на оборонительные цели большие средства, и это заставит шведских подданных отвергнуть все планы восстановления абсолютизма[499].

25 марта 1751 г. русско-шведский кризис подошел к кульминации – король Швеции Фредрик I скончался. Русские войска на шведской границе были приведены в боеготовность, а военный флот вышел в море. На шведский престол взошел Адольф I Фредрик, который при коронации обнародовал «акт обнадеживания» – обещание не менять образ правления. Бестужев-Рюмин писал Панину: «Не ошибка будет думать, что стоящие здешние в Финляндии на границах войска и выводимой флот были лутчими сочинителями королевского клятвенного обещания»[500]. Ситуация на Балтике нормализовалась и в Европе сохранилось прежнее шаткое равновесие двух блоков.

После завершения русско-шведского кризиса обострились отношения Великобритании и Пруссии. Причиной этого послужили, с одной стороны, нежелание Фридриха II поддержать предложение английского короля и ганноверского курфюрста Георга II о выборе наследником императора Священной Римской империи (т. е. римским королем) австрийского эрцгерцога Иосифа, сына императора Франца I и Марии-Терезии, а с другой – отказ прусского короля признавать силезские долги Англии. Дело в том, что англичане разместили заем в австрийской Силезии, а после ее захвата Пруссией Фридрих II отказался признавать эти обязательства, но собирал проценты по займу в собственную казну. Кроме того, пруссакам не удалось настоять на выполнении требований возместить убытки, понесенные ими от английских каперов в годы войны за австрийское наследство. Со своей стороны англичане были возмущены тем, что Фридрих II основал собственную Ост-Индскую компанию[501].

Также отношения ухудшали территориальные споры Фридриха II и Георга II во Фрисландии. В своем «Первом политическом завещании» 1752 г. Фридрих II писал, что после того как угаснет род герцогов мекленбургских, курфюрст Ганновера, которым был английский король Георг II, может выдвинуть претензии на Мекленбург и отделить его от Пруссии[502]. Как видим, поводов для англо-прусской войны было более чем достаточно. Поэтому в апреле 1753 г. Лондон через посланника в России запросил Елизавету Петровну, окажет ли Россия военную помощь Британии, как и прежде, если пруссаки нападут на Ганновер[503].

Естественно, англичане просили о военной помощи не безвозмездно. Как и в конце войны за австрийское наследство, вновь вставал вопрос о крупной английской субсидии. Английские деньги были одной из важнейших опор «системы» Бестужева-Рюмина. 7 мая 1753 г. он зачитал свое «Слабейшее мнение» по этому вопросу Елизавете Петровне. Он полагал, что оказать военную помощь Георгу II в случае его войны с Пруссией необходимо ради спокойствия страны: «Можно смело ручаться, что ежели какая-либо на свете Российской империи опасность настоит, то только и единственно от усиления злобою дышащего к ней короля прусского». Война России с Фридрихом II не только приведет к тому, что «сотрутся тем рога королю прусскому»[504], – полагал канцлер, но и заставит шведов и турок не надеяться больше на его помощь в антирусских действиях.

В случае войны, рассуждал Бестужев-Рюмин, России и Англии будет противостоять лишь Пруссия, поскольку Франция не сможет помочь союзнику против русских, она способна лишь удержать Австрию. Елизавета согласилась с доводами канцлера и поручила составить проект англо-русской конвенции, в ответ на который англичане предложили свой контрпроект. Дальнейшие переговоры привели к появлению той самой англо-русской субсидной конвенции 1755 г., которую Н. Н. Яковлев обоснованно назвал «главной предпосылкой перемены внешнеполитических союзов»[505].

Русский проект был предельно конкретен, полностью соответствуя международной обстановке весны 1753 г. В нем предлагался подробный план русских действий при нападении Фридриха II на Ганновер и возможной помощи при этом Франции. Англичане не стали вносить в него поправок, а просто предложили свой контрпроект, составленный в обычных дипломатических выражениях, соответствовавших международной практике. Естественно, он не содержал упоминаний о Фридрихе II и Франции.

Вероятнее всего, Елизавету Петровну и ее окружение сразу насторожило это обстоятельство. Канцлер Бестужев-Рюмин стал настойчиво доводить до сведения императрицы свое «слабейшее мнение», «предлагая» либо продолжить англо-русские переговоры, либо усилить опасного России прусского короля отказом от них. Бестужев-Рюмин переделал русский проект конвенции и составил свои замечания для Елизаветы Петровны. По предложению англичан канцлер удалил все частности (упоминания о Пруссии и Франции), поскольку конвенцию должен утверждать британский парламент, следовательно, ее придется обнародовать. В этом случае Фридрих II узнает, что она направлена против него, и сразу предпримет агрессивные действия[506]. Так антипрусская направленность конвенции официально исчезла.

В первом русском проекте содержался артикул (статья) о запрете сепаратных переговоров с противником. Не найдя его в английском проекте, Бестужев-Рюмин вновь внес этот пункт, заметив императрице, что у англичан он, «конечно, только ошибкою выпущен»[507]. Но английские дипломаты при составлении текста международного договора не могли быть столь «забывчивы». Лондон снова намеренно отводил России роль «наемной державы», предоставляющей свои войска ради отстаивания чужих интересов. В подобной ситуации Петербург уже побывал в 1748 г., когда Франция, сославшись на это обстоятельство, воспротивилась присутствию русских представителей на переговорах в Ахене.

Бестужев-Рюмин не желал повторения ахенской неудачи, но эта его попытка изменить в пользу России условия субсидных договоров осталась неотмеченной исследователями. Лишь американский историк Херберт Каплан, не рассматривая предысторию борьбы российской стороны и лично Бестужева за этот пункт соглашения, совершенно верно обратил внимание на факт его появления в договоре. X. Каплан считал включение этого артикула попустительством английского посла в Петербурге сэра Ч. Хэнбери Уильямса, позволившего Елизавете Петровне выдвигать подобные требования[508], хотя вопрос о запрете сепаратных переговоров русская и английская стороны обсуждали задолго до назначения Уильямса в Петербург.

В следующем, 1755 г., англичане рассмотрели новый русский проект, в котором вопрос о запрете сепаратных переговоров был выделен в отдельный артикул (вероятно, чтобы англичане не решили его снова «забыть»). 7 сентября 1755 г. английский ответ изучили в Петербурге. В английском проекте Второго секретного и сепаратного артикула было сказано, что поскольку Елизавета Петровна обещала военную помощь и, следовательно, «в случающейся войне великое уже будет иметь участие», то договаривающиеся стороны обязуются «откровенно друг другу все то сообщать, что до какой-либо с общим неприятелем негоциации касаться может»[509]. Внешне англичане пошли на уступки, обязуясь информировать русских о переговорах с общим противником, но суть документа осталась неизменной – Англия могла начинать сепаратные переговоры в любой момент, не считаясь с желанием России. Лондон отказывался считать Петербург равным партнером. В таком виде конвенция была заключена 19 (30) сентября 1755 г.[510] – русская сторона либо не обратила на это внимания, посчитав достаточным, либо торопилась с заключением соглашения.

Однако неожиданно для англичан с ратификацией субсидной конвенции русской стороной возникли проблемы: иностранным дипломатам вновь спутали карты придворные интриги. Противодействие, как и в конце войны за австрийское наследство, оказала антибестужевская группировка Воронцова – Шувалова. Ее лидеры выразили опасение, что англичане потребуют переброски русского корпуса в Нидерланды для боев с французами. Елизавета Петровна, прислушиваясь к противникам Бестужева-Рюмина, стала тянуть с ратификацией конвенции.

Вице-канцлер Воронцов, понимая недовольство английского посла Уильямса задержкой, завел с ним частный разговор. Затронув вопрос о ратификации, он высказал мнение, что, «может быть, ее величество какое-нибудь правильное сумнение в сем деле иметь изволит, и затем трактат не ратификуется, что я токмо думаю, может быть, не то ли причиною, что ее величество неохотно свои войска так далеко, как в Германию или в Нидерланды послать изволит, но оные токмо в случае замешания в войну короля прусского». Уильямс обещал сразу же после ратификации послать запрос в Лондон по этому поводу, но сам согласился, что цель конвенции – «короля прусского воздержать»[511]. Воронцов сразу же запросил письменного заверения с английской стороны, а Уильямс поставил условием этого ратификацию конвенции со стороны России.

Канцлер Бестужев-Рюмин, в отличие от Уильямса вполне понимая причины задержки, продолжал настойчиво уверять императрицу, что русский корпус будет действовать только против Пруссии и только на ее территории, а не ради английских интересов там, где захочет Лондон. В конце концов, Елизавета Петровна приняла компромиссное решение. 1 февраля 1756 г. конвенция была ратифицирована, но вместе с ратификационными грамотами посол Уильямс получил декларацию с заявлением, что конвенция имеет силу только для действий против прусского короля[512].

Но ситуация в международных отношениях уже была взорвана: 16 (27) января 1756 г. в Лондоне был подписан Уайтхоллский (Вестминстерский) договор о союзе между членами противостоящих коалиций – Великобританией и Пруссией. Началась «дипломатическая революция», или «Renversement des alliances», т. е. «ниспровержение союзов», когда два прежних европейских военно-политических союза были переформированы.

Основной причиной заключения союза двух государств, которые еще три года назад стояли на грани войны, стало окончательное изменение их интересов. Англия все больше сосредотачивалась на борьбе в колониях с Францией и теряла интерес к европейским делам. Однако в Европе она имела свою ахиллесову пяту – упоминавшийся выше вопрос о Ганновере. Любая война с Францией могла привести к тому, что французы, не имея сильного флота, но имея сильную армию, напав на Ганновер и легко его захватив, при завершении войны попытались бы использовать его освобождение как козырь в переговорах с англичанами. Поэтому главной задачей английской дипломатии стало обеспечить защиту Ганновера силами других европейских держав, для чего Англия и подписала субсидную конвенцию с Россией. Однако переговоры убедили Лондон в том, что Петербург в этих целях использовать теперь вряд ли удастся – при дворе не желали отправлять русских солдат ради английских интересов и отказывались от любого участия в войне Англии с Францией за Ганновер.

И Лондон, уже вступив с 1755 г. в войну с французами в Америке, обратился к Пруссии, противоречия с которой оказались легко преодолимы, а польза от союза с ней – ощутима. Пруссия, таким образом, была для Лондона дополнительным средством защиты Ганновера от французов, важность которой возрастала ввиду нежелания России воевать с Францией.

Фридриху II договор с Великобританией тоже показался тогда спасением от грозящей ему войны. Имея хорошую разведку, прусский король знал, что против него формируется союз двух империй – России и Австрии, которая не смирилась с потерей Силезии, и подчинила цели ее возвращения и экономические, и военные реформы. В антипрусский союз Россия и Австрия втягивали еще и Саксонию. В этой ситуации для Фридриха II было большой удачей превратить союзника врагов в своего союзника. Кроме того, заключая союз с англичанами, Фридрих II считал, что этим выводит и Россию из числа своих врагов. Он также рассматривал Россию не как самостоятельную державу, а как континентальную «шпагу Англии», которую она за деньги может направлять туда, куда ей нужно.

Объясняя впоследствии причины своего просчета с заключением Вестминстерской конвенции, которая имела целью избавление Пруссии от опасности русского вторжения, Фридрих II писал в своей «Истории Семилетней войны», что перед подписанием договора с англичанами он консультировался с дипломатами о том, чье влияние в Петербурге господствует – Лондона или Вены. Иоахим Вильгельм фон Клинггреффен, прусский посол в Австрии, ответил, что русские привязаны лишь к тем, кто может их купить, и внимают лишь Лондону, потому что у Лондона много денег на субсидии, а Вена имеет серьезные финансовые проблемы. Английский госсекретарь Северного департамента Роберт Дарси, граф Холдернесс, ответственный за политику на севере Европы, заверил прусского короля в прочности русско-английского союза. С этой точкой зрения был согласен и прусский представитель в Гааге. Тогда Фридрих, по его словам, решив, что столько людей ошибаться не могут, заключил договор с Англией[513].

В России также были потрясены англо-прусским договором. Рухнула одна из опор «системы» Бестужева-Рюмина, и будущее канцлера, потерявшего в глазах императрицы прежнюю непогрешимость, было предопределено.

Действиями бывшего союзника были возмущены и в Версале. И прежде Фридрих II вызывал негодование французского двора тем, что во время войны за австрийское наследство дважды без согласования с Версалем выходил из войны и подписывал договоры с общим противником – Австрией. Теперь же французы были просто в ярости, что отметил и русский поверенный в делах в Париже Ф. Д. Бехтеев: весь французский двор не жалел бранных эпитетов для прусского короля, а назначенный послом в Вену граф Детре заявил, что оскорбивший Францию Фридрих II «должен будет наконец приносить покаяние на коленях»[514].

Версаль ринулся в объятия Вены. Австрийский дипломат граф В. А. фон Кауниц-Ритберг сразу после завершения войны за австрийское наследство предложил Марии-Терезии сблизиться с Францией ради отвоевания у Пруссии потерянной по итогам войны Силезии. Кауниц был отправлен в Париж послом, и убедился, что Франция еще не готова к сближению с его страной. Но несмотря на эту неудачу, Мария-Терезия после возвращения из Парижа в 1753 г. доверила Кауницу канцлерский пост.

Теперь его час настал, и известие о англо-прусском договоре, по сообщению русского посла в Вене графа Кейзерлинга, Кауниц воспринял спокойно, уверенно отклонив просьбы русского посла о совместной декларации с требованием объяснения от Англии[515]. 1 мая 1756 г. Франция и Австрия заключили Версальский союзный договор, по которому гарантировали владения друг друга и обязывались оказать помощь в случае нападения третьей стороны. Прежнему вековому соперничеству Бурбонов и Габсбургов был положен конец. Американский историк Дж. А. Мэхен считал даже, что благодаря «дипломатической революции» и особенно союзу между Австрией и Францией стало возможным появление на карте мира США, так как, если бы Австрия была в союзе с Англией, Франция, занятая войной на континенте, не смогла бы помочь восставшим колонистам в борьбе за независимость[516].

Русско-французское сближение происходило параллельно франко-австрийскому Еще летом 1755 г. французы отправили в Россию своего эмиссара, шотландца А. П. Макензи Дугласа, с предложением восстановить отношения. Елизавета Петровна и вице-канцлер Воронцов, проводившие переговоры с эмиссаром втайне от канцлера Бестужева-Рюмина, ответили согласием, и 10 июля 1756 г. Макензи Дуглас вручил императрице верительные грамоты поверенного в делах Франции в России. В ответ в Париж был назначен поверенным в делах Ф. Д. Бехтеев, а вскоре страны обменялись и полномочными послами. Таким образом, были устранены препятствия для присоединения России к австро-французскому союзному договору (из сферы действия которого были исключены возможные войны России с Турцией и Персией и начавшаяся война Франции против Англии). Вступление России в один из двух противоборствующих блоков завершило «дипломатическую революцию».

Сам факт резкой перегруппировки союзов свидетельствовал о распаде прежней системы международных отношений, основанной на Утрехтском и Раштадтском мирных договорах 1713–1714 гг. и в какой-то степени даже на Вестфальском мире. С тех пор в Европе произошли коренные перемены. Прежняя ось основных противоречий – франко-австрийское соперничество в Германии – уступила место новым – франко-английской борьбе в колониях и австро-прусскому противостоянию в Германии. Прежние великие державы Голландия и Швеция утратили свое былое влияние на континенте, и на их место в 40-х гг. XVIII в. стремительно ворвались новые великие державы – Россия и Пруссия.

Россия заявила о себе еще в Петровскую эпоху, но наследники Петра не смогли продолжить его поступательное вмешательство в общеконтинентальные дела, и лишь при Елизавете Петровне Россия окончательно «вошла» в Европу как одна из великих держав, определяющих ее будущее. С тех пор, как Россия выступила на стороне Австрии и Англии в конце войны за австрийское наследство, она постоянно участвовала в решении всех общеевропейских дел.

Одновременно с Россией возвысилась Пруссия. Россия при Петре сделала первый шаг к великодержавию, решив воевать с тогдашней великой державой Швецией, и сумев в ходе Северной войны 1700–1721 гг. победить ее и занять место своего противника. Для Пруссии таким же противником была Австрия, значительно превышавшая ее по размерам и численности населения. Свою борьбу в силу ряда причин Пруссия выиграть тогда не смогла, хотя и сумела получить преимущества за счет австрийских владений в войне за австрийское наследство. Прусский король Фридрих II понимал, что Австрия не смирится с территориальными потерями и вообще с опасным соседом соперником. И летом 1756 г. он вторжением в Саксонию начал новую европейскую войну, которая должна была определить будущее место и влияние в Европе каждой из пяти великих держав – Австрии, Англии, Пруссии, России, Франции.

Семилетняя война шла не только в Европе, но и в Северной Америке и Ост-Индии, где англичане и французы бились за колонии. В Европе война фактически велась Пруссией против всех – к антипрусской коалиции Австрии, Франции и России присоединилась Швеция. Ей Франция предоставила субсидии и обещала прусскую часть Померании, потерянную Стокгольмом после Северной войны. Несмотря на то что Саксония, не присоединившаяся ни к одному из блоков, была быстро сокрушена Пруссией и подписала капитуляцию, она рассматривалась в Петербурге, Вене и Париже как жертва агрессии Фридриха II и полноправный участник войны. Рейхстаг Священной Римской империи большинством голосов (в основном католических государств) признал Фридриха II нарушителем мира и сформировал против него «экзекуционную» армию.

Правительство Елизаветы Петровны в начале войны рассматривало свою роль в борьбе против Фридриха II как вспомогательную. Основную тяжесть войны должна была нести Австрия, и в этом отношении Россия следовала прежней практике помощи союзникам в обмен на субсидии: австрийцы предоставили Петербургу 100 тыс. червонцев. Прежний опыт не был забыт и в связи с этим российское правительство волновал вопрос об участии в послевоенном мирном конгрессе. В сентябре 1757 г. австрийский посол граф Эстергази получил от вице-канцлера Воронцова записку для передачи своему двору о совместном обязательстве всех союзников по борьбе с Пруссией. Предлагалось утверждать мирный договор с противником на общем конгрессе, на который будут допущены все участники войны. Причиной этого предложения в документе напрямую называлась позиция англичан на Ахенском конгрессе, когда они промолчали в ответ на протест России, недопущенной за стол переговоров[517].

В качестве же «возмещения убытков» из-за военного вмешательства России ради «восстановления мира и покоя» в Европе Петербург планировал захватить у Фридриха II Прусское королевство (т. е. Восточную Пруссию[518]) и обменять его с Польшей на Курляндию и часть приграничных территорий польской Украины и Белоруссии – так цель участия в борьбе с Пруссией была сформулирована российским правительством в секретных протоколах Конференции при Высочайшем дворе, занимавшейся вопросами подготовки войны[519]. Своему главному союзнику, Марии-Терезии, Елизавета Петровна сообщила о подобных планах и о своем желании получить от союзников гарантии такой компенсации России за ее участие в войне. Австрийцы, заявив, что они словесно согласны гарантировать Петербургу эти послевоенные приобретения, просили не сообщать о них другим союзникам, и прежде всего Франции, опасаясь, что она резко выступит против, а это может повлечь за собой развал коалиции[520].

Елизавета Петровна выразила готовность не упоминать о планируемом расширении своих владений в декларациях и договорах, сообщив «в откровенности» Марии-Терезии, что если при заключении общего мира Европа не позволит присоединить Восточную Пруссию к России, то она, «может быть», пожертвует ею, ограничившись выплатой за эту территорию «пристойной суммы денег»[521].

Вопреки расчетам союзников по антипрусской коалиции, России пришлось играть в Семилетней войне куда более активную роль, чем планировалось не только ими, но и самим Петербургом. Фридрих II оказался очень сильным противником, способным сражаться на нескольких направлениях с многочисленными врагами. Он громил французские армии, побеждал австрийцев, имперские войска, сам терпел от них поражения и снова побеждал… И только русскую армию Фридрих II и его полководцы не смогли заставить испытать горечь поражения. Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, Пальциг – названия этих населенных пунктов навсегда связаны со славой русского оружия, точнее, со стойкостью русского солдата. 1 (12) августа 1759 г. русская армия одержала самую громкую победу в Семилетней войне, полностью разгромив пруссаков под руководством самого Фридриха II в сражении у Кунерсдорфа.

Именно теперь в Европе поняли, что Россия – не просто «вспомогательная держава», и даже не только одна из великих европейских держав, но держава, которая отныне претендует играть в Европе ведущую роль, поскольку Кунерсдорф показал, что у русских на предстоящем мирном конгрессе будут самые сильные позиции.

Австрийский канцлер граф Кауниц, к слову, предвидел такое развитие событий еще в начале февраля 1758 г., когда русские войска только заняли Восточную Пруссию. Если Россия продолжит действовать столь же успешно, писал он австрийскому посланнику в Петербурге графу Эстергази, то русский двор «как в войне, так и при будущем мире знатнейшую роль представлять может»[522]. После Кунерсдорфа в своей ведущей роли в войне были уверены и в самом Петербурге, и в повестку дня снова встал вопрос о присоединении к России Восточной Пруссии, что казалось теперь куда более легким делом, чем в начале войны.

Резкое усиление влияния России вызвало брожения в дипломатических кругах Европы. Британские верхи, узнав о разгроме своего союзника, Фридриха II, по свидетельству русского посланника в Лондоне (Англия и Россия не находились в состоянии войны, и дипломатические отношения между ними не прерывались) князя А. М. Голицына, были потрясены и впали в уныние[523]. Как писал Голицын, «здесь весьма удивляются, что в настоящей войне все бремя войны против прусского короля с одной вашего императорского величества стороны до ныне понесено было»[524].

Один из родственников влиятельного английского госсекретаря У. Питта Старшего в начале декабря 1759 г. говорил Голицыну, что по мнению Питта, мир Австрии и России с Фридрихом II будет трудно заключить «без удержания себе из областей сего последнего государя справедливого награждения». Выступая же в парламенте, этот самый влиятельный английский политик заявил, что если Россия выйдет из войны, то Пруссия выстоит[525]. 11 января 1760 г. Голицын сообщил о своем разговоре с Питтом, пытавшимся выведать планы России относительно присоединения Восточной Пруссии после окончания войны. Одновременно госсекретарь напомнил русскому посланнику, что в отличие от властолюбивой Вены, Петербург участвует в войне лишь с великодушной целью защиты Августа III. Голицын ответил, что его страна по всем международным правам заслуживает вознаграждения за понесенные в ходе войны убытки и обеспечения на будущее собственной безопасности, и Питт не стал возражать. По мнению русского посланника в Лондоне, «здесь не только публика, но и двор внутренне чувствует справедливость и возможность» присоединения Восточной Пруссии к России[526].

В авангарде недовольных новой ролью и амбициями России оказалась нейтральная Дания. С назначением Елизаветой Петровной своим наследником голштинского герцога Карла Фридриха Петера Ульриха (ставшего великим князем Петром Федоровичем), датчане вели с ним бесконечные переговоры по поводу обмена еще остававшихся под его властью части земель герцогства Шлезвиг-Голыптейн-Готторпского на принадлежавшие Дании графства Дельменгорст и Ольденбург. Петр Федорович упрямо отказывался от предложения променять права на родовое владение, и датчане понимали, что он, став российским императором, может попытаться вернуть себе ранее захваченные Данией территории своего герцогства, опираясь на русские войска.

Копенгаген выступил в Париже и Вене с декларацией против возможного присоединения к России Восточной Пруссии, заявив, что в этом случае Петербург будет вмешиваться в решение германских дел и тем нарушит европейское равновесие[527]. Стокгольм, не рискуя оспаривать усиление русских позиций на Балтике, к тому же сам рассчитывая на то, что получит Прусскую Померанию после победы коалиции над Фридрихом II, был доволен демаршем датчан, рассчитывая, что его поддержат и другие европейские страны[528].

Из разных источников в Петербург приходили и сведения о неудовольствии Франции возможным расширением территории России. Но Версаль, являясь ее военным союзником, к тому же занятый собственными проблемами из-за постоянных поражений в колониях, тоже предпочел не выступать открыто против этих планов. Французские политики пытались повлиять на русских, указывая им, что такого усиления России не примут как балтийские государства, так и Австрия и Турция – об этом российским дипломатам в Париже говорил глава французской дипломатии герцог де Шуазель в январе 1760 г.[529]

Надежды Версаля на то, что Россию остановит Австрия и Турция, не оправдались. Порта, судя по всему, мало интересовалась принадлежностью прибалтийских территорий тому или иному государству и никаких переговоров с русским резидентом А. М. Обресковым о планах России в отношении Восточной Пруссии не вела.

Австрийский двор рассчитывал вернуть захваченные Фридрихом II Силезию и графство Глац и понимал, что без активного содействия Петербурга этого не случится. Нуждаясь в союзнике, Вена изначально заявляла, что не имеет ничего против того, что Россия приобретет после войны Восточную Пруссию. Своей позиции она осталась верна и в 1760 г., согласившись по предложению России перезаключить договор 1746 г., подписанный на 25 лет, срок действия которого истекал только в 1771 г.

Причина такой поспешности со стороны России заключалась в корректировке ее притязаний, что можно оценить по изменениям в статьях договора. В 4-м секретном артикуле договора 1746 г., касающемся возможного нападения Пруссии на Польшу или Австрию и российской помощи Вене, Елизавета Петровна гарантировала, что «не имеет ни малейшего намерения, чтоб при таком случае сделать какие-нибудь новые завоевания и оные себе присвоить». В качестве возмещения убытков за участие в войне Мария-Терезия выплачивала только «два миллиона рейнских гульденов»[530]. В 1757 г. Россия и Австрия, уже в условиях войны с Пруссией, заключили новую конвенцию, уточняющую статьи договора 1746 г. В сепаратном и секретном артикуле Мария-Терезия теперь вместо 2 млн гульденов и разных выплат на содержание вспомогательных российских корпусов, обязалась выплачивать Петербургу по 1 млн руб. в каждый год идущей войны[531].

Договор 21 марта 1760 г. исключал из сферы действия текущую войну с Пруссией и заключался на будущее. По 6-му артикулу договора вспомогательный российский корпус, высылаемый в случае необходимости на помощь Австрии, укомплектовывала и выплачивала жалованье солдатам и офицерам Россия, а Австрия только предоставляла ему фураж, продовольствие и квартиры. Вена, со своей стороны, гарантировала оказание помощи Петербургу на тех же условиях[532].

Относительно идущей войны с Фридрихом II того же числа, 21 марта 1760 г., Россия и Австрия заключили особую конвенцию, по 5-му пункту которой Россия гарантировала Вене, что употребит все силы для возвращения ей Силезии и графства Глац. Вена в ответ, исключив из русского проекта конвенции прямое указание на передачу Петербургу Прусского королевства как возмещение за участие России в войне, обязывалась также приложить все усилия в войне и на последующих мирных переговорах для того, чтобы России «на иждивении короля прусского возвращены были убытки»[533].

Секретным и сепаратным артикулом стороны подтверждали ранее условленную выплату Веной Петербургу 1 млн руб. за каждый год войны. В «Секретном и сепаратном артикуле, приложенном к конвенции» (таково его официальное название), разъяснялся ее 5-й артикул: Австрия гарантировала, чтобы Елизавете Петровне «Королевство Прусское, ныне ее оружием действительно уже завоеванное, уступлено было как справедливое награждение»[534] (при условии закрепления за Австрией Силезии и Глаца). По предложению Вены, упоминания о Восточной Пруссии были выделены из текста конвенции в отдельную секретную статью, чтобы избежать возможного противодействия Франции, которой Мария-Терезия обязалась по Версальскому договору 1756 г. сообщать тексты всех договоров с другими державами. Также Вена и Петербург не собирались предоставлять общему союзнику и приложенную к конвенции Декларацию, в которой Елизавета Петровна сообщала, что намерена вступить с Польшей в обоюдовыгодные переговоры по поводу Восточной Пруссии, на которых позицию России обязывалась поддерживать Австрия[535].

С трудом, но российская дипломатия добилась от своего главного союзника признания права присоединить Восточную Пруссию. Кроме того, елизаветинская дипломатия, наконец, смогла избавиться от упоминаний о денежных компенсациях за будущее участие России в европейских войнах, оставив лишь денежные выплаты от союзника на время ведения боевых действий.

Итоги войны должен был подвести мирный конгресс всех участвовавших в войне в Европе государств. Предложение о начале мирных переговоров прозвучало поздней осенью 1759 г. со стороны Пруссии и Англии. 24 ноября 1759 г. английский посланник в Петербурге Р. Кейт вручил канцлеру Воронцову декларацию с таким предложением к противостоящей коалиции. Длительные консультации в итоге привели стороны к решению объединить две линии переговоров: Франции и Англии по поводу колоний и Пруссии – с антипрусской коалицией. Местом общего конгресса был избран германский город Аугсбург, куда должны были съехаться представители воюющих держав.

Российские интересы на конгрессе готовились представлять два самых опытных дипломата страны – посол граф Герман Карл Кейзерлинг (как глава делегации) и посланник граф Иван Григорьевич Чернышев. Последний в юности работал в русских посольствах в Европе при старшем брате графе П. Г. Чернышеве, а с 1756 г. выполнял многочисленные особые поручения Елизаветы Петровны, в том числе и дипломатические. Его уже достаточно хорошо знали при дворах Австрии, Польши и Франции, ароссийская императрица полностью ему доверяла.

Кейзерлинг же был представителем России в Польше, Саксонии, Пруссии, Австрии и на имперском рейхстаге 1744–1745 гг., избравшем императором Священной Римской империи Франца-Стефана Лотарингского, мужа Марии-Терезии. Главной заслугой Кейзерлинга тогда стало окончательное признание Империей императорского титула русских государей. Дипломат прекрасно разбирался в германских делах и в истории европейских конгрессов, будучи ревностным лютеранином и заботясь о поддержании их прав в Германской империи.

Кейзерлинг, человек А. П. Бестужева-Рюмина, после ареста своего покровителя в 1758 г. по обвинению в заговоре, сумел быстро завоевать полное доверие его бывшего соперника – М. И. Воронцова, занявшего место руководителя российской дипломатии. Воронцов, никогда не работавший в посольствах и назначенный в 1744 г. вице-канцлером из придворных, понимал, что ему не хватает дипломатических навыков и Кейзерлинг стал фактически его главным советником. Он, будучи послом в Вене, сообщал Воронцову обширные сведения об истории притеснения протестантов в Германии, так как нового канцлера волновало положение православных в католических землях Австрии.

Общее угнетение единоверцев католиками сблизило лютеранина Кейзерлинга и православного Воронцова. Кейзерлинг предложил русской дипломатии средство решения проблемы защиты прав православных сербов и валахов во владениях Габсбургов – на конгрессе, который будет завершать войну в Европе, нужно настоять на внесении в общий договор обязательства католиков уважать и соблюдать права православных в германских землях. Это, по мысли посла, не позволит впредь австрийцам отвечать отказом на русские жалобы, заявляя, что это их внутреннее дело.

Назначенный на конгресс главой российской делегации, Кейзерлинг, не имея инструкций по поводу защиты прав православных, сам напомнил Воронцову о своем плане и предложил конкретное решение – внести изменение в 7 статью Версальского мира 1648 г., в которой указывалось, что иной веры, кроме католической, лютеранской и «реформатской» (кальвинистской) в государствах, входящих в Германскую империю, не будет. Дипломат предложил внести в этот список и православие и «изъяснить так, чтоб свободное и беспрепятственное отправление греческой веры в Германии не исключать»[536].

В рескрипте от 19 октября 1761 г. российское правительство с благодарностью приняло предложение Кейзерлинга и уполномочило заявить на конгрессе, что если в тексте мирного договора оно не будет учтено, Россия не войдет в число его гарантов[537]. Предложение о гарантии прав православных в Германии оказалось своего рода дополнением к инструкции, отправленной Кейзерлингу и И. Чернышеву 8 июня 1761 г. для работы на созываемом в Аугсбурге конгрессе.

В сопровождавшем инструкцию рескрипте выражалась уверенность в близости мира, к которому стремятся все державы и надежда, что кампания текущего, 1761 г., окажется последней. В документе анализировались позиции держав, начиная с Пруссии. Несмотря на пять лет войны, Фридрих II по-прежнему силен и из территорий потерял только занятую русскими Восточную Пруссию, но продолжает удерживать захваченную Саксонию. Англия полностью решила свои задачи в колониях, и теперь думает только о том, на какие уступки пойти ради своего союзника Пруссии. Франция, потерпев полное поражение в колониях, теперь согласна на любые условия. Зависимая от французских денег Швеция своей позиции не имеет. Австрия твердо намерена добиться возвращения Силезии и надеется на свою армию.

Относительно России говорилось, что она рассчитывает удержать за собой Восточную Пруссию, и требует от своих дипломатов жестко отстаивать это условие на конгрессе. В случае же, если противник будет выступать против самого факта обсуждения на конгрессе передачи Восточной Пруссии России, «надлежит ему чувствовать дать, что без того мира нет». Если державы действительно хотят мира, «то за Пруссиею (Восточной. – М. А.) не остановится мирное дело». Если же Франция будет настаивать на скорейшем заключении мира, указывая на российские требования как препятствие к этому, то русским послам следует ответить, «что и вы не приехали торговаться и что первое ваше предложение будет и самое последнее»[538], так как Пруссия уже завоевана и облагодетельствована Россией.

Несмотря на столь жестко непримиримую официальную позицию, послам разъяснялось, что, если представители держав в кулуарах гарантируют получение Россией компенсации за участие в войне, то дипломаты могут также частным образом сообщить о готовности России в таком случае пожертвовать частью своих притязаний. Но если мир будет заключен без ее участия, то Петербург оставляет за собой полное право распоряжения завоеванной территорией.

Дополнительно елизаветинское правительство решило покончить с представлениями о России как стране, воюющей за интересы союзников на их деньги. Если на переговорах Австрия и Франция заявят о том, что они согласны компенсировать затраты России своими субсидиями, то послам следовало заявить, что русский двор никогда не сомневался в верности союзников, но не хочет вводить их в новые затраты и готов принять удовлетворение только за счет неприятеля.

В самой инструкции для работы на конгрессе в Аугсбурге Кейзерлингу и И. Чернышеву сообщались варианты российских условий мира и запасные позиции на тот случай, если отдельные требования не удастся отстоять. Первым из требований было, естественно, закрепление за Россией Восточной Пруссии. Если этого не удастся добиться, то можно было потребовать от Фридриха II компенсации в 12 млн талеров[539], а до тех пор, пока они не будут получены, Восточная Пруссия останется под русским контролем. Если и это не будет принято, следовало предложить вариант выплаты Фридрихом II 1 млн червонных[540] и уступку России четырех уездов – Эльбингского, Драгимского, Бютовского и Лауэнбургского (на балтийском побережье западнее и восточнее Гданьска), о которых Россия затем могла бы вести переговоры с Польшей. Миллионом червонных можно было в крайнем случае пожертвовать, но на условии передачи уездов нужно было «крепко настоять», так как они принадлежат Фридриху II временно, официально являясь собственностью польской короны, и Россия намерена вернуть эти земли законному владельцу на будущих переговорах с Польшей по пограничному вопросу.

Последним редутом русской дипломатии («ультиматумом») в случае, если европейские державы категорически не согласятся на какие-либо территориальные приобретения России, было требование выплаты прусским королем 2 млн червонных и право оккупации русскими войсками восточнопрусских портов Пиллау и Мемеля до окончания денежных расчетов[541].

Уверенность российской дипломатии опиралась на силу русской армии.

С приходом к власти Елизаветы Петровны во всех областях жизни началось своеобразное «русское возрождение», затронувшее и армию. Фельдмаршал Б. Х. Миних был сослан. Опытные иностранцы, служившие на высоких должностях, стали уезжать из России. Оставшиеся иностранцы старели и умирали, как, например, фельдмаршал П. П. Ласси. Несмотря на такие кадровые потери, лица иностранного происхождения всё же составляли крупную часть русского офицерского корпуса, и набор иностранцев на русскую военную службу продолжился. Наряду с этим росли в чинах и молодые русские полководцы, составившие затем славу екатерининского царствования и громко заявившие о себе как раз в Семилетнюю войну – П. А. Румянцев, З. Г. Чернышев, А. В. Суворов. Но в силу молодости и невысоких чинов они не могли тогда возглавить русскую армию и применить в войне с Пруссией все свои таланты, хотя и Румянцев и Чернышев, начавшие войну генералами, к концу войны получили под командование крупные корпуса, действовавшие отдельно от основных сил армии.

Следует отметить и боевые качества собственно русской армии. Мнение военного историка XIX в. Д. Ф. Масловского о высоком уровне елизаветинской армии времён начала Семилетней войны стало общепризнанным. Однако из анализа свидетельств современников следует иной вывод. Русская армия, в свой первый неудачный поход в Восточную Пруссию действительно походила на плохо управляемую орду кочевников, переселяющихся куда-то в кибитках во главе со своим погрязшим в пышности и неге вождём. Сражение при Гросс-Егерсдорфе 19 (30) августа 1757 г. действительно было выиграно вопреки всему, только стойкостью русских солдат и инициативой полков Румянцева, подоспевших на помощь товарищам в самый нужный момент, что и предопределило поражение пруссаков.

Назначенный после отстранения фельдмаршала С. Ф. Апраксина новым командующим В. В. Фермор первым делом стал наводить порядок в армии и заботиться о дисциплине при походе и в отношениях с местным населением. В какой-то степени судьба Фермера сходна с судьбой Барклая де Толли в Отечественную войну 1812 г. Иноземец, не пользовавшийся симпатиями как солдат, так и подчинённых генералов, подозреваемый в тайном служении врагу смещённый с поста, но стоически перенесший это и продолживший службу в русской армии, он заложил основу ее будущих успехов, выпавших на долю сменивших его полководцев.

Битва при Цорндорфе 14 (25) августа 1758 г. показала как ошибки русского командования, так и двойственное поведение русских солдат – одни стойко погибали в яростном бою, другие разбежались и перепились на поле боя. После Гросс-Егерсдорфа у солдат сложилось впечатление, что сражение выигрывают не проворонившие приближение врагов генералы, а именно они, и достаточно лишь броситься вперёд на пруссаков, чтобы прогнать их. Цорндорф наглядно показал ошибочность такого мнения, и уже на поле боя солдаты стали искать тех командиров, кто указал бы им, что делать, когда беспорядочное наступление на врага не приносит успеха. Строгий, но вместе с тем материнский выговор императрицы окончательно заставил солдат стремиться загладить ошибки и осознать необходимость командования в бою.

Уже при сменившем Фермера П. С. Салтыкове, завершившим трансформацию русской армии в образец дисциплины для союзников и противников, солдаты с блеском реабилитировались за поведение части их товарищей при Цорндорфе в образцовом сражение 12 (23) июля 1759 г. при Пальциге Временем завершения реформ в русской армии считал 1759-й г. и английский историк Дж. Блэк[542].

Закономерным итогом превращения русской армии в ведущую силу Европы стал разгром войск Фридриха II в битве при Кунерсдорфе 1(12) августа 1759 г. Репутация русского солдата в Европе вознеслась на недосягаемую высоту после этого сражения. Спустя год или два один из западных современников утверждалл: «Опыт доказал, что русская пехота безусловно превосходит любую другую в Европе, так что я сомневаюсь, может ли она вообще быть побеждена какой-либо другой пехотой»[543]. По мнению Дж. Блэка, русский «военный успех в сражениях с Пруссией был внушительным, более престижным, чем победы над Польшей, Швецией и Турцией. Это было отражением экономического, административного и дипломатического развития страны. Военный успех стал результатом всего этого, и был методом, которым Западная Европа была способна наиболее ощутить его […]. К концу войны (Семилетней – М. А.) российская армия была самой сильной в Европе»[544]. И действительно, все это дало прочную опору российским притязаниям в Семилетней войне.

Окончание кампании 1761 г. внушало союзникам по антипрусской коалиции надежды на скорое успешное завершение войны. Несмотря на то что союзникам так и не удалось нанести решающего поражения Фридриху II, а русская армия осенью снова, как в и предыдущие годы, ушла из Германии в нейтральную Польшу на зимние квартиры, положение дел к концу года сложилось уже в пользу противников прусского короля. В Силезии (точнее, в Глаце) остался 26-тысячный русский корпус генерала графа 3. Г. Чернышева (второго брата посланника на Аугсбургском конгрессе). Кроме этого, в Померании действовал другой русский корпус генерала графа П. А. Румянцева, осадивший при поддержке русского флота прусскую крепость Кольберг.

Австрийский генерал барон Э. Г. Лаудон, воспользовавшись уходом основных прусских войск из Силезии, со своим корпусом и 800 русскими гренадерами из корпуса Чернышева внезапным ночным штурмом к утру 1 октября взял силезскую крепость Швейдниц, что позволило австрийцам удержать Верхнюю Силезию в своих руках до весны. Впервые за войну и шведы не отошли обратно в шведский Штральзунд, а остались в занятых ими прусских городах в Померании. 5 (16) декабря генералу Румянцеву сдался Кольберг, что открывало возможности русских военных поставок в действующую армию на следующий год морским путем прямо к Померании. Новое правительство Великобритании, решившей все свои основные задачи в войне, отказало в дальнейших субсидиях Пруссии.

6 января 1762 г. (еще не зная о том, что 5 января н. ст. в Петербурге умерла Елизавета Петровна) Фридрих II писал своему министру К. В. Финку фон Финкенштейну «о подготовке переговоров с противниками ради спасения остатков прусской монархии, которую он хотел передать своему племяннику»[545]. В этом же письме король упомянул о том, что он, а следовательно, и Финк фон Финкенштейн, будут ждать каких-либо улучшений своего положения только до середины февраля (его последней надеждой было нереалистичное ожидание начала войны Турцией против Австрии и России)[546].

Россия как никогда была близка к тому, чтобы реализовать свои притязания и утвердиться как ведущая держава в новой европейской системе международных отношений, которая должна была сформироваться на мирном конгрессе, завершающем Семилетнюю войну.

Смерть императрицы Елизаветы Петровны 25 декабря 1761 г. (5 января 1762 г.) перечеркнула не только эти планы, но и все достижения елизаветинской дипломатии предшествующих лет. Пришедший к власти император Петр III отказался от плана присоединить Восточную Пруссию, разорвал союз с Австрией и Францией, заключил союз с Пруссией и отозвал Кейзерлинга и И. Чернышева из Аугсбурга. Это означало окончательный срыв мирного конгресса. Таким образом, Петр III совершил в масштабах Европы собственную «дипломатическую революцию», последствия которой были непредсказуемы, учитывая как планы Петра III начать войну с Данией, так и его намерение толкнуть Турцию к войне с Австрией.

Но Петр III не успел провести в жизнь свои замыслы. 28 июня (9 июля) 1762 г. он был свергнут с престола Екатериной II. Однако и она не возобновила союз с Австрией и Францией, подтвердив выход России из войны без всяких условий. Воюющим державам пришлось договариваться без России, и как следствие не на общем конгрессе, а отдельно Англии с Францией и Австрии с Пруссией (Швеция вышла из войны вслед за Россией).

Итогами Парижского и Губертусбургского договоров 1763 г. стало утверждение Англии как ведущей морской и колониальной державы, резкое ослабление позиций Франции и сохранение великодержавного статуса Пруссии. После Семилетней войны, по мнению британского историка X. Скотта, в Европе окончательно укрепились пять великих держав (Франция, Австрия, Великобритания, Россия, Пруссия)[547], что знаменовало собой фактическое изменение системы международных отношений.

Однако державам так и не удалось юридически оформить новую систему, которая сменила бы отжившую свой век Утрехтско-Ништадтскую систему. Не родившаяся на конгрессе в Аугсбурге «Аугсбургская система», контуры которой вырисовывались с 40-х гг XVIII в., когда Пруссия и Россия выдвинулись в число континентальных великих держав, так и не стала логическим завершением длительной общеевропейской войны и всех усилий русской дипломатии 40-х – 50-х гг. XVIII в.

Внешнеполитические достижения в эпоху елизаветинского правления были забыты. Работ, посвященных становлению России как ведущей европейской державы в 1741–1761 гг., практически нет. В немногочисленных современных общих исследованиях зачастую создано превратное представление деятельности елизаветинской дипломатии. Так, В. В. Дегоев специалист по внешней политике России XIX в., начиная анализ елизаветинской внешней политики, сообщает о самой императрице следующее: «Как ни важны были личные отношения Елизаветы с представителями иностранных государств, в конце концов важнее оказалась ее способность подняться выше них – на уровень широкого, концептуального видения национальных интересов»[548].

Но далее императрица по неуказанным автором причинам вдруг теряет эту способность: «Многое зависело от того, кто победит в борьбе за влияние на Елизавету Петровну, менявшую свои предпочтения в пользу то одной, то другой придворной группировки – порой по соображениям, не связанным с государственной пользой»[549]. Примеров таких решений, впрочем, историк тоже не приводит. Если ранее он признавал, что в 1743 г. «когда дело касалось серьезных вещей (как, например, вопрос об уступках шведам), Елизавета действовала по-своему и упрямо», то к концу войны за австрийское наследство, когда Россия принимает за основу своей внешней политики бестужевскую «систему Петра Великого» (на самом деле она была принята уже в 1744 г., то есть практически год спустя после подписания мира со шведами), это, оказывается, только «потому, что в придворных склоках победил канцлер, и в качестве приза ему досталось право реализовать свое видение» внешнеполитических интересов страны[550]. Что произошло с Елизаветой Петровной за год, максимум за три, и почему она вдруг потеряла прежнее упрямство и волю, тоже остается неясным.

Резюмируя итоги первых лет правления Елизаветы Петровны, заключившей союз с Австрией в 1746 г. и субсидное соглашение с Англией в 1747 г., В. В. Дегоев пишет, что разрыв с Францией и Пруссией в 1749–1750 гг. не является выдающимся достижением, а «с точки зрения долгосрочной дипломатической стратегии, небезукоризненным представляется демонстративное объединение России с одной группой государств против другой, лишавшее свободы выбора как в настоящем, так и в будущем. Тем более в условиях, когда остальные европейские кабинеты такую свободу для себя оставили».

Действительно, разрыв с Францией и Пруссией являлся закономерным последствием перехода России на сторону противоположного блока – Австрии и Англии. Но Версаль первым отозвал своих дипломатов из Петербурга, и Россия лишь предприняла аналогичные меры. Из Пруссии первым был отозван российский дипломат, но причины этого шага крылись в антироссийской политике Фридриха II, наложившейся на сложившееся в Петербурге представление о нем как об опасном враге. Следует отметить, что союзное соглашение России с Австрией было обоюдным и, по логике автора, Вена тоже должна была лишиться свободы выбора? Почему же его лишается только Россия? Более того, в 1762 г. император Петр III отказался от этого союза, таким образом, свободы выбора Россию никто не лишал.

«Дипломатическая революция» 1756 г., в результате которой прежние вековые враги – Австрия и Франция, заключив союз, противопоставили себя коалиции двух прежних противников – Англии и Пруссии, по словам автора, явилась неожиданностью для России[551]. Но русско-французское сближение началось одновременно с этим, еще до заключения союза Франции и Австрии, и вовсе не было следствием договоренностей Версаля и Вены.

В. В. Дегоев полагает, что в 1756 г. «Россия также не жаждала войны», однако это не так. В Петербурге приняли секретное решение о подготовке к войне с Пруссией еще в мае 1753 г., полагая, что «толико желаемое для пользы нашей империи сокращение сил короля прусского под именем простой помощи и большею частью на чужом иждивении в действо производиться может. Таким образом, почти желательно было, чтоб война в Европе прямо началась и король прусский в оную вмешался»[552].

Россия намеревалась воевать под видом оказания помощи союзникам и за их счет. Эту идею канцлер А. П. Бестужев-Рюмин 16 января 1756 г. изложил в представлении императрице, уговаривая ее ратифицировать англо-русскую субсидную конвенцию. Он напомнил о заседании 1753 г. и словах своих политических противников. Тогда в происходивших в Москве при дворе конференциях «все единогласно кричали: надобно за усмирение короля прусского приняться, не смотря, станут ли в том союзники содействовать или нет, только бы здешняя армия умножена была. Теперь, когда сие умножение сделано и дело идет не о том, чтоб самим и одним короля прусского атаковать, а только о том, чтоб помогать против него союзникам, следовательно], приводить его под чужим именем и с помощью чужих денег в бессилие, то вдруг те же самые против подания помощи спорят, которые прежде советовали и подписали, несмотря ни на что, самим атаковать»[553].

Как видим, Россия вовсе не была среди тех, кто, по утверждению В. В. Дегоева, «позволил вовлечь себя в конфликт, главный предмет которого – Силезия – их, по большому счету, не касался»[554]. Таким образом, не постоянно упоминаемая историком «навязчивая пруссофобия», «наваждение», «мотив личной ненависти» Елизаветы Петровны были основной (помимо верности союзу с Веной) причиной российского участия в Семилетней войне.

Итоги Семилетней войны для России В. В. Дегоев резюмирует парадоксальным образом: «Впервые после Петра I Россия не просто участвовала в большой европейской войне, а фактически поставила под свой контроль всю ситуацию в Центральной Европе, и в конечном итоге, благодаря кончине Елизаветы Петровны, разрешила ее не самым худшим образом. Петербург в лице Петра III не допустил уничтожения Пруссии и тем самым кардинального нарушения равновесия сил в пользу Австрии. Благоразумным шагом представляется отказ от захвата Курляндии и Восточной Пруссии, который привел бы к обострению отношений с Австрией, Польшей, самой Пруссией (если бы от нее еще что-то осталось), не говоря уже об Англии и Франции»[555].

Почему же Россия, контролировавшая, по словам автора, ситуацию в Центральной Европе, не хотела допускать нарушения равновесия сил в регионе в пользу Австрии за счет Пруссии? Разве Россия не нарушила уже это равновесие к своей выгоде? Какие положительные последствия мог принести отказ от таких завоеванных позиций, утрата собственной ведущей роли в Центральной Европе и сохранение как великой державы страны, которая в итоге объединит Германию и выступит против России в двух мировых войнах?

Россия не имела планов одновременного присоединения Курляндии и Восточной Пруссии. Относительно последней, как было показано выше, у России к концу 1761 г. имелось письменное согласие Австрии, нейтральная позиция Франции и фактическое одобрение Англии. Следовательно, обострения отношений с этими державами не предвиделось.

В. В. Дегоев полагает, что присоединение России к антипрусской коалиции было вызвано «не столько объективной угрозой ее интересам, сколько возобладавшим в Петербурге на данный момент субъективным пониманием того, что именно несет в себе наибольшую угрозу. Подозрения взяли верх над реальностью. Пришли к выводу: Пруссия опаснее, чем Австрия. Внешне аргументы выглядели как будто весомо: явная агрессивность Фридриха II, проявившаяся в захвате Саксонии (1756 г.), могла развиваться и в восточном направлении; да и сам факт возникновения крупной державы в центре Европы таил в себе большую неопределенность и большие неудобства». Вывод автора парадоксален: «Последующая история русско-прусских и русско-германских отношений (до 1890 г.) показала ошибочность подобных расчетов»[556].

Снова отметим, что в Петербурге Пруссию стали считать угрозой задолго до 1756 г. Но самое основное возражение заключается в том, что политику Пруссии до Семилетней войны и после 1763 г. нельзя считать идентичной. Пруссия, ослабленная после тяжелейшей для нее Семилетней войны, была вынуждена резко изменить внешнюю политику, отказавшись от противостояния с Россией, и с того времени стараясь пользоваться союзом с Петербургом для решения собственных задач.

Победа над Пруссией позволила бы России избавиться от опасного конкурента, расширить свои владения, утвердить собственное влияние как в целом в Германии, так и среди австрийских сербов и валахов, добившись их равноправия в германских государствах с остальными христианскими конфессиями и получив возможность быть гарантом сохранения этих прав. Петербург имел бы возможность решить вопрос с Польшей к обоюдному согласию, предоставив ей Восточную Пруссию в обмен на территории польской Украины и Белоруссии.

Эта альтернатива так и не реализовалась, и решающую роль в таком развитии событий сыграла сама Россия. Имея все шансы стать первой по силе державой Европы, она после воцарения Петра III совершила крутой разворот во внешней политике, отказавшись от этой роли. Екатерина II, сменив Петра III, избавила страну от его опасных военно-политических инициатив, но по ряду причин не продолжила начатую Елизаветой Петровной войну против Пруссии. Россия заново начинала утверждение своей роли в европейской системе международных отношений.

К моменту вступления на престол императрицы Екатерины Алексеевны в Европе еще продолжалась война. Россия в составе коалиции государств – Австрии, Франции, Саксонии и Швеции – выступала против прусского короля Фридриха II, единственным союзником которого являлась Англия. Прусская армия была обессилена под натиском наступавших русских войск, и к концу царствования императрицы Елизаветы Петровны Фридрих II оказался в самом затруднительном положении и чудом избежал полного разгрома. Смерть Елизаветы Петровны полярно изменила ситуацию: вступивший на престол Петр III расторг военно-политический блок России с Австрией и Францией и дал указание подготовить предварительный проект мирного договора с Пруссией[560]. Более того, император подписал текст союзного договора, в котором речь шла уже об участии России на стороне Фридриха II в войне против бывших союзников – Австрии и Франции. Пришедшая к власти Екатерина II не ратифицировала этот договор[561].

О факте восшествия на престол Екатерины II 28 июня 1762 г. в тот же день проинформировали иностранных дипломатов, а на следующий день были разосланы циркуляры всем российским послам при дворах Европы[562]. Шифрованный высочайший рескрипт получил и генерал 3. Г. Чернышев, командовавший тем корпусом, который Петр III успел отправить на помощь Фридриху II. Чернышеву уже от имени Екатерины II предписывалось объявить прусскому королю, что намерение императрицы состоит в «употреблении всех средств к получению общего в Европе мира»[563]. Именной высочайший указ о заключении мира с прусским королем получил и командующий армией в Пруссии генерал-аншеф П. И. Панин: императрица повелевала ему немедленно возвратиться в Россию и вернуть домой изнуренные войска[564].

К важным новостям из Петербурга король отнесся весьма настороженно. Из шифрованных реляций посланника в Берлине князя Н. В. Репнина явствует, что в целом Фридрих II одобрял намерение императрицы прекратить военные действия, но в то же время опасался провокаций со стороны Австрии после того, как русские войска покинут территорию Пруссии. Король считал, что ставки в этом вопросе слишком высоки, а рисковать он не имеет права. «Вышед из войны, неприятно опять в нее вступать», – заявил он[565]. Искушенного в военно-политических делах Европы Фридриха II беспокоили последствия нового курса российской императрицы. Сохранит ли она дружественные отношения с Пруссией, провозглашенные Петром III, или же возобновит союз с австрийской государыней и венгеро-богемской королевой Марией Терезией – неизвестно, и Фридрих II требовал от Репнина твердых гарантий мира. Однако опасения короля оказались напрасными – Екатерина II не собиралась продолжать войну ни на стороне Пруссии, ни на стороне Австрии. Князь Репнин заверил его, что императрица ратует за прекращение в Европе всякого кровопролития «не по какому-либо интересу, но единственно из жалости к страждущему человечеству»[566].

Екатерина II действительно желала мира, но отличие от своего супруга, обожавшего прусского короля и преклонявшегося перед ним, руководствовалась исключительно рациональными мотивами. В ее планы входило решение внутренних проблем империи, проведение реформ в армии и на флоте, укрепление экономики и финансов. Соответственно, из Петербурга по всем дипломатическим каналам в европейские столицы потекла информация о «great revolution» (по выражению английского посланника Роберта Кейта) и о смене приоритетов в российской внешней политике.

Российская императрица заявила о построении системы отношений с державами на совершенно новых началах – принципах целесообразности, прагматичности, независимости и самостоятельности. Она решительно отказалась от бессистемных и бесполезных союзов, а в будущем намеревалась заключать лишь те договора, которыемоглипринестипользу России[567]. Внешнеполитическое кредо императрица выразила предельно просто: прочитав очередную реляцию кн. В. С. Долгорукова от 8 (19) ноября 1763 г., она написала на полях: «Время всем покажет, что мы ни за кем хвостом не тащимся»[568].

Постепенно новая система отношений, которую можно назвать Петербургской, становилась действенным фактором европейской политики. 11 (22) августа 1766 г. прусский посланник граф В.-Ф. фон Сольмс докладывал королю Фридриху II: «В России начинают узнавать себе цену, чувствуя превосходство своих сил над многими другими государствами Европы. С подобными чувствами, при поддержке хорошей армии и прочном устройстве финансов русский двор считает себя вправе говорить несколько громче, чем другие, зная, что он в состоянии отстоять свое мнение»[569].

Едва отгремели пушки на полях сражений, как Екатерина II задумалась над другой важной задачей – утверждением на польском престоле своего ставленника С. Понятовского. Подобные замыслы можно рассматривать как предтечу геополитической стратегии. Позже в Зимнем дворце выдвинут такие масштабные проекты, как греческий, начнут разрабатывать планы по овладению Черноморскими проливами, по присоединению Крыма, осуществлять разделы Речи Посполитой.

Но в 1763 г. в столице Российской империи пока только начались русско-прусские переговоры о заключении оборонительного союзного договора. 24 сентября (5 октября) 1763 г. умер польский король Август III. В Варшаве тогда скрещивались интересы многих держав, и в первую очередь Франции, России и Австрии. Последние две державы стремились не допустить воцарения на польском престоле кандидата Франции Станислава Лещинского, для чего Екатерине II требовался союзник. Такового она видела в лице прусского короля, а выдвигая фигуру С. Понятовского, рассчитывала иметь в Польше послушного исполнителя своих дальнейших замыслов.

31 марта (11 апреля) 1764 г. представители России и Пруссии скрепили подписями трактат дружбы и оборонительного союза сроком на восемь лет, к которому прилагалась секретная конвенция относительно Польши, где говорилось об избрании кандидатом на польский престол С. Понятовского. Одной из важных в договоре являлась статья III о casus foederis: в случае нападения на одну из сторон, другая принимала на себя обязательство в течение трех месяцев, после заявленного требования, предоставить союзнику 10 тыс. человек пехоты и 2 тыс. кавалерии[570]. В секретной статье I, не вошедшей в Полное собрание законов, в особых случаях вместо помощи войсками предусматривалось денежное субсидирование. Вместо пехоты и конницы стороны обязались выплачивать «400 000 рублей на год, так, чтобы через каждые 3 месяца плачено было по 100 000 рублей»[571]. Русско-прусский договор 1764 г. стал серьезным успехом российской дипломатии и был действенным фактором по сдерживанию Австрии от вступления в Русско-турецкую войну в 1768–1774 гг В течение той войны Фридрих II неуклонно выполнял союзные обязательства, и размер выплачиваемых им субсидий составлял 480 тыс. прусских талеров ежегодно.

В середине 1760-х гг. первоприсутствующий в Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин подал императрице мысль об образовании особой политической конфедерации под названием Северной системы (или Северного аккорда)[572]. Екатерина II горячо поддержала эту идею, и вскоре российская дипломатия развернула подготовительную работу по реализации задуманного плана. Императрица намеревалась сформировать союз из активных и пассивных европейских государств, которые создадут реальный противовес Франции, Испании и Австрии. В роли активных держав выступят Россия, Пруссия и Англия, пассивных – Швеция, Дания, Брауншвейг, Польша и Саксония. В рескрипте от 10 ноября 1764 г. полномочному министру в Лондоне Генриху Гроссу Екатерина II выразила надежду на содействие английского короля Георга III в этом деле. Против «бурбонского и австрийского дома» надлежит «составить нам твердое в европейских делах равновесие, а тишину северную и совсем освободить от их инфлюенции», – писала она[573].

Но по вине Фридриха II проект Северной системы так и остался на бумаге. Он считал нецелесообразным создавать дополнительную политическую конфедерацию потому, что для поддержания безопасности на севере Европы было достаточно действующего русско-прусского договора, который способен обезопасить государства северного и северо-западного региона от стран католического блока[574]. «В настоящее время считайте Великобританию за ничто», – заявил Фридрих II, поэтому надеяться на нее не стоит. А если в британском министерстве возобладает партия сторонников Австрии, то задуманная система вообще потеряет всякий смысл[575]. Король был решительно против участия в делах северной конфедерации и своего недавнего врага Саксонии, и в конечном итоге оказалось, что в начале 1760-х гг. из всех предполагаемых активных и пассивных держав, де-юре существовал лишь русско-прусский союз.

Самостоятельный курс Петербурга особенно ясно обозначился в отношениях с недавними союзниками в Семилетней войне – Францией и Австрией. Одним из наиболее дальновидных дипломатов в прогнозировании ситуации оказался австрийский посол граф Ф.-К. Мерси д’Аржанто, который в течение полутора лет представлял в России монархию Габсбургов. Д’Аржанто быстро и точно оценил обстановку. Воцарение новой императрицы Екатерины II он приветствовал как «одно из самых великих и радостных событий, когда-либо случавшихся» в истории России[576]. Дипломат заверял руководство, что среди лиц, причастных к ведению иностранных дел, теперь возобладали те, которые мыслят внешнеполитический курс России совершенно независимым от воли и желания сильных держав.

Действительно, вначале в Вене вздохнули с облегчением. Опасная политика Петра III рухнула, и теперь там ожидали, что Россия вновь, как во времена Елизаветы Петровны, обратит оружие против общего врага – Фридриха II. Д’Аржанто немедленно подал Панину записку соответствующего содержания, но полученный ответ глубоко разочаровал его. Вместо возобновления союзных обязательств, Панин передал представителю Австрии извинения императрицы. Учитывая, что диалог происходит с «министром двора, интересы которого сопряжены с выгодами России», писала она, то будет с ним откровенна: благополучие народов Европы «требует прекращения войны». Необходимость заключить мир со всеми воюющими державами диктует и «худое состояние нашей казны», вместе с опасностью со стороны Порты Оттоманской, «угрожающей нам близкою войною»[577].

Через несколько дней д’Аржанто получил официальную ноту КИД, в которой объявлялось намерение Екатерины II поддерживать дружбу с Веной, но и не нарушать заключенного Петром III мира с Пруссией. «Императрица искренне желает, чтобы и прочие европейские державы положили конец столь великому пролитию человеческой крови», – говорилось в документе[578]. Все старания венской дипломатии оказались тщетными. Раздраженный д’Аржанто жаловался канцлеру В.-А. Кауницу-Ритбергу: «Здешний двор думает составить в Европе обособленное государство, могущее само по себе предписывать законы соседним державам»[579].

Некоторое время австрийский посол предпринимал попытки возобновить русско-австрийский союз и даже встречался с бывшим елизаветинским канцлером А. П. Бестужевым-Рюминым, которого Екатерина II вернула из ссылки и привлекла к внешнеполитическим делам. Д’Аржанто не случайно обратился к Бестужеву-Рюмину: бывший канцлер являлся сторонником сближения России с Австрией и Англией. Однако и А. П. Бестужеву-Рюмину не удалось убедить Екатерину II не отказываться от традиционного, существовавшего на протяжении трех десятков лет союза с Австрией, обращенного против Турции. Как заметил английский дипломат Роберт Кейт, «Мерси продолжал у императрицы целовать ручки, хотя и был уже извещен о том, что их союзный договор возобновлен не будет»[580].

Екатерина II очень осторожно подошла к вопросу о союзных обязательствах. Учитывая, что европейские дела пока окончательно не улажены, не все акценты в большой политике расставлены, она считала, что торопиться нельзя и тем более совершать непоправимых ошибок. В 1762 г. в Петербурге считали нецелесообразным возобновлять договор с Австрией, которая потребовала бы продолжить кампанию против Фридриха II. В тот период важнее представлялся союз с Пруссией, так как король не планировал создавать препятствия Екатерине II по проведению своей линии в Варшаве. В результате, австрийская императрица Мария Терезия, недовольная неудавшейся миссией д’Аржанто, осенью 1763 г. отозвала его[581].

Отношения России с Францией в рассматриваемый период оказались крайне напряженными. Еще до воцарения Екатерины II русский посланник в Париже граф П. Г. Чернышев, выполняя распоряжение Петра III, на приеме у главы внешнеполитического ведомства Франции герцога де Шуазеля зачитал декларацию о заключении мира между Россией и Пруссией. Французский министр не мог скрыть своего возмущения. Он с трудом верил в то, что казавшаяся еще совсем недавно прочной союзническая система теперь рушилась у него на глазах без согласия стран – участниц коалиции.

В контр-декларации, врученной Чернышеву, подчеркивалось, что король Людовик XV «счел бы себя виновным в измене, если бы принял участие в тайных переговорах. Король омрачил бы свою и своего государства славу, если бы покинул своих союзников. Король не может забыть главного закона, предписанного государям от Бога – верности договорам и точности в исполнении обязательств»[582]. Явное неудовольствие Людовика XV русским императором нашло продолжение в неприязненных действиях по отношению к Чернышеву: король демонстративно не замечал его на официальных приемах, избегал вступать с ним в разговоры и перестал давать аудиенции.

После совершившейся в России «интересной революции» (по выражению Шуазеля), во французском министерстве поначалу доминировало убеждение, что новая императрица только из чувства ненависти к своему покойному супругу возобновит военные действия против Пруссии и вновь поставит Фридриха II на грань катастрофы. Но радость Версальского, равно как и Венского кабинетов, оказалась преждевременной – ничего подобного не случилось.

Получив власть, Екатерина II намеревалась «посвятить все дни государствования к пользе империи и к приведению ея в наиблагополучнейшее и безопаснейшее состояние»[583]. Впоследствии непримиримость Людовика XV к самостоятельному курсу России в области внешней политики и ее участия в блоках, невыгодных Франции, настолько возрастет, что дело дойдет до отозвания послов, вместо которых останутся только поверенные в делах. Министерство, возглавляемое Шуазелем, направит основные усилия на северный и южный фланги Восточного барьера – в Швецию и Турцию, где развернет антироссийскую кампанию.

Новые веяния российской внешней политики привели к перегруппировке военно-политических сил. Вопреки прогнозам большинства дипломатов, провозглашенная императрицей «Петербургская система отношений» набирала силу и оказалась вполне жизнеспособной. Негативная реакция монархов Европы на этот факт не смутила и не остановила Екатерину II, и она твердо продолжала начатый курс.

При образовании коалиций ведущие державы часто учитывали Данию, но в большинстве случаев ей отводили роль некоего «довеска» для перетягивания политических гирь в нужную для себя сторону. Россия не являлась исключением, а с восшествием на престол Екатерины II с новой силой вспыхнуло так называемое голштинское дело, которое возникло еще при Елизавете Петровне с приездом в Россию будущего императора Петра III. Суть голштинской проблемы заключалась в следующем. После смерти Петра III великий князь Павел Петрович – как герцог шлезвиг-гольштейн-готторпский – должен был наследовать владения в Голштинии, но из-за несовершеннолетия встал вопрос о его опекунстве.

Дядя Екатерины II шведский король Адольф I Фредрик, также член голштинского дома, в 1750 г. подписал акт об отказе от своих прав на опекунство над малолетними принцами голштинской фамилии в пользу датского королевского дома. Его представители принадлежали к младшей ветви той же голштинской фамилии. В начале августа 1762 г. российский посланник в Стокгольме граф И. А. Остерман сообщил в Петербург, что Дания известила Швецию о намерении принять опекунство над великим князем Павлом Петровичем, согласно акту 1750 г.[584] Екатерина II немедленно направила рескрипты в Копенгаген И.-А. Корфу и в Стокгольм И. А. Остерману. Первому она предписывала выразить датскому кабинету решительный протест, а второго просила получить копию этого акта, содержание которого оставалось ей неизвестным.

Пока происходил обмен корреспонденциями, датский посланник в Петербурге граф Гакстгаузен разъяснил позицию Копенгагена. По действовавшим в Дании законам в отношении голштинского дома, опека над его малолетними представителями принадлежала наравне с матерью ближайшему родственнику мужского пола, каковым и был датский король. Но Екатерину II такое объяснение не устраивало. Более того, она с возмущением и обидой заявила Гакстгаузену: «Я худо оправдала бы надежды народа, если бы имела низость вручить опеку над моим сыном, наследником русского престола, иностранному государству, которое оскорбило меня и Россию своим необыкновенным поведением»[585]. В дальнейшем этот инцидент был исчерпан. Датский король согласился на право опеки над Павлом Петровичем только его матерью, то есть Екатериной II, без участия датских «родственников мужского пола».

Когда голштинское дело было улажено, отношения между Копенгагеном и Петербургом вернулись в нормальное русло, но полного доверия не было. В сложившейся ситуации в январе 1764 г. кабинет Екатерины II принял военную (и в ее рамках военно-морскую) доктрину России. Вероятными противниками на море провозглашались Дания и Швеция как наиболее развитые государства Балтийского региона, обладавшие линейными флотами. В соответствии с этим, правительство наметило конкретные действия по наращиванию военно-морской мощи государства и определило меры по поддержанию его безопасности[586]. В документе подчеркивалось: «Если бы Швеция или Дания в случае войны с Россиею имели какую постороннюю себе помощь субсидиями, то Россия могла б тогда получить еще существительнейшую помощь от Англии»[587].

Таким образом, в начале 1760-х гг. обозначились потенциальные союзники и противники России на Балтике. В стратегической концепции поддержания безопасности на северо-западе, Англии отводилась одна из ключевых ролей. В Зимнем дворце рассчитывали на традиционную заинтересованность английского купечества в развитии торговли с Россией, особенно в Архангельске и, следовательно, на политику сдерживания скандинавских стран от развязывания войны на Балтике.

28 февраля (11 марта) 1765 г. с Данией был заключен дружественный и оборонительный союзный договор, а в следующем году российский посланник М. М. Философов приступил к выполнению особого поручения своего двора – окончательно ликвидировать споры между Копенгагеном и Петербургом из-за Голштинии. Подходя к решению вопроса с точки зрения династических интересов, Екатерина II предложила датскому королю Христиану VII вернуться к вопросу об обмене герцогства Голштинского на несмежные с Данией герцогство Ольденбургское и графство Дельменгорстское, учитывая, что подобное предложение датчане делали еще Петру Федоровичу. Она полагала, что благодаря этому в дальнейшем совершенно исключились бы всякие конфликты русских государей (как владельцев Голштинии) с датским королевским домом. Христиан VII охотно согласился на сделку, и в апреле 1767 г. был подписан договор об обмене[588]. Внешнеполитический гамбит Екатерины II привел к окончательному урегулированию русско-датских разногласий.

Во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Дания оказала России существенную помощь. В те годы пять эскадр Балтийского флота совершали переход вокруг Европы в тыл противнику, в Средиземное и Эгейское моря, и во время стоянок в Копенгагене правительство Христиана VII предоставляло российским морякам провизию, лоцманов и корабельных мастеров для ремонта судов. Более того, министр иностранных дел Дании граф А. -П. Бернсторф поставлял Философову важную оперативную информацию из Парижа, а тот в свою очередь немедленно извещал обо всем английского посла. В тот период благодаря вмешательству Англии, малочисленным российским силам удавалось избежать столкновения с сильными французскими эскадрами в Атлантике и в Средиземном море.

В отношениях между Россией и Швецией центральным звеном являлась балтийская проблема. Шведский король Адольф I Фредрик, бывший Голштинский (Гольштейн-Готторпский) герцог и епископ Любецкий, приходился родным братом матери Екатерины II княгине Ангальт-Цербстской Иоганне-Елизавете и был женат на родной сестре прусского короля Фридриха II Луизе Ульрике. Корону Адольф Фредрик получил благодаря настоятельному требованию императрицы Елизаветы Петровны, которая после завершения русско-шведской войны 1741–1743 гг. поставила его избрание наследником шведского престола основным условием заключения мира со Швецией. Елизавета полагала, что представитель голштинского дома будет способствовать дальнейшему сближению двух государств и развитию русско-шведских отношений в нормальном русле[589].

Однако обстоятельства складывались далеко не в пользу России из-за активного вмешательства Франции во внутренние дела Швеции. Альянс этих держав, основанный на стабильных денежных вливаниях Франции в шведскую политическую систему, восходил к временам короля Карла XII. Длительное отсутствие короля предоставляло дворянству возможность активно влиять на государственные дела, а французские деньги, щедро уходившие на подкуп шведских дворян, обеспечивали французским королям многочисленных сторонников в шведском риксдаге. Именно они становились прочным лобби Версальского двора и оказывали сильное влияние на внешнеполитический курс Швеции. Прямым результатом франко-шведских финансовых сделок стала поддержка Стокгольмом притязаний на польскую корону ставленника Франции Станислава Лещинского в 1733 г. и развязывание русско-шведской войны в 1741 г. О действиях французов Н. И. Панин высказывался так: Франция держала Швецию «для безразборной травли против всех и каждого», и заставляла ее принимать участие в каждой европейской войне, которая Версалем же и разжигалась[590].

Особенностью шведской политической системы являлся принцип паритета трех ветвей власти – короля, риксдага и риксрода, заложенный в конституции 1720 г. Эта форма правления, гарантированная Россией, Данией и Пруссией, согласно Ништадтскому мирному договору от 1721 г. между Россией и Швецией, ограничивала власть короля[591]. Но постепенно в риксдаге росло влияние дворянства, большая часть которого находилась в оппозиции королю, а финансирование французами части дворян позволяло им задавать в стране нужную политическую конъюнктуру. 3 (14) января 1763 г. в Петербурге из шифрованных реляций Остермана узнали о настроениях среди шведских политиков. Дипломат сообщал о «пронырстве французской партии» и ее сильном лобби во главе с президентом риксдага ландмаршалом графом А. Ферзеном, о разгуле коррупции, о том, что «которая партия при начатии сейма иметь будет больше денег, оная иметь может больше партизанов и больше полномочий»[592].

В депешах Остермана фигурировали огромные цифры – от 10 до 18 млн ливров, которые Франция обещала шведам. Размеры французских субсидий, предназначенных для подкупа шведских парламентариев, возрастали с каждым годом. По утверждению дореволюционного историка К. Ордина, на протяжении стокгольмских парламентских сессий в течение только одного 1765–1766 г. французский посол в Швеции потратил более 1 млн 300 тыс. ливров для поддержания партии, лояльной его кабинету[593]. Сам Остерман с огорчением докладывал Панину 4 (15) января: «Здешний двор всю свою инфлюенцию совсем в пользу французских видов обратил. Шпионы содержатся во всех местах. Эмиссары разглашают злые известия о том, что Швеция еще больше порабощена будет российскому игу и власти»[594].

По донесениям Остермана, лояльным России политикам, которых он условно называл «благонамеренными» становится все труднее из-за сильного противодействия «французских креатур». Под влиянием этих креатур шведы приступили к укреплению пограничных крепостей в Финляндии – Ловизы и Свеаборга, – перешли на новые виды вооружения войск, перевели на круглосуточный режим работы пороховые и литейные заводы. В такой сложной обстановке российская дипломатия в Стокгольме проводила большую работу по противодействию французской партии. В период Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., когда русские армии вели тяжелые бои на южных театрах военных действий, а флот находился в Эгейском море, кабинет Екатерины II делал все возможное для сдерживания Швеции от вступления в эту войну. Опасность ведения боевых действий на двух театрах зачастую ставила державу на грань катастрофы.

Полученной от Остермана информации было достаточно, чтобы сделать вывод о подготовке Швеции к войне. Но в тот период прусский король уверял Екатерину II, что Людовик XV напрасно тратит на шведов большие деньги. По конституции 1720 г. шведский король не имел права начинать войну без согласия парламента и сословий, а те, по мнению Фридриха II, никогда не пойдут на это, как бы ни старались французы. Поверив королю, Екатерина II недооценила внешнеполитическую ситуацию на северо-западе и на какое-то время выпустила ситуацию из-под контроля. В 1788 г. Густав III, не запрашивая согласия сословий и не объявляя войны, нападет на Россию.

Особое место в системе международных связей России во второй половине XVIII в. принадлежало Англии. Отношения с этой ведущей морской державой, так же как и с Францией, не всегда отличались стабильностью и даже наступали времена, когда России едва удавалось избежать войны с «владычицей морей».

Английский король Георг III одним из первых поддержал новый курс Екатерины II. В ходе боевых действий в Семилетней войне британская торговля понесла огромные убытки, и союз с прусским королем стал обременительным для английских купцов и налогоплательщиков. От войны страдала и северная торговля англичан, так как издавна они вывозили из России ценное сырье и предметы, необходимые для обеспечения нормальной жизнедеятельности флота – корабельный лес, пеньку, лен, парусину, железо, меха, рыбий жир. По этой причине в Сент-Джеймском дворце сразу услышали раздавшийся из Петербурга призыв к миру.

В октябре 1762 г. при дворе Екатерины II получил аккредитацию британский посланник граф Букингам. На тот момент отношения между Россией и Англией отличались неопределенностью и неясностью. До Семилетней войны эти отношения основывались на статьях торгового и союзного договоров, подписанных в 1734, в 1741 и в 1742 гг. в Москве и в Петербурге[595]. Отправляя в Россию Букингама, король поручил ему заключить новый торговый договор и пролонгировать прежний союзный, срок действия которого истек в 1759 г.

На том этапе возобновление союза с Англией входило и в планы Екатерины II. Предвидя проблемы, которые могли возникнуть в Польше в связи с кончиной Августа III, она хотела заручиться финансовой поддержкой Лондона для отстаивания своих интересов в Варшаве. В связи с обострением ситуации в Стокгольме и нестабильными отношениями с Турцией, она также желала получать помощь Георга III. Другими словами, в Петербурге рассчитывали на тесное сотрудничество с Англией по всему периметру Восточного барьера.

В августе 1763 г. Букингам получил проект текста союзного договора сроком на восемь лет. Его особенностью являлось включение в него российской стороной пункта о casus foederis в отношении Турции, что стало «гордиевым узлом» в русско-английских отношениях почти до самого окончания царствования Екатерины II. В Зимнем дворце полагали, что несмотря на стремление сохранить с Оттоманской Портой «мир и тишину», война с ней рано или поздно станет неизбежной из-за активных происков австро-французской дипломатии в Константинополе. Поэтому хотели обеспечить себе надежных союзников. Включая в проект договора пункт об английском casus foederis, Екатерина II надеялась получить в лице Георга III стабильного финансового гаранта.

Согласно условиям договора, Лондон в случае войны России с Турцией должен ежегодно выплачивать Петербургу 500 тыс. рублей (100 тыс. фунтов стерлингов). Сумма огромная, особенно если учесть, что британская послевоенная экономика находилась не на подъеме. Однако не только это стало главным препятствием на пути достижения соглашений. Сент-Джеймский кабинет учитывал прежде всего настроения парламентского большинства, представлявшего интересы крупных торговых и судоходных компаний, влиятельных банкирских и купеческих домов.

Риск потерять налаженную средиземноморскую (левантскую) торговлю, приносившую хорошую прибыль, определил принятие отрицательной резолюции парламента. Букингам получил инструкции статс-секретаря по иностранным делам графа Сандвича, в которых прямо говорилось: «невозможно найти причину, по которой Великобритания может согласиться на статью, столь гибельную для ее торговых интересов»[596]. Британский посланник с «крайним прискорбием» констатировал, что предлагаемый ему договор «клонится единственно к выгодам России, без всякой взаимности для Англии».

Со своей стороны, в Зимнем дворце также выдвинули пункт о casus foederis: императрица принимала на себя обязательство предоставить 12 тыс. солдат для защиты побережья Великобритании и Ирландии в случае военных действий с Испанией или Португалией. Еще одним камнем преткновения в англо-русских переговорах стала статья, касавшаяся польского вопроса. Она содержала условие о выплате Лондоном 500 тыс. руб. ежегодно с момента вступления русских войск в Польшу. Английская сторона категорически отвергла такие условия.

Екатерина II заняла твердую позицию: сначала союзный договор, потом торговый, а пока она ограничится «добрым согласием и дружбою» с Англией[597]. Британский дипломат квалифицировал предложенный ему проект как «договор о субсидиях», отдельные статьи которого назвал «очевидной несправедливостью» по отношению к своим соотечественникам[598]. Переговоры об англо-русском союзе принимали затяжной характер. В рескрипте Генриху Гроссу Екатерина II предписывала: «Турецкую войну полагать с нашей стороны кондицией sine qua поп, ибо вся польза союза нашего в ней одной и ограничивается»[599].

Сменивший Букингама сэр Джордж Макартней начинал отчеты руководству с жалоб на министров императрицы и на то, как они ведут переговоры. Макартней возмущался «грубыми понятиями» русских, тем, как они «бесцеремонно составляют ультиматум, который должен быть проглочен». Это происходит от того, полагал он, что в Петербурге «сильно возомнили себя в собственном могуществе», поэтому «мало опасаются прочих держав»[600]. Тем не менее Макартнею удалось выполнить порученную миссию. Екатерина II согласилась на основное условие Сент-Джеймского дворца, и 20 июня (1 июля) 1766 г. состоялось подписание англо-русского торгового договора сроком на 20 лет. Статьи договора подтвердили режим наибольшего благоприятствования английским купцам на территории Российской империи, и британская дипломатия выиграла тот раунд переговоров. Торговый договор стал ее большим успехом, а сам Макартней вскоре покинул Петербург, назвав российских государственных мужей «невежественными и грубыми».

В документах не отразилась причина такой «податливости» Екатерины II, но с большой долей вероятности можно предположить, что выполнить требование англичан ее вынудила обострившаяся ситуация в Константинополе. Явная подготовка Турции к войне с Россией побудила императрицу занять более гибкую позицию на переговорах с Макартнеем. В связи с тем, что Франция и Австрия были враждебны, шведский король ненадежен, а на Данию нельзя целиком положиться из-за молодости короля (Христиану VII исполнилось всего 17 лет), потенциальным союзником оставалась только Англия.

России пришлось идти на уступки ей в торговых делах, а вопрос об оборонительном союзе повис в воздухе. Отправляя в 1768 г. в Лондон своего представителя графа И. Г. Чернышева, Екатерина II наставляла его: «Мы никогда снизойти не можем на исключение Порты Оттоманской из случая союза, ибо инако постановляемый оборонительный трактат не содержал бы в себе никакого для нас взаимства, а только служил бы в пользу Великобританского двора»[601].

В контексте борьбы за польский престол нити большой политики потянулись в турецкую столицу. В 1762–1767 гг. именно там дипломатия Вены и Версаля нашли благодатную почву для посева антирусских настроений и развернули широкую подготовительную работу по втягиванию Порты в войну с Россией. Прусский король в мемуарах не отрицал огромного влияния Франции в Константинополе. Он писал: «Французские эмиссары распространились повсюду. Одни обнадеживали поляков к защите свободы, другие подбивали Порту не смотреть равнодушно на самоуправство чужеземной державы в Польше»[602]. Австрийскому и французскому послам не требовалось много усилий для того, чтобы убедить Диван в агрессивных устремлениях Петербурга, особенно в моменты разыгрывания польской карты.

Новым стимулом для разжигания розни между Портой и Россией послужили слухи о предполагаемом браке Екатерины II и С. А. Понятовского, ставшего польским королем. В Константинополе встревожились: Петербург и Варшава могут объединиться и создать реальную угрозу не только Европе, но и Турции, а присутствие корпуса русских войск в пограничных областях поставит под удар целостность османских владений. В инструкциях резиденту А. М. Обрескову императрица поручала разъяснять турецкому руководству что избрание королем Понятовского – это не что иное, как восстановление коренной династии Пястов, которое не повредит интересам Порты.

В Зимнем дворце пока не спешили с радикальным решением Восточного вопроса и не собирались немедленно ставить армию под ружье и вооружать флот для похода к Босфору и захвата османской столицы. Потенциальную угрозу безопасности России усматривали тогда не только с юга, но и с северо-запада, что отразилось в принятой в 1764 г. военной доктрине.

Несмотря на твердую позицию по вопросу о casus foederis в отношении Турции, занятую Екатериной II в переговорах с англичанами, линию поведения с турками она намеревалась выстраивать на началах добрососедства и дружбы, развивать черноморскую и средиземноморскую торговлю. Более того, чтобы не раздражать турок, А. М. Обресков даже советовал Екатерине II временно приостановить достройку крепости Святого Дмитрия Ростовского на Дону, несмотря на то, что сами турки активно занимались укреплением Перекопской линии, защищавшей подступы к Крыму. При этом крымский хан, вассально подчиненный султану, находился в постоянной готовности по первому приказу оказать помощь своему сюзерену.

Но события развивались по другому сценарию. В 1764 г. в Петербурге получили неутешительные новости: Турция приступила к подготовке будущего театра военных действий. Примерно с зимы 1768 г. донесения Обрескова все более заботили императрицу: турки открыто готовились к войне. 22 марта 1768 г. он предупреждал, что французский посол поспешил отправить курьеров в Польшу и в Крым с провокационными письмами, чтобы «народ там в желаемое возмущение привести»[603].

Надо признать, что в решении польского вопроса Екатерина II не всегда действовала последовательно и нарушала собственные обещания, данные турецкому руководству в марте 1768 г. о выводе российских войск с территории Польши. Тем самым она дала туркам весомый повод обвинить ее в нарушении договоренностей и мирных трактатов. Например, 15 марта 1768 г. Обресков в «Мемории» заверил Турцию, что сразу после окончательного решения всех польских дел и избрания короля, Россия в течение 15–20 дней выведет войска из Польши. Обресков добавил, что его двор не желает себе никаких преимуществ в Польше, а искренне хочет помочь «сей республике в возстановлении древних ея законов, вольности и формы правления»[604].

Однако теперь уже никакие действия, предпринимаемые в Зимнем дворце для сохранения мира, не остановили турок. Российский резидент со свитой, секретарями и переводчиками был заключен в Семибашенный замок. Это означало, что Порта отказалась от мирного урегулирования разногласий с Россией и взяла курс на военное решение вопроса. Из Константинополя в европейские столицы были разосланы циркуляры, в которых говорилось: «Российский двор нарушил мирный трактат, продолжает строить по близости границ множество крепостей и наполнять их гарнизонами, приступил по кончине польского короля к избранию нового», своего ставленника, а вместо 7-тысячного отряда ввел в Польшу намного больше войск и до сих пор не вывел их. По этим причинам война против россиян законна и необходима[605]. Когда начиналась война, никто не мог предположить, что после завершения Русско-турецкой кампании Россия получит выход к Черному морю и положит конец самостоятельному существованию Крымского ханства.

25 сентября (6 октября) 1768 г. турецкий султан Мустафа III объявил России войну. В Петербурге приняли важное военно-политическое решение – вести наступательную войну, разгромить Оттоманскую Порту, освободить подвластных ей христиан и утвердиться на берегах Азовского и Черного морей. Екатерина II поддержала предложение графа Григория Орлова направить флот в те районы Османской империи, где турки меньше всего ожидали появления русских кораблей. Операция «причинения чувствительной диверсии» противнику в Эгейском море предусматривала два основных этапа: поднять восстание среди греков, чтобы облегчить действия армии на Дунае и в Молдавии, и силами флота и сухопутных войск освободить острова греческого Архипелага от османского господства.

Размышляя над необходимостью получить выход к Азовскому и Черному морям, в Зимнем дворце понимали, что без этих стратегически важных морских рубежей Российская империя останется на второстепенных ролях, даже если военные действия на суше увенчаются успехом. Турция же, обладая морем, при обсуждении условий мирных договоров будет диктовать свои условия, что кабинет Екатерины II считал недопустимым.

Исходя из этого в Зимнем дворце сформулировали доктрину применительно к южному театру военных действий. Екатерина II задумала отделить от Турции Крым и дать независимость татарам, поэтому направила в Крым своего уполномоченного генерал-майора Е. А. Щербинина. Завязалась активная борьба России и Турции за влияние на крымских татар, которая со временем приобретала все более жесткий и бескомпромиссный характер. В конечном итоге, эта борьба завершилась вхождением Крыма в состав Российской империи.

С открытием русско-турецкой кампании отношения России с Западом претерпевали различные изменения. Если в начале 1760-х гг. Петербург настаивал на включении в англо-русский союз пункта о casus foederis относительно Турции, то теперь этот пункт утратил актуальность. Война была невыгодна Сент-Джеймскому кабинету из-за резкого упадка левантской торговли, что нанесло английской экономике значительный ущерб. Нежелание усиления Франции в Средиземном море также вынуждало Лондон встать на сторону России. Поэтому посланник в Петербурге Чарльз Каскарт поднял вопрос о посредничестве Англии в скорейшем примирении России с Портой.

Однако по мере военных успехов ситуация коренным образом изменилась. Русские армии одерживали одну победу за другой, брали сильные турецкие цитадели и укрепленные пункты, и теперь Екатерина II обдумывала уже другую политическую стратегию, без посредничества Англии. Она предупреждала Панина: «Берегитесь, чтоб эти вертуны-англичане не вздумали навязать вам при первом случае мнимый мир, который вы должны будете отвергнуть. Друзья и недруги нам уже завидуют из-за выгод, которые мы можем иметь, и приобретение одной только пяди земли на Черном море совершенно достаточно для возбуждения зависти англичан, которые всегда останутся лавочниками»[606].

Угроза войны на двух театрах одновременно – с Турцией и со Швецией могло поставить Россию на грань катастрофы, что побудило Екатерину II внести коррективы в отношения с Англией. Чтобы обезопасить себя от нападения шведов и нейтрализовать французское влияние в Стокгольме, она предложила Георгу III выплачивать лояльной партии в Швеции ежегодную субсидию в размере 50 тыс. фунтов стерлингов. Король согласился, но сумма, которую получал его представитель в Стокгольме, оказалась настолько мала, что миллионы французских ливров перевесили чашу весов. Российская дипломатия проделала большую работу, чтобы не допустить вступления Швеции в войну.

В июле 1769 г. начался средиземноморский поход русского флота в тыл владений Османской империи. Это событие стало крупнейшим военно-политическим мероприятием в период царствования Екатерины II и сыграло весомую роль в государственной жизни России. Первая Архипелагская экспедиция поднимала престиж России как морской державы, но в любой момент могла обернуться полным провалом из-за сильного противодействия со стороны Франции.

После перехода русских кораблей через Балтийскую проливную зону, напряженность вокруг экспедиции возрастала – создалась угроза разгрома российской эскадры французским атлантическим или средиземноморским флотом. В Зимнем дворце получили тревожную информацию из Тулона: по приказу Людовика XV французы приступили к вооружению 12-линейных кораблей, предназначенных для уничтожения российских судов[607], и Екатерина II надеялась на помощь английского короля Георга III. Несмотря на юридическое отсутствие союза, Англия заняла по отношению к России дружественную позицию.

Расчет императрицы оказался верным. Георг III предоставил российским морякам порты и доки, госпитали и военно-морские базы Гибралтар и Порт Магон на острове Менорка. Английское правительство продавало россиянам транспортные суда, на которых в Архипелаг перевозили различные материалы, грузы, артиллерию и продовольствие. Эту помощь король оказывал не безвозмездно – кабинет Екатерины II выплачивал ему значительные денежные суммы, которые исчислялись четырехзначными цифрами в фунтах стерлингов. Екатерина II понимала, что это необходимо, и в начале 1770-х гг. англо-русский тандем стал действенным фактором европейской политики. В лице короля Георга III Екатерина II получила прочного гаранта в сдерживании Франции от вступления в войну, а российское золото щедро подпитывало британскую экономику.

12 (23) октября 1769 г. Россия и Пруссия пролонгировали до 1782 г. союзный договор. В него по настоянию императрицы вошли статьи, гарантировавшие форму правления в Швеции согласно конституции 1720 г. В секретной статье III предусматривалось, что в случае восстановления королевских прерогатив в Швеции, Фридрих II должен напасть на шведскую Померанию, а Россия получит право занять Финляндию, как занимала ее до Ништадтского мира[608]. Русско-прусский договор вновь обезопасил проблемный северо-западный фланг Восточного барьера и позволил Петербургу сосредоточиться на южном направлении.

Для завоевания побережья Азовского моря кабинет Екатерины II намеревался развернуть строительство военно-морских сил на Дону с целью их дальнейшего применения в борьбе с турецким флотом. Так была создана Азовская флотилия, которая оказывала содействие сухопутным частям в операциях в Крыму и играла одну из ключевых ролей в деле получения России выхода к Черному морю[609]. В июне 1771 г. войска Крымской армии под командованием генерал-аншефа князя В. М. Долгорукова взяли штурмом Перекоп и вступили в Крым.

Долгоруков успешно провел переговоры с татарскими родовыми старейшинами, и уже в следующем году Екатерина II объявила Крым и крымских татар независимыми от Порты. При посредничестве России на ханский престол взошел лояльный Петербургу хан Сагиб-Гирей, которого осенью 1771 г. признали соседние ногайские племена, игравшие весомую роль в тройственных отношениях между Россией, крымскими татарами и Турцией. Именно на ногайские племена и их лидеров всегда делали ставку и в Петербурге, и в Константинополе.

Сагиб-Гирей подписал договор, по которому признал независимость крымских татар и уступил России Керчь, Еникале, Кинбурн, Большую и Малую Кабарду. Юридически этот договор считался недействительным без фирмана турецкого султана, который отказался признавать все соглашения Сагиб-Гирея с Екатериной II и назначил в Крым своего ставленника Девлет-Гирея. С помощью турецких морских и сухопутных сил Девлет-Гирей пытался высадиться на побережье Крыма, но российские войска при содействии Азовской флотилии под командованием адмирала А. Н. Сенявина успешно обороняли Крым и пресекли эти попытки. После завоевания крепостей Азова, Таганрога, Керчи и Еникале, Россия вышла к южным рубежам и получила выход в Азовское и Черное моря. Создались реальные предпосылки для строительства военно-морского флота на юге империи.

За время войны Петербургская система не потеряла политического веса, а наоборот усилила его за счет блестящих сухопутных и морских побед – армии под командованием П. А. Румянцева и флота в Эгейском море[610]. Но в целом, в 1771–1772 гг. положение России на европейской арене заметно ухудшилось. Французская дипломатия разжигала антироссийскую смуту в Варшаве, обещая «выдавать польским конфедератам ежемесячную субсидию в 6 тыс. червонцев» для содержания 4-тысячного корпуса войск, в котором будут служить французские офицеры. Как полагали в Лондоне, эти замыслы направлялись против российского престола[611].

Австрия, встревоженная успехами русского оружия на Дунайском театре, начала военные приготовления и готовилась двинуть войска для разгрома армии П. А. Румянцева. Австрийцы активно противодействовали стремлению России прекратить тяжелую войну, что подтверждал посланник в Вене князь Д. М. Голицын. Он докладывал: на официальной встрече с австрийским канцлером В.-А. Кауницем, тот «принял холодный вид и говорил, что двор его не может быть согласен с российскими требованиями», и его руководство никогда не согласится на предложенные Петербургом мирные кондиции[612].

В одном из замков Моравии состоялась встреча австрийского императора Иосифа II и прусского короля Фридриха II – союзника российской императрицы. В ходе бесед на военно-политические темы они договорились объединить усилия и не допустить территориальных приращений России. Оба монарха понимали, что в случае согласия турок пойти на переговоры, Екатерина II потребует Придунайские княжества в качестве компенсации за понесенные в войне убытки, а это неизбежно усилит геополитические позиции России.

В 1772 г. важная информация поступила из Швеции: новый шведский король Густав III совершил политический переворот, нарушив конституцию 1720 г. В результате переворота прерогативы королевской власти были восстановлены в полном объеме, а дворянство отстранено от участия в политических делах. Таким образом, в отношении Швеции возник casus foederis, предусмотренный секретной статьей русско-прусского союзного договора от 1769 г.

Однако вторжения прусских войск в Померанию не произошло по причине участия держав в намечавшемся разделе Польши. Столь дерзкий поступок Густава III побудил Екатерину II осознать опасность последствий такого политического шага, но прусский король заверил ее, что охладит пыл своего племянника. Фридрих II действительно предупредил Густава III о необходимости сохранять с Россией дружественные отношения, и тот на некоторое время прислушался к советам своего авторитетного дяди.

В июле 1772 г. в Фокшанах открылся мирный конгресс. Полномочным представителям России Григорию Орлову и Обрескову освобожденному из турецкого плена, Екатерина II выдала 50 тыс. руб., чтобы они имели «свободные руки и могли производить всякие дачи»[613]. Для демонстрации силы и военной поддержки Орлова и Обрескова, Екатерина II направила указание адмиралу Сенявину выслать часть судов Азовской флотилии к устью Дуная. В инструкции своим представителям императрица предписывала «уменьшить Порте способность к атакованию впредь России», потребовать возмещения убытков, понесенных за время войны, уступку Большой и Малой Кабарды и Азова. Кроме того, Екатерина II хотела добиться от Турции признания «в Крымском полуострове и вне оного татарских орд и родов вольным и независимым народом» с правом самостоятельно избирать своего хана, предоставления «генеральной амнистии» всем христианам, которые принимали участие в боевых действиях, и права «свободной торговли и кораблеплавания по Черному морю». Екатерина II подчеркивала: требование независимости крымских и кубанских татар должно признаваться обязательным[614].

Она понимала, что добиться от Порты признания независимости татар будет нелегко, поэтому «для перелома турецкого упрямства» разрешила Орлову и Обрескову «позолотить сию пилюлю»[615]. А если потребуется, то советовала пригрозить туркам: «Хотя Россия до нынешней войны и не имела свободы содержать на Черном море собственные суда, однако ж сие не воспрепятствовало ей являться на оном с достаточными морскими силами, что и впредь на всякой войне будет»[616]. Но никакие угрозы и «золотые пилюли» не подействовали – конгресс не проработал и месяца: глава турецкой делегации Осман-эфенди отверг все требования Петербурга и прекратил переговоры.

В течение января – мая 1774 г. в Зимний дворец поступили важные новости. Из Константинополя пришло известие о смерти султана Мустафы III и переходе правления к его преемнику султану Абдулу-Гамиду а из Парижа – о вступлении на престол короля Людовика XVI. Эти события дали надежду на перемены к лучшему во внешнеполитическом курсе Франции. Успехи России на морских и сухопутных театрах военных действий привели к тому что новый султан согласился заключить мир, и 10 (21) июля 1774 г. в местечке Кючук-Кайнарджи под Силистрией, в ставке командующего 1-й армией графа П. А. Румянцева-Задунайского состоялось подписание мирного договора. Русско-турецкая война 1768–1774 гг. была завершена.

По Кючук-Кайнарджийскому договору Россия получила Керченский пролив, полуостров Тамань, порты на Черном море Керчь и Еникале, крепости Кинбурн и Азов, Большую и Малую Кабарду Турция де-юре признала независимость крымских и кубанских татар, но оставила за собой Очаков, Бессарабию, города и крепости на западном побережье Черного моря: Аккерман, Килию, Мачин, Измаил, Бендеры и все острова в Греческом Архипелаге[617]. Султан Абдул-Гамид предоставил российским торговым судам право свободного прохода через Черноморскую проливную зону (Босфор и Дарданеллы) и обязался выплатить контрибуцию в размере 4,5 млн руб. серебром.

Геополитические цели России были достигнуты дорогой ценой. На благо империи работали все слои населения: крестьяне и казенные мастеровые, рекруты (солдаты и матросы), офицеры и генералы, купцы и промышленники. Но Екатерина II действовала в соответствии с государственными и национальными интересами. В 1768 г. она не предполагала воевать с Турцией, но эта война повернула Восточный вопрос новой гранью. Территориальные приобретения и полученный выход к Черному морю дали России возможность развивать торгово-экономические отношения и интенсивно строить Черноморский флот.

Российская империя закрепила за собой статус морской державы, а ее престиж на международной арене возрос. Петербургская система вновь продемонстрировала мировому сообществу свою значимость и стала общепризнанным фактором мировой политики. Не случайно французский историк Альфред Рамбо, комментируя главные итоги внешней политики Екатерины II за первые 12–14 лет ее царствования, с горечью писал: «Наша система восточной политики ниспровергнута: расчленили Польшу, разгромили Турцию; держалась одна только Швеция»[618]. Рамбо пришел к выводу, с которым трудно не согласиться: Россия перекроила в свою пользу всю существовавшую ранее политическую систему держав, заняв в ней лидирующее положение.

Не случайно в Лондоне дальновидные политики выражали опасения, что в Зимнем дворце вслед за независимостью Крыма предпримут более решительные действия и, в конце концов, присоединят его к России. Английский статс-секретарь по иностранным делам граф Суффолк говорил, что «плавание по турецким морям, будучи постоянно открытым», впоследствии станет хорошей школой для русских моряков. А «наплыв населения, сопровождающий развитие торговли, усилит южную часть государства, подкрепленную Крымом»[619].

Однако вопреки ожиданию, Турция после завершения боевых действий не смирилась с утратой влияния на татар и потерей крепостей в Крыму. В Константинополе Кючук-Кайнарджийский трактат расценивали как меру вынужденную и необходимую для того, чтобы собраться с силами и возобновить войну. Султан назвал трактат «дерзостью неверных», так как русские получили удобные порты в Крыму и на Кубани, а также значительное пространство между Днестром и Бугом. По словам военного историка XIX в. А. Н. Петрова, русские вынудили турок «открыть врагу воды Черного моря, с которого видны минареты Константинополя. А мимо ворот Сераля – Великого дворца султана, русские корабли плыли в недра Османской империи», в Средиземное море[620]. Это ущемляло самолюбие Высокой Порты.

В 1775 г. для ратификации Кючук-Кайнарджийского мирного договора в Константинополь выехал представитель Екатерины II князь Н. В. Репнин. По итогам первого раунда переговоров он отправил в Петербург срочную депешу: «Нужно нам флот иметь готовый для Черного моря, и войска. Такими сильными мерами мы, может быть, Порту обуздаем»[621]. Его выводы обосновывались тем, что султан не торопился разменивать ратификационные грамоты. Переговоры затягивались, и многочасовые напряженные беседы Репнина с турецким министром иностранных дел (рейс-эфенди) не приводили к желаемому результату.

Одним из сложных оставался вопрос о независимости татар, которой, по словам рейс-эфенди, добивались лишь «бродяги ничего не значащие», тогда как большинство хотело остаться под покровительством Высокой Порты[622]. На очередной встрече турецкий министр в жесткой форме потребовал, «чтобы Россия отступилась от независимости татар, которой сей народ не хочет» и вернула Турции Кинбурн и Тамань. Репнин счел это предложение «странным», подтвердив намерение России строго соблюдать условия Кючук-Кайнарджийского договора и сохранять с Портой мир и дружбу. Месяц спустя рейс-эфенди заявил российскому посланнику, что татарские старшины и улемы требуют, чтобы Россия вернула не только Кинбурн, но и Керчь и Еникале.

Репнин информировал императрицу о недовольстве татар, которые «подстрекают чернь и духовенство». Такое положение дел в Константинополе он объяснял многовековыми религиозными связями Крыма и Турции, тем, что большинство татар считают султана духовным лидером мусульман и боятся перемен. В результате серии трудных переговоров Репнин пришел к выводу, что у Петербурга есть три альтернативы: «или татар выиграть, брося туда здесь принимаемые деньги, или от них отступиться, или готовиться к войне»[623].

Последняя из альтернатив, по мнению Репнина, была наиболее вероятна – Турция готовилась взять реванш. Хотя большую часть турецкого флота русские уничтожили в Чесменском сражении 1770 г., с тех пор с помощью французских мастеров флот был воссоздан и насчитывал 28 единиц[624]. На основании отчетов Репнина Екатерина II приказала П. А. Румянцеву-Задунайскому расположить 30-тысячный военный контингент вдоль границ с Крымом и по Днепру[625].

Хотя 13 января 1776 г. султан Абдул-Хамид ратифицировал Кючук-Кайнарджийский договор, Репнин полагал, что это лишь временное затишье. Его прогноз оправдался: летом и осенью 1776 г., когда недовольство татар ханом Шагин-Гиреем вылилось в открытый мятеж. Большинство татарского населения называло Шагин-Гирея лжецом, считая его не законно избранным ханом, а ставленником русской императрицы, который воцарился в Бахчисарае на штыках армии генерала А. А. Прозоровского. Мурзы направляли к султану многочисленные делегации с просьбами не оставлять их под фактической властью России. Поэтому Высокая Порта готовилась к вторжению в Крым, стягивая с западных границ войска к крепостям Хотину и Бендерам.

В условиях осложнения военно-политической обстановки в Крыму и обострения русско-турецких отношений в турецкую столицу на смену Репнину прибыл российский чрезвычайный посланник и полномочный министр в Константинополе А. С. Стахиев. Ему предстояло продолжить дипломатическую борьбу, отстаивая интересы России и постараться предотвратить казавшуюся неизбежной войну. В том же году президент Военной коллегии Г. А. Потемкин подал императрице записку по крымскому вопросу, предлагая пожаловать хану в Персии что угодно – «он будет рад»[626], но получить Крым. При этом он ссылался на опыт приобретений других держав.

Потемкин утверждал, что Крым своим положением «разрывает наши границы». Именно поэтому нынешний хан неприятен туркам: «он не допустит их через Крым входить к нам в сердце». Если же Крым станет нашим, «сей бородавки на носу» не будет, а «с Крымом достанется и господство в Черном море». Улучшится и положение на границах: по Бугу турки будут иметь дело прямо с нами; со стороны Кубани помимо частых крепостей, снабженных войсками, «многочисленное войско донское всегда тут готово. Доверенность жителей со стороны Новороссийской губернии несумнительна, мореплавание по Черному морю свободное».

Екатерина II прислушалась к совету Потемкина: летом 1776 г. П. А. Румянцев, А. А. Прозоровский и комендант крепостей в Крыму генерал Н. В. Борзов были уведомлены о намерении занять Перекоп. Императрица поручила привлечь на сторону России влиятельных татарских мурз, которым в качестве вознаграждения выдать 50 тыс. руб.[627] Планируя военную операцию в Крыму, в Петербурге понимали, что противник не мог проникнуть на полуостров со стороны Перекопской линии, так как вдоль нее дислоцировался корпус Прозоровского. Наиболее вероятным представлялось вторжение турок с моря, поскольку из-за отсутствия линейного флота оборона русских была слаба: одной Азовской флотилии было явно недостаточно для защиты Крыма.

На совместном совещании двух коллегий – Военной и Иностранных дел – осенью 1776 г. рассматривались варианты развития событий в Крыму, и обсуждалась стратегия вероятной войны с Турцией. Поскольку Порта объявила, что Шагин-Гирей, предавший мусульманскую веру и принявший православие предан проклятию[628], члены коллегии считали, что Турция мобилизует армию и флот и призовет татар к оружию. Участники совещания впервые задались вопросом: «Что делать с крымцами? Истребить их всех было бы бесчеловечно и постыдно. Татары те же люди, и число их простирается до 60 тысяч»[629].

Наметили несколько путей выхода из ситуации, в том числе выселить основную массу татар в Бессарабию или в пределы Османской империи. Опасаясь, что они пополнят ряды противников России, сочли вполне достаточным выселить только самых преданных Турции мурз, а «спокойных» поселить в Архангельской губернии, подальше от крымских страстей. В Бахчисарае, Кефе, Козлове и других приморских городах Крыма решили оставить в основном купеческое сословие из тех татар, которые будут исправно платить России подати.

Дальнейшие действия в отношении Крыма Екатерина II санкционировала так: 1. Дислоцировать в Крыму корпус войск «для покорения тамошних татар, выводя их в границы наши, и охранение сего полуострова по совершенном онаго завладении». Это означало, что уже в 1776 г., а не в 1781-г., – как считалось ранее, Петербург строил планы совершенно завладеть Крымом. 2. Направить на Кубань второй корпус «для взятия и разорения» небольших крепостей и замков, а также в район Суджук-Кале, где турки держали небольшую эскадру. 3. Расположить в Моздоке третий резервный корпус «для подкрепления первых двух», главную армию сосредоточить на Буге, а вспомогательную – «в Польской Украйне». 4. Приступить к интенсивному строительству флота на Черном море, «не жалея денег строением новых кораблей». 5. Держать эскадру в Архипелаге, «чтоб причинять Порте и там вред и разделять» ее силы, а в Ливорно создать маневренную базу для снабжения, вооружения и ремонта судов[630].

В конце сентября 1776 г. Екатерина II утвердила наступательную операцию сухопутных войск в Крыму при поддержке сил Азовской флотилии. Для взятия Перекопа был назначен корпус генерала Прозоровского, который сосредоточился у Александровской крепости. Отряд генерал-майора А. Б. де Бальмена находился у него на левом фланге, ожидая приказа о вторжении в Крым через Чонгарский перешеек. Первому резервному корпусу генерала П. А. Текели, располагавшемуся на правой стороне Днепра у Екатерининского Шанца, предстояло защищать границу по Бугу. Второй резервный корпус генерала И. В. Гудовича стоял при Елисаветграде. 22 ноября российские войска подошли к Перекопу и без боя заняли его.

В том же году в Крым прибыл генерал-поручик А. В. Суворов с приказом принять под командование корпус Прозоровского и восстановить в достоинстве изгнанного хана Шагин-Гирея, жившего в ногайских степях. П. А. Румянцев-Задунайский предупреждал Суворова: действовать в Крыму надо осторожно и от имени самого Шагин-Гирея, чтобы «не возбуждать недовольства и ропота» татар. Суворов ввел в Крым несколько отборных полков и расположил их на выгодных позициях, а для защиты полуострова со стороны моря приказал возвести береговые сооружения. Будущий генералиссимус успешно выполнил не только боевые задачи, но справился и с обязанностями дипломата.

Он нашел общий язык с татарскими старейшинами и мурзами и, проведя с ними переговоры, получил подтверждение их лояльности к России. Крымские татары неоднократно выказывали Суворову уважение и доверие, что повлияло на благоприятный итог сложных переговоров. В Бахчисарае и в Константинополе обоснованно считали Шагин-Гирея подставной фигурой и послушным орудием в руках русского двора. Но таковы были реалии времени, – как говорили князь Репнин и Екатерина II, альтернативы в татарском и крымском вопросах нет: или турки нас, или мы их.

В январе 1779 г. Стахиев и Абдул-Резак подписали «Торжественную декларацию всем татарам, на Крымском полуострове и на Кубани обитающим»[631]. Этот документ подтвердил статьи Кючук-Кайнарджийского трактата, стороны признали вольность татар, их политическую и гражданскую независимость. Турецкий султан провозглашался «верховным калифом религии магометанской» и имел право принимать участие во всех духовно-религиозных делах татар. Россия обязалась вывести войска из Крыма, Тамани и Кубани. Но Стахиев добился включения в декларацию важного пункта: русские торговые корабли могли проходить через Черноморские проливы на тех же основаниях, что английские и французские. Екатерина II назвала этот документ «полюбовной развязкой всех хлопот с Портою Оттоманскою, родом безгласной войны», которая «столь же тягостна и убыточна», как война реальная, которой, однако, на этот раз удалось избежать.

Кроме того, Стахиев и Абдул-Резак подписали «Изъяснительную конвенцию» о ненарушении Кючук-Кайнарджийского мирного договора[632]. Россия обязалась идти на уступки Порте в вопросе изъявления покорности крымских ханов султану как своему верховному калифу, а султан Абдул-Гамид обещал не вмешиваться в гражданскую и политическую жизнь татар и их хана, оставаясь духовным лидером мусульман. Султан также имел право выдавать крымскому хану подтвердительную грамоту на ханство и признал Шагин-Гирея законно избранным ханом. Выполняя условия обоих договоров, Россия вывела войска из Крыма. Все воздвигнутые Суворовым кордонные укрепления на Кубани были срыты, а войска Кубанского корпуса отведены за Дон. По сути, Стахиев совершил дипломатический подвиг, отсрочив войну с Турцией на восемь лет.

В том же 1779 г. английский король Георг III направил в Петербург Джеймса Гарриса с особой миссией. За время войн с североамериканскими колониями, с Францией и Испанией экономическое положение Англии резко ухудшилось, что привело к дестабилизации обстановки в стране. Гаррису поручалось начать зондаж о союзе с Россией и найти в ней гаранта безопасности от действий «бурбонских дворов». Однако Екатерина II, сославшись на то, что не имеет права невмешательства в англо-французский конфликт, отказалась помогать Англии.

Это решение – одно из загадочных эпизодов царствования Екатерины II. Судя по всему, она сделала вид, что забыла о серьезной поддержке, которую десять лет назад ей оказали англичане. Возможно, императрица не хотела ссориться с Францией, с которой начали устанавливаться дружеские отношения, но могли быть и другие причины. Екатерина II заключила союз с Англией лишь за год до смерти из-за явной угрозы распространения французской революции.

С 1780 г. Петербургская система получила новый мощный импульс. Действия императрицы в корне изменили расклад сил на международной арене и перекроили систему отношений между ведущими державами. Возмущенная «дерзким разбоем и оскорблением российского купеческого флага» в водах Атлантики и Средиземного моря, 28 февраля (11 марта) 1780 г. Екатерина II обратилась ко всем воюющим и нейтральным государствам с особым манифестом – «Вооруженный морской нейтралитет».

Этот документ стал важнейшим достижением российской внешней политики. Екатерина II пригласила европейские державы подписать декларацию, статьи которой будут гарантировать защиту морской торговли стран, не участвовавших в военно-политических конфликтах. Декларация содержала три основных требования: 1. Свободный заход кораблей нейтральных государств в любой порт, в том числе в порты воюющих держав, кроме портов, находящихся в блокаде. 2. Соблюдение основного правила на период ведения боевых действий – «Флаг прикрывает груз». 3. Защита торговли всех наций и справедливое судопроизводство[633]. Для охраны и конвоирования торговых судов и грузов, в том числе и иностранных, Екатерина II направила Адмиралтейств-коллегии указ о вооружении 15 кораблей и четырех фрегатов для следования на боевое дежурство в Атлантику и Средиземное море.

В мае 1780 г. циркулярные рескрипты получили полномочные министры России в Лондоне И. М. Симолин, в Париже И. С. Барятинский и С. С. Зиновьев в Мадриде. Первыми в лигу «Вооруженный морской нейтралитет» вступили Дания и Швеция. Согласно сепаратным подписанным договоренностям, Балтика была объявлена «морем закрытым, в котором все нации должны и могут мирно плавать и пользоваться всеми выгодами совершенной тишины»[634]. В течение следующих трех лет к декларации Екатерины II присоединились Голландия, Португалия, Пруссия, Австрия и Королевство обеих Сицилий, поддержали Испания, Франция и североамериканские колонии. Петербург вновь стал инициатором новаторских принципов в системе отношений держав.

Однако нейтралитет имел и негативную сторону: Англия отказалась подписывать этот документ. В Лондоне действия России расценили как вооруженную коалицию, направленную против англичан. Нейтралитет подрывал морское могущество Англии и не позволял ей вести крейсерскую войну, в ходе которой американской, французской и испанской торговле, в том числе и колониальной, наносился огромный урон. Общественное мнение «владычицы морей» негодовало, юристы называли декларацию Екатерины II «опасным и произвольным актом», который поставил Англию перед дилеммой: объявить войну России или вместе с ней помогать своим врагам[635].

Во всех графствах Англии говорили о вопиющей неблагодарности Екатерины II. В ходе Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. король Георг III помогал ей, предоставлял российским морякам госпитали, доки, военно-морские базы, спасал эскадры в Средиземном море от разгрома французским флотом. А теперь Россия помогает врагам короля, защищает их, высылает в море корабли, поставляет во французские и испанские порты строевой лес и стратегическое сырье. Политика «Вооруженного морского нейтралитета» привела к резкому обострению русско-английских отношений и едва не закончилась вводом королевского флота в Балтийское море. Представитель России в Лондоне С. Р. Воронцов проделал колоссальную работу по предотвращению войны с сильной морской державой.

С другой стороны, политика «Вооруженного морского нейтралитета» привела к сближению России с Францией. Кабинет Людовика XVI расценил этот акт как серьезную поддержку со стороны Екатерины II в борьбе против давнего соперника на море – Англии. Окончательно русско-французские отношения нормализовались в 1783 г. после присоединения к России Крыма. Французское купечество надеялось получить новые рынки сбыта для своих товаров и развивать с Россией черноморскую торговлю.

В мае 1780 г. в Могилеве состоялась встреча Екатерины II с австрийским императором Иосифом II, после завершения которой они надеялись реализовать собственные геополитические и стратегические проекты. Свершилось событие, о котором в свое время австрийский дипломат Мерси д’Аржанто, борясь за возобновление русско-австрийского союза, наверняка даже и не мечтал.

Ближайшему окружению императрицы были хорошо известны ее замыслы относительно второго внука Константина – сделать его владыкой могущественной империи, воздвигнутой на развалинах Османской. Подобные идеи одобряли высшие сановники, особенно князь Г. А. Потемкин-Таврический и граф А. А. Безбородко. Они убеждали Екатерину II действовать смело и решительно, захватить турецкую столицу, посадить на трон Константина и украсить себя греческой короной. Этот проект, условно названный в историографии «Греческим», занимал все помыслы Екатерины II. По данной проблеме историк О. М. Маркова высказала мнение о том, что греческий проект – не более чем миф, «лишенный черт реальной политической программы». О. М. Маркова полагает, что «этот миф основан на модной в то время теме изгнания турок из Европы, но это лишь пустые разговоры»[636].

С такой точкой зрения согласиться нельзя. Греческий проект являлся продуманной, целенаправленной политической программой Екатерины II и свидетельствовал о ее самых серьезных намерениях в решении этой проблемы. Идея покорения турецкой столицы настолько глубоко проникла в сознание императрицы, что для операций в Босфоре она планировала задействовать значительные силы Черноморского флота. Покончить с османским владычеством в Европе и навсегда пресечь туркам возможность диктовать России условия и развязывать войны – вот квинтэссенция замыслов Екатерины II.

Далеко идущие планы Петербурга относительно Турции не были секретом для иностранных дипломатов и вызывали их противодействие. Французский посланник Л.-Ф. Сегюр в мемуарах признавался, что когда намерения императрицы стали простираться «к разрушению Оттоманской империи, открытое покровительство, которое мы оказывали султану, служило тому препятствием»[637]. Одновременно в Версале усиленно добивались заключения с Россией торгового договора и всячески уклонялись от рассмотрения условий оборонительного союза. Не случайно С. Р. Воронцов называл политику Франции в отношении России «двуличной» и недобросовестной. Французы помогали туркам во многих областях военного дела, направляли в Константинополь офицеров-инструкторов, специалистов по артиллерии и фортификации и корабельных инженеров. Но в то же время, старались получить торговые привилегии в Крыму.

В начале 1781 г. в Петербург прибыл новый австрийский посланник граф Л. Кобенцель с предложением своего государя заключить оборонительный союз, на что последовало согласие Екатерины II. Трактат, подписанный в мае того же года, стал важным достижением российской дипломатии. В статье о casus foederis в случае нападения Турции на Россию, Иосиф II обязался через три месяца объявить Турции войну и совершить вторжение в ее владения[638]. Из австро-русского договора Екатерина II рассчитывала извлечь двойную пользу. С одной стороны, она хотела обезопасить Россию от возможного нападения турок, хотя и понимала, что этот трактат не остановит Порту от развязывания войны. С другой стороны, заключить союз с Австрией императрицу побудила глобализация геополитических проектов относительно Османской империи.

В сентябре 1781 г. верительные грамоты Екатерины II султану Абдул-Хамиду вручил новый чрезвычайный посланник и полномочный министр России в Турции Я. И. Булгаков. Выполняя инструкции императрицы, он зондировал возможность заключить с Портой торговый договор. Поначалу Диван уклонялся от рассмотрения этого вопроса, поскольку турки опасались, что создание разветвленной сети российских консульств в Османских владениях может привести к необратимым политическим последствиям, как это произошло в Крыму. Чтобы добиться цели, Екатерина II предписала Булгакову прибегнуть к беспроигрышному способу: тайно и без малейшей огласки дать рейс-эфенди взятку в размере 10 тыс. левков, а его переводчику наполовину меньше[639]. Два месяца спустя Булгаков доложил о выполнении поручения, а рейс-эфенди поблагодарил императрицу за щедрость[640].

В начале декабря 1782 г. в Зимнем дворце состоялось совещание военно-политического и государственного руководства России, на котором императрица назвала сумму, израсходованную на крымско-татарские дела в течение шесть лет – 12 млн руб.[641] А еще четыре месяца спустя в докладе вице-канцлера И. А. Остермана фигурировала другая цифра, по меркам того времени поистине астрономическая – 20 млн руб.[642] Деньги, которые могли бы пойти на развитие и обустройство Херсона, на строительство Черноморского флота и портов, на освоение земель в Новороссии растрачены на подкупы, подарки, ублажение прихотей Шагин-Гирея, наконец, на подавление мятежей. Российские военачальники и дипломаты предупреждали, что если не принять жестких мер, то «бросание денег по ветру» будет продолжаться бесконечно.

После совещания Екатерина II направила Булгакову секретнейший рескрипт с сообщением о решении занять Ахтиарскую гавань[643]. Так как было ясно, что в Константинополе сразу же узнают об этом, она поручила Булгакову убедить Порту, что акция предпринята ради блага татар, которые сами же и попросили об этом российские власти. Но до тех пор Булгакову предписывалось «сохранять все в непроницаемой тайне»[644].

17 ноября 1782 г. два 44-пушечных черноморских фрегата «Восьмой» и «Одиннадцатый» под начальством капитана 1-го ранга И. М. Одинцова вошли в Ахтиарскую бухту. 14 декабря 1782 г. Екатерина II направила на имя Потемкина секретнейший рескрипт «О необходимости присоединить к России Крым, при первом к тому поводе»[645]. Называя Крым «гнездом разбойников и мятежников», она поделилась с князем замыслом «присвоить тот полуостров и присоединить его к Российской империи». Поводами к действию могли стать, например, смерть или плен нынешнего хана, его измена России или создание препятствий при занятии Ахтиарской гавани.

В конце марта 1783 г. вице-канцлер И. А. Остерман на заседании правительства и Коллегии иностранных дел утверждал, что пока в крымском вопросе существует неопределенность, Россия будет «пребывать на вооруженной ноге и мир иметь только именем, неся военные издержки и изнуряя войска». При этом людские и финансовые потери будут с каждым годом расти[646]. Он подчеркнул, что независимость татар досталась дорогой ценой, но не принесла России ожидаемой пользы, поскольку турки «неусыпно стараются усилиться в Крыму». Выслушав мнение вице-канцлера, Екатерина II официально объявила о намерении занять Крым «в замену помянутых издержек и во отъятие впредь иметь с Портою новые распри». Выполнение операции она поручила князю Потемкину[647]. О «секретнейшем и тайном» государственном плане было решено поставить в известность союзника России австрийского императора Иосифа II[648].

28 марта 1783 г. Екатерина II приняла историческое постановление о вступлении войск в Крым и провозглашении его неотъемлемой частью Российской империи[649]. Шагин-Гирей сложил ханское достоинство. 8 апреля 1783 г. Екатерина II манифестом известила подданных о вхождении Крымского полуострова и Тамани в состав Российской державы[650]. В тот же день из Зимнего дворца выехал курьер с шифрованным высочайшим рескриптом Булгакову, которому Екатерина II вверяла «важную государственную тайну», и просила не разглашать ее раньше времени, но приготовиться «к надлежащему встречению жалоб, шума и угроз Порты Оттоманской». Кроме того, Булгакову предписывалось прислушиваться к общественному мнению и на всякий случай собрать архив и посольскую казну. При необходимости императрица советовала Булгакову обратиться за поддержкой к австрийскому интернунцию барону Герберту как министру дружественной державы.

Получив высочайший рескрипт о присоединении Крыма к России, Булгаков 20 мая сообщил, что турецкое руководство сочло известие об отречении Шагин-Гирея ложным. Накануне этих важных событий Булгаков провел успешные переговоры с Портой о подписании торгового договора, но теперь не знал, как дело пойдет дальше. Обстановку в Константинополе он изложил так: «Город наполнен разговорами и страхом о войне, что россияне и австрийцы нападут на турецкую империю со всех сторон». Высшие чиновники Порты опасались, что «российский двор начал дела свои с мизинца и, дойдя по порядку до большого перста, требованиями своими коснется головы, а потом и шеи нашей». По их мнению, выход только один – «решиться на последнюю крайность и удержать дальние российского двора стремления силою оружия»[651]. Однако 10 июня 1783 г. Турция согласилась подписать с Россией коммерческий трактат, который имел большое значение для нормального развития южной торговли и утверждения политического влияния России на Востоке.

В конце 1783 г. Высокая Порта созвала большой совет, на котором инкогнито присутствовал султан, сидя в соседнем зале и внимательно слушая. Улемы утверждали: «Уступить Крым есть дело, противное закону! Лучше погибнуть, нежели на оное согласиться, ибо Россия и большего захочет»[652]. Однако великий визирь пытался найти компромисс и при посредстве английского и французского послов просил передать императрице предложение – вернуть Турции Тамань в качестве компенсации за Крым[653]. Однако сделка не состоялась. Наконец, 28 декабря 1783 г. Булгаков доложил Екатерине II о благополучном завершении крымских дел: Абдул-Хамид подписал акт о признании Крыма в составе Российской империи[654]. В январе 1784 г. И. А. Остерман направил циркулярные письма «к министрам и поверенным в делах в чужих краях о полюбовном окончании дел с Портою Оттоманскою».

Екатерина II щедро наградила участников исторически важной акции. Суворову она пожаловала орден Св. Равноапостольного князя Владимира 1 степени, Потемкину присвоила чин фельдмаршала и титул светлейшего, с правом именоваться князем Потемкиным-Таврическим. Австрийский посланник в Петербурге Л. Кобенцель получил 4 тыс. червонных и богатую табакерку с портретом Екатерины II, его супруге подарили «цветок бриллиантовый и мех соболий»[655]. В ознаменование присоединения к России Крыма, Тамани и Кубани императрица распорядилась изготовить золотые и серебряные медали. Большую золотую медаль получил австрийский канцлер В.-А. Кауниц, золотые медали достались российским представителям: в Вене – Д. М. Голицыну, Париже – И. С. Барятинскому, Константинополе – Я. И. Булгакову. Такие же медали получили послы в Константинополе: австрийский Герберт, английский Р. Энсли, французский де Сен-При, а их драгоманам (переводчикам) вручили серебряные медали. Сотрудники российского посольства в Константинополе получили серебряные медали и денежные выплаты. Комплект серебряных медалей отправили для членов Коллегии иностранных дел России[656].

Кроме того, Екатерина II пожаловала Булгакову орден Св. Владимира и деревни в Полоцкой губернии. Австрийский интернунций в Константинополе барон Герберт кроме медали получил 20 тыс. руб. и дорогую табакерку с вензелем Екатерины II, его жена – перстень с бриллиантом. Российскому и австрийскому драгоманам выдали 5 тыс. и 3 тыс. руб. соответственно, турецкие чиновники и министры получили ценные подарки[657].

В отчете на высочайшее имя Булгаков отметил и вклад в дело присоединения Крыма первого драгомана российского посольства в Константинополе Николая Пизания. Он переводил с турецкого языка многочисленные документы – тексты, ноты, акты и обращения, вместе с Булгаковым он присутствовал на всех переговорах, встречах и конференциях, выезжал с поручениями к чиновникам Порты. Говоря о заслугах Пизания, Булгаков подчеркивал: «Кроме обыкновенных платежей за лодки, за вход к министерству, за справки, беспрестанно принужден он делать мелочные подарки канцелярским и другим нижним служителям при Порте для присвоения себе их благосклонности и ласковости»[658]. Всего в российском посольстве в Константинополе вместе с Булгаковым и студентами в возрасте от 14-ти до 17-тилетв 1783 г. числилось 22 человека. Студенты изучали историю внешней политики и дипломатии, а также языки – турецкий, французский, итальянский, греческий и латынь[659].

Шагин-Гирей просил Екатерину II дать и ему «какой-нибудь орден». Императрица сочла нужным выдать бывшему крымскому хану только голубую ленту через плечо с овальным медальоном и надписью «Верность», бриллиантовую звезду и присвоить чин генерал-поручика. Такое решение обосновывалось тем, что «креста Шагин носить не может, потому что нехристианин». Она назначила ему годовую пенсию в размере 200 тыс. руб.[660] и приказала выплатить единовременное пособие на сумму «в 50 тысяч рублей в золотой монете»[661].

Шагин-Гирей не получил шахского престола в Персии, и Екатерина II намеревалась отправить его на постоянное жительство в один из южных городов России – Воронеж, Орел или Калугу, но тот предпочел ехать в Константинополь. Турецкие историки с возмущением пишут о столь «наглом поступке» бывшего крымского хана, осмелившегося приехать в столицу султана. Пощады предателю и вероотступнику не было: Шагина сослали на Родос, где он какое-то время скрывался во французском консульстве и даже получил там политическое убежище. Но под давлением Турции французы выдали Шагин-Гирея туркам, которые вскоре казнили его как предателя и вероотступника[662].

Успешно завершившаяся борьба за Крым явилась результатом большой работы российских военных и государственных деятелей, дипломатов и лично Екатерины II на пути достижения глобальной геополитической цели. В королевских домах Европы возмущались теми жесткими мерами, которые применяла Россия в Крыму, на что Екатерина II отвечала так: «На зависть Европы я спокойно смотрю: пусть балагурят, а мы дело делаем»[663]. Французский посол в Константинополе М.-Ф. де Шуазель-Гуфье назвал действия России в отношении Крыма «неслыханной дерзостью и бесстыдством». Узнав об этом, Екатерина II просила передать Шуазелю-Гуфье, чтобы он не вмешивался во внутренние дела России, и что дерзостью является не ее поступок, а позиция Франции. В свое время Петербург не мешал французскому королю лишать Англию колоний, а теперь Версаль осуждает Россию. Австрийский император принял сторону своей союзницы Екатерины II. В письмах сестре Марии-Антуанетте и ее супругу Людовику XVI Иосиф II выразил раздражение по поводу позиции Версаля и даже пригрозил, что австрийские и русские войска стоят «наготове к бою» и в любой момент могут выступить. Австрийский канцлер В.-А. Кауниц также советовал Версалю не вмешиваться в дела России в Крыму, сделав в конце письма приписку: «Если не хотите, чтобы Порта подверглась более суровой участи»[664].

Светлейший князь Г. А. Потемкин-Таврический проявил себя способным администратором и организатором. В отношении населения Крыма он поступал мудро и дальновидно, заботился о спокойствии и безопасности жителей Бахчисарая и Феодосии, где значительный процент составляли татары. Потемкин лично контролировал, чтобы их не притесняли и не обижали российские казаки и солдаты, а за нарушение приказов в отношении местного населения ввел строгую систему наказаний. Выполняя указы Екатерины II о поддержке Крыма и Новороссии, большую часть основных доходов от таможенного, соляного, винного и поземельного сборов Потемкин обращал на развитие этого края.

Вхождение Крыма в состав России имело для нее огромное значение. Стало возможным нормально развивать торговлю и экономику, строить на Черном море линейный флот с сопутствующей инфраструктурой, верфями и портами. Со временем Севастополь получил статус главного, стратегически важного порта базирования Черноморского флота и оборонного форпоста южных морских границ России. Одним из основных залогов успеха в решении крымской проблемы была твердая позиция Екатерины II.

В 1783 г. произошло другое важное событие: по просьбе грузинского (Картлийско-Кахетинского) царя Ираклия Грузия приняла подданство России. По условиям русско-грузинского соглашения Восточная Грузия отказалась от вассального подчинения Персии и признала право покровительства и верховной власти российских монархов[665]. Присоединение Крыма и принятие Грузии в подданство России напрямую задело интересы Турции и Персии, что впоследствии обернулось новыми войнами.

На присоединение Крыма последовала жесткая реакция Оттоманской Порты, что побудило Екатерину II поспешить с реализацией планов по захвату Константинополя. Силами флота и сухопутных войск предполагалось занять Босфор и Дарданеллы, проследовать далее в Архипелаг и освободить подвластных туркам христианских народов. Первым на этот проект отреагировал граф Л.-Ф. Сегюр и забил тревогу. Вначале он пытался убедить русских министров в том, что этому воспротивятся ведущие европейские державы, затем разослал письма коллегам в Константинополь, Берлин, Стокгольм и Копенгаген, предупредив их об опасности такого мероприятия[666]. Усилия Сегюра не пропали даром – Турция и Швеция не допустили второго средиземноморского похода русского флота.

В конце 1786 г. Сегюр добился подписания торгового договора с Россией. Заключая его, Екатерина II рассчитывала на Францию в совместных действиях против общих противников – Пруссии в лице нового короля Фридриха-Вильгельма II, и Англии. Фридрих-Вильгельм II был активным сторонником тесных отношений с Англией и подписал с ней союзный оборонительный и наступательный договор. Прусский король убедил Георга III как курфюрста Ганноверского в том, что его владениям в Германии угрожает опасность со стороны Вены и Петербурга. В результате образовалась Берлинская лига, в которую кроме Англии и Пруссии вошло несколько владетельных германских князей. Кроме того, в 1786 г. Фридрих-Вильгельм II заключил наступательный и оборонительный союзы с Турцией и Швецией, что дало Пруссии перевес на суше, а союз с Англией обеспечивал превосходство на море.

Россия оказалась в сложных внешнеполитических условиях. В Зимнем дворце большие надежды возлагали на Францию, но замысел Екатерины II создать четверной союз держав в лице России, Франции, Австрии и Испании не осуществился из-за сильного противодействия Франции, которая не хотела осложнять отношения с Турцией.

Выждав удобного расклада сил на европейской арене и убедившись, что Швеция готова напасть на Россию, Турция сделала первый шаг. В середине июля 1787 г. российский посланник в Константинополе Я. И. Булгаков получил заведомо невыполнимые требования султана: Россия должна отказаться от покровительства картлийско-кахетинскому царю Ираклию, не вмешиваться в дела Грузии, уступить Турции 39 соляных озер в Кинбурнском уезде и предоставить турецким чиновникам право досматривать русские торговые корабли.

В Петербурге расценили это как ультиматум, а две недели спустя Порта выдвинула Булгакову новые, более жесткие требования – отказаться от Крыма, передать его Турции, а Кючук-Кайнарджийский трактат считать утратившим силу. В Зимнем дворце понимали, что отвечать на такой ультиматум надо с оружием в руках. На объявление Турцией войны России 13 (24) августа 1787 г., Екатерина II огласила манифест от 7 (18) сентября. В предстоявших операциях на Дунае против турецких войск она рассчитывала на союзную армию австрийского императора.

В 1788 г. на Россию напала Швеция. Король Густав III намеревался вернуть три стратегически важные крепости на территории Финляндии – Вильманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот, которые отошли к России в 1743 г., разгромить русский флот и получить господство на Балтике. Густав III успешно выполнил главную задачу, поставленную перед ним турецким султаном Абдулом-Гамидом, и сорвал экспедицию русского флота в Средиземное море. Замыслы Екатерины II в отношении раздела Османских владений и обеспечения своим наследникам престола в Константинополе не осуществились. По этому поводу в загородной резиденции турецкого султана в Пере даже состоялся официальный прием шведского посла, которому Абдул-Хамид выразил признательность «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской»[667].

Россия была втянута в войну на двух театрах, но благодаря титанической работе С. Р. Воронцова в Лондоне, удалось предотвратить вооруженное вмешательство Англии в войну. В рескриптах Воронцову Екатерина II поручила встречаться с влиятельными членами парламента, с людьми, близкими к правительственным и придворным кругам, с представителями известных семейств и разъяснять им пагубность намерений Англии. Главной задачей С. Р. Воронцова было сближение с наследным принцем, который в отличие от Георга III, королевы-матери, премьер-министра Уильяма Питта-младшего и других сторонников антирусского курса был убежденным противником войны с Россией.

В инструкции Воронцову Екатерина II писала: «От доброго расположения Англии зависит восстановить с нами прежнюю искреннюю дружбу и согласие, обновить торговую связь и положить основание к теснейшему сближению»[668]. Однако восстановить дружественные отношения с Англией оказалось непросто и, поручая Воронцову эту трудную миссию, императрица понимала, что причиной обострения стали правила «Вооруженного морского нейтралитета». Отголоски этой политики она ощутила в полной мере и искренне сожалела, что обе державы находились в ссоре.

Русско-шведская война 1788–1790 гг. оказалась малоуспешной для России. Осторожный и нерешительный главнокомандующий флотом адмирал В. Я. Чичагов не реализовал высокий боевой потенциал Балтийского флота, а заключение мира со Швецией ускорило тяжелое поражение русского парусно-гребного флота под Роченсальмом. Представители Густава III Г. М. Армфельд и Екатерины II О. А. Игельстром 3 (14) августа 1790 г. подписали в Вереле мирный договор, основные положения которого подтвердили существовавшие на Балтике довоенные границы и status quo. Таким образом, Россия не приобрела никаких территориальных выгод и компенсаций.

К тому времени формально три державы – Пруссия, Швеция и Турция образовали тройственный союз, который поддерживала Англия на основе союзного трактата с Пруссией от 1788 г. Этот политический блок становился мощным действенным фактором на фоне разваливающегося русско-австрийского союза[669]. В феврале 1790 г. скончался австрийский император Иосиф II, который в целом выполнил союзные обязательства в отношении России[670]. Но ему наследовал венгеро-богемский король Леопольд II – сторонник заключения мира с Турцией[671], которого беспокоила активизация Пруссией военных приготовлений против Австрии. Фридрих-Вильгельм II мобилизовал 80-тысячную армию, большую часть которой стянул к австрийским границам и угрожал вторжением, если Вена не выйдет из союза с Россией. Император Леопольд II выполнил это требование и заключил с турецким султаном сепаратный мир.

Обстановка на Черноморском театре военных действий сложилась намного успешнее благодаря активным операциям флота под командованием Ф. Ф. Ушакова. Одержанные моряками победы и взятие сильных турецких крепостей Тульчи, Очакова и Измаила ускорили завершение войны, и 29 декабря 1791 г. в Яссах был подписан мирный договор. Границу между Российской и Османской империями установили по Днестру: все территории по его левому берегу отошли к России, по правому – к Турции. Россия возвратила недавнему противнику завоеванные территории и крепости: Бессарабию, Молдавию, Бендеры, Аккерман, Килию, Измаил, Анапу и Суджук-Кале. Закубанские племена признавались независимыми, и турецкое правительство брало на себя ответственность за набеги горцев на русские пограничные форпосты.

К тому времени разрасталась революция во Франции. В 1791 г. Екатерина II объявила французскому поверенному в делах в Петербурге Э. Жене, чтобы он впредь «ко двору не являлся, ибо здесь имеют дело с королем, а не с собранием, законную власть своевольно уничтожившим»[672]. В следующем году угроза общей безопасности в Европе настолько возросла, что побудила министра иностранных дел Англии Вильгельма Гренвиля обратиться к С. Р. Воронцову с нотой, в которой звучал призыв забыть прежние разногласия и объединить усилия против французских бунтовщиков.

В январе 1793 г. в Париже были казнены король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта. Это событие побудило Екатерину II и Георга III согласиться на рассмотрение условий будущих союзных обязательств, и в марте 1793 г. в Лондоне были подписаны проекты двух англо-русских конвенций – коммерческой и союзной о совместных действиях против Франции. Пока императрица ограничилась одним заявлением о необходимости наказать «французских извергов», но далее этого не пошла.

Феноменом внешней политики Екатерины II можно считать нежелание отправлять русские войска воевать на чужую территорию за расплывчатый «европейский интерес» или за интересы отдельной державы. Когда австрийские и германские армии уже вели бои против французов, императрица еще не решалась на совместные действия русских войск с германо-австрийскими. За несколько месяцев до кончины, весной 1796 г. она подписала указ о подготовке вспомогательного корпуса для следования к Рейну, но взошедший на престол Павел I приостановил отправку корпуса.

7 (18) февраля 1795 г. Россия и Англия подписали в Петербурге союзный трактат сроком на восемь лет. Он содержал две секретных статьи: первая предусматривала предоставление Россией военной помощи Англии – 12 линейных кораблей и шесть фрегатов для совместных операций с английским флотом «против общего врага в Ла-Манше или в океане»[673]. На основании статей англо-русского договора, российские эскадры вышли на боевое дежурство в Северное море и совместно с английскими блокировали побережье Голландии, оккупированной французами.

Последним крупным военно-политическим мероприятием Екатерины II стал Персидский поход. С конца 1780-х гг. ситуация в Персии (Иране) осложнилась из-за борьбы претендентов на шахский престол. Наиболее опасным и сильным среди них был Ага-Магомет-хан астрабадский из фамилии Каджаров, который хитростью и подкупами завладел большей частью Персии, а затем стал притеснять русское купечество.

Опасаясь за безопасность южных и юго-восточных границ России, в Петербурге планировали с помощью лояльных ханов Дербента и Баку осуществить военную операцию против Аги-Магомета и свергнуть его с престола[674]. После войн со Швецией и Турцией кабинет Екатерины II приступил к разработке секретного геополитического проекта, который предусматривал образование конгломерата из восточных народностей под покровительством России. Такое образование стало бы сильным сдерживающим фактором против Турции и могло бы играть значительную роль в Каспийском регионе.

После удачного завершения операций в Персии, в Петербурге намеревались заключить дружественный союз с Абиссинией и убедить это государство завладеть Египтом и Палестиной. По мнению членов Коллегии иностранных дел, оккупация Абиссинией Египта и Палестины будет создавать перманентную угрозу Турции, что выгодно России. В Петербурге полагали, что в случае реализации этого плана, Россия сможет «равнодушно взирать» на предательство европейских союзников вроде Австрии, а такие конгрессы как Систовский вообще перестанут волновать ее[675]. Таким образом, с начала 1790-х гг. кабинет Екатерины II значительно расширил планы в отношении Каспия, что стало важным шагом российской внешней политики.

Осенью 1795 г. войска персидского хана вторглись в Грузию, разграбили Тифлис, разрушили христианские храмы, опустошили окрестности и увели в плен около 10 тыс. грузин. Нападение персов на Грузию вызвало всплеск антиперсидских настроений в России. Екатерина II расценила поступок Аги-Магомет-хана как преступление против Грузии, находившейся под покровительством России, и санкционировала против персов военный поход. Командующим армией был назначен брат последнего фаворита императрицы Платона Зубова генерал-поручик В. А. Зубов. В 1796 г. русские войска при поддержке Каспийской флотилии взяли главную крепость противника Дербент и крупные приморские провинции Кубу и Баку, но смерть Екатерины II в ноябре 1796 г. изменила ситуацию. Вступивший на престол император Павел I направил В. А. Зубову приказ прекратить военные действия в Персии и возвращаться с войсками в Россию. Персидский хан Ага-Магомет погиб в 1797 г.

Незавершенный Персидский поход подвел итог царствованию Екатерины II и проводимому ею курсу внешней политики. На этом длительном пути неизбежно возникали ошибки и просчеты, трения и разногласия с союзниками и нейтральными государствами. Империя при Екатерине II неоднократно оказывалась на грани войны с сильными морскими державами, но большая работа российских представителей за границей предотвращала конфликты. Серьезные успехи российской дипломатии особенно отчетливо ощущались после подписания выгодных договоров, предотвративших войну или доставивших империи новые территориальные приобретения, как это произошло после присоединения Крыма.

В 1760–1790-е гг. блестящую когорту дипломатов и сотрудников Коллегии иностранных дел составляли Н. И. Панин, А. А. Безбородко, Д. М. Голицын, С. Р. Воронцов, А. С. Стахиев, А. М. Обресков, Н. В. Репнин, И. М. Симолин, М. М. Философов, Я. И. Булгаков и другие. С. М. Соловьев не случайно отмечал, что представители Екатерины II при европейских дворах отличались в светском обращении изысканной вежливостью, но когда дело доходило до защиты интересов и достоинства России, то мгновенно превращались в львов[676].

Правление Екатерины II ознаменовалось вхождением России в концерт европейских держав, которые признали ее полноправным членом сообщества. Бывшая немецкая принцесса Ангальт-Цербстская София Фредерика Августа, ставшая российской императрицей, провозгласила новый курс внешней политики, по праву соизмеримый с тем международным резонансом, который вызвали геополитические последствия от разгрома шведов на Балтике Петром I. Коренной пересмотр ранее существовавших отношений держав привел к образованию новой системы, которую можно назвать Петербургской. В этой системе в отличие от прежней, Утрехтско-Ништадтской, Россия стала осью, сформулировав свои принципы внешней политики. Во главу угла Екатерина II поставила целесообразность и прагматичность в выборе союзников, заключение выгодных договоров и строгое соблюдение государственного интереса.

При Екатерине II Российская империя, выдержав тяжелые войны с Турцией и Швецией, сумела успешно выйти из них, не уронив политического достоинства. С рядом государств были заключены важнейшие документы, обеспечившие интересы России по всему периметру Восточного барьера. Мировое сообщество признало Россию полноправным и уважаемым партнером, с которым приходилось считаться. Очень метко по этому вопросу высказался гофмейстер двора граф А. А. Безбородко: в конце царствования Екатерины II «ни одна пушка в Европе без нашего ведома выпалить не смела».

Это высказывание свидетельствовало о том, что принятые Петербургом в большинстве своем взвешенные и верные решения способствовали успешному функционированию новой системы международных отношений. Ведущие морские державы – Англия и Франция – искали в лице России союзную опору и учитывали ее военно-морские и сухопутные силы в решении собственных проблем. Этот фундамент, заложенный Екатериной II, сохранялся в царствования императоров Павла I и Александра I.

Империя при Екатерине II обладала двумя сильными флотами – на Балтике и Черном море, а наличие в их составе самых мощных на тот период кораблей 100-пушечного ранга позволило войти в четверку ведущих морских держав, наряду с Англией, Францией и Испанией. «Царствование Екатерины бессмертным назваться может. Она возвысила Россию на степень чести и славы, показав Европе, что россияне, мудро управляемые, всего достигнуть могут», – так оценил правление Екатерины II один из современников.[677] И действительно императрица выполнила геополитические задачи, поставленные Петром I: завершив продвижение к южным морям, Россия достигла своих естественных границ.

На Черном море был создан флот, способный эффективно оперировать на театре военных действий, обеспечивать оборону морских границ, противостоять турецким морским силам и решать стратегические задачи. Как показал опыт войны с Турцией в 1787–1791 гг., Черноморский флот в одиночку, без помощи союзных держав, не только отражал нападение противника, но и атаковал его, и сыграл, без преувеличения, огромную роль. Однако эти успехи вызвали серьезное беспокойство недругов России.

Сразу после заключения Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 г., австрийский интернунций в Константинополе предостерегал свое правительств: «Россия может в весьма непродолжительном времени и без значительных денежных затрат построить в Керчи флот из 12–15 больших кораблей… следовательно, России представится полная возможность быстро создать все необходимое для транспортировки значительных отрядов войск. Нет никакого сомнения, что Россия постоянно будет иметь в своих новых владениях от 30 000 до 40 000 войска, поэтому нисколько не затруднится производить высадки на различных пунктах черноморского побережья, не прибегая к усиленному вооружению. При попутном ветре эскадра с 20000 десантом, через двое суток по выходе из Керчи, беспрепятственно явится пред стенами Константинополя… По окончании работ, производимых русскими в сооружаемых ими верфях и доках, можно с часу на час ожидать взятия ими Константинополя».[678]

Так думал не только австрийский посол. Традиционно морские державы – Англия и Франция также увидели в зарождающемся на юге России флоте своего потенциального соперника, который в дальнейшем, вероятнее всего, будет претендовать на господство в Средиземное море. Не случайно в Лондоне ревниво относились к спуску с южных стапелей каждого линейного корабля, а британская и французская дипломатия развернули в Константинополе активную работу, убеждая турецкое руководство блокировать благоприятный для России режим черноморских Проливов.

Исходя из признанного утверждения о большой значимости для государства сильных и волевых личностей, особенно власть предержащих, можно утверждать, что крупные военные и политические успехи России стали возможны благодаря таким присущим Екатерине II качествам и чертам характера, как целеустремлённость, решительность и даже жесткость в тех или иных поступках. Главными принципами своего царствования она считала преобладание интересов Российской державы над всеми другими политическими соображениями и «строгое охранение ее государственной чести и достоинства». Ни единой сделки с Востоком и Западом, если они противоречат этим принципам и ущемляют Россию – вот девиз Екатерины II.

Наличие двух флотов – на Балтике и на Черном море возводило Российское государство в ранг сильной морской державы, с которой нужно считаться. Западные державы не только стали прислушиваться к тому, что говорят в Петербурге, но и учитывать морские и сухопутные силы России в формировании блоков и коалиций. Это обстоятельство в совокупности с финансовыми и природными ресурсами России предоставляло правительству свободу маневра в формулировании и реализации внешнеполитических принципов.

Система международных европейских отношений, сложившаяся после завершения Наполеоновских войн, получила название Венской по месту заключения официальных документов на Венском конгрессе (октябрь 1814 – июнь 1815 гг.). Она просуществовала больше, чем любая другая – около 40 лет – и завершилась с началом Крымской войны 1854–1856 гг.

В научной литературе высказывается мнение о том, что Венская система не пала ни в ходе военного столкновения бывших союзников, ни в результате решений Парижского мира, а просуществовала вплоть до Версальского мирного договора 1918 г.[679] Венская система подразделяется на «собственно Венскую» до 1830 г., и «Венский порядок» в более поздние годы; при этом до середины XIX в. наблюдается «эволюция», а затем – затяжной «кризис». Однако более часто встречающейся и традиционной датировкой Венской системы является все же период с 1815 по 1856 г.

На наш взгляд, годы Крымской войны вряд ли можно причислить к периоду функционирования системы, которая с началом военных действий перестала выполнять свое основное предназначение по обеспечению европейского мира. Таким образом, концом существования самой системы можно считать дату начала военных действий; решения Парижского мирного договора зафиксировали не слом старой, а возведение новой Крымской системы, сложившейся в результате послевоенного расклада международных сил в Европе.

Каковы же отличительные черты, задачи и особенности той системы, которая начала свое существование после решений, принятых на «танцующем» конгрессе музыкальной Вены?

На Венском конгрессе, созванном по завершении Наполеоновских войн, было зафиксировано новое политическое устройство Европы. Прежде всего, решения конгресса перекроили территориальную карту Европы. Россия получила герцогство Варшавское, за исключением Торна и Познани, отошедших к Пруссии, Кракова, обращенного в республику и Восточной Галиции, переданной Австрии. Саксонское королевство сохранило свое существование, но значительная его часть была присоединена к Пруссии, которой были возвращены все ее владения по состоянию на 1806 г. Восстановилось и приобрело статус королевства Ганноверское курфюршество. Нидерланды получили приращение в районе нижнего Мааса и Рейна. Сардинский король вернул все свои владения, кроме Савойи, и приобрел Геную. К Австрии перешли Рагуза, Венеция и Ломбардия[680]. 8 июня 1815 г. была подписана федеральная конституция Германии и провозглашено создание Германского союза, в состав которого вошли Австрия, Пруссия, Дания, Нидерланды, Бавария, Вюртенберг и Саксония[681]. Великобритания расширила свои колониальные владения, за ней были закреплены Капская область на юге Африки, острова Мальта, Цейлон. Границы Франции определялись в соответствии с Парижским договором 1814 г. Европейские державы гарантировали независимость и «вечный нейтралитет» Швейцарии.

Все эти решения были изложены в Заключительном акте конгресса, принятом 9 июня 1815 г. Документ был подписан представителями Австрии, Великобритании, России, Франции, Пруссии, Швеции, Италии и Португалии. В дальнейшем к нему присоединились еще 33 государства[682].

Основным итогом заключенных соглашений стало создание новой системы отношений в результате перегруппировки международных сил на европейской арене, главные роли на которой теперь принадлежали странам-победительницам – России и Англии. Послевоенная стабилизация международных отношений привела к созданию новой политической реальности, в основе которой лежали принципы легитимизма, консерватизма, баланса сил и политического равновесия. Они были призваны поддерживать европейский мир и стабильность внутриполитической жизни европейских государств. Принцип равновесия, подразумевавший невозможность какой-либо одной державе значительно укрепить свое политическое влияние в Европе за счет соседей, на многие годы вперед стал основой международных отношений. Сам термин «справедливое равновесие между державами» появился уже в тексте Шомонского договора от 17 февраля (1 марта) 1814 г., заключенного по итогам завершившихся войн. В ст. 16 говорилось о том, что данный трактат «имеет целью сохранение равновесия в Европе, обеспечение спокойствия и независимости держав и предупреждение нападений»[683]. А само «спокойствие» должно было стать результатом «восстановления справедливого равновесия», подразумевавшего соблюдение взаимных интересов на основе международных договоренностей.

Решениями Венского конгресса было закреплено новое соотношение сил в Европе, выдвинувшее на первые роли Россию и Великобританию. Консервативный, охранительный характер новой системы вполне отвечал интересам этих держав. Именно на этой основе был заключен четырехсторонний альянс, куда вошли Англия, Австрия, Россия и Пруссия; уже в 1818 г. к ним присоединилась Франция. Победители пришли к решению о том, что общеполитическая ситуация в Европе будет безопаснее, если не исключать Францию из «концерта» держав и не побуждать ее реваншистских настроений. Еще во время проведения конгресса умелые выступления Ш. Талейрана способствовали тому, что Франция стала рассматриваться в качестве полноценного участника европейских договоренностей[684]. В дальнейшем, на заседаниях Ахенского конгресса положительно решился вопрос о возвращении Франции, «вследствие восстановления королевской законной и конституционной власти» в европейскую монархическую семью. 3 (15) ноября 1818 г. министрами Австрии, Франции, Великобритании, Пруссии и России был подписан протокол «для определения отношений… между Францией и державами» и принятия ее «в систему европейской политики»[685]. Таким образом, европейские дела стал вершить концерт держав, или «пентархия» – пять ведущих стран, чьи конгрессы в начале 20-х гг. поистине превратились «в почти что правительство Европы»[686].

Отличительной чертой Венского конгресса был масштаб, представительность и то значение, которое получили в дальнейшем принятые им решения. Как справедливо отмечается в исследовании А. С. Медякова, особенностью конгресса явилась его миссия, которая заключалась не в установлении мира (ибо эти решения уже были приняты Шомонским и Парижским договорами), а в провозглашении нового европейского порядка. К тому же все проблемы решались незамедлительно (правда, конгресс растянулся более чем на полгода), для чего был обеспечен высокий уровень представительства от европейских держав, и чему способствовала большая подготовительная работа. Все это обеспечило такую взвешенность решений конгресса, которые были приняты всеми его участниками и обеспечили существование нового порядка вплоть до Крымского противостояния, которое по своему масштабу вовлеченности заинтересованных держав, явилось, по некоторым оценкам, Первой мировой войной XIX столетия.

Принципиально новым явлением международной жизни после венского урегулирования явилось создание Священного союза, который должен был привнести моральный аспект в отношения великих держав. Автором проекта был русский император Александр I. В основе идеи о союзе лежало стремление подвести под политические акции союзников некую идеологическую основу. Русский император призывал европейских монархов взять на себя моральную ответственность за урегулирование проблем международно-политической жизни Европы, которые должны были решаться в согласии с христианскими нормами сосуществования. Союзные державы, по условиям Акта Священного союза, должны были в своих действиях «руководствоваться… заповедями святой веры… любви, правды и мира».

Религиозно-мистический аспект европейского союза ставил в тупик будущих его участников, которые соглашались мириться с необычной формой нового объединения, принимая во внимание реальность провозглашенных им целей – единство держав перед угрозой внутриполитической дестабилиции в любой из союзных стран. 14 сентября 1815 г. Священный союз был заключен между тремя восточными дворами – Пруссией, Австрией и Россией; позже к нему присоединились все европейские державы, кроме Англии, Османской империи и папского королевства. Британское правительство не сочло возможным публично поддержать провозглашенную державами обязанность вмешательства во внутренние дела других государств; министр иностранных дел Великобритании лорд Р. Каслри даже назвал союзный договор «образцом утонченного мистицизма и бессмыслицы»[687]. Глава внешнеполитического ведомства еще раз продемонстрировал приверженность Сент-Джеймского кабинета к политике «особого взгляда», однако в «бессмысленности» данный договор упрекнуть нельзя.

Если отбросить мистико-религиозную форму, в которую был облечен Священный союз, то становится очевидна его направленность на объединенный отпор революционному движению, являвшемуся реальной угрозой консервативно-легитимистскому порядку европейских монархий. Согласно ст. 1 Акта Священного союза, «три договаривающихся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства, и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь»[688]. В идеологической основе союза прослеживалась попытка решения проблемы «вечного мира», которая на протяжении веков разрабатывалась великими гуманистами, утверждавшими главенство нравственных принципов в политике.

На некоторое время Священный союз стал формой международного сотрудничества европейских держав; под его руководством были созваны три европейских конгресса – вАхене (1818 г.), Троппау-Лайбахе (1820 г.) и Вероне (1822 г.). Основной тематикой всех трех конгрессов был вопрос о нарастании революционного движения в Европе и противостоянии ему объединенными силами держав-участниц Священного союза. В 1820 г. в результате революции в Испании был отрешен от власти король и провозглашена конституция. Вслед за тем начались народные движения в Португалии, Неаполе, Пьемонте и Греции. Восставшие требовали провозглашения конституции и национальной независимости. На конгрессах Священного союза принимались решения о вооруженной интервенции в страны, охваченные революционным пожаром.

И на Ахенском, и Троппау-Лайбахском конгрессах основной темой стали национальные и социальные движения в европейских странах. В Секретном протоколе, принятом державами в Ахене 3 (15) ноября 1818 г., говорилось об обязательствах союзных держав по «предупреждению гибельных следствий нового революционного потрясения»[689]. Позже, в Лайбахе, была принята особая конвенция о законности права вмешательства союзных держав во внутренние дела других стран, в которых происходили революции. Насколько антиреволюционные идеи периода конгрессов Священного союза занимали умы европейских политиков свидетельствует тот факт, что они стали доминантой совещания уполномоченных государств Германского союза. В 1819 г. собравшиеся в Карлсбаде представители немецких земель приняли решение о праве вмешательства в дела государств Германского союза со стороны Австрии и Пруссии. Для этого было достаточно представления германского сейма, который бы счел положение в каком-либо из государств союза угрожающим для его соседей[690]. Таким образом, можно говорить о том, что идеи, положенные в основу создания Священного союза, буквально «витали в воздухе» посленаполеоновской Европы, являясь доминантными и в других политических объединениях европейских монархических государств.

В исторической литературе Венская система международных отношений зачастую отождествляется с «системой Священного союза», поскольку основными принципами их деятельности были легитимизм и «право вмешательства» во внутренние дела других государств[691]. Можно сказать, что идеология Священного союза явилась основным содержанием венской формы существования международных сил целой эпохи. Задуманный Александром I, Священный союз сыграл свою негативную роль в истории России, сдерживая ее внешнеполитические акции, направленные на решение, прежде всего, геополитических задач, стоявших перед государством. Другими словами, союз трех монархов стал «инструментом для борьбы с амбициями царя»[692], чего российский император не мог предугадать, выступая с инициативой его создания.

Несмотря на преобладающую негативную оценку роли Венской системы и Священного союза в поступательном развитии Европы, господствовавшую длительное время в отечественной исторической литературе, следует отметить имеющуюся в историографии тенденцию к признанию в новом европейском порядке некоторой стабилизирующей роли, позволившей сохранить 40-летний мир – самый продолжительный мирный период в истории Старого света. В современной западной историографии царствование Александра I оценивается весьма положительно именно потому, что он «настойчиво проводил пацифистскую политику в Европе»[693]. Более того, М.-П. Рей приходит к выводу, что приверженность российского монарха идее создания новой европейской системы была выражена им задолго до принятия Венских решений и заключения Священного союза. «Тайные указания», которые имел при себе «молодой друг» Александра I при поездке в Лондон представляли собой, по мнению автора, уже в начале XIX в. «проект создания европейской федерации»[694].

За время существования Священного союза бывали периоды, когда европейские монархи совершенно «забывали» о подписанном им документе, вспоминая о его прерогативах лишь в период обострения революционной угрозы. О возрождении союза можно говорить применительно к началу 30-х гг. – времени европейских революций – и к 1848 г., когда новая революционная волна, прокатившаяся по Европе, вынудила Россию вспомнить свою инициативную роль в создании европейского объединения монархов и выступить в защиту австрийского союзника. Религиозная терминология, присутствовавшая в документе при создании объединения достаточно быстро выветрились из последующих международных актов, сохранив «в сухом остатке» лишь прагматические задачи поддержания устойчивости консервативного порядка на континенте. Эти же цели, в сущности, преследовали и венские соглашения – таким образом, Венская система международных отношений и Священный союз, «освятивший» их, не только не противоречили один другому, но и совместно выполняли единые поставленные перед созданными объединениями задачи.

Время существования Венской системы по праву называется «эпохой Меттерниха» – по имени знаменитого австрийского канцлера, приложившего немало усилий для поддержания самой системы и извлечения максимальных выгод для Австрии из решений, принимаемых в ее рамках. К. Меттерних – мастер тонкой интриги, умелый дипломат и государственный деятель, служил эталоном политика для российского руководителя внешнеполитического ведомства К. В. Нессельроде. Австрийский канцлер сделал все возможное для того, чтобы в Европе утвердилась система концерта европейских держав, связанных между собой незримыми узами взаимного контроля. Именно Меттерних выступал за превентивные меры по отношению к возможным революционным вспышкам в европейских государствах, и с этого времени право на интервенцию начинает активно обсуждаться, а затем и претворяться в жизнь. Поддержание европейского равновесия было признано возможным при вмешательстве во внутреннюю жизнь другого государства, и это стало отличительной чертой нового порядка. Недаром позже австрийский канцлер писал: «Так называемая система Меттерниха была не системой, а миропорядком»[695].

Основной идеей такого миропорядка, воплотившегося в межгосударственном союзе, по мнению канцлера, было единство консервативных сил, поддержание прав законных монархов. В проведении своей политики он опирался на поддержку лондонского кабинета, в которой нуждался, когда речь шла о противоборстве с Россией. Одновременно, австрийский политик не упускал из виду возможность прибегнуть к помощи России. Одним словом, он рассчитывал, по справедливой оценке Г. Киссинджера, на британскую поддержку «в деле сохранения территориального равновесия», и на русскую – «для усмирения внутренних неурядиц»[696]. Со временем Австрия тем больше нуждалась в русской помощи, чем больше Англия пыталась отойти от системы «европейского правительства» и занять особую позицию надзирателя над европейским порядком.

Несмотря на продолжительность существования Венской системы, вся ее конструкция отличалась неустойчивостью, которая была связана с нерешенными международными проблемами, не подвергавшимися рассмотрению на Венском конгрессе. Важнейшими из них были война за независимость в Испанской Америке и Восточный вопрос. В европейском концерте держав подход к решению этих внешнеполитических проблем играл деструктивную роль, поскольку они не подлежали рассмотрению со стороны «европейского правительства». Эти проблемы чувствительно затрагивали интересы Англии, Испании и России, которые не были готовы к совместному решению. При этом Великобритания была заинтересована рассматривать важные для нее южноамериканские сюжеты, а Россия – решить проблему Черноморских проливов.

Одновременно заинтересованность всех сторон-участников системы в ее сохранении служила гарантией поддержания такого баланса, который, не обладая постоянством сил, его составляющих, тем не менее способствовал бы устойчивости всей системы в целом путем необходимых комбинаций и трансформаций. Таким образом, сложившаяся система обеспечивала поддержание мира и была средством, сохранявшим социальную стабильность внутри держав. Меттерних, являвшийся одним из наиболее рьяных приверженцев системы, оставался главным врагом революции и сторонником политики интервенций, направленных против попыток ниспровергнуть порядок, установленный в 1815 г.[697]

Что нового привнесло создание Венской системы в политическую жизнь России, насколько ее конструкция отвечала национальным интересам страны в укреплении ее политико-стратегического положения в Европе?

Александр I приложил немалые усилия для создания и сохранения новой системы международных отношений. Священный союз – детище русского императора – призван был «освятить» созданную систему, которая в свою очередь явилась неким прообразом современной европейской интеграции. Данная конструкция – Венская система международных отношений, включившая в себя идеологическое содержание, привнесенное условиями Священного союза – была выгодна трем северным дворам – России, Австрии и Пруссии. И Александр I, и его статс-секретарь по международным делам К. В. Нессельроде полагали, что система совместных решений и их гарантий, так же как и следование общему курсу международных отношений выгодны для России и соответствуют ее политическим интересам на международной арене. Первая проверка прочности созданной системы последовала в начале 20-х гг. и была связана с европейскими революциями. Революции в Испании, Италии и Португалии напрямую не затронули интересы России и были подавлены силами Франции и Австрии. В то же время национально-освободительное движение в Греции, начавшееся в 1821 г., привлекло самое пристальное внимание российских властей и вызвало первые несогласия между державами-союзницами.

Русско-балканские связи формировались под влиянием идеи славянской общности и конфессионального единства, которые лишь подкрепляли геополитическую заинтересованность России в присутствии на Балканах и в регионе Черноморских проливов. Восточный вопрос, представлявший собой клубок нерешенных политико-экономических проблем, затрагивал интересы многих западноевропейских государств, но имел первостепенную важность для России как для причерноморской державы.

Поэтому, когда в 1821 г. в Греции началось восстание, российский император, хотя и был вынужден официально осудить нелегитимный образ действия восставших, неоднократно обращался к турецкому правительству с требованием о прекращении карательных мер против греков. Уже из Лайбаха, с конгресса Священного союза, Александр I послал российскому посланнику в Константинополе Г. А. Строганову инструкции, в которых говорилось: «…пусть… жертвы происходящих событий находят у Вас поддержку… когда такое бедствие обрушивается на народ, с которым нас связывают священные узы единой веры»[698]. Ноты протеста, переданные Порте, остались без ответа, после этого российский посланник покинул турецкую столицу, продемонстрировав решимость отстаивать позицию России в греческом вопросе. Это проявление политической воли не имело продолжения: в дальнейшем российское правительство «увязло» в согласованиях общей позиции со своими внешнеполитическими партнерами, вырабатывая меры воздействия на Порту.

В Лондоне были серьезно обеспокоены как положением Порты в результате восстания, так и особым мнением России по этому вопросу. Глава внешнеполитического ведомства Великобритании лорд Р. Каслри пытался запугать Александра I возможностью расширения революций в Европе в том случае, если русский император попытается вмешаться во внутренние дела Османской империи[699]. Александр I был вынужден следовать курсу Священного союза. «Я первый должен показать верность принципам, на которых я основал союз», – заявил император в 1822 г.[700] Таким образом, подчиняясь обязательствам коллективного урегулирования греко-турецкого конфликта, Россия не осмелилась действовать самостоятельно, с учетом собственных интересов.

В то же самое время Великобритания, не связанная узами Священного союза, была вольна выстраивать свою политику в Турции, не оглядываясь на мнение других держав. Признавая за собой свободу действий в Греции, британские политики отвергали сам принцип коллективной безопасности. «Блестящая изоляция» позволяла Великобритании вмешиваться в те европейские конфликты, которые затрагивали ее собственные интересы и избегать тех, в которых она не видела опасности для себя. Англия могла позволить себе вступать во временные союзы с другими странами, меняя их конфигурацию по своему усмотрению, пользуясь принципом: «Англия в одиночестве не способна добиться стоящих перед нею задач на континенте; она должна иметь союзников в качестве рабочих инструментов»[701]. Эта позиция позволила ей в 1823 г. признать греков воюющей стороной, т. е. легитимизировать их борьбу против турок.

Неудачей закончилась попытка разрешения Восточного вопроса в 1825 г. на Петербургской конференции между Россией, Австрией, Францией и Пруссией. Англия в конференции не участвовала, а Франция и Австрия отказались поддержать план России по греко-турецкому перемирию[702]. Еще в 1824 г. российский МИД представил на рассмотрение европейских правительств «Мемуар об умиротворении Греции», в котором предполагалось создание на ее территории независимых княжеств, подобных Дунайским. Осуществление российских предложений позволило бы восстановить греческую независимость при прямом участии России, занявшей бы в этом случае лидирующее положение в разрешении Восточного кризиса[703].

В результате оказанного сопротивления со стороны лондонского руководства Россия в очередной раз была вынуждена отступить, подчиняя свои интересы «коллективным» решениям и иллюзорному «единству Европы», оказавшись в плену собственных политических построений. Таким образом, та внешнеполитическая ситуация, в разрешении которой Россия была заинтересована самым непосредственным образом, не имела перспективы разрешиться с учетом геополитических приоритетов русской стороны.

Серьезные испытания ждали участников Венской системы в начале 30-х гг. В это время в Европе поднялась новая волна революций, в основе которых лежали требования учета национальных интересов разобщенных народов. Границы перекроенной Европы, установленные на Венском конгрессе, отвечали интересам, прежде всего, легитимных монархий, а не народов, их населявших. Принцип «национальностей» вышел на первый план в решении проблемы дальнейшего существования всего европейского порядка. 26 июля 1830 г. вспыхнуло восстание в Париже. Король Карл X был свергнут, власть перешла к Луи-Филиппу Орлеанскому. Французская революция всколыхнула всю Европу. В том же году начались брожения в некоторых государствах Германского союза, в 1831 г. – восстания в Парме, Модене и Романье. Выступления в итальянских герцогствах были подавлены австрийцами, проявлявшими особую заинтересованность к судьбам государств Аппенинского полуострова.

Вслед за этим разразилась революция в Бельгии. Если переворот во Франции касался лишь вопроса о легитимности власти «конституционного» короля, являвшегося главой младшей ветви династии Бурбонов, то перемены в Бельгии серьезно нарушали установленный в 1815 г. порядок. Повстанцы свергли нидерландского короля и выступили за независимость Бельгии. Восточные монархии были готовы оказать военную помощь для подавления бельгийской революции, в то время как Англия и Франция не поддержали мысль об интервенции; боле того, Луи-Филипп открыто встал на сторону бельгийцев.

Нидерландское королевство было искусственно созданной конструкцией, утвержденной актом Венского конгресса. Инициатором объединения Бельгии с Голландией выступила Великобритания, стремившаяся «уравновесить» новым государством своего извечного врага – Францию[704]. Поддерживая отделение Бельгии, Франция рассчитывала усилить влияние в этом государстве и пересмотреть северные границы, очерченные трактатами 1815 г. Англия, в свою очередь, намеревалась использовать самостоятельную Бельгию против Франции. Таким образом, каждая из держав разыгрывала свою карту: положение в Бельгии надолго стало основной темой обсуждения европейских политиков. В 1830 г. в Лондоне была созвана международная конференция с участием России, Австрии, Пруссии, Великобритании и Франции. Бельгийская проблема оставалась в центре внимания европейской дипломатии более года, по истечении которого новое государство было признано великими державами.

Образование независимого бельгийского государства стало серьезным ударом для всей Венской системы, а по некоторым оценкам в современной историографии – «капитальным крушением системы Священного союза»[705]. Тем не менее антиреволюционный дух союза сохранялся и в последующих международных договоренностях европейских монархов, заставляя их действовать в соответствии с заявленными обязательствами. Можно говорить о том, что пренебрежение создателей Венской системы правами наций отозвалось ростом национально-освободительных движений, а они, в свою очередь, привели к слому всей конструкции международных отношений. Бельгийская революция стала первой в этом процессе.

В начале 30-х гг. наибольший интерес для России представляло положение на ее западных окраинах. В ноябре 1830 г. вспыхнуло восстание в Царстве Польском; это был уже вопрос не далекой Бельгии, а революционный «пожар» на пороге собственного дома. Повстанцы объявили о низложении Николая I и восстановлении независимой Польши. Австрия, Пруссия и Россия не скрывали своего стремления подавить польское движение, угрожавшее всему легитимному порядку.

Напротив, Англия и Франция вновь объединились в поддержке повстанцев. Русские войска, подготовленные еще ранее для подавления революции в Бельгии, были брошены в Польшу. Беспорядки начались в Литве и других областях, где компактно проживало польское и литовское население; все это привело к затягиванию военной кампании и позволило занять польскую столицу только в сентябре 1831 г. Если австрийский и прусский дворы полностью поддерживали действия русской армии, то англо-французский альянс предложил свое посредничество в урегулировании конфликта, выступая за сохранение польской конституции, которая, как и французская хартия якобы была «гарантирована трактатами»[706].

Отношение держав к европейским революционным движениям со всей очевидностью выявили раскол «пентархии» на две группировки. Одну из них составили восточные монархии – Россия, Австрия и Пруссия, поддерживавшие принцип «законности» власти; во вторую группировку вошли конституционалистские Великобритания и Франция – вечные соперницы в вопросах европейского лидерства, быстро находившие общий язык, когда речь заходила о противостоянии с Россией. Несмотря на разницу в оценках происходивших в Царстве Польском событий, обе группировки были заинтересованы в поддержании мира и стабильности на континенте, что способствовало нахождению компромиссных решений в любых, даже самых острых ситуациях. 18 и 19 сентября 1833 г. состоялось свидание Николая I и австрийского императора Франца I в Мюнхенгреце, где были подписаны конвенции по восточному и польскому вопросам; позже к ним присоединилась Пруссия[707]. В Мюнхенгреце и Берлине еще раз было закреплено право договаривающихся сторон вмешиваться во внутренние дела других государств и оказывать поддержку друг другу.

В конвенции, заключенной 3 (15) октября 1833 г. в Берлине, прямо говорилось о том, что она призвана «укрепить консервативную систему, составляющую непреложное основание» политики трех договаривающихся сторон: «Дворы австрийский, прусский и российский признают, что каждый независимый государь имеет право призывать к себе на помощь, во время смут внутренних, а также при внешней для его страны опасности, каждого другого независимого государя, который признан им будет более полезным для оказания ему помощи, и что сей последний имеет право исполнить или отказать в этой помощи сообразно своим интересам и обстоятельствам»[708].

Три державы еще раз продемонстрировали свою верность принципам Священного союза и желание поддержать Венскую систему, расшатанную европейскими революциями и продолжавшую подвергаться подобным угрозам. Казалось бы, Венская система, претерпев определенные трансформации в виде разлома на две соперничавшие группировки, вновь обрела устойчивость, на этот раз, благодаря не единству европейского концерта, но достаточной уравновешенностью интересов и сил двух сторон.

«Второе издание» Священного союза, каким можно считать условия заключенных конвенций, было направлено на стабилизацию европейского мира и охранению его от революционных разрушений. Главенствующая роль России в этом новом альянсе никем не оспаривалась[709]. За каждой из держав закреплялась своя сфера ответственности: Россия присматривала за Балканами, Австрия – за Центральной Германией и Северной Италией, Пруссия охраняла западные границы по Рейну[710]. Продемонстрировать совместные действия всех участников новых соглашений 1833 г. позволили события в Кракове.

В 1815 г. Краков, входивший ранее в состав Великого герцогства Варшавского, был объявлен вольным городом под покровительством трех северных дворов. В феврале 1846 г. там поднялось восстание против австрийцев, постоянно находившихся на территории Кракова, объявлена независимость Польши и образовано польское правительство. В Декларации, заключенной между Россией, Австрией и Пруссией 3 (15) апреля 1846 г., говорилось: «Три державы, учредительницы и покровительницы сего государства… признали необходимым изменить положение этого государства»[711]. Союзники отправили свои войска на подавление восстания, после чего Краков был присоединен к Австрийской империи.

Принцип status quo в Европе был, безусловно, выгоден России. Она не хотела отходить от него даже тогда, когда речь шла о Балканах, что и было продемонстрировано итогами Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Нежелание и прямое опасение российского руководства принять решение о занятии Константинополя, пользуясь явной неспособностью турецких войск защитить его, ясно продемонстрировало стремление императора Николая I сохранить шаткое равновесие даже в ущерб собственным исторически сложившимся устремлениям. 26 июня (8 июля) 1833 г. между Россией и Османской империей был заключен Ункяр-Искелессийский договор, предоставивший российскому флоту право свободного прохода через Босфор в случае военных действий третьих стран, угрожавших Турции. Внутренние распри султана Махмуда II с египетским пашой Мухаммедом Али потребовали оказания помощи турецкому владыке, предоставить которую отважился только русский император.

В результате политический вес России в Турции и регионе Проливов значительно возрос, что встретило противодействие союзников. Англия и Франция попытались оказать давление на Порту с целью дезавуировать договор, но столкнулись с твердой позицией султанского правительства. Не имевшие конкретных интересов в регионе Австрия и Пруссия не высказали явного недовольства, но испытывали определенный дискомфорт из-за возросшего на Ближнем Востоке престижа своего восточного соседа.

Явный перевес политического преобладания России в регионе Проливов требовал, по мнению ее западных партнеров, скорейшего восстановления утерянного равновесия. Для этого были предприняты определенные усилия, к тому же Россия оказавшись в лидерах, не могла не осознавать угрозы политической изоляции и складывания антирусских союзов. Нессельроде, полагая, что европейское согласие выгоднее кратковременных успехов русской политики, выступил с предложением заменить Ункяр-Искелессийский договор Четверным союзом держав, добровольно отказавшись от полученных ранее преимуществ. Англичане были поражены тем, что Россия отказывается от завоеванных в Турции позиций, и в угоду русскому императору обещали исключить Францию из будущего соглашения, зная, что Николай I проявит интерес именно к такой политической комбинации.

После переворота 1830 г. российское руководство не доверяло правительству Луи-Филиппа, не без основания подозревая его в желании пересмотреть решения Венского конгресса и вернуться к вопросу о границах. Поэтому, когда в 1840 г. в Лондоне удалось заключить конвенцию о статусе Проливов без участия Франции, российское правительство сочло, что она, как наиболее нестабильный элемент венской конструкции, надолго изолирована и обезоружена. Даже после того как в 1841 г. все же была подписана вторая Лондонская конвенция – уже с участием французской стороны – Нессельроде пытался представить ее в качестве коллективного признания успеха 1833 г.: «Договор в Ункяр-Искелеси, против которого тщетно протестовали Франция и Англия, по видимости, аннулированный, в действительности был увековечен в иной форме»[712].

Действительность вскоре опровергла эту попытку самообмана – Россия лишалась своего преимущества в Проливах, в то время как для англо-французского альянса выгоды от заключенного договора были очевидны: Проливы признавались закрытыми как во время мира, так и во время войны. Казалось бы, это условие вполне отвечало интересам России по защите своего Черноморского побережья. Анализируя данную ситуацию, можно согласиться с Ч. Вебстером, который заметил: «Британский флот мог появиться в Черном море лишь в случае союза Порты и Британии против России. Проливы будут закрыты, пока султан находится в состоянии мира, но не тогда, когда он воюет»[713].

В современной отечественной историографии имеются существенные различия в оценке Лондонских конвенций[714]. Вполне убедительным выглядит утверждение о том, что принятые конвенции лишь «фиксировали фактически сложившиеся ко времени их заключения положение вещей»[715], а также и то, что «во имя закрытия Дарданелл русской стороне пришлось согласиться на закрытие Босфора»[716]. Однако несмотря на достаточную научную обоснованность общего анализа международной обстановки при заключении конвенций, на наш взгляд, трудно оспорить конечный результат этих положительно оцененных некоторыми авторами шагов российского правительства, который состоял в том, что замена русско-турецкого соглашения 1833 г. коллективными договорами начала 40-х гг. была крайнене выгодна для России как причерноморской державы, более всех заинтересованной в приемлемом для себя режиме Проливов. Все это привело к значительному ослаблению позиции России в Восточном вопросе.

Итак, с 1833 г. Венская система международных отношений переживала свое обновление после соглашений тройственного союза, принятых в Мюнхенгреце и Берлине. Сначала революция в Бельгии, а затем польское восстание 1830–1831 гг. нанесли системе разрушительные удары и способствовали тому, что «пентархия» развалилась на две группировки – англо-французскую и русско-австро-прусскую. Международные отношения второй половины 30-х и 40-х гг. XIX в. строились как противоборство двух альянсов.

Великобритания пыталась занять позицию «дирижера» и арбитра всего европейского концерта, не выдвигая со своей стороны никаких конкретных территориальных претензий. Глава Сент-Джеймского кабинета Дж. Пальмерстон так обозначил позицию Англии в 1841 г.: «Один из генеральных принципов, которому правительство ее величества желает следовать и которым желает руководствоваться в отношениях между Англией и другими государствами таков: любые возможные перемены во внутренней конституции и форме правления иностранных наций должны рассматриваться как вопросы, по поводу которых у Великобритании нет оснований вмешиваться силой оружия… Но попытка одной нации захватить и присвоить себе территорию, принадлежащую другой нации, является совершенно иным случаем, поскольку подобная попытка ведет к нарушению существующего равновесия сил и к перемене соотносимой мощи отдельных государств, она может таить в себе опасность и для других держав; а потому подобной попытке британское правительство целиком и полностью вольно противостоять»[717].

Некогда стройная система баланса сил оказалась под угрозой разрушения в связи с отсутствием стабильности в одном из ее звеньев. К этому заключению можно было прийти в результате наблюдения за позицией французского правительства, занятой в бельгийском и восточном вопросах. Эти опасения не остались напрасными – начало конца системы было связано именно с французской революцией.

Революция 1848 г. и установление республиканского строя во Франции кардинальным образом изменили европейский порядок. К этому времени Франция уже давно вызывала опасения со стороны восточных монархий, видевших в ней нестабильный элемент всей европейской конструкции. 4 марта 1848 г. министр иностранных дел Франции А. Ламартин подписал циркуляр, которым отменялись трактаты 1815 г., касавшиеся определений, принятых в отношении Франции. Правительство республики, правда, не покушалось на изменение территориальных границ, установленных венскими актами, но делало заявку на пересмотр их основополагающих постановлений[718].

В документе, в частности, говорилось: «Договоры 1815 г. не существуют больше как правомерные в глазах Французской республики. Однако территориальные разграничения этих договоров являются фактом, который она допускает, как основу и как отправную точку в своих сношениях с другими нациями»[719]. Это упоминание об «отправной точке», наряду с тезисом о том, что «Французская республика для того, чтобы существовать, не нуждается в признании», свидетельствовали об определенных внешнеполитических амбициях молодой республики. Провозглашение тезиса «свободы, равенства, братства» подразумевало «освобождение Франции от цепей, которые связывали ее принципы и ее достоинство».

Этот циркуляр, разосланный дипломатическим представителям Франции за рубежом, явился одним из символов слома всей Венской системы, вопрос о дальнейшем существовании которой стал центральным для международных отношений всех последующих лет вплоть до Крымской войны[720]. В результате Россия и Франция оказались на пороге разрыва дипломатических отношений. Российское руководство постаралось довести до сведения французского правительства свое желание «сохранить территориальный порядок в Европе, установленный Парижским и Венским трактатами»[721]. Российский посол в Париже Н. Д. Киселев взял на себя смелость не подчиниться предписанию МИД о разрыве дипломатических отношений с Французской республикой, рискуя таким образом, своей карьерой. Однако ситуация сложилась в пользу принятого Киселевым решения, которое было вскоре одобрено императором Николаем I.

Вслед за Францией революционные волнения охватили Италию, Пруссию, Австрийскую империю и страны Германского союза. Политические движения, оппозиционные правительственным кругам своих стран, выступали против порядка, установленного Венскими соглашениями. Задачи национальных освободительных движений сводились к воссозданию государств тех народов, которые были поглощены великими державами в ходе перераспределения европейских территорий. Разобщенные искусственными границами народы выдвигали программу освобождения из-под гнета иностранных держав и объединения под знаменем национальностей. Это касалось итальянцев, немцев, поляков: в марте 1848 г. начались восстания в Вене, Милане, Венеции, Берлине[722].

Знаковым событием стал уход в отставку австрийского правительства Меттерниха. Вся система, апологетом которой он являлся, казалось, должна была исчезнуть с европейской политической арены вслед за своим создателем. По словам Николая I, это было время, когда рушилась «целая система отношений, идей, интересов и общих действий»[723]. Европейские потрясения угрожали стабильности в самой России: Николай I не без основания опасался, что революционный пожар перекинется в пределы российской империи. Два его союзника – Австрия и Пруссия – были ослаблены внутренними смутами и нуждались в поддержке России. В сложившейся ситуации только она сохранила способность противостоять внешним угрозам. В манифесте от 14 марта 1848 г., написанном лично российским императором, говорилось, что под угрозой европейских мятежей Россия вынуждена защищать свои границы; к ее западным пределам стали стягиваться войска.

Восстание на границах России – в Познани и Дунайских княжествах – заставили российские власти действовать более активно: в мае были введены войска в Молдавию, в сентябре – в Валахию, где они оставались до 1851 г. Получив от австрийского императора Франца-Иосифа тревожные сведения о восстании в Венгрии и появлении там польских формирований во главе с Ф. Бемом, Николай I поначалу не стал спешить на выручку своему союзнику. Только в результате того, что он усмотрел «в Беме и прочих мятежниках в Венгрии не одних врагов Австрии, но врагов всемирного порядка и спокойствия», стало возможным принятие решения о начале «венгерского» похода русской армии[724]. В результате русские войска сыграли решающую роль в подавлении венгерской революции; немаловажным фактором успеха контрреволюционных сил стало благожелательное отношение к выступлению России со стороны Англии, Франции и Пруссии. Кроме того, победе восставших помешали внутренние разногласия, поскольку венгры, в свою очередь, не хотели принимать во внимание национальные интересы славян, составлявших более половины населения самой Венгрии.

Своим участием в подавлении венгерской революции Россия еще раз подтвердила верность принципам Священного союза, снискав благодарность союзников и благосклонный нейтралитет англофранцузского альянса. Вся «система Меттерниха» – уже после того, как австрийский политик бежал сначала в Голландию, а затем в Англию, – претерпев потрясения и оказавшись на грани полного краха, все же смогла устоять и продолжить свое существование.

Насколько «жандармской» была та роль России, которую она сыграла в революционных 1848–1849 гг.? Насколько уникальным было вмешательство русских войск во внутренние дела другой державы? Охранительные функции восточных монархий вытекали из союзных отношений европейских дворов, провозгласивших главным принципом своего сотрудничества поддержание консервативных устоев государств Европы. Верность этим принципам они демонстрировали на протяжении всех лет со дня подписания договоренностей 1815 г. При этом русское вмешательство «вооруженной рукой» осуществлялось лишь в тех случаях, когда революции угрожали непосредственно России, как это было в случае с Польшей и Дунайскими княжествами.

Решение об оказании помощи Австрийской империи принималось исходя из того, что венгерская революция была воспринята в качестве непосредственной угрозы стабильности самой России, тем более, что выступления венгров были осложнены участием эмигрантов-поляков. Подобную «жандармскую» роль выполняла Австрия, когда дело шло о подавлении революции в итальянских княжествах, и Пруссия в вопросе о присоединении Шлезвиг-Голштейна, т. е. подобные «жандармские» функции в равной мере присущи всем усмиряющим революции державам, что, впрочем, напрямую вытекало из характера заключенных державами соглашений.

Позиция Великобритании в данной ситуации заслуживает отдельного внимания. С одной стороны, чего стоит знаменитая фраза Пальмерстона, сказанная российскому послу в Лондоне Ф. И. Бруннову, сообщившему об австрийском походе русской армии: «Так кончайте скорее»[725]. За пренебрежительно-брезгливой интонацией английского министра трудно рассмотреть причастность Сент-Джеймского кабинета к военным действиям России в Австрии. Тем не менее русская «военная прогулка» осуществлялась на английские деньги, предоставленные российскому правительству английским банком братьев Беринг[726]. Англия не могла позволить Австрийской империи пасть под ударами революции – ведь она, по мнению британских политиков, являлась необходимым звеном в поддержании равновесия сил, составлявшего непременное условие стабильности международных отношений. «Австрия, – утверждал Пальмерстон, – является важнейшим элементом баланса сил в Европе, Австрия расположена в центре Европы и является барьером против посягательств, с одной стороны, и захвата, с другой»[727].

Таким образом, русская интервенция в Австрию осуществлялась по просьбе австрийского императора, с одобрения Англии и на ее деньги. Согласие и коллективная воля союзных держав не должны подвергаться в данном случае никакому сомнению. «Весна народов» 1848 г. и последующие за ней события стали не только серьезным испытанием на прочность всей Венской системы, но и явились преддверием ее скорого краха.

«Дни принципов миновали» – этот тезис министра иностранных дел Австрии князя Шверценберга, высказанный австрийскому послу в Париже барону Хюбнеру в конце 1851 г. по поводу признания Наполеона III императором, как нельзя нагляднее подводит итог той политике, которую проводили державы в рамках Венской системы[728]. Целью Наполеона III, этого нелегитимного, по мнению европейских монархов, императора, было разрушение старой системы международных отношений, державшей Францию в тисках Венских соглашений. Французский император, в молодости итальянский карбонарий, поддерживал принцип национального построения государств и мечтал сломать территориальные барьеры, мешавшие расширению Франции. Авантюристический характер Наполеона III отмечал Хюбнер в послании австрийскому императору: «…Он не дрогнет ни перед какими мерами, ни перед какой комбинацией, только бы это сделало его популярным у себя в стране»[729]. Эта склонность к авантюризму и непродуманность решений стоили Европе мира, а Венской системе – ее существования.

Самозванство Луи-Наполеона, провозгласившего себя императором 1 декабря 1852 г., раздражало легитимных монархов. Дворы России, Австрии и Пруссии не признали законность вхождения нового императора в европейскую монархическую семью, а прусский король Фридрих-Вильгельм IV даже предложил возобновить Четверной союз 1814 г., чтобы сдержать Францию в границах Венских постановлений[730]. Позже он пытался организовать коалицию с Англией, Нидерландами и Бельгией. Получив заверения Франции в том, что Бельгии не угрожает опасность со стороны Второй империи, Великобритания сочла возможным блокироваться с ней против вызывавшей опасения тенденции укрепления России в Османской империи. То, что российский император поддержал борьбу черногорцев против Порты и признал князя Данилу легитимным правителем Черногории, казалось англо-французским союзникам поползновением российского двора на само существование Османской империи. По признанию одного из французских политиков, повод к началу недружественных действий по отношению к России был маловажен для императора французов, ибо «Наполеону нужна была война»[731].

Обострение восточного кризиса, связанного со спором католической и православной церквей по вопросам права на покровительство святым местам в Палестине, также было использовано Францией для разжигания антирусской кампании. Поскольку легитимизация императорской власти Луи-Наполеона оставалась открытым вопросом для Европы, он решил снискать симпатии католической церкви путем укрепления ее положения в Святой земле. Накануне Крымской войны во Франции большое распространение получили сочинения священника Боре, который обвинял палестинское православное духовенство в захвате некоторых святынь, принадлежавших католикам. В русском обществе широкое хождение имели памфлеты, направленные на разоблачение положений, выдвинутых Боре. Борьба, разгоравшаяся в обществе двух стран, стала прелюдией военного конфликта.

Для укрепления своей императорской власти Луи-Наполеон нуждался в военных лаврах. С их помощью можно было ослабить влияние России на Балканах и в Палестине и укрепить позицию англо-французского блока в этом регионе. Тенденция к созданию такого альянса была очевидной, несмотря на то, что Сент-Джеймский кабинет демонстрировал свое стремление к миру. Глава внешнеполитического ведомства Англии лорд Дж. Абердин был хорошо знаком Николаю I еще со времени его поездки в Лондон в 1844 г. Тогда он произвел на русского императора самое отрадное впечатление: Николаю I показалось, что сближение России с Англией стало очевидностью и можно заранее оговорить условия раздела турецкого наследства после падения Османской империи – этого, по общему мнению, «больного человека». По словам английского посла в Петербурге Г. Сеймура, русский император хотел бы привлечь британский кабинет «в союз с его собственным и венским в схему конечного раздела Турции при исключении Франции из договоренности»[732].

Тем не менее после известной беседы Николая I с Г. Сеймуром, в ходе которой русский император вновь поднял вопрос о разделе Турции, министр иностранных дел Великобритании лорд Дж. Кларендон заключил секретное вербальное соглашение с французским послом в Лондоне графом А. Валевским. По условиям соглашения обе державы должны были занять единую позицию по Восточному вопросу и не предпринимать никаких действий без предварительных консультаций[733]. Одновременно министр иностранных дел Франции Друэн де Люис откровенно высказался следующим образом: «…весь этот Восточный вопрос, возбуждающий столько шума, послужил императорскому правительству (Франции. – Е. К.) лишь средством расстроить континентальный союз, который в течение почти полувека парализовал Францию»[734].

Еще со времени подписания Лондонских конвенций 1840–1841 гг. русский двор был одержим желанием изолировать Францию, не допустить ее участия в важнейших международных договоренностях. Делая ставку на русско-английское сближение, российское правительство не приняло во внимание непостоянство союзнических отношений Великобритании, использовавшей те или иные комбинации исключительно в своих целях. В сложившейся ситуации англичане пытались выгадать на русско-французских противоречиях, используя обе стороны. В частности, Сеймуру было достаточно лишь выслушать Николая I, чтобы внушить ему необоснованные надежды на возможную благожелательную поддержку Англии.

Нессельроде писал русскому послу в Лондоне Бруннову 2 (14) января 1853 г.: «Новому императору французов любой ценой нужны осложнения и нет для него лучшего театра, чем на Востоке»[735]. Общее положение, по мнению Нессельроде, осложнялось тем, что «в Константинополе недоверие и подозрительность в отношении нас настолько укоренились, что сколько бы мы ни заверяли в отсутствии желания сокрушить Турцию, нам не поверят»[736].

Рассуждения российского канцлера кажутся несхожими с намерениями Николая I, затеявшего переговоры сначала в Лондоне с Абердином в 1844 г., а затем в Петербурге с Сеймуром в январе-феврале 1853 г. Из бесед императора с англичанами следовало, что русский император вынашивает определенные планы относительно разрушения Османской империи; это и привело к созданию консолидированной позиции Запада по отношению к России. Оценивая возможную роль Австрии и Пруссии в будущем конфликте на Востоке, Нессельроде тешил себя надеждой на нейтралитет первой и моральную поддержку второй: после «венгерского» похода русской армии престиж России среди «северных» дворов, по его мнению, был непререкаем.

В историографии – как отечественной, так и западной – укрепилось мнение об ответственности России за военный поворот событий начала 50-х гг. Е. В. Тарле писал: «Инициативная роль Николая I… не подлежит сомнению, так же как не подлежит оспариванию несправедливый, захватнический характер войны против Турции»[737]. Безусловно, Крымская война была порождена целым комплексом сложных причин и явилась результатом обострения политических, идеологических и экономических противоречий на Ближнем Востоке и Балканах между Англией, Францией, Турцией и Россией. Эта Русско-турецкая война выросла из очередного Восточного кризиса, так же как предыдущая из кризиса 20-х гг. Однако вправе ли мы рассматривать религиозный спор между католиками и православными лишь как второстепенный фактор международных разногласий, навсегда навесив на него ярлык «повода» к войне?

Россия являлась покровительствующей державой для всех православных христиан Османской империи, проживающих как на Балканах, так и на Ближнем Востоке. Право это было оформлено статьями Кючук-Кайнарджийского мира 1774 г. и на протяжении первой половины XIX в. Турцией не оспаривалось. 14 млн православных христиан Османской империи традиционно считали Россию своей покровительницей и обращались к ней за заступничеством перед Портой. Это же касалось клира Константинопольского, Иерусалимского, Антиохийского и Александрийского патриархатов, которым поставлялись из России церковная утварь, облачения, книги; осуществлялась денежная помощь в пользу православных церквей и монастырей. Одновременно следует сказать о той особой роли, которую играла Святая земля для христианской церкви как восточной, так и западной. Именно в Иерусалим поступали самые богатые и многочисленные дары из России от частных лиц и от Святейшего синода.

Тем не менее в историографии укрепилось мнение о том, что религиозный спор был лишь ширмой захватнических планов России на Балканах. Причем зарубежная историография толковала эти события, исходя из традиционно обличительной характеристики внешней политики России, а советская была проникнута антирелигиозными настроениями в духе времени. Обе эти тенденции не позволили всесторонне рассмотреть данную проблему. Так, к примеру, для Тарле совершенно очевидна «полная вздорность и искусственность этих споров», которые он называет «дипломатической возней вокруг “Святых мест”». Более взвешенной представляется позиция А. М. Зайончковского, который утверждал: «Вопрос о Святых местах был лишь прологом к великой исторической драме»[738].

В последнее время начинают появляться и другие характеристики проблемы. За вопросами «Евангельской археологии» по-прежнему читаются, прежде всего международно-правовые разногласия великих держав. Но сам религиозно-церковный спор выделяется в отдельный, очень важный аспект международных отношений на Ближнем Востоке. Отметим работы В. Н. Виноградова и М. И. Якушева. Последний опубликовал донесения российского консула в Бейруте К. М. Базили, бывшего непосредственным свидетелем разгоравшегося конфликта[739]. О том, что пришло время взглянуть на проблему и с этой точки зрения говорит то обилие дипломатических документов, которыми обменивались российский МИД и посольство в Константинополе, снабжая копиями все российские представительства в европейских столицах. Любая дипломатическая переписка с конца 40-х гг. и вплоть до начала войны начиналась с обсуждения религиозных разногласий в Палестине, которые, по словам К. В. Нессельроде, «становились казусом белли между альянсом и Россией».

К 40-м гг. XIX в. не только Балканы, но и Ближний Восток стал ареной международной борьбы европейских держав. Позиции России в экономической сфере, которая к этому времени являлась решающим фактором для политического преобладания, были крайне слабы. При сложившемся положении дел акцент в русско-палестинских связях сместился в область духовной жизни. В 30-е гг. православное население Палестины составляло 1/3 всех ее христиан. В Иерусалиме действовали 18 православных монастырей, проживало 600 православных жителей. Роль русской православной церкви по обеспечению покровительства восточным единоверцам в общем контексте мессианской роли России в качестве Третьего Рима, являлась важнейшей составляющей внешнеполитического вектора, проводимого российским МИД в регионе. Поддержка единоверцев стала инструментом в достижении политических целей российского правительства. Однако и этот инструмент был крайне слаб и непрочен.

40-е гг. XIX в. стали решающими для становления русско-палестинских церковных связей. В 1839–1840 гг. с новой силой вспыхнуло турецко-египетское противостояние, центральное место в котором заняла проблема сирийской территории. Европейские державы активно включились в разрешение конфликта, приложив при этом особые усилия для того, чтобы не допустить вмешательства в него России. Географическое положение Сирии, связывающей Средиземноморье со Средним Востоком и далее с Арменией и Закавказьем, предопределяло возросший интерес западных стран к азиатским владениям Турции. Увеличилось количество европейских консулов, активизировалась деятельность католической и протестантской церквей на Ближнем Востоке. Успехи католической пропаганды и протестантского мессионерства в Палестине были намного внушительнее, чем русская помощь православным святыням. В 1841 г. в Иерусалиме было учреждено англиканско-евангелическое епископство, а в 1847 г. сюда переехал из Рима католический патриарх Иосиф Валерга, направленный в Иерусалим папой Пием IX. Тогда же прусское правительство попыталось поставить вопрос о передаче власти над Святыми местами в ведение пяти европейских держав с назначением в Палестину трех резидентов из католиков, греков и протестантов. Россия категорически отвергла это предложение, предпочитая как в дипломатии, так и в вопросах духовной жизни вести диалог с османскими властями без вмешательства третьей стороны.

В 1843 г. был сделан беспрецедентный шаг со стороны российского МИД – в Палестину направлялся архимандрит Порфирий с заданием внешнеполитического ведомства по установлению связей с Иерусалимской патриархией. Архимандрит Порфирий не был официальным представителем русской церкви и ехал в Иерусалим под видом простого паломника. Инструкции отбывающему в Святую землю исходили не из Святейшего Синода, а от Министерства иностранных дел. Отметим, что уже в это время руководитель МИД К. В. Нессельроде выражал надежду на то, что меры, принятые для поддержания палестинской церкви, будут способствовать «прекращению духовных распрей за Святые места»[740].

В свое первое пребывание в Палестине архимандрит Порфирий пришел к выводу о том, что Россия должна учредить в Святой земле свою духовную миссию под начальством епископа, ничем не уступающую по своему влиянию и денежной помощи единоверцам представительствам западных держав. Эта мысль нашла поддержку в Петербурге, и уже в 1848 г. в Иерусалим были посланы несколько человек под начальством архимандрита Порфирия. Миссия находилась в двойном подчинении МИДа и Святейшего Синода. Как и первое посещение архимандрита, второе его пребывание в Палестине носило характер секретности и являлось неофициальным.

Учреждение миссии подняло престиж России и православия на Востоке, а также укрепило политическое присутствие России в Ближневосточном регионе. Не секрет, что политическое проникновение в Палестину могло происходить только в форме духовного присутствия той или иной христианской конфессии в Святой земле. Даже консульства западных держав занимались, в основном, духовными вопросами, что, впрочем, не мешало им вмешиваться во внутреннюю жизнь Сирии и Палестины. На этом фоне слабости позиций православия на Ближнем Востоке стал разрастаться конфликт вокруг святых мест. После того как османское правительство сделало ряд уступок католикам по оказыванию покровительства христианским святыням, в спор вмешался император Николай I.

Права Иерусалимской церкви, считала русская сторона, неоспоримо древнее латинских притязаний. Если католики отстаивали свое преимущество, упоминая о Крестовых походах и завоевании Иерусалима 1099 г., то права православия восходили ко временам Восточной Римской империи. Николай I направил письмо султану Абдул-Меджиду, в котором просил защитить христианских подданных султана («райя») и сохранить status-quo православных святынь. В феврале 1852 г., казалось бы, цель была достигнута: султан издал ферман, в котором закреплялось преимущество Иерусалимской церкви, к грекам переходило право на починку ротонды над Кувуклией в храме Св. Гроба Господня. Но одновременно Порта передавала ключи от Вифлеемского собора католикам, что фактически означало владение храмом.

Ферман, изданный в феврале, был оглашен в Иерусалиме только в ноябре, до этого времени Порта делала вид, что никакого документа вообще не существует. Сама процедура оглашения происходила с грубейшими нарушениями, на нее не был приглашен латинский патриарх, что означало неприятие фермана католической стороной. Все эти действия были расценены российским императором как оскорбительные и противоправные. Таково же было мнение всех четырех восточно-православных патриархов. Вселенский патриарх Герман направил Николаю I письмо с мольбой о заступничестве и защите попираемых католиками прав Иерусалимской церкви. При этом форма обращения к российскому монарху соответствовала традиционному патриаршему обращению к византийским императорам[741]. Покровитель православного мира не мог остаться безучастным.

Нерешенность церковных вопросов вела к обострению международных отношений на Ближнем Востоке. Сразу после издания фермана французский посол в Константинополе прибыл в турецкую столицу на военном корабле, нарушив при этом Лондонскую конвенцию 1841 г. о закрытии Проливов для военных судов. Вслед за тем Россия понизила уровень своего дипломатического представительства в Турции – вместо посланника В. П. Титова там остался поверенный в делах А. П. Озеров.

Чрезвычайная миссия А. С. Меншикова в Константинополь сыграла свою негативную роль в обострении русско-турецких отношений. По инструкции МИД Меншиков должен был потребовать у Порты восстановления прав греческого духовенства в Палестине и издания Портой специального сенеда в пользу православного населения Османской империи. Позже Нессельроде обвинял Решид-пашу в том, что тот посоветовал ему требовать от Порты «договор или конвенцию с целью возобновления и дополнения статьи договора в Кайнарджи относительно покровительства и иммунитета, которыми должны пользоваться православная религия и ее служители в Османской империи»[742].

В этих требованиях не было ничего нового или невыполнимого по сравнению с ранее заключенными договоренностями между Россией и Турцией. Согласно 7-й статье Кючук-Кайнарджийского договора 1774 г., «Блистательная Порта обещает твердую защиту христианскому закону и церквам оного и дозволяет министрам Российского императорского двора делать по обстоятельствам… разные представления и обещать принимать оные в уважение»[743]. На это положение ссылались все дипломатические представители России при османском дворе, когда речь заходила о правах православных подданных Порты. Подтверждение этих же привилегий в новом договоре с Турцией, чего добивалась русская сторона, не предоставляло России никаких новых рычагов влияния на турецкое правительство или православных единоверцев, но лишь подчеркивало их важность и значительность для покровительствующей державы, чтобы пользоваться ими в будущем.

В проекте нового русско-турецкого договора говорилось: «Блистательная Порта обязуется перед Российским императорским двором сохранять и уважать права греческой православной церкви в Святых местах Иерусалима», «Министры императорского российского двора… как и в прошлом будут в праве делать представления в пользу церквей Константинополя и других мест, а также в пользу клира, и эти представления будут приниматься»[744]. Правда, в отчете МИД за 1853 г. упоминалось, что российские власти возлагали особые надежды на сенед Порты, который должен был способствовать более действенному «покровительству», «нежели нам позволял Кючук-Кайнарджийский договор»[745].

Известно, что английский посол при османском дворе Ч. Стрэтфорд Каннинг намеренно исказил смысл русских требований, неправильно переведя текст предполагаемого договора, после чего Сент-Джеймский кабинет счел его неприемлемым. Фразу о желании российской стороны «делать представления в пользу единоверцев» Стрэтфорд в своем переводе на английский язык для британского правительства превратил в требование «давать приказы» Порте, что не соответствовало действительности, но не могло не вызвать возражений с английской стороны. Провокационный умысел британского представителя, рассчитывавшего именно на такую реакцию своего кабинета, совершенно очевиден.

Роль английской дипломатии в развитии русско-французского и русско-турецкого конфликтов сводилась отнюдь не к миротворческой функции. Умелый и искушенный дипломат, давний недоброжелатель России, когда-то получивший отказ Петербурга на свою аккредитацию в качестве посла Великобритании, Стрэтфорд, по общему мнению окружающих, являлся реальным дирижером русско-турецкой дискуссии. Он диктовал Порте документы, из которых следовало, что турки не хотят принимать какие-либо русские предложения, и был непреклонен даже к просьбам турецких министров, готовых сгладить противоречия с российской стороной и пойти на соглашение с Меншиковым. В российском МИД сделали вывод о том, что «Порта потеряла всякую независимость», и де-факто российская дипломатия ведет переговоры не с Турцией, а с Великобританией. О крайне агрессивной позиции лорда Стрэтфорда свидетельствует и тот факт, что королева Виктория, сомневаясь в обоснованности начала военных действий, писала Абердину о своем посланнике в Турции: «Как видно из его частных писем, он хочет войны и старается втянуть нас в нее»[746].

Нет сомнения и в том, что позиция Стрэтфорда имела поддержку агрессивно настроенных высших кругов английского общества. Герцог Кембриджский откровенно писал королеве о судьбе Османской империи: «Больной человек действительно очень болен и близок к концу, и чем скорее дипломаты решат его участь, тем лучше… Немыслимо, чтобы турки оставались долее в Европе…»[747]. Именно Стрэтфорд собрал у себя представителей Франции, Австрии и Пруссии для их ознакомления с позицией Порты по поводу русских требований и выработки совместной программы действий великих держав. По-существу это и было началом складывания антирусской коалиции[748]. К этому времени английский представитель уже был уполномочен по своему усмотрению вызывать к берегам Турции британский флот. 13 июня 1853 г. английская эскадра прибыла к Дарданеллам; вскоре к ней присоединились французские корабли. Вслед за этим 22 июля российские войска вошли в Дунайские княжества.

Расчеты российского правительства на дружеский нейтралитет австрийского союзника не оправдались. В начале 1854 г. министр иностранных дел Австрии К.-Ф. Буоль писал австрийскому послу в Петербурге барону Л. И. Лебцельтерну: «Последствия продолжительной русско-турецкой войны столь проблематичны, что Австрия, непосредственно заинтересованная в Восточном вопросе, не может дать обязательства сохранять безусловный нейтралитет. Австрия не может поступить иначе, как оставляя за собой полную свободу решений»[749]. Более того, летом 1854 г. Пруссия и Австрия заключили договор об оборонительном и наступательном союзе, который перерос в союзное соглашение с Англией и Францией, направленное против России. Этот договор был подписан в Вене 2 декабря 1854 г., и подразумевал «оборонительный и наступательный союз» держав на случай начала «неприязненных действий» между Россией и Австрией[750].

Итак, России инкриминировалось стремление приобрести право вмешательства во внутренние дела Османской империи, под прикрытием нового договора о покровительстве православию. Английский кабинет не без основания опасался роста влияния России, что грозило, даже при минимальном его увеличении, нарушением пресловутого «равновесия». «Против вас образуется лига», – предупреждал Стрэтфорд российского поверенного в делах Озерова весной 1853 г. и сделал все от него зависящее, чтобы воплотить в жизнь эту гипотетическую угрозу. Именно послы Англии и Франции придали проблеме русско-турецких отношений общеевропейское значение. Подобная «европеизация» вопроса о покровительстве христианам на деле означала вытеснение России из региона.

Разногласия держав на этом этапе развития восточного кризиса не отменяют инициативную провокационную роль Великобритании в его разжигании и исполнительскую – Франции. Австрии и Пруссии в данный момент достаточно было лишь не оказать открытой поддержки своей союзнице, чтобы автоматически оказаться в стане ее противников. Расчеты российского кабинета на поддержку Австрии и Пруссии, как и на быстрый и результативный договор с Портой, не оправдались. Самоуверенность, основанная на недальновидном анализе международной ситуации, принесла свои горькие плоды: Россия оказалась в полной изоляции.

Еще раз подчеркнем, что к войне между Россией и коалицией держав привели нерешенные противоречия; к войне Россия подошла с особым грузом ответственности за судьбы миллионов единоверцев на Востоке. Россия была унижена и оскорблена тем отношением к правам греческой церкви, которое было продемонстрировано как со стороны Запада, так и со стороны османского правительства. Уступить в вопросе о Святых местах означало признать капитуляцию православия перед католицизмом, чего Россия, выступая в качестве носительницы идеи Третьего Рима, допустить не могла. Утрата права покровительства одновременно означала и потерю политического влияния в регионе, и дискредитацию всей ее внешнеполитической доктрины в целом.

Крымская война стала результатом кризиса всей Венской системы, связанного, прежде всего, с осложнением международно-политической ситуации в результате развития европейского революционного движения. Революции во Франции, Германии, Польше, Австрии и Италии, вспыхивавшие под знаменем национального освобождения народов, показали всю зыбкость заключенных ранее международных политических альянсов и привели к внешнеполитической перегруппировке ряда европейских государств. Легитимный порядок, когда-то провозглашенный основой существования европейского сообщества, должен был уступить место бурно развивающемуся процессу национально-политического переустройства европейского пространства. Первоначально сплоченный концерт держав, трансформировавшийся со временем в противостояние двух блоков, накануне Крымской войны выступил единым фронтом, направленным против общего противника – России. Это было первое военное противостояние великих держав за длительный период, прошедший с окончания Наполеоновских войн.

Оценивая роль легитимистско-консервативного порядка, царившего в Европе на протяжении весьма продолжительного времени, следует признать, что он сыграл свою положительную роль в предотвращении военных конфликтов и был направлен на сохранение мира. Данная система международных отношений, даже по оценке английских парламентариев, избавила Европу «от опустошительных войн и дала нам сорок лет мира»[751]. В то же время Венская система оказалась малоэффективной в той ситуации, когда на повестку дня встал вопрос национально-государственного возрождения целого ряда европейских стран.

Неравномерность социально-экономического развития держав, рост революционного и национально-освободительного движений, особенность задач внутриполитической жизни каждого из союзных государств привели к расстройству когда-то единого концерта и необходимости трансформации всей системы в целом. Что касается России, то следует признать вслед за Нессельроде, давшего оценку своей деятельности на посту главы российского внешнеполитического ведомства в «Записке о политических соотношениях России», что ей оставалась лишь «обязанность отстаивать, хотя бы с оружием в руках, условия европейских трактатов и частных соглашений» вне зависимости от собственных государственных интересов. «России предстоит усвоить себе систему внешней политики иную против той, которой она доселе руководствовалась», – писал российский канцлер, уточняя, что на первый план должны быть поставлены «требования русских интересов»[752].

Парижский мир 1856 г. положил начало новой – Крымской системе международных отношений. Вскоре стало ясно, что она не сможет сохраниться на долгое время, поскольку краеугольным камнем ее построения стала изоляция России. Выстраивая Венскую систему после 1815 г., страны-победительницы понимали ошибочность исключения Франции из концерта держав: уже с 1818 г. она стала его полноправным участником. Чрезмерная степень «наказания» страны, исключенной из концерта держав, могла бы способствовать развитию реваншистских настроений в обществе, чего нельзя было допустить, имея в виду приоритет сохранения мира в Европе.

Опасность изоляции России после завершения Крымской войны была вполне понятна для Наполеона III, который уже в ходе мирных переговоров пытался наладить контакты с российским правительством. Без полноценного участия России в международной жизни невозможно было установить прочный мир в Европе; парижские соглашения, по оценкам современных отечественных историков, «лишь подрывали его основы и разбалансировали эффективный механизм его сохранения»[753], а Парижский мир «сыграл дестабилизирующую роль в развитии международных отношений»[754] и в самом зачатке нес семена будущих разногласий.

Для Франции, поддержавшей принцип «национальностей», будущее европейское устройство грозило умалением ее роли в Европе, чему способствовало возрождение Италии и Германии. Франция, приложившая немало усилий для разрушения Венской системы и сыгравшая одну из главных ролей в развязывании Крымской войны, опиралась на поддержку Англии и Австрии, которые, в свою очередь, наряду с Россией являлись столпами европейского status-quo. Однако решающее поражение в результате перегруппировки сил испытала Австрия, которая понесла территориальные потери и моральный ущерб в связи с возвышением Пруссии и Италии[755]. Разрушение Венской системы уничтожило базовую доктрину легитимизма и нарушило принцип равновесия сил, которое должно было незамедлительно начать свое движение к восстановлению.

В результате Крымской войны Россия потерпела крупное геостратегическое поражение. Она сохранила статус великой державы, но ее международный престиж был подорван, а многие завоевания предшествующего времени утрачены. Этот факт был зафиксирован в условиях Парижского трактата 1856 г. Тяжелые условия мира, навязанные Петербургу, стали результатом альянса Запада во главе с Англией и Турции. Три южных уезда Бессарабии были отторгнуты от России, вследствие чего она лишилась контроля над устьем Дуная, судоходство по которому попало под контроль Австрии. На Кавказе России пришлось отказаться в пользу Турции от занятого в ходе войны Карса. Но территориальные потери оказались не самыми главными.

К Парижскому трактату была приложена конвенция относительно режима проливов Босфор и Дарданеллы, подтверждавшая право Османской империи запрещать в мирное время проходить через них военным судам иностранных держав. Но в случае войны с участием Турции, султан мог пропускать флоты союзных держав. Россию лишили права иметь военный флот и укрепления на Черном море, и в результате южные русские рубежи оказывались незащищенными. Торговые города и порты на Черном море, через которые шел экспорт зерновых в Европу, очутились под угрозой нападения вражеского флота, а плодородные земли побережья, где усиленными темпами развивалось товарное земледелие, могли подвергнуться захвату и опустошению.

Россия была лишена преимущественного права покровительства обитавшим в провинциях Османской империи христианским народам Балкан, что ослабило ее влияние на полуострове. Это право было заменено коллективной гарантией шести держав – участниц Парижского конгресса. Кроме того, Англия, Франция и Австрия подписали акт о гарантии неприкосновенности Османской империи и невмешательстве в ее внутренние дела, что ставило преграду не только национально-освободительной борьбе балканских христиан, но и единоличным легальным действиям России по их поддержке.

Аландские острова, принадлежавшие России с 1809 г., были демилитаризованы, что ослабляло позиции русского флота на Балтике. Кроме того, еще в ходе Крымской войны Англия и Франция заключили договор с Шведско-Норвежским королевством, которое в обмен на гарантию его целостности обязалось не уступать России никакой части своей территории[756]. Однако не все проекты победителей реализовались. Так, из-за англо-французских разногласий, которыми Россия сумела воспользоваться, предложение Лондона о нейтрализации Азовского моря не прошло; из-за сопротивления Вены не осуществилось намерение Наполеона III объединить в одно государство Дунайские княжества (Молдавию и Валахию).

С устранением главенствующего положения России уменьшилась и стабилизирующая роль, которую она играла прежде. Система сдержек и противовесов, поддерживавшая мир в Европе, гарантом которого являлась Россия, была разрушена. Парижский трактат создал новую систему обязательств, принятых Россией, Турцией и европейскими державами, которая получила в литературе наименование Крымской системы. Целью держав-победительниц стало сдерживание России на юго-западе Европы и применение к ней различных санкций. Державы стремились не только умалить роль России на Балканах, но и не допускать ее серьезного влияния на европейские дела в целом.

Крымская система стала продуктом новой эпохи – капиталистической. Развитие капитализма, рост национально-освободительных и объединительных движений, колониальная экспансия – все это изменило направленность политики европейских держав. С крахом Священного союза национально-освободительные и объединительные движения в ряде стран теперь не подавлялись совместными силами европейских держав, а использовались Лондоном и Парижем, а позднее Берлином в своих целях. Противоречия между державами обострились, началась эпоха войн и территориальных изменений.

Крымскую систему характеризовали два противоположных явления. С одной стороны, державы-победительницы стремились сохранить единство действий, то есть европейский концерт, с другой – их разделяли острые противоречия (между Италией и Австрией, Францией и Пруссией), грозившие войнами в Европе. Державы сплачивались только в том случае, когда объединялись против России (например, в Восточном вопросе). В Крымской системе выявились два узла противоречий: борьба за гегемонию в Европе и соперничество вокруг того или иного решения Восточного вопроса. Последний зачастую использовался Европой как жупел, чтобы обвинить Россию в агрессивных стремлениях. Бывшая ранее оплотом Венской системы, Россия теперь рассматривалась в столицах великих держав как угроза спокойствию Европы.

Крымская система максимально отвечала интересам Лондона, который получил главный выигрыш – политическое и экономическое преобладание в Османской империи. Однако закрепить его можно было лишь при условии поддержки освободительных движений балканских христианских народов. Англия же ратовала за сохранение целостности Османской империи и негативно относилась к освободительному движению балканских христиан. Позже английский министр по делам колоний Р. Солсбери оказался недалеко от истины, заявляя, что курс Лондона на поддержку Порты был глупостью.

Христианское население Балкан в подавляющем большинстве считало Англию своим злейшим врагом. Против планов реформирования, модернизации и европеизации, что мыслилось Европой как путь сохранения Османской империи, выступали мусульманское население и духовенство, предпочитавшие жить по Корану. Теми фрагментами реформ, которые удалось реализовать, христианское население смогло воспользоваться в значительной степени благодаря помощи России.

Судьбы Европы стали определять державы-хищницы – Англия, Франция, Пруссия. В различных европейских конфликтах Англия часто оказывалась в роли арбитра. Не имея большой армии на континенте, но обладая мощным флотом, она активно действовала в колониях. Франция и Пруссия преимущественно направили свою военную и экономическую экспансию на соседние более слабые страны, расширяя собственную территорию. В этих условиях европейское равновесие отличалось условностью и кратковременностью. Войны 50–60-х гг. Франции, Пруссии, Австрии, Италии, тесно связанные с национально-освободительными и объединительными движениями европейских народов, стали проявлением борьбы за гегемонию в Европе.

В этом соперничестве политики всех держав использовали сходные средства – ложь, обман, отказ от ранее принятых обязательств, двойные стандарты. Так, выдвинутый императором французов Наполеоном III принцип национального самоопределения народов широко применялся им в итальянском и польском вопросах, поскольку соответствовал интересам Франции. В то же время законность национально-освободительного движения балканских христианских народов, венгров Австрии, ирландцев отрицалась. Россию, которая поддерживала национально-освободительное движение балканских славян, западные державы постоянно обвиняли в агрессивных стремлениях.

Идейно-политическая борьба вообще начала играть большую роль во внешней политике. В общественном мнении, в особенности в консервативной прессе Англии, Франции, а также Австрии усилилась русофобия. Англия, в частности, всячески поощряла деятельность русской революционной эмиграции, направленную на компрометацию государственно-политического строя России, Франция поддерживала и поощряла польскую эмиграцию, а Австрия – венгерскую оппозицию на Балканах.

Несмотря на то что Россия понесла незначительные территориальные потери, моральный удар был очень жесток. Россию отстранили от активного участия в делах в Европе, что разбалансировало эффективный механизм равновесия и мира в этом регионе. Поэтому одной из основных задач Петербурга стали поиски выхода из международной изоляции, чего можно было достичь только политикой лавирования и временных союзов. Материальные потери, моральное унижение способствовали появлению, главным образом среди военных деятелей и отчасти в российском обществе реваншистских идей, а политики направили усилия на укрепление позиций в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Активные действия России в этих регионах имели целью не только расширить территорию и зону влияния, но и сдерживать проникновение туда европейских держав.

Поражение в войне выявило пороки политической и социальной системы в России, и в первую очередь необходимость отмены крепостного права, пронизывавшего всю жизнь страны и порождавшего ее экономическую и финансовую отсталость. В повестке дня стоял вопрос о коренном реформировании государственного аппарата, финансово-экономической сферы и социального строя. В изменившихся условиях перед российской дипломатией встала задача выработать новые начала внешней политики, чтобы занять подобающее великой державе положение.

В заявлении иностранным дипломатам 20 февраля (3 марта) 1856 г. Александр II обещал придерживаться принципов политики отца и дяди, то есть основ Священного союза. В то же время канцлером К. В. Нессельроде была составлена записка «О политических соотношениях», в которой декларировалось намерение проводить политику исходя из национальных интересов. Канцлер утверждал, что следует отказаться от принципов Священного союза, согласно которым Россия вмешивалась в дела других государств, чем отвратила от себя общественное мнение Европы. Под национальными интересами он понимал «необходимость… заняться своими внутренними делами и развитием своих нравственных и материальных сил. Эта внутренняя работа является первою нуждою страны, и всякая внешняя деятельность, которая могла бы тому препятствовать, должна быть тщательно устранена»[757].

Для успешного проведения реформ Россия нуждалась в длительном мирном периоде. Внутриполитическая и экономическая ситуация в стране диктовали проведение осторожной внешней политики. Осуществление национальной политики требовало новых людей. Поэтому император Александр II сменил руководителя дипломатического ведомства, назначив в апреле 1856 г. министром иностранных дел Александра Михайловича Горчакова, имевшего 38-летний опыт дипломатической службы в Европе.

Его назначение было положительно встречено в буржуазно-дворянских кругах России. Популярности Горчакова во многом способствовала деятельность во время переговоров в Вене в 1855 г., где он был посланником и приложил максимум стараний, чтобы добиться мира с минимальным ущербом для интересов страны. Усилия Горчакова по сближению с Францией – тайные переговоры с доверенным лицом Наполеона III министром внутренних дел Франции Ш. Морни сыграли свою роль в период работы Парижского конгресса 1856 г., ослабив антироссийскую коалицию держав-победительниц[758]. Многие надеялись, что он сможет добиться отмены унизительных статей Парижского трактата.

По своим политическим взглядам Горчаков являлся представителем либеральной бюрократии, выступавшей за проведение в стране буржуазных реформ, но относился к ее консервативному крылу. Он утверждал, что в основе его дипломатической деятельности лежали национальные интересы России и понимал, что восстановление ее международного престижа невозможно старыми методами дворянско-династической политики.

Горчаков осознавал, что в новую буржуазную эпоху нельзя не считаться с общественным мнением: «Прогресс… чтобы быть верно понятым и идти путем правильным и прочным, нуждается в содействии общественного мнения»[759]. К общественности были обращены многие его ноты, талантливо написанные, публицистичные, вызывавшие интерес читающей публики. Уже в первом циркуляре от 16 (28) апреля российским дипломатическим представителям за рубежом, сообщая о своем назначении, министр отмечал, что политика России будет строиться на принципах доброжелательности и доверия[760].

Свою программу в области внешней политики Горчаков изложил в циркуляре от 21 августа (2 сентября) 1856 г., получившем широкий резонанс в политических кругах Европы. Этот документ во многом базировался на идеях, ранее высказанных в записке Нессельроде. Основной задачей России в циркуляре объявлялось проведение внутренних преобразований как главного содержания ее национальных интересов, а во внешней политике декларировался разрыв с традициями Священного союза и вмешательства в дела других государств. Горчаков призвал к поддержанию всеобщего мира, к установлению «нормального порядка» международных отношений. Министр заявлял, что политика Российского государства национальна, но не своекорыстна: «Государь ставит на первом месте пользы подвластных ему народов, но охрана их интересов не может служить оправданием для нарушения прав других народов»[761].

Горчаков указывал на необходимость реализовать эти принципы в отношении оккупированной Греции, а также ограничения власти неаполитанского короля. Отметим, однако, непоследовательность позиции Горчакова. В действительности, Россия не полностью отказалась от принципов легитимизма и консерватизма, как принято считать в литературе. Так, в итальянском вопросе Петербург руководствовался принципами легитимизма, требуя сохранить права многочисленных итальянских монархов, владения которых объединялись в единое государство – Италию, фактически выступая против ее объединения.

Долгое время Петербург выступал за сохранение власти султана в отдельных христианских балканских провинциях, население которых боролось за национальное освобождение. Опасаясь всеобщего взрыва на Балканах, правящие верхи России стремились предотвратить масштабную войну в регионе и вмешательство европейских государств. Эти опасения заставляли Петербург поддерживать легитимные права султана, пока в конце 60-х гг. не разразилось восстание греков на Крите, всколыхнувшее общественное мнение Европы и России.

В войне Австрии и Пруссии с Данией в 1864 г. Россия поддержала завоевателей, отторгнувших княжества Шлезвиг и Гольштейн от Датского королевства. Следовательно, там, где это было выгодно России, ее дипломатия отступала от принципов внешней политики провозглашенных в циркуляре Горчакова. Поэтому в отчете МИД за 1856 г. циркуляр был откорректирован, и на первое место министр ставил интересы России, свободу действий и сохранение мира в Европе, считая их основной задачей российской внешней политики[762]. И в августовском циркуляре, и в других документах, адресованных европейским дипломатам, Горчаков подчеркивал отсутствие у России стремления к мировому господству и ее миротворческую роль в том или ином конфликте.

Хотя перечисленные Горчаковым в отчете МИД явления имели разную природу, все они дестабилизировали ситуацию в Европе. Боязнь революции заставляла канцлера видеть ее признаки везде – и в национально-освободительных, и в объединительных движениях «сверху» и «снизу», и в завоевательных намерениях Наполеона III. Похоже, он начинал понимать, что сохранение европейского равновесия потребует от России немалых жертв.

Оценивая сложившуюся в Европе ситуацию, Горчаков в отчете МИД за 1859 г. писал: «В Европе исчезли принципы солидарности, кабинеты изолированы. Франция превращается в милитаризованную державу, она нанесла моральный удар соглашениям 1815 г. поощрением прав народов и принципов национальностей… В Европе родилась новая политическая доктрина – экспансия, что выражается в намерении Франции переместиться с границ Альп на границы Рейна. Эту доктрину разделяют революционные силы Венгрии, славянских земель Австрии, германских княжеств – Шлезвига и Гольштейна – Дании, турецких христиан, Польши, Ирландии»[763].

К революционным силам Горчаков причислял и сторонников объединения Германии. И все-таки министр стремился выстраивать свою европейскую программу на принципах равновесия сил и баланса интересов, что отчасти было и во времена Священного союза, об исчезновении которого Горчаков вспоминал с горечью. С трудом приспосабливаясь к новым реалиям, Горчаков постоянно искал пути к равновесию, делая ставку то на одного, то на другого из возможных союзников. Руководствуясь необходимостью выйти из международной изоляции, российская дипломатия ступила на путь сближения с Францией, хотя отдавала отчет в несостоятельности обещаний Наполеона III поддержать Петербург в намерении отменить нейтрализацию Черного моря.

Одну из основных геополитических целей внешней политики Горчаков видел в восстановлении и укреплении позиций России на Балканах при сохранении хороших отношений с Турцией. Добиться этого было непросто. Наряду с национально-освободительным движением подвластных туркам народов, с середины XIX в. там активизировалась политическая, экономическая и идеологическая экспансия европейских держав, в особенности Австрии. России приходилось строить свою политику с учетом этих факторов при условии, что военное решение надолго исключалось из арсенала внешнеполитических средств.

Уверенность Петербурга в действенности европейского концерта, возможно, привела к столь длительному затягиванию проведения военной реформы в России, незавершенной и 20 лет спустя после окончания Крымской войны. Конечно, сыграло роль и сопротивление консервативных кругов в стране. Большое значение имело и то, что основные европейские державы были заняты конфликтами между собой или колониальными захватами. Кроме того, Россия, обладавшая огромной территорией и, казалось, неисчерпанными людскими ресурсами, по-прежнему внушала опасения противникам.

Первейшей задачей Горчаков считал добиться отмены унизительных для России решений о нейтрализации Черного моря, что стало бы важным шагом в укреплении ее великодержавного статуса. Однако даже если бы Россия и имела флот и крепости на Черном море, выход из него для военных судов целиком зависел от Турции – хозяйки Проливов. Изменение их режима в интересах России – установление контроля над ними – являлось не менее злободневной задачей, но решить ее в то время было нереально, и канцлер хорошо это понимал.

Горчаков рассчитывал добиться поставленных целей, опираясь на принципы баланса интересов, на которых, по его мнению, должно было базироваться европейское согласие. Но в балканской политике вплоть до середины 70-х гг. России этого сделать не удалось. Державы-победительницы использовали европейский концерт в своих интересах, закрывая России (за исключением второстепенных вопросов) возможность решить важные для нее задачи.

В попытках расколоть антироссийскую европейскую коалицию наиболее реальный вариант Горчаков видел в союзе с Францией, у которой, в отличие от Англии и Австрии, не было существенных интересов в Черном море и на Балканах. Анализируя послевоенную расстановку сил в Европе, министр констатировал в отчете МИД за 1856 г., что выйдя из войны, Франция заметно усилила свои позиции и стала наиболее важной европейской державой. Наполеон III «вернул Франции ее значение в Европе, разрушил существовавшие против нее союзы, поднял боевой дух нации и создал значительные морские силы»[764].

Горчаков отмечал, что основные интересы Наполеона III находятся в Европе – это Рейнские провинции, Италия, и в особенности соперничество с Англией. Готовясь воевать с Австрией и расширить территорию Франции за счет итальянских земель – Ниццы и Савойи, Наполеон III также был заинтересован в сближении с Россией. Задачей Горчакова, не намеренного препятствовать захватам императора французов, было посеять зерно раздора в европейской коалиции и использовать помощь Франции в деле объединения Дунайских княжеств, ослабив тем самым позиции Австрии на Балканах[765]. В основных чертах этот план был выполнен.

Полагая, что у Петербурга и Парижа нет существенных разногласий, министр взял курс на сближение с Францией, что, по его мнению, давало России возможность вновь стать полноправным участником европейского концерта. Но Горчаков преувеличивал намерения Наполеона III содействовать реализации черноморских планов России, который рассматривал ее лишь как вспомогательного союзника, нейтрализующего силы его противников. Так, он рассчитывал на помощь Петербурга в войне с Австрией и в деле объединения Италии, что не отвечало насущным интересам России и привело бы к серьезным осложнениям отношений с Веной.

Надежда Горчакова на то, что Наполеон III не будет выдвигать опасный для России принцип национальности, разжигая болезненный польский вопрос, была явным просчетом. И здесь более дальновидной оказалась позиция Александра II, не доверявшего императору французов и предпочитавшего союзу с Францией опору на Пруссию. Тем не менее в 1857 г. начались русско-французские переговоры, в ходе которых российская дипломатия упорно сопротивлялась желанию Наполеона III втянуть Россию в войну с Австрией. По мнению Горчакова, «это ввергло бы нас в европейский пожар, который революция и общее пробуждение народностей сделали бы вдвойне опасным и который поглотил бы средства, необходимые для проведения наших внутренних реформ в ущерб стране»[766].

Петербург согласился лишь занять позицию доброжелательного нейтралитета и выдвинуть к австрийской границе русский армейский корпус, т. е. провести военную демонстрацию. Но и она не состоялась вследствие кратковременности войны. Со своей стороны Наполеон III отказался поддержать требование пересмотреть в интересах России статьи Парижского трактата, дав неопределенное обещание изменить их в интересах обоих государств. Русско-французский договор был подписан 19 февраля (3 марта) 1859 г. Для России как участника «европейского концерта» он имел значение, поскольку обозначал ее выход из изоляции.

Не получив обещанной Наполеоном III поддержки России в черноморском вопросе, российская дипломатия, однако, добилась существенных выгод. Так, Париж оказал Петербургу содействие в деле объединения Дунайских княжеств, что отвечало взаимным интересам двух держав. Это объединение подрывало позиции Австрии на Балканах. Совместными усилиями русских и французских дипломатов на Парижской конференции 1858 г. была провозглашена автономия Молдавии и Валахии. Позже они объединились на основе личной унии под властью единого правителя А. И. Кузы.

Горчаков рассчитывал укрепить влияние России в княжествах и превратить их в плацдарм для продвижения к Константинополю. Этому стремилась противодействовать Австрия, постоянно усиливавшая свое присутствие в княжествах, строившая шоссейные дороги и осуществлявшая экономическую экспансию. Практически она контролировала судоходство по Дунаю. Вопрос о противодействии Австрии в княжествах объединил Париж и Петербург. При поддержке Пруссии и Сардинии министру иностранных дел Франции А. Валевскому и российскому послу в Париже П. Д. Киселеву удалось отбить попытку Турции ввести свои войска в княжества.

Также совместно действовали Париж и Петербург в черногорском и греческом вопросах. Так, благодаря дипломатическим демаршам обоих государств в 1858 г. Турция прекратила войну в Черногории, причем к последней отошли территории Грахово, Рудине и Никшичская жупа. Большую роль в этом сыграл лично Горчаков, проявивший инициативу в проведении русско-французской военно-морской демонстрации в Адриатическом море[767]. Однако полного единства между державами не было в итальянском и балканском вопросах. Оставаясь сторонницей «европейского концерта» и принципов равновесия, Россия совсем не хотела чрезмерного усиления Франции. Непредсказуемость действий Наполеона III, его мечты о гегемонии в Европе вызывали тревогу Петербурга: честолюбивый император мог добраться и до Балкан, тем более что Франция имела серьезные экономические интересы в Османской империи и в Дунайских княжествах.

Поэтому когда Франция совместно с Сардинией в 1859 г. начала в войну против Австрии, Россия хотя и поддержала Наполеона III, выступила против ликвидации итальянских государств центра и юга, опасаясь, что объединенная Италия усилит Францию, а это нарушило бы европейское равновесие. Александр II предложил созвать европейский конгресс по итальянскому вопросу, но Англия, Австрия и Пьемонт выступили против. Инициатива России была похоронена, что свидетельствовало о ее пока невысоком престиже в Европе.

Не удалось отстоять и легитимные права итальянских монархов после окончания франко-австрийской войны 1859 г. Характерно, что во время свидания бывших участников Священного союза – встречи русского, австрийского и прусского монархов в октябре 1860 г. в Варшаве – Россия не поддержала требования Австрии сохранить северо-итальянские герцогства и не включать их в состав Италии. Союз с Парижем оказался для Петербурга важнее солидарных принципов Священного союза. Россия признала новое положение Италии только в июле 1862 г.

Утешая себя и императора, Горчаков подчеркивал положительные аспекты этого явления. В отчете МИД за 1862 г. утверждалось, что создание Итальянского королевства покончило с революциями в Италии, способствовало наведению порядка в государстве и лишило точки опоры «космополитическую революцию». Министр ссылался при этом на выступления в Италии, Польше, Венгрии, Румынии, Сербии и Греции против «московского царизма», Австрии и Турции[768]. Вряд ли сам Горчаков верил в такую перспективу, но это было неплохим средством убедить царя в том, что создание Итальянского королевства положит конец республиканизму в Италии и его влиянию на освободительное движение в Польше и на Балканах.

Итало-австрийская война серьезно осложнила русско-французские отношения. Петербург не мог смириться с диктаторскими замашками Наполеона III, претендовавшего на роль вершителя судеб Европы. Одержав победу над Австрией и фактически подчинив себе Италию, он уже не нуждался в поддержке России, и стало очевидно, что обещания учесть российские интересы в Черноморском вопросе и на Балканах не входят в его планы. Стабильное внутриполитическое и экономическое положение Франции, как считал император французов, позволяло ему «хозяйничать» в Европе и на других континентах – в Северной Африке, Мексике, Индокитае. Российская дипломатия окончательно убедилась в этом, когда Франция поддержала восстание в Польше.

Задачи русской внешней политики не ограничивались только европейским ареалом. Однако другие ее направления волновали Горчакова гораздо меньше, чем отмена нейтрализации Черного моря и восстановления престижа России в Европе. Объявив главными национальными интересами страны вопросы ее внутреннего развития, Горчаков даже не упомянул в своем отчете о стратегическо-оборонительном факторе. Возможно, он считал его прерогативой специальных министерств, но, скорее, исходил из своего видения Европы, устроенной на началах равновесия и баланса интересов, что исключало, по его мнению, войны. Во всех его комбинациях Россия в 50–60-е гг. нигде не фигурирует как объект или субъект военного нападения[769].

Во имя сохранения мирных отношений с державами, министр старался избежать новых осложнений. Так, после заключения Парижского трактата, британский флот, игнорируя его решения, долго не покидал акваторию Черного моря. Английские корабли входили даже в Керченский пролив, контрабандой доставляя оружие и боеприпасы кавказским горцам. В английских газетах велась крайне враждебная агитация против действий России на Кавказе. Как писал военный министр Д. А. Милютин, «МИД был так запуган англичанами, что закрывал глаза на все их вопиющие нарушения международного права, чтобы избежать новых придирок»[770].

Вероятно, именно поэтому Горчаков упорно противился предложению о крейсерстве русских судов вдоль восточных берегов Черного моря. Такая же участь постигла предложение кавказского наместника и главнокомандующего Кавказской армией А. И. Барятинского развивать мореходство по Каспию и открыть там порт на восточном берегу, чтобы предотвратить проникновение англичан на Каспий и в Дагестан. Когда в январе 1857 г. план русского укрепления на восточном берегу Каспия обсуждался на Особом совещании у императора, Горчаков, ссылаясь на депеши посла в Лондоне Ф. И. Бруннова, назвал опасным каждый шаг России на Востоке, сколько-нибудь задевающий интересы Лондона[771].

То, что Россия продолжала Кавказскую войну, беспокоило всю Европу: «медведь», оказывается, не повержен и пытается взять реванш в Азии! Хотя это были действия, направленные на скорейшее завершение конфликта. 1 (13) августа 1857 г. П. Д. Киселев писал Милютину, что английская пресса обвиняет Россию и в восстании сипаев в Индии, и в начале англо-персидской войны. «Россия, несмотря на Парижский трактат, – отмечал он, – остается пугалом для западных мечтателей, в числе коих всегда и везде являются англичане»[772].

Для демонстрации Европе своих возможностей Петербург в 1858 г. решил отправить в Среднюю Азию и Персию три экспедиции: под началом Н. П. Игнатьева в Хиву и Бухару, Н. В. Ханыкова – в Хорасан и Герат, Ч. Ч. Валиханова – Кашгар. Хотя объявлялось, что экспедиции преследуют научные цели, на самом деле на них возлагались также дипломатические и военные задачи, одной из которых являлось выяснение присутствия англичан в Среднеазиатском регионе и, по возможности, ограничение их дальнейшего туда проникновения.

Внешнеполитическая энергия России с середины 60-х гг. XIX в. устремилась и на Дальний Восток, где решались проблемы Сахалина, Курил, Русской Америки. До известной степени такая активизация мотивировалась стремлением взять реванш за поражение, но также и намерением создать потенциальную угрозу владениям Англии в Азии, прежде всего в Индии, где развивалось национально-освободительное движение против английских колонизаторов. С целью давления на Лондон генералы даже предлагали поход в Индию.

Инициатива военных вызывала протесты Горчакова. Разногласия между дипломатами и военными усилились. Не обращая внимания на призывы Горчакова к сдержанности, военные активно действовали в Средней Азии. Генерал М. Г. Черняев, например, взял Ташкент, даже не испросив разрешения Петербурга. Вместе с тем азиатская политика России заставляла считаться с ней и давала определенный козырь в руки российской дипломатии. Так, благодаря настойчивости и храбрости полковника Н. П. Игнатьева в 1858 г. были установлены дипломатические отношения с Бухарским эмиратом и заключено выгодное для России соглашение о торговле. Однако разногласия по вопросу о приоритетах внешней политики свидетельствовали о нестабильности в верхах России.

Центральная Азия и Дальний Восток издавна были объектом внимания европейских стран, в особенности Англии и Франции. Еще в XVIII в. Англия захватила значительные территории в Индии, а Франция – в Индокитае, превратив их в свои колонии. Следующим объектом экспансии стал Китай, куда вслед за англичанами проникли американцы и французы. В середине XIX в. он превратился в зависимое от европейских капиталистических держав государство, в котором неоднократно вспыхивали народные восстания против властей и иноземных захватчиков.

После начала второй англо-франко-китайской войны (1856–1858 гг.) Петербург стал опасаться, что Китай, с которым до сих пор были мирные отношения, превратится в форпост западных держав для нападения на русский Дальний Восток. Между тем там не было ни четко установленной российско-китайской границы, ни тем более оборонительных сооружений. Озабоченный таким положением дел, Александр II писал брату Константину Николаевичу: «со времени подписания Путятинского трактата[773] китайцы стали к нам недоверчивее, а между тем внутренние смуты усиливаются, так что должно опасаться совершенного распадения Китайской империи»[774]. В ноябре 1860 г. Петербург и Пекин заключили договор, согласно которому к России отошли Приамурье и Приморье.

Заключение Пекинского договора, установление русско-китайской границы по р. Уссури, развитие русско-китайской торговли пока не слишком обеспокоило Европу: она была занята собственными проблемами. Англия, Франция и США также заключили с Китаем выгодные договоры, укрепившие их политические и торговые позиции на Дальнем Востоке. Положение в Китае стабилизировалось, восстание пошло на спад, англичане получили некоторые китайские территории близ Гонконга.

Значительно больше Англию тревожили действия России на Кавказе и в Средней Азии, тем более что в российской печати муссировалась идея наступления русских войск в направлении Индии, а руководители национально-освободительного движения в Индии не раз обращались за помощью к России. Хотя российское правительство всерьез никогда не рассматривало возможности посылки войск в Индию, справедливо считая это бессмысленной авантюрой, Англия тем не менее была настороже. Это стало одной из причин, заставивших ее изменить позицию в польском вопросе.

Тем временем ввиду воинственных вызовов Европы Россия принимала меры по укреплению обороноспособности причерноморских кавказских территорий, вдоль которых крейсировали английские и турецкие суда. На Кавказ в конце 60-х гг. была израсходована 1/6 часть бюджета страны. Новый военный министр Д. А. Милютин (с 1861 г.) разработал широкую программу военных преобразований, одобренную Александром II. К концу 1861 г. армия составляла уже более 1 млн чел.[775]

Задуманная Милютиным военная реформа встретила неоднозначную оценку в российском обществе. Она предполагала не только реорганизацию армии (небольшая численность в мирное время, но быстрая мобилизация в случае войны), но и строительство артиллерийских заводов и стратегических железных дорог. Милютин предвидел, что сильная армия понадобится для дальнейшего расширения и укрепления империи на Востоке, а также и для отпора западным державам, так как возможность нового столкновения с Европой сохранялась.

Северный Кавказ и после Крымской войны играл большую роль в планах европейских держав, поскольку здесь еще продолжалось движение горцев под руководством Шамиля. Союзники и раньше пытались установить контакт с горцами и отрезать русскую армию на Южном Кавказе от остальных русских войск. Одновременно планировалось высадить турецкий десант на Кавказском побережье. Однако разгром турецкого флота при Синопе и ряд успешных побед русских (Ахалцик, Баш-Кадыклер) сорвали эти планы. В результате активность горцев ослабла, их действия против русских были разобщены и вскоре прекратились. Шамиль был взят в плен, а часть его войск перешла на сторону русских. Поражение горцев (а следовательно, ослабление английских позиций на Кавказе) вызвало бурную реакцию в английском парламенте, ряд членов которого выступили против ратификации Парижского договора[776].

С 60-х гг. XIX в. английские и османские эмиссары активизировали свою деятельность на Кавказе, чему во многом способствовало и восстание в Польше. В 1863 г. был даже разработан план военной экспедиции французских и польских легионеров и высадки их на Кавказском побережье. Легионеры должны были поднять против России восстание черкесов, но те, поняв, что их хотят использовать лишь для борьбы с Россией, а вовсе не для того, чтобы создать независимые горские области, эти планы не поддержали. В дальнейшем русское правительство организовало массовое переселение горцев («мухаджиров») в Османскую империю, а их земли отдало русским, украинским и немецким колонистам.

В начале 60-х гг. Крымской системе, а также европейскому концерту, в который так верил Горчаков, пришлось пережить ряд жестоких ударов. Воспользовавшись волнениями в 1861 г. в Польше, перешедшими затем в восстание, западные державы сделали попытку отсечь ее от России. В сущности, польский вопрос являлся внутрироссийским делом. Для русского общества события где-нибудь в Италии или в Дании не имели такого значения, как польское национально-освободительное движение. Большинство, считая Польшу частью России, очень болезненно воспринимало и происходящие там события, и действия европейских держав в польском вопросе.

Подавляющая часть русского общества была уверена, что восстание в Польше – дело рук Наполеона III, который стремится вытеснить Россию – противника его завоевательных планов, из Европы. Известный цензор А. В. Никитенко, пользовавшийся большим влиянием, писал: «Слухи ходят, что Европа принимает в отношении к нам вид все грознее и грознее. Власть в делах мира принадлежит хитрейшему и бесстыднейшему. Теперь она за Людовиком-Наполеоном, и он, кажется, намерен воспользоваться ею, уверив всех, что Россию надобно уничтожить для безопасности Европы, которой угрожает-то собственно он»[777].

Восстание охватило территорию Польши, отчасти Литву и Украину, длилось более двух лет, его подавление потребовало крупных военных сил, а расходы составили 32 млн руб.[778] Большинство европейских держав сочувствовало Польше. Англия, Франция и Австрия выступили с требованием созвать конференцию по польскому вопросу и восстановить польскую конституцию 1815 г. Однако требования держав к России различались. Так, Австрия, озабоченная волнениями поляков в Галиции, которая входила в ее состав, не участвовала в совместной ноте, но поддержала условия Франции и Англии в отдельной ноте. Протесты поступили и от других европейских держав (кроме Бельгии, Пруссии и некоторых германских государств). США заявили о своем нейтралитете.

Горчаков в специальных нотах подробно разъяснял суть происходящего в Польше. По распоряжению Александра II были опубликованы акты, касающиеся улучшения благосостояния Польши, 31 марта 1863 г. издан манифест об амнистии повстанцам, отменены телесные наказания и др. Н. А. Милютин, один из инициаторов проведения крестьянской реформы в России, полагал, что в Польше «нужно ставить на крестьян». И действительно, осуществленные вскоре крестьянские реформы в Польше послужили ослаблению восстания. Крестьяне, получившие значительные земельные наделы, не поддержали шляхту.

Но Европа, особенно Франция, была охвачена русофобией. Н. А. Милютин писал брату из Парижа 23 апреля (5 мая) 1863 г.: «Общественное мнение Европы нам враждебно… Тут важную, если не самую главную роль играет опасение той несокрушимой силы, которую может в более или менее отдаленном будущем представить Россия»[779]. В апреле, июне в августе 1863 г. Англия, Франция и Австрия трижды направляли России ноты с требованием созвать конференцию по польскому вопросу и восстановить герцогство Варшавское. Однако Горчаков уже понял, что при всех протестах Европа, прежде всего Англия и Австрия, не готова воевать с Россией из-за Польши. Военные приготовления России – увеличение армии в Польше до 167 тыс. чел., снаряжение флота, подготовка крейсерства на Балтике и Атлантическом океане и др. – встревожили Англию, пуще всего опасавшуюся за свои колонии, не имевшие обороны.

Характерно, что при своем видимом либерализме Горчаков был одним из тех, кто возражал против крестьянской реформы в Польше. Министр любил «пощеголять либеральным образом мыслей, но, в сущности, его либерализм имел подкладку аристократическую и помещичью… Князь Горчаков принадлежал к числу тех тщеславных людей, которые очень легко поддаются лести и обольщениям, а поляки имели ловких ходатаев в том круге петербургского общества, в котором вращался князь Горчаков»[780]. Тем не менее он умело использовал противоречия между державами по польскому вопросу и даже пугал Англию активизацией России в Азии.

Отправка российской эскадры в Нью-Йорк и другие меры охладили воинственность главных европейских игроков. С осени 1863 г. польский вопрос стих. У Наполеона III нашлись важные дела в Мексике, а английский военный министр Рассел заявил в парламенте, что у правительства никогда не было планов воевать из-за Польши. В Париже вышла антипольская брошюра П. Ж. Прудона, где говорилось, что державы не могут одобрять мятеж и требовать восстановления того, что уже 100 лет перестало существовать, – то есть самостоятельной Польши[781].

Таким образом, попытка Европы развязать военный конфликт из-за Польши окончилась провалом. Лишь недавно только грозившие нападением на Россию, европейские страны, увидели, что она отнюдь не беззащитна, имеет сторонников и знает уязвимые места соперников. В повышении авторитета России важную роль сыграли отмена крепостного права в 1861 г. и проведение в начале 60-х гг. гражданских реформ: земской, судебной, школьной, городского управления. Реформы дипломатического ведомства хотя и не были такими кардинальными, но все же внесли свежую струю в деятельность МИД и российской дипломатии. Были привлечены энергичные молодые кадры, расширилась консульская сеть, кастовость и закрытость дипломатической службы сократились.

Западные державы, оставаясь недоброжелателями России, внешне стали держаться более дружелюбно. Париж и Лондон намекали на желание улучшить отношения с Петербургом. К тому же дипломаты и пресса пользовались любым случаем уколоть Россию и осудить ее действия в том или ином вопросе. Так, после окончания Кавказской войны в 1864 г. европейская печать резко протестовала против выселения горцев на равнину, а английский посол в Петербурге лорд Нэпир неоднократно обращался к Горчакову и Милютину требуя прекратить «бесчеловечное переселение». Но никто словно бы не замечал, что Турция, принимая у себя переселенных с Кавказа горцев, селила их не в горах, а в равнинных христианских провинциях, где они составляли отряды башибузуков, вырезавших местное население.

Пока Англия, Франция и Россия пытались выгодным для себя образом решить судьбы Польши и Кавказа, в Европе назревал новый конфликт. Крымская система оказалась непрочной и не способной гарантировать мирное развитие международных отношений в Европе. Организующего начала – по типу конгрессов Священного союза – не существовало. Решения принимались на различных конференциях, посвященных не общеевропейским, а частным вопросам. Так, в 1858 г. на конференции в Париже было принято решение об объединении Валахии и Молдавии, кстати, вопреки желанию Константинополя и Вены. В этом вопросе Россия и Франция действовали сообща и отбили попытки Англии и Турции ввести в княжества турецкие войска.

Начиная с конца 50-х гг. XIX в. в балканской политике России все четче вырисовывался принцип свободы действий, вне зависимости от монархических и родственных симпатий. Сформулированный Горчаковым принцип неподчинения чуждым интересам провести в жизнь было трудно. В конечном итоге Россия не имела постоянных союзников в Европе, но имела постоянных врагов, в частности, в лице Англии. Приходилось идти на кратковременные сделки, а заключенные союзы оказывались непрочными. Союзник мог предать в любой момент, как это сделал Наполеон III в польском вопросе.

Петербургу пришлось сделать ставку на Пруссию, чтобы не оказаться в изоляции. Еще в преддверии франко-итало-австрийской войны Горчаков сообщал 21 апреля (3 мая) 1859 г. российскому посланнику в Берлине А. Ф. Будбергу о ложности распространяемых английскими дипломатами слухов относительно намерения Берлина оккупировать австрийские провинции, пограничные с Россией, и наставлял его: «Постарайтесь, насколько возможно, подчеркнуть намерение императора сохранить в неприкосновенности близость наших теперешних отношений с Пруссиею»[782].

О мерах воздействия, которые Россия оказывала на Пруссию, Горчаков писал в Париж послу П. Д. Киселеву, что они проявляются «ежедневно со времени начала войны и не только в наших официальных актах и в моих беседах с членами дипломатического корпуса, которые я веду по приказу императора, но также и в выступлениях наших агентов при различных немецких дворах»[783]. Горчаков полагал, что в австро-итальянском конфликте Пруссия и Франция останутся нейтральными, ибо в противном случае дело может закончиться общеевропейской войной.

Франция не оправдала его надежд, вступив в войну на стороне Италии. Предостережения же Пруссии и германским государствам возымели действие: они не предприняли никаких враждебных шагов против итальянцев и французов. Впрочем, Пруссии, которая хотела главенствовать в союзе германских государств, ослабление Австрии было выгодно. Проводя двойную игру, Горчаков неустанно повторял, что Россия не связана никакими договорами и сохраняет полную свободу действий[784].

Несмотря на то что объективно Россия содействовала победе Франции, война ухудшила русско-французские отношения. Горчаков писал Киселеву в августе 1859 г.: «Сдержанность, которую он (Наполеон III. – В. Х.) высказывает по отношению к вам, указывает изменение близких отношений, которые предшествовали итальянской войне»[785]. Здесь же Горчаков сформулировал основные принципы политики Петербурга в отношении Парижа: Россия желает оставаться союзником Франции, но никогда не снизойдет до роли соучастника. Она поддержит Францию во всех вопросах, которые будут выгодны Парижу, но не нанесут ущерб России. «Не следует рассчитывать на нас, – заявлял он, – как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше в таких, которые могли бы нанести ей вред»[786]. Здесь министр, безусловно, имел в виду Пруссию, названную в его записке «Обзор секретных соглашений, заключенных императорским правительством» (1859), уже союзником России.

Первоначальные расчеты Горчакова восстановить баланс сил в Европе при поддержке Франции не оправдались. Император французов не был заинтересован в укреплении позиций России на Балканах и Черном море, и его обещания в этом плане были туманны и неопределенны. Пересмотр же Парижского трактата в пользу Петербурга вообще грозил провалом главной цели Наполеона III – установлению гегемонии Франции на континенте. Это делало русско-французский договор 1859 г. нежизнеспособным, а поддержка Францией Польского восстания окончательно ухудшила отношения Парижа и Петербурга.

Война Пруссии и Австрии с Данией 1864 г. стала следующим шагом в ослаблении Крымской системы. Дания контролировала проливы Эресунн (Зунд), Скаггерак и Каттегат, ведущие к выходу из Балтийского моря, что имело принципиальное значение для русского флота. Пруссия и Австрия воспользовались волнениями немецкого населения в южных провинциях Дании (Шлезвиг и Гольштейн), оккупировали их и захватили контроль над проливами. В их руки попал также и Киль – важный стратегический пункт. Несмотря на обращения датского короля Георга к Александру II о помощи, Россия уклонилась от поддержки Дании. Как писал Горчаков послу в Берлине П. П. Убри, Петербург не желал ссориться с Бисмарком, только что оказавшим помощь в польском вопросе[787]. Кроме того, Горчаков считал датскую проблему слишком мелкой, чтобы из-за нее нарушать согласие четырех держав. Он полагал, что союз Петербурга, Берлина и Вены явится залогом мира в Европе и европейского равновесия.

Действительно, датский вопрос мало затрагивал интересы России, но Петербург сочувствовал Дании, датская принцесса была невестой наследника российского престола. Датская проблема имела и еще один аспект. Военные круги России были обеспокоены возможной аннексией Дании Пруссией, что поставило бы под контроль последней выходы из Балтийского моря в мировой океан. Намечавшийся процесс объединения малых германских государств вокруг Пруссии грозил превращением ее в крупную европейскую державу. Поэтому, поощряя брак наследника российского престола (в связи со смертью старшего сына царя Николая им стал второй сын Александр) с датской принцессой, Россия давала понять Пруссии, что желает сохранить суверенитет Дании.

Однако решающее значение для Горчакова имело согласие европейского ареопага в более значимых, по его мнению, вопросах. 12 (24) февраля 1864 г. он писал в Лондон послу Ф. И. Бруннову: «При рассмотрении датского вопроса никогда не следует упускать из виду, что мы придаем громадное значение сохранению наилучших отношений с Веной и Берлином»[788]. Относительно попыток Лондона не допустить господства Пруссии на Балтике Горчаков высказался как о позиции, при которой интересы всеобщего мира находятся на втором плане.

В итоге Петербург согласился на передачу Шлезвига Пруссии, хотя переход Киля к Берлину со временем мог превратить Пруссию в крупную морскую державу, хозяйку Балтики, а это не соответствовало интересам России. Но Горчаков полагал, что у России еще есть время для реализации своей военно-морской программы, а ссориться с Пруссией сейчас опасно. Укрепление Пруссии послужит силе и независимости будущей Германии, а значит, и европейскому равновесию[789].

Такая политика строилась на компромиссах, не всегда в перспективе выгодных для России. Долгосрочные интересы приносились в жертву краткосрочным. Россия была еще слишком слаба, чтобы противостоять европейским силам. Ориентация Петербурга на Пруссию, безусловно, вызывалась стремлением преуменьшить значение Франции и Англии в европейских делах. И хотя Горчаков понимал, что цель Пруссии – объединение германских государств, он надеялся, что этот процесс не получит быстрого развития.

К тому же он переоценивая влияние революционных и либеральных сил в Пруссии, чем его постоянно запугивал Бисмарк, мечтал об оборонительно-консервативном союзе России, Пруссии, Австрии и Англии, «направленном против революционного духа»[790]. Он даже склонен был обвинить Наполеона III в «потворстве европейской революции». В определенной мере поддержка Россией Пруссии в датском вопросе была вызвана опасением отставки Бисмарка в случае, если на стороне Дании выступит Англия, тогда Германия может стать оплотом либерализма, писал Горчаков Брунову 1 (13) июня 1864 г.[791] Бисмарк не упускал случая запугивать Горчакова и польским вопросом. Поэтому существенную роль в позиции России сыграли опасения в связи с «революционной агитацией, которая судьбы герцогств, расположенных на Эльбе, сделала своим знаменем и которая могла нарушить согласие между консервативными державами»[792].

Таким образом, Крымская система рассматривалась Горчаковым не только как инструмент мира и согласия между европейскими державами, но и, в соответствии с наследием Священного союза, как сила, противостоящая либерализму и революции. Наконец, на поддержку Пруссии Россия рассчитывала в связи с тем, что в 1864 г. она начала военные действия в Средней Азии, что неизбежно обострило бы отношения с Англией.

Позднее Горчаков признал, что политика России в шлезвиг-гольштейнском вопросе определялась ее слабостью. В «Записке о внешней политике России с 1856 по 1867 г.», представленной императору, он писал: «Датская монархия с давних пор была союзницей России. Мы с болью восприняли ее распад, и не в наших силах было воспрепятствовать этому. Европа, блюдя договоры, самоустранилась. В одиночку мы смогли спасти Данию лишь ценой войны, которую навязала бы нам Германия»[793]. Итак, интересы внешней политики были принесены в жертву интересам сохранения самодержавия.

Решение датского вопроса в пользу Пруссии, укрепив ее, нанесло существенный удар европейскому равновесию. Теперь у Бисмарка были развязаны руки в деле объединения Германии. Берлин взял курс на вытеснение из Германского союза Австрии, являвшейся его главной соперницей в борьбе за лидерство в этом союзе. Политика Бисмарка, основанная на военно-силовом балансе, преследовала цель развалить Крымскую систему, а это совпадало с интересами России. Поэтому в конечном счете Петербург был на стороне Берлина.

Немаловажную роль в позиции Петербурга сыграло также австрийское проникновение на Балканы – политическое, экономическое и культурное, которое затрагивало традиционные стратегические и геополитические интересы России. Не располагавшая в этот период крупными военными силами и финансовыми средствами, Россия в балканской политике больше уповала на политико-идейные мотивы: единство религии, общность культуры, исторические связи с народами Балканского полуострова. В христианских провинциях Османской империи российские дипломаты постоянно оказывали помощь православному населению в защите его прав, развитии национальной церкви и культуры. Однако эти меры уже не давали серьезных результатов, а экономическая отсталость России и ее самодержавный строй препятствовали более тесному сближению.

Вена не теряла времени даром и не жалела средств на экспансию. Уже не довольствуясь привлечением на свою сторону славян-католиков Османской империи, она вторглась в области, традиционно бывшие православными и «прорусскими», обращая православных в унию, устраивая католические школы, церкви, подкупая местные османские власти. Со временем Россия могла потерять свой единственный козырь на Балканах – симпатии православного населения. Недоволен был Петербург и позицией Австрии в вопросе о Дунайских княжествах. Как писал Горчаков в докладе царю от 3 (15) сентября 1865 г. «политика этой державы настолько зависит от ее настоящих затруднений, внутренних и внешних, что никак нельзя полагаться на нее»[794].

В результате войн первой половины 60-х гг. XIX в. стало ясно, что Крымская система дает сбои. Горчаков констатировал, что разность интересов основных европейских государств чревата военными конфликтами и что России не удалось приобрести союзников, желающих поддержать ее в вопросах отмены нейтрализации Черного моря. Главным противником Горчаков теперь считал Францию. «Всюду, где мы приходим в соприкосновение, – писал он в том же докладе, – французский кабинет доказывает нам свою враждебность, не оправдываемую ни различием принципов, ни противоречием интересов»[795]. Другие державы, по мнению Горчакова, поддерживают политику Наполеона III. С Англией согласие было достигнуто в европейских вопросах, но не в восточных делах.

Определенных успехов российская дипломатия добилась в Северной Америке, где оказывала поддержку вашингтонскому правительству, видя в нем противовес Англии и Франции. Переписка Горчакова с российским посланником в США Э. А. Стеклем в начале 60-х гг. XIX в. свидетельствует, что Петербург выступал против разделения Американского союза и блокады берегов США, как предлагали Англия и Франция. Такая позиция Петербурга сыграла важную роль в сохранении единства североамериканского государства.

В докладе императору о внешней политике России в 1856–1867 гг. Горчаков вновь констатировал «серьезное нарушение политического равновесия в Европе» главным образом из-задействий Пруссии, которая поглотила Северную Германию, а затем нанесла поражение Австрии. В результате австро-прусской войны 1866 г. Австрия была вытеснена из Германского союза. «С тех пор, как она утратила связи с Италией и Германией, – писал Горчаков, – сродство влечет ее к Дунаю и Висле; учитывая ее антиславянские устремления, она становится нам решительным противником, а политическая деятельность г-на Бейста (министра-президента Австро-Венгрии. – В. Х.) превращает ее в непосредственную угрозу»[796].

Поражение Австрии и ее разворот к Балканам привели не только к внешнеполитическим осложнениям в этом регионе, но и к прославянскому движению в самой России, чего опасался Горчаков. Именно с конца 60-х гг. в России усиливается интерес общества к славянам и активное выражение симпатий к ним. Пресса всех направлений писала о намерении Австрии «прибрать к рукам» славянские земли Османской империи и призывала правительство и общество к сопротивлению «Drang nach Osten».

В 1868 г. в Москве была организована Этнографическая выставка и состоялся Славянский съезд, в которых участвовали представители фактически всех славянских народов Европы. Антигерманская и антиавстрийская направленность настроений российского общества была налицо. В стихотворном послании к съезду Ф. И. Тютчев писал:

Все это не вызывало одобрения российского внешнеполитического ведомства, которое рассматривало Австрию в качестве некоего противовеса германской экспансии в Европе. По мнению Горчакова, изложенному царю в декабре 1867 г., главная цель политики России – избежать всяких внешнеполитических осложнений, которые могут отвлечь ее от внутренних задач, и приложить все усилия к тому, чтобы в Европе не было изменений в равновесии сил и территориальных конфликтов, способных нанести ущерб русским интересам[797].

Поражение Австрии и создание Северо-германской федерации изменили конфигурацию сил в Европе. Если Александр II был недоволен включением в федерацию земель своих германских родственников, то Горчаков прямо заявлял, что «поглощение Северной Германии Пруссией и завершение территориального объединения Германии, которое, видимо, из этого воспоследует, это, несомненно, означает серьезное нарушение политического равновесия в Европе»[798]. Став на сторону Пруссии, Россия способствовала созданию Германской империи и концу зыбкого европейского равновесия. Таким образом, Петербург национальную безопасность поставил выше европейской безопасности.

Стараясь оправдать нейтралитет России, министр вместе с тем замечал: «События столь большого значения не случайны. Частью они являются результатом действия высших сил и не поддаются человеческому прозрению». Словом, на все воля Божья. Но ссылаясь на волю «высших сил», Горчаков в записке царю от января 1868 г. добавлял, что лично он сделал все, чтобы предотвратить австро-прусскую войну, однако нигде не нашел поддержки. Впрочем, для России, считал он, выгодно создание между ней и агрессивной Францией сильного буфера – Пруссии, хотя знал: «Пруссия не остановится».

Однако ему казалось, что «сегодня ни Франция, ни Пруссия не в состоянии уничтожить одна другую», следовательно, обе будут поддерживать с Россией добрые отношения. И тогда, надеялся он, ему удастся добиться отмены нейтрализации Черного моря. При наличии франко-прусских противоречий, с точки зрения Горчакова, уже не может быть никаких коалиций против России.

Он ошибся. Позиция Петербурга в австро-прусской войне восстановила против него Вену. В августе 1867 г. Вена и Париж заключили направленное против России соглашение о сохранении целостности Османской империи. Перспективы решения Восточного вопроса отодвигались в далекое будущее. Очень скоро на Парижской конференции по критскому вопросу (январь-февраль 1869 г.) все державы решительно выступили против русского предложения передать о. Крит Греции. Как писал Горчаков Игнатьеву: «Мы здесь ничего не можем сделать, еще один шаг означал бы войну, а она не может и не должна входить в наши расчеты»[799].

В сущности, Пруссия осталась единственным союзником России. Позднее, в результате поражения Франции в 1870 г. во Франко-прусской войне, это сыграло свою роль в деле отмены нейтрализации Черного моря. В России тогда курили фимиам Горчакову умело воспользовавшемуся нужным моментом, чтобы объявить циркуляром от 19 (31) октября 1870 г., что Россия больше не признает санкций, наложенных на нее решениями Парижского конгресса 1856 г. относительно ограничения ее прав в Черном море. Но в конце 60-х гг., вытесненная после Крымской войны на обочину европейской политики, Россия пока не вернула былую роль в европейских делах, и ее мнение по ряду важных внешнеполитических вопросов учитывалось далеко не всегда.

Тем не менее влияние России на международные дела было довольно значительным, что объяснялось размерами страны, ее природными и людскими ресурсами, а также отсутствием для нее угрозы новой войны. Конечно, с помощью союза с Францией, а затем с Пруссией Россия сумела в какой-то степени восстановить свой престиж в Европе, но кардинальные вопросы ее внешней политики так и не были решены.

Главной целью России являлась не только нейтрализация Черного моря, но и изгнание турок с Балкан, создание там христианских государств, с помощью которых мог быть установлен контроль над Черноморскими проливами. Но здесь Петербург встречал сильное сопротивление европейских держав, стремившихся сохранить целостность Османской империи и усилить там свое экономическое и политическое влияние. Недаром в циркуляре от 19 (31) октября 1870 г. об отмене нейтрализации Черного моря Горчаков даже не осмелился упомянуть о задаче освобождения славян. За это его осудило и русское общество, и славянские народы, питавшие большие надежды на освобождение в связи с Франко-прусской войной.

Ставка на достижение европейского равновесия и баланса сил провалилась. В условиях Крымской системы они оказались очередными иллюзиями. Да и сама Россия, поощряя гегемонистские притязания сначала Франции, а потом Пруссии, по сути дела устранялась от сохранения европейской безопасности. Впрочем, здесь ее позиция не отличалась от позиций других держав, но это означало провал доктрины Горчакова.

Итак, главной цели российской дипломатии после Крымской войны – восстановить былую роль России в Европе – реализовать не удалось. Пришлось довольствоваться отменой нейтрализации Черного моря. Ответом на европейское противодействие планам России стала активизация ее азиатской и дальневосточной политики. В решении Восточного вопроса Петербург также встретил сильное сопротивление Европы. Вместе с тем подрыв Крымской системы принес России и ощутимые результаты. Отмена санкций означала возможность иметь военный флот на Черном море и восстановить там крепости. Важная сама по себе отмена санкций способствовала также росту национального престижа, давала надежду на возвращение былых позиций в Европе и в целом укрепляла международное положение России.

Благодаря искусству российских дипломатов, в том числе таланту Горчакова, Петербургу удалось добиться ряда важных внешнеполитических успехов. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что Бисмарк, получивший поддержку России в решении начать войну с Францией в 1870 г., был неприятно удивлен циркуляром Горчакова от 19 (31) октября 1870 г. об отмене нейтрализации Черного моря, но предпочел смолчать, имея в виду перспективу союза Петербурга, Берлина и Вены. Вопрос о новом союзнике для России решило данное в 1868 г. Петербургу Берлином обещание помочь в пересмотре Парижского трактата, в чем ему под разными предлогами так долго отказывал Наполеон III.

Уже в 1873 г. Россия, Германия и Австро-Венгрия заключили Союз трех императоров. С его помощью Петербург надеялся решить свои балканские дела, Берлин – не допустить восстановления сильной Франции, Вена – урегулировать отношения с Петербургом по балканскому вопросу. Объединение трех держав базировалось на консервативно-монархической основе, что явилось его скрепой. Одной из главных задач при этом стала борьба против революционной угрозы в Европе. Революция 1870–1871 гг. во Франции была подавлена, в том числе с помощью германских штыков. В России начиналось революционное брожение, в Германии же с конца 60-х гг. действовала социал-демократическая партия.

Но союзники не собирались способствовать усилению России в Балканском регионе и установлению ею контроля над Проливами. Вена имела свои интересы и рассчитывала на территориальные приобретения в регионе, Германия втайне поддерживала ее агрессивные планы. Но они поощряли Петербург, намереваясь использовать результаты военного вмешательства России на Балканах с пользой для себя. Истинные цели союзников выявились в ходе Восточного кризиса 70-х гг. XIX в., положившего конец Крымской системе, сопровождавшегося цепью восстаний и войн балканских народов – сербов, болгар, черногорцев против османского ига.

Активное участие в преодолении кризиса приняли наиболее заинтересованные страны – Россия и Австро-Венгрия. В августе 1875 г. сразу после начала антиосманского восстания в Герцеговине в Вене был создан «Центр соглашения трех дворов», пытавшийся примирить враждующие стороны. Особую заинтересованность при этом проявил австро-венгерский канцлер Д. Андраши, рассчитывавший в дальнейшем присоединить к Австро-Венгрии Боснию и Герцеговину. Однако его переговоры с повстанцами завершились неудачей.

В апреле 1876 г. разразилось восстание в Болгарии. Жестокое подавление его турками, когда было убито до 200 тыс. болгар, вызвало возмущение европейской общественности. Возникшей ситуацией решили воспользоваться Сербия, Черногория и Румыния. В июне 1878 г. Сербия и Черногория объявили войну Турции, закончившуюся их поражением. В этих условиях ранее противившийся решению балканского конфликта военными средствами, Горчаков был вынужден признать неизбежность Русско-турецкой войны, в том числе и потому, что в России начался огромный общественный подъем в защиту славян, много добровольцев отправилось на Балканы.

Чтобы нейтрализовать Вену, Петербург подписал с ней в июне 1876 г. так называемое Рейхштадтское соглашение о компенсации австрийцев в случае победы сербов в войне. Подразумевалось, что это соглашение может относиться и к возможной войне России с Турцией. По русской записи документа, Австро-Венгрия получала часть Боснии, а Болгария и Румелия становились независимыми княжествами; по австрийской – к Австро-Венгрии отходили основные территории Боснии и Герцеговины. Обе стороны обязались не содействовать созданию на Балканах большого славянского государства. Уже в этом акте выявилось стремление «союзной» Вены ограничить российское влияние в Балканском регионе.

На Константинопольской конференции послов основных европейских держав в декабре 1876 г. – январе 1877 г., созванной с целью мирного урегулирования Восточного кризиса, были приняты решения о предоставлении автономии Болгарии, Боснии и Герцеговине. При этом австрийские делегаты не возражали против последнего, зная о секретных договоренностях в Рейхштадте. Однако постановления конференции были отвергнуты Портой, что означало возможность преодоления кризиса только военным путем.

В преддверии войны с Османской империей российская дипломатия предприняла серьезные усилия, чтобы убедить Европу в отсутствии у Петербурга планов захвата территорий на Балканах и необходимости поддержать решения Константинопольской конференции. Если Бисмарк дал на это свое согласие и даже обещал в случае Русско-турецкой войны придерживаться дружественного нейтралитета, то Андраши, напротив, резко осудил военные приготовления России. В итоге нейтралитет Вены был куплен дорогой ценой – заключенной в Будапеште в январе 1877 г. тайной конвенцией, согласно которой после войны австрийские войска занимали Боснию и Герцеговину «в удобное время», что и было реализовано в 1878 г.

Русско-турецкая война, объявленная Порте Россией в апреле 1877 г., закончилась 19 февраля (3 марта) 1878 г. подписанием в г. Сан-Стефано прелиминарного мирного договора. На Балканском полуострове создавались независимые государства – Сербия, Румыния и Черногория. Болгария (с включением Румелии и Македонии) становилась вассальным княжеством и получала автономию. В Боснии и Герцеговине проводились широкие реформы в интересах христианского населения. России возвращалась Южная Бессарабия, а на Кавказе она приобретала города Батум, Карс и Баязет Договор открывал возможности для дальнейшего национального, культурного и экономического развития христианских балканских народов.

Все это создавало предпосылки для усиления влияния России на Балканах. Однако со стороны западных держав последовали протесты: Англия возражала против создания Большой Болгарии, Австро-Венгрия – против автономии Боснии и Герцеговины (последнее нарушало ранее принятые договоренности Петербурга и Вены). Лондон и Вена начали военные приготовления с целью оказать давление на Петербург. Учитывая состояние армии (военная реформа Д. А. Милютина не была завершена), громадные людские потери во время войны с Турцией, финансовую слабость и начинавшийся подъем революционного движения в стране, Россия не могла пойти на новую войну с европейской коалицией.

Петербург решил договориться со своими противниками порознь. Бисмарк посоветовал Горчакову найти общий язык с Андраши. Последний потребовал созыва европейского конгресса для обсуждения итогов войны, в том числе сокращения территории ряда балканских провинций, прежде всего Болгарии, от которой отделялась Восточная Румелия. Требования Вены отражали ее стремление усилить австрийское присутствие на Балканах, получить выход в Эгейское море и установить полный контроль над Македонией, то есть она желала приобрести все выгоды от войны, в которой не участвовал ни один ее солдат. России, оказавшейся без союзников, пришлось согласиться на пересмотр Сан-Стефанского договора. И Вена, и Берлин предали ее, отстаивая собственные экономические и стратегические интересы. Решение столь значимого для России Восточного вопроса было передано на суд Европы, и теперь российской дипломатии предстояло отстоять хотя бы некоторые важные позиции на предстоящем конгрессе в Берлине.

В период существования Крымской системы появились новые сильные государства – Германия, Италия, а другие прекратили свое существование либо потеряли часть территории. Развитие капиталистических отношений способствовало активизации захватнической политики сильных держав. В этих условиях действовало право силы, а не европейский концерт. Надежды на «согласие Европы» не оправдались. Чтобы отстоять российские интересы, Горчакову приходилось лавировать, заключать временные союзы. Во всех кризисных ситуациях роль российской дипломатии сводилась к стремлению сохранить мир.

Парижским трактатом 1856 г. Россия была поставлена в жесткие рамки политики сдерживания со стороны западных держав. Россия стремилась вырваться из этих рамок, хотя делала это очень осторожно, не забывая «крымский урок». В течение всего времени существования Крымской системы русские дипломаты прилагали огромные усилия, чтобы добиться отмены нейтрализации Черного моря, используя для этого различные политические комбинации и способы. Можно констатировать, что Петербургу удалось решить эту важнейшую для страны проблему.

В отличие от Франции, Австрии, Пруссии Россия, не имевшая ни сильного военного потенциала, ни развитой экономики, не могла себе позволить действовать с позиции силы. Проводимые в стране экономические, политические и военные реформы требовали огромных средств. Между тем военные круги, наблюдая, как европейские страны овладевают территориями в Азии, превращая граничащие с Россией азиатские государства в свои колонии или зависимые территории, требовали активизации действий в азиатском направлении. Подчас это приводило к конфликтам между военным и дипломатическим ведомствами.

В период существования Крымской системы успехи российской дипломатии чередовались с явными неудачами. Главной ее заслугой являлось решение ряда важных задач мирными средствами, без втягивания в европейскую войну, что произошло во многом благодаря Горчакову, отлично учитывавшему быстро менявшуюся ситуацию в Европе. Но его доктрина европейского равновесия не пользовалась успехом у творцов европейской внешней политики, более агрессивных и решительных, чем дипломаты предшествующего периода. Наполеон III, Бисмарк и итальянский премьер-министр К. Кавур не боялись затевать войны ради своей гегемонии в Европе или в каком-либо ее регионе.

Далеко не все насущные задачи внешней политики России в годы Крымской системы были реализованы. Держава не восстановила своей былой роли гаранта мира в Европе. Во имя принципа европейской безопасности, сохранения европейского концерта Петербург подчас жертвовал национальными интересами, шел на нежелательные компромиссы. Осознавая будущую угрозу в лице Пруссии, Россия тем не менее способствовала ее расширению и усилению, видя в ней противовес гегемонистским устремлениям Франции и Англии.

В одних случаях российские представители добивались приемлемых для Петербурга решений, в других – нет. Российские послы в европейских странах – Ф. И. Бруннов, Э. Г. Стакельберг, А. Ф. Будберг и др. – были, как правило, представителями «нессельродовской» школы, сохранившими свои посты и при Горчакове. Они вели себя осторожно, им трудно было отстоять интересы России перед натиском активных и амбициозных европейских дипломатов, не желавших усиления русских позиций. Так, посол в Лондоне Бруннов на конференции в Лондоне в 1871 г. о режиме Черноморских проливов под давлением английского премьера лорда Гренвиля согласился на пропуск через Проливы в мирное время военных судов европейских стран, что было чрезвычайно опасно для России. Положение спас турецкий делегат Мусурус-паша. Усмотрев в такой формулировке опасность и для Турции, он добился замены термина «неприбрежные страны» на «дружественные и союзные султану». Посол в Константинополе Н. П. Игнатьев заметил по этому поводу: «На конференции турки упорно противились, отстаивая наши интересы»[800].

Главная цель Горчакова – избежать войны в Европе, в которую могла быть втянута Россия – диктовалась внутриполитическими и экономическими интересами. Не имея ни сильной армии оснащенной современным оружием, практически лишившись флота в европейском регионе, не располагая поддержкой общественных слоев, оказавшись лицом к лицу с протестным движением крестьянства, правительство не могло себе позволить каких-либо масштабных внешнеполитических акций. Поэтому российской дипломатии приходилось придерживаться оборонительной тактики.

Для этого пришлось идти на серьезные компромиссы и поддерживать сначала амбиции Франции, а затем Пруссии. Объединительные и национально-освободительные движения вызвали в Европе серию войн и опрокинули доктрину равновесия и европейского концерта. Наращивая свой экономический и военный потенциал, крупные европейские государства стремились к территориальному расширению и втягиванию в свою орбиту более мелких стран. Петербург пользовался этим в своих целях, решая отдельные частные задачи, но при этом встречал противодействие Европы в том, что касалось восстановления прежней роли России.

В настоящее время в историографии существуют разные оценки как самой Крымской системы, так и роли в ней России. Так, противопоставляя Венскую систему (тишина и мир в Европе) Крымской (война, агрессия, шовинизм), В. В. Дегоев обвиняет Россию в разрушении прежнего мироустройства[801]. Петербург, считает он, непроизвольно способствовал европейскому «беспорядку», явившись «ключевым фактором в появлении Германской империи», что разрушило европейское равновесие. На наш взгляд, говорить о возможности равновесия после войн 50–60-х гг., предпринятых Францией, Австрией и Пруссией, по меньшей мере, странно. Если кто и заботился о равновесии, так это Горчаков.

Но данная цель была недостижима в условиях бурного развития капиталистических отношений в Европе, экономического и политического соперничества государств, а также отсутствия мощного сдерживающего амбиции держав фактора, каким являлась Россия в период Венской системы. Разрушив эту систему и устранив лидерство России, европейские страны принялись делить Европу сообразно своим средствам и возможностям.

Крымская система потерпела крушение не столько из-за поддержки Петербургом Пруссии, сколько из-за авантюризма и бездарности французского правителя, возомнившего себя вершителем судеб европейского континента. Развалу системы способствовала и политика экспансии других держав.

В Крымской системе отсутствовал такой инструмент, как международные конгрессы, ибо амбициозные задачи хозяев Европы трудно было решить на форумах высшего уровня. Частные вопросы, обсуждавшиеся на уровне послов, решались успешнее. За период с 1856 г. по 1871 г. состоялось восемь международных конференций в Париже, Лондоне, Константинополе, на которых были урегулированы вопросы об объединении Дунайских княжеств, сербо-турецкие конфликты, шлезвиг-гольштейнский и критский вопросы, вопрос о режиме Черноморских проливов.

Европейский концерт проявлял себя лишь в решении второстепенных вопросов. Это во многом определило кратковременность существования Крымской системы. Но прекращение существования Крымской системы было не одномоментным актом. Иная конфигурация сил в Европе складывалась постепенно, и потребовалось время, в течение которого определилось место каждой из держав в новых условиях.

Крымскую систему постепенно расшатывали кризисы. Сначала – франко-австрийская война 1859 г., затем Польское восстание 1863 г., война Пруссии и Австрии с Данией 1864 г., еще позже – Франко-прусская война 1870–1871 гг., наконец Восточный кризис 1875–1877 гг.

В результате разгрома Франции была создана Германская империя. Это нарушило бывшую ранее расстановку сил на континенте и способствовало сближению Германии, Австро-Венгрии и России. Союз трех императоров был оформлен австро-русским Шенбруннским соглашением (июнь 1873 г.), к которому затем присоединился германский император Вильгельм I. Несколько ранее была подписана русско-германская военная конвенция. Пользуясь ослаблением Франции и рассчитывая на поддержку Союза трех императоров, Петербург попытался укрепить свои позиции на Балканах.

Появление за западной границе Российской империи могущественного воинственного соседа значительно осложняло ее международное положение. Россия не могла допустить ни гегемонии Германии на континенте, ни расширения австрийской экспансии на Балканах. Перспектива союза монархий Гогенцоллернов и Габсбургов, направленного против России, грозила новыми потрясениями на международной арене и вынуждала искать новые политические комбинации[802].

Восточный кризис 1875–1877 гг. похоронил Крымскую систему, а после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. сложилась новая расстановка европейских сил с доминирующей ролью Германии. России пришлось убедиться в том, что во внешней политике основную роль играет не столько искусство дипломатов, сколько экономическая и военная мощь государства.

Территориально-политическая карта Европы, перекроенная русско-турецким Сан-Стефанским договором, не устраивала Англию и Австро-Венгрию: укрепление влияния России на Балканах рисовало перспективу вытеснения оттуда Австро-Венгрии, а свободный выход России в Средиземное море угрожал позициям Англии на Ближнем Востоке[803]. Совместными усилиями Англии, Австро-Венгрии и Германии Россия была вынуждена на Берлинском конгрессе отказаться от некоторых завоеваний. Значительная часть народов Балканского полуострова осталась под турецким владычеством. По образному выражению историка К. Б. Виноградова, Берлинский трактат «подобно свинцовой туче» стал тормозом экономического развития и политического освобождения народов Балкан[804].

Берлинский трактат зафиксировал: появление на Балканах новых независимых государств, разделение Болгарии на две части, подтвердил сохранение режима Черноморских проливов, запрещавшего без согласия Порты проводить через них военные корабли иностранных держав (в том числе и России, являвшейся прибрежной державой). Укрепились стратегические позиции Англии, которая по договору с Турцией оккупировала о. Кипр, расширилась сфера влияния Австро-Венгрии, получившей право занять Боснию и Герцеговину и содержать там гарнизоны, выявился рост престижа Германии в Турции и на международной арене в целом.

После Берлинского конгресса на Балканах сложилось три различных субрегиона: самостоятельные и полуавтономные государства – Греция, Сербия, Черногория, Румыния и Болгария; земли, подвластные Османской империи: Восточная Румелия, Фракия, Эпир, Крит, Кипр, албанские и македонские вилайеты. В третий входили югославянские территории, оказавшиеся под властью Австро-Венгрии: Словенские земли, Далмация, Хорватия, Босния и Герцеговина[805]. Получившие государственную самостоятельность Сербия, Черногория и Румыния остались недовольны зафиксированными границами; разделенная Болгария мечтала об объединении, а Греция – о присоединении Крита; оставшиеся под турецкой или австрийской юрисдикцией балканские христиане и славяне не оставляли надежд стать независимыми. Кроме того, все балканские государства стали объектом торговой, промышленной и финансовой эксплуатации со стороны западноевропейских держав, что вызывало недовольство.

Непростым оказалось и положение Османской империи. Англия, Франция, Германия, Австро-Венгрия и Италия соперничали за укрепление своего влияния как на Балканах, так и в других подвластным туркам провинциях. Порта все больше попадала в финансовую зависимость от ведущих западноевропейских держав. Россия не могла противодействовать этому, а окончательный распад Османской империи не соответствовал ее интересам. Таким образом, созданное Берлинским трактатом территориально-политическое размежевание на Балканах, став миной замедленного действия, неизбежно провоцировало новые кризисы по мере изменения соотношения сил между державами. Локальные войны и дипломатические соглашения по конкретным вопросам на время смягчали напряжение, но исподволь разрушали Берлинскую систему.

Потенциальную угрозу для России создавал британский флот, остававшийся в Мраморном море до весны 1879 г., поскольку на Берлинском конгрессе Лондон заявил о праве вводить свои корабли в Проливы по двустороннему соглашению с Турцией. Поэтому средством давления на Порту для Петербурга стало присутствие русского военного контингента в Болгарии, которую рассчитывали использовать как плацдарм, чтобы держать Проливы под ударом. Хотя по решению конгресса срок пребывания и количество русских войск были сокращены, Россия, оказавшись в изоляции во всех комиссиях по территориальному разграничению на Балканах, эвакуацию войск приостановила. Вместе с тем опасность втянуться в новый международный конфликт побуждала Петербург действовать осторожно, чтобы получить достаточно длительный мирный период для стабилизации финансово-экономического положения империи, наращивания военного потенциала и обеспечения гарантии безопасности западных границ.

Перед Россией стоял комплекс взаимосвязанных проблем. Среди них – укрепить влияние в балканских государствах; наладить отношения с Турцией; поддерживать установленный международными трактатами режим Черноморских проливов в противовес его английской версии; обеспечить рубежи владений в Центральной Азии и противодействовать там английской экспансии; упрочить границы на Дальнем Востоке, сохраняя мирные отношения с соседями. Решение региональных задач оказалось тесно связанным с положением дел на Балканах и поисками союзников в Европе. Ими при сложившемся соотношении сил могли бы стать Германия и Австро-Венгрия. Однако зондаж, проведенный осенью 1878 г. в Берлине и Вене о возможности восстановить Союз трех императоров, провалился из-за непомерных притязаний Австро-Венгрии[806].

По условиям подписанного 27 января (8 февраля) 1879 г. мирного договора Турция должна была выплатить России военное вознаграждение, которое становилось рычагом воздействия Петербурга на Порту. Но завершившаяся в июле эвакуация русских войск существенно ослабила позиции России на Балканах. Петербург сделал ставку на кн. А. Баттенбергского (немецкого принца и племянника русской императрицы), ставшего по его инициативе князем независимой Болгарии. Но этого было явно недостаточно для контроля над ситуацией в регионе.

На совещаниях под председательством Александра II в сентябре 1879 г. обсуждались перспективы ближневосточной политики империи[807]. В правящих верхах России считали недопустимым расширение Австро-Венгрии на Балканах за пределы, установленные Берлинским трактатом, и постоянной оккупации Проливов Англией. В Петербурге решили попытаться заключить двусторонний договор с Германией. Но расхождения в понимании стратегии и тактики внешней политики осложняли дело. Если товарищ министра иностранных дел Н. К. Гирс и военный министр Д. А. Милютин рассчитывали только на дипломатическое содействие Берлина в сохранении статуса Проливов, то посол в Берлине П. А. Сабуров, которому поручили вести переговоры, предлагал, опираясь на Германию и гарантировав ей завоевания 1870–1871 гг., кардинально решить Восточный вопрос, приняв план Бисмарка разграничить сферы влияния России и Австро-Венгрии на Балканах.

В ходе переговоров выяснилось, что Германия в 1879 г. заключила договор с Австро-Венгрией, и Петербургу пришлось согласиться на союз втроем. 6 (18) июня 1881 г. австро-русско-германский договор (Союз трех императоров) был подписан, а в феврале 1884 г. возобновлен на новый трехлетний срок. Правда, теперь соглашение с Берлином и Веной мотивировалось надеждой вбить между ними клин. Самым важным итогом для России стало присоединение Германии и Австро-Венгрии к русскому толкованию принципа закрытия Проливов: признание его европейского и взаимно обязательного характера для всех держав. На практике это гарантировало дипломатическое содействие союзниц предотвратить попытки ввести английский флот в Проливы. Для России было неприемлемым установление международной юрисдикции над ними, а получение контроля над входом в Босфор рассматривалось как дело отдаленного будущего. Догматом правительственного курса надолго стало поддержание статус-кво на Ближнем Востоке и сохранение «слабой Турции», как «сторожа» у Проливов.

Обоюдным желанием Петербурга и Константинополя сохранять статус-кво на Балканах и противодействовать усилению позиций Лондона объяснялись зондажи возможности заключить союз в 1882, 1884 и 1885 гг. Но взаимное недоверие обрекло их на неудачу[808]. До турецкой стороны, вероятно, доходила информация об обсуждавшихся в Петербурге проектах радикально решить проблему Проливов силовым путем в интересах России. Особое совещание, состоявшееся 21 августа (2 сентября) 1881 г., приняло постановление о приоритетности создания на Черном море боевого броненосного флота и транспортных средств, способных перевезти к Босфору в случае надобности десантный корпус силой до 30 тыс. человек. Оно стало программным в области внешней политики[809].

Активизация колониальной экспансии держав с начала 80-х гг. XIX в. породила противоречия между ними по всему миру, а попытки согласовать интересы – к различным соглашениям, которые оказывали влияние на всю систему международных отношений[810]. Так, противоречия с Францией побудили Италию в 1882 г. вступить в Тройственный союз с Германией и Австро-Венгрией. У России не было «заморских территорий» как у европейских держав. Однако ее интересы сталкивались с интересами других держав во многих регионах мира.

Зародившееся еще в 30-е гг. XIX в., соперничество в Центральной Азии, по мере продвижения туда России, а Англии в Северо-Западную Индию обострялось. Соглашение 1873 г., ослабившее напряженность, не оформили документально, и граница зон влияния оставалась условной. Борьба за доминирование в регионе, получившая название «Большой игры», в начале 1877 г. привела две империи на грань вооруженного конфликта, начало которого отодвинула Русско-турецкая война. Когда в феврале 1878 г. английский флот вошел в Дарданеллы, и в марте Лондон объявил призыв резервистов, Петербург в апреле принял решение об «Индийском походе». Марш войск Туркестанского округа в сторону Индии планировался как средство давления, как отвлекающий маневр[811]; частью замысла была и миссия генерала Н. Г. Столетова в Кабул. Поход был лишь демонстрацией силы: в Англии хорошо знали, что после Русско-турецкой войны Россия не в состоянии воевать[812]. Но задача отстаивать интересы России на Балканах и предотвратить экспансию Англии в Афганистане была выполнена, и англичане, располагавшие информацией о готовящемся походе, на Берлинском конгрессе заняли сдержанную позицию.

Подписание Берлинского трактата сгладило остроту момента, поход отменили, но конфликт не был разрешен. Вместе с тем миссия Столетова ускорила начало второй англо-афганской войны. Петербург попытался договориться с Лондоном: в декабре 1878 г. стороны письменно подтвердили согласие поддерживать целостность Афганистана совместно. Нарушив его, Англия в мае 1879 г. превратила Афганистан в британский протекторат[813]. В ответ Петербург в августе 1879 г. отдал приказ о занятии Текинского оазиса, а в марте 1880 г. принял решение о походе к Геок-Тепе. После взятия его, наступление русских войск приостановили, а в декабре 1881 г. подписали конвенцию о границах с Персией. Присоединение Мерва к России в январе 1884 г. вызвало противодействие Англии, которая под предлогом защиты интересов Афганистана начала подготовку к войне. В результате столкновения в 1885 г. афганских войск с русскими частями в районе Кушки, Лондон и Петербург, не готовые к войне, договорились о северо-западной границе Афганистана, а в 1887 г. подписали протокол о русско-афганской границе от р. Герируд до р. Аму-Дарьи[814]. Союз трех императоров во время англо-русского конфликта себя оправдал.

В ответ на экспансию европейских держав и США на Дальнем Востоке Петербург озаботился укреплением рубежей. Заняв Кульджу – центр – Иллийского края (владений Западного Китая прилегающих к российским границам), Петербург рассчитывал уточнить их в свою пользу и получить преимущества в русско-китайской торговле. Подписанный 20 сентября (2 октября) 1879 г. договор на выгодных для России условиях оказался недолговечным, и 12 (24) февраля после новых переговоров край был возвращен Китаю. Хунчунгский протокол в июне 1886 г. завершил уточнение русско-китайской границы. В результате отношения с Цинской империей стабилизировались, чему способствовало русско-китайское соглашение о Корее в сентябре 1886 г., обязавшее стороны не занимать ее территории.

Укрепление в Корее позиций Англии, Германии, Японии и США стимулировало подписание в июне 1884 г. русско-корейского договора о дружбе. Но от предложения корейского короля поставить страну под протекторат России и предоставить ей в пользование один из портов Петербург отказался, опасаясь международных осложнений. Вместе с тем ему удалось добиться отказа Англии от попытки создать военно-морскую базу у берегов Кореи, заняв порт Гамильтон[815]. В октябре 1885 г. Россия и Китай заключили соглашение о поддержании статус-кво в Корее и взаимном соблюдении ее территориальной целостности. Только 15 (27) февраля 1887 г. английские корабли покинули Гамильтон.

Первый международный кризис Берлинской системы разгорелся в связи с признанием Европой и Турцией объединения Болгарии. Он выявил жесткое соперничество держав за преобладание на Балканах[816]. Престиж России на Балканах с начала 1880-х гг. стал ослабевать; позиции Австро-Венгрии, напротив, укреплялись в Болгарии и особенно в Сербии. Суть австро-русского противостояния сконцентрировалась в вопросе о железнодорожном строительстве в регионе. Петербург был заинтересован в проведении меридиональных линий, позволявших перебросить русские войска за Балканский хребет в случае новой войны с Турцией. Вена содействовала строительству широтных магистралей, открывавших балканский рынок австрийскому капиталу, что закрепляло политическое влияние и территориальные притязания Австро-Венгрии в регионе. Попытки Сабурова при продлении Союза трех императоров в 1884 г. поднять вопрос о размежевании сфер влияния с Австро-Венгрией на Балканах и, тем самым ускорить раздел Оттоманской империи, не нашли поддержки в Петербурге.

Когда в Петербурге осознали, что князь А. Баттенберг выходит из-под контроля России, его постарались сместить. Однако народное восстание в сентябре 1885 г., провозгласившее воссоединение Восточной Румелии с Болгарским княжеством, укрепило авторитет Баттенберга. Александр III отказался признать результат. Но выработанная Петербургом тактика, – удалить Баттенберга, опираясь на поддержку Берлина и Вены, создать новое правительство со своим ставленником, и только после этого признать объединение – оказалась ошибочной. После того, как Сербия объявила войну Болгарии и возникла угроза общебалканского кризиса, Петербург изменил тактику: министр иностранных дел Н. К. Гирс нотой предложил великим державам созвать международную конференцию для рассмотрения вопроса. На конференции в Константинополе в ноябре 1885 г. Лондон открыто противостоял Петербургу, а Берлин и Вена втайне от него вели переговоры с тем же Лондоном. Хотя российская дипломатия настояла на принятии резолюции о восстановлении статус-кво в Болгарии, отрешить Баттенберга от власти не удалось.

После поражения Сербии в войне Петербург пересмотрел отношение к объединению Болгарии, решив признать его, как свершившийся факт, но с условием заключения между Портой и болгарским правительством такого соглашения, которое ограничивало бы полномочия Баттенберга и открывало возможность его устранения в будущем. Султанским фирманом каждые пять лет князь (без упоминания имени) назначался генерал-губернатором Восточной Румелии, остававшейся в составе Османской империи. Подписание 24 марта (5 апреля) 1886 г. Топханейского акта послами шести великих держав и представителем Турции явилось международным признанием объединения Болгарии.

Это заставило российскую дипломатию скорректировать курс балканской политики[817]. Он был сформулирован в записке посла в Константинополе А. И. Нелидова составленной в июле 1886 г. и одобренной Александром III, и базировался на осторожных действиях в рамках европейского концерта, сохранении мира, невмешательстве в дела Болгарии, возобновлении секретных переговоров с Портой. Но низложение Баттенберга в августе 1886 г. в результате заговора вызвало очередной виток кризиса. Петербург, непричастный к свержению князя, известил об этом Берлин, Вену и Константинополь, и предписал своим агентам в Болгарии не общаться с заговорщиками. Через несколько дней новый переворот вернул престол князю, который телеграфом запросил поддержки у Александра III.

Участники совещания в МИД, стремясь избежать применения силы, составили ответ князю в мягкой форме. Однако царь, продержав у себя проект телеграммы в течение суток, кардинально изменил смысл документа, категорически отказавшись одобрить возвращение князя. Тот покинул Болгарию, но к власти пришло проавстрийски настроенное правительство (регентство) и отношения между Петербургом и Софией, а также между Петербургом и Веной обострились.

Российской дипломатии пришлось отказаться от выжидательной позиции, предложенной Нелидовым, однако четкой и последовательной линии выработать не удалось. Гирс, А. Е. Влангали, И. А. Зиновьев предпочитали осторожную тактику, и, не применяя военной силы, в согласии с партнерами по союзу вести переговоры с регентством. Александр III был настроен действовать решительно, оказывая прямой нажим на Софию. Эту позицию поддерживал кн. Бисмарк, подавая через посла в Берлине Павла Шувалова провокационные советы оккупировать Болгарию.

Царь направил в Софию эмиссара для передачи правительству «советов», в случае невыполнения которых грозил не признавать законности его действий. Миссию поручили военному агенту в Вене генералу Н. В. Каульбарсу, но поскольку Гирс уклонился от ее подготовки, генерал не имел четких инструкций МИД. Его самоуверенность, резкий тон, нетактичные действия привели к провалу дипломатической миссии, и тогда он предложил прибегнуть к силе. Участники заседания в МИД в августе 1886 г. высказались против оккупации Болгарии, что могло бы привести к общеевропейской войне, и это мнение одобрил Александр III. По поручению Гирса товарищ министра В. Н. Ламздорф составил «Исторический обзор», где определялась тактика внешней политики, и мотивировалась необходимость сотрудничества с Берлином и Веной. Ее лейтмотивом было «терпеливо выжидать событий», а до тех пор поддерживать добрые отношения с Турцией, дабы она не открыла Проливов Англии, и упрочивать военно-морские силы, чтобы оказаться во всеоружии, когда «вопрос о Проливах встанет перед Европой как неизбежность»[818]. Однако ясной и последовательной стратегии и тактики действий снова не удалось выработать.

Кризис оказался тесно связанным с системой союзов держав. В отечественной прессе началась кампания за проведение решительной политики в Восточном вопросе без оглядки на Европу. Прозвучал призыв отказаться от Союза трех императоров, и, не заключая формального союза с Францией, использовать улучшение отношений с ней как угрозу против Германии[819]. «Исторический обзор», в котором излагались причины заключения австро-русско-германского союза, представленный в разгар этой кампании Гирсом, царь предложил опубликовать для осведомления общественного мнения. Но из-за секретности обязательств документ не стал достоянием гласности, и нападки на МИД продолжались.

На словах согласившись с министром, царь не желал смириться с неудачей миссии своего посланца. В конце октября 1886 г. в Варну были направлены два русских крейсера, а несколько дней спустя Каульбарс предъявил ультиматум болгарскому правительству, грозя разрывом дипломатических отношений. Эти действия спровоцировали в Европе волну слухов о том, что Россия готовит оккупацию. Лондон и Вена публично заявили, что в таком случае прибегнут к силовым действиям.

Не дождавшись положительного ответа болгарского правительства, 8 (20) ноября Каульбарс покинул Софию, и вместе с ним выехал весь русский дипломатический корпус. В циркуляре, разосланном 11 (23) ноября российским послам, подчеркивалось, что Россия будет добиваться своих целей в Болгарии мирными средствами, не нарушая международных договоров. Дипломатические отношения России с Болгарией, где утвердилось правительство под руководством С. Стамболова, были разорваны.

Рассчитывая получить поддержку Берлина в болгарских делах, Гирс в начале ноября направил туда для переговоров Петра Шувалова[820]. Для воздействия на прессу 3 (15) декабря 1886 г. в «Правительственном вестнике» опубликовали официальное сообщение, в котором подчеркивалось, что Россия будет стремиться поддерживать лояльные отношения с Германией, учитывая ее интересы.

Посол в Берлине Павел Шувалов совместно с прибывшим братом поставил в ходе переговоров вопрос о замене Союза трех императоров двусторонним русско-германским соглашением. Составленный 29 декабря (10 января 1887 г.) проект договора с дополнениями Бисмарка предусматривал признание «исключительного права» России на влияние в Болгарии и обещание дружественного нейтралитета в случае ее решения «обеспечить закрытие Проливов и сохранить в своих руках ключ от Черного моря». Германия получала гарантию дружественного нейтралитета во всяком конфликте с Францией. Обе державы также гарантировали территориальную целостность Австро-Венгрии и сохранение ее влияния в Сербии. Проект дал Бисмарку повод выступить с воинственной речью, послужившей началом «военной тревоги», воспользовавшись которой, Германия рассчитывала нанести удар Франции. Но в Петербурге проект отклонили.

В феврале 1887 г. в МИД обсуждались возможные варианты дальнейших действий: отказаться от возобновления Союза трех императоров, заявив о верности его идеям; возобновить соглашение втроем с небольшими изменениями; заключить союз с одной Германией. Из-за разброда мнений определенного решения не выработали. Разрядка напряженности во франко-германских отношениях, а также нажим Бисмарка подтолкнули Гирса в начале марта 1887 г. возобновить переговоры о русско-германском союзе. На этот раз Гирс точно сформулировал задачи союза и рамки полномочий Павла Шувалова. Договор должен был гарантировать Россию от угрозы изоляции; помешать изменению территориального статус-кво на Балканах; подтвердить поддержку Берлином статуса Проливов, зафиксированного в международных договорах. Опыт Болгарского кризиса, неуверенность в бывших союзниках, стремление сохранить баланс сил, который явно нарушался бы с усилением позиций Германии в Европе, побудили Гирса внести дополнение.

Шувалову поручалось устно заявить: России не будет гарантировать такой нейтралитет, который позволил бы Германии разгромить Францию. Этот пункт вызвал острые споры. Только после того как Бисмарк предъявил текст австро-германского договора, а Шувалов отверг все невыгодные России варианты, Бисмарк принял русские условия. 6 (18) июня 1887 г. соглашение, вошедшее в историю дипломатии как «договор о перестраховке», подписали на трехлетний срок. В секретном протоколе Германия обязывалась содействовать России в восстановлении «законного правительства» в Болгарии, не допускать реставрации кн. Баттенберга и соблюдать благожелательный нейтралитет, если Россия окажется вынужденной принять на себя защиту входа в Черное море. Достаточно выгодный в тех условиях, договор лишь отсрочил разрыв русско-германских отношений.

Международное положение, сложившееся после окончания Болгарского кризиса, выявило усиление позиций Австро-Венгрии на Балканах; стремление Германии к гегемонии в европейских делах; рост англо-русских и русско-германских противоречий; укрепление общеполитических и экономических позиций Франции; обострение борьбы держав за территориальный раздел мира. В этих условиях Россия не могла оставаться в изоляции. Инициированные Петербургом в марте 1890 г. переговоры о продлении «договора о перестраховке» в мае прервались из-за отказа Берлина, что побуждало найти надежного союзника в Европе и создать противовес Тройственному союзу[821]. Его возобновление на год раньше срока и полученная в мае 1891 г. информация о возможном присоединении к нему Англии, заставили Петербург 4 (16) июля 1891 г. начать переговоры с Парижем о более тесном сближении. Соглашение диктовалось динамикой международных отношений в целом, в том числе ростом русско-германских и русско-английских противоречий и развитием русско-французских финансово-экономических связей[822].

В ходе переговоров в МИД искали таких формулировок текста документа, при которых Россия оказывала бы поддержку Франции только в случае германской агрессии, и могла рассчитывать на ее дипломатическое содействие для предотвращения осложнений в любом регионе прежде, чем они станут угрожать миру в Европе. Попытки Парижа добиться конкретных обязательств в военном отношении Петербург отклонил, опасаясь что это подтолкнет Францию начать войну с Германией. Только в начале 1894 г. проект конвенции был ратифицирован. Установившееся в результате заключения франко-русского союза известное равновесие сил в Европе позволило обеим державам укрепить свои позиции в мире и активизировать политику в других регионах.

Региональные задачи внешней политики Российской империи теперь вырисовывались так: на Балканах и Ближнем Востоке – сотрудничать с Турцией и противодействовать Австро-Венгрии в борьбе за влияние в Болгарии и Сербии. В Центральной Азии – противостоять экспансии Англии в Афганистане и Персии. На Дальнем Востоке – обеспечивать безопасность границ. Но прежде всего следовало стабилизировать положение в Европе и на Балканах. В осуществлении региональных задач Россия повсюду сталкивалась с сопротивлением других великих держав, действовавших в собственных интересах. Издавна существовавшие противоречия с Англией постепенно тесно переплетались с нараставшими противоречиями между Россией и Германией.

Массовые выступления армянского населения против турецкого гнета, начавшиеся осенью 1894 г., стали детонатором возмущений в европейских владениях Турции, а вооруженное восстание на о. Крит под лозунгом присоединения к Греции вылилось в 1897 г. в греко-турецкую войну. Национально-освободительное движение христианских подданных Османской империи, политика Порты и соперничество великих держав за влияние на Балканах и Ближнем Востоке в совокупности породили новый международный кризис[823]. В его ходе отчетливо выделяются три этапа: сентябрь 1894 г. – январь 1896 г. (в центре внимания армянский вопрос); январь 1896 г. – январь 1897 г. (одновременное существование двух «горячих точек» – армянской и критской); февраль 1897 г. – декабрь 1898 г. (перемещение центра тяжести на решение критского вопроса).

Тактика Петербурга в ходе кризиса менялась. Впервые выработанные в конце 1891 г. инструкции для послов России и Франции в Константинополе (А. И. Нелидова и П. Камбона) для проведения там совместной политики не ликвидировали принципиальных расхождений между союзницами в этом регионе. Мотивы сотрудничества удачно сформулировал Камбон: «Будем помогать друг другу но не станем злоупотреблять этим и жертвовать ради этого чем-либо существенным». Личная точка зрения посла достаточно точно отразила позицию официального Парижа. Тем не менее новый министр иностранных дел кн. А. Б. Лобанов-Ростовский в отличие от Гирса пытался использовать союз с Францией не только как точку опоры, но и как рычаг в политике России.

Жестокое подавление турецкими властями армянского восстания осенью 1894 г. дало европейским державам повод для вмешательства. На первом этапе кризиса Абдул Хамид II, опасаясь единоличных действий Лондона, требовавшего включить английского чиновника в состав турецкой следственной комиссии, предложил Парижу и Петербургу также ввести в нее своих представителей. Союзницы договорились, что деятельность комиссии не затронет верховных прав султана и вопрос не приобретет общеевропейского характера. По мнению Нелидова, активное вмешательство держав станет «началом или опасной восточной войны, или трудного раздела турецкого наследства, к чему никто не подготовлен».

Одновременно с участием в работе комиссии послы России, Франции и Англии разработали проект административных, политических и финансовых реформ в армянских вилайетах, некоторые пункты которых в июне 1895 г. султан согласился рассмотреть. Лондон настаивал на мерах принуждения, но Петербург и Париж их отклонили. Попытки Лондона склонить Париж к политике нажима на Порту и предложенный Берлину план раздела Оттоманской империи также провалились[824]. Однако угроза военного вмешательства держав в турецкие дела насторожила Петербург: на Особом совещании 24 июня (6 июля) обсуждались меры подготовки на этот случай десантной операции в Босфоре, чтобы закрыть вход в Черное море. Но одновременно МИД искал дипломатическую развязку кризиса, и поэтому даже после неудовлетворительного ответа султана 21 июля (2 августа) по поводу проекта реформ отказался предъявить Порте ультиматум. В Лондоне же полагали необходимым перейти к принудительным мерам (британская эскадра наготове крейсировала в Архипелаге), а министр иностранных дел Р. Солсбери предложил создать международную комиссию для контроля над проведением реформ.

На всем протяжении кризиса центральной для России оставалась проблема режима Проливов. Дать почувствовать Лондону обязательность принципа их закрытия на Певческом мосту считали важным, но для этого нужно было «иметь возможность опереться на согласие если не всех, то хотя бы большинства держав, подписавших Берлинский трактат». Поддержки только Парижа в этом вопросе оказалось недостаточно, и возможность опоры на Берлин была бы не менее ценной. В ходе личной встречи с Вильгельмом II в октябре 1895 г. Лобанов даже получил заверения о нейтралитете Германии в случае, если Россия решит занять Константинополь. Однако попытка Берлина, сыграв на англо-русских противоречиях, подтолкнуть Петербург к активным действиям не удалась[825].

После новых армянских погромов в Константинополе на стоянку близ столицы пришли стационеры европейских посольств, а к коллективной ноте России, Франции и Англии с требованием безотлагательно провести реформы присоединились Германия, Австро-Венгрия и Италия. 8 (20) октября 1895 г. Абдул Хамид II утвердил проект реформ. Осуществить его как можно скорее султана убеждали Нелидов и Камбон: по единодушной оценке европейских послов в Турции дело шло к государственному перевороту. Опасаясь, что в этом случае английский флот войдет в Проливы, Петербург и Париж предполагали договориться об общей линии поведения.

31 октября (12 ноября) министр иностранных дел Австро-Венгрии А. Голуховский предложил державам, подписавшим Берлинский трактат, провести морскую демонстрацию в Проливах, невзирая на протест Порты. Певческий мост, отклонив замысел, выдвинул контрпроект, одобренный и на Кэ д’Орсе: ввести в Босфор по второму стационеру от каждой державы. Лобанов подчеркнул, что в случае появления английских судов в Дарданеллах Петербург «не останется простым наблюдателем», но не двинет своих кораблей «без крайней необходимости». Российская дипломатия действовала искусно, чтобы не допустить ни форсирования Проливов соединенными флотами держав, ни проведения международной конференции в Константинополе.

Заблокировав новую попытку Лондона в ультимативной форме оказать давление на Порту, Лобанов начал секретные переговоры с союзницей о выработке общей позиции и тех компенсациях, которых они могли бы добиваться в случае развала Османской империи. В Париже обозначили круг интересов Франции на Востоке, которые могли влиять на положение в Европе: нейтрализация Суэцкого канала, эвакуация Египта, статус Сирии. Из Петербурга предупредили, что не допустят перехода Проливов под контроль какой-либо европейской державы или коалиции держав. В трех эвентуальных ситуациях: сохранение режима Проливов; мирный раздел Османской империи по взаимному соглашению держав; раздел ее в результате вооруженной борьбы – Париж обещал дипломатическую поддержку Петербургу в первом и втором случаях. Но если бы дело дошло до войны, которая неизбежно нарушит сложившееся в Европе равновесие сил, Париж обозначил позицию однозначно – Проливы за Эльзас и Лотарингию. Твердая решимость Петербурга использовать только дипломатические средства увенчалась успехом. В ответ на личное обращение Николая II 26 октября (8 декабря) Абдул Хамид II согласился пропустить вторые стационеры, что разрядило атмосферу кризиса. В январе 1896 г. английская эскадра ушла к берегам Мальты.

Затишье оказалось временным: весной 1896 г. возобновились волнения армян, к тому же выступления христиан против султанской власти на Крите (происходившие еще в 1894 г.) переросли в вооруженную борьбу. На остров были введены турецкие войска, а греческое правительство не препятствовало отъезду туда добровольцев. Крейсера Англии, Австро-Венгрии, России и Франции двинулись к берегам Крита; их послы (к которым присоединились представители Германии и Италии) настаивали на проведении реформ. Требование критян – ввести автономию или присоединить остров к Греции – повлекли волнения в Эпире и Македонии, а это грозило брожением на всем Балканском полуострове.

Чтобы стабилизировать ситуацию, Петербург предпринял шаги к восстановлению дипломатических отношений с Софией, а в ходе поездки Николая II по Европе осенью 1896 г. Лобанов рассчитывал обменяться мнениями с руководителями внешнеполитических ведомств великих держав. Но в августе на пути из Вены министр внезапно скончался, и переговоры в Лондоне пришлось вести царю[826]. Тот, не владея проблемой, согласился с предложением Солсбери о коллективной опеке над султаном. Позже, исправляя промахи личной дипломатии монарха, посол в Лондоне Е. Е. Сталь в специальной записке изложил доводы, не позволявшие Петербургу принять английский план. Ответ Альбиона был категоричным: «призрак султана рядом с могущественной Россией, действующей от его имени» неприемлем[827]. Тем временем положение дел в Константинополе обострилось: здание Оттоманского банка захватила группа вооруженных армян, потребовавших проведения реформ, в городе начались погромы, с иностранных стационеров были высажены десанты. Лондон вновь поднял вопрос о мерах принуждения по отношению к султану, а английская эскадра 9 (21) августа двинулась с Мальты к Дарданеллам.

Франция выступала за сохранение целостности Османской империи, поскольку ее финансовые интересы там были весьма значительны. На Кэ д’ Орсе полагали, что постоянное наблюдение за ходом внутренних дел империи мог бы осуществлять Совет Оттоманского долга, в который следовало включить и представителя России, проведя капитализацию турецкого долга по военной контрибуции. В ходе переговоров в Париже министр иностранных дел Г. Аното убедил царя принять это предложение, что вовсе не соответствовало интересам России. Промахи личной дипломатии монарха позже исправляли профессионалы – в МИД план Аното отвергли, поскольку его осуществление привело бы к завуалированному европейскому контролю над султаном[828]. Французские финансовые круги восприняли отказ от парижских договоренностей как провал соглашения союзниц по ближневосточной политике, которое «должно было явиться гарантией со стороны России французских финансовых интересов в Турции»[829].

Вместе с тем публичные манифестации франко-русского единства в ходе визита Николая II в Париж вызвали тревогу держав Тройственного союза и Англии: там полагали, что Россия и Франция готовы действовать в Константинополе сепаратно. Поэтому 8 (20) октября Солсбери обратился к европейским державам с нотой, предлагая согласовать меры принуждения в отношении султана прежде, чем обсуждать план реформ. Париж наметил форму такого давления – совместную морскую демонстрацию вблизи Дарданелл: она показала бы единство держав и исключила изолированные действия Англии. Но такой вариант не устраивал Петербург. В памятной записке МИД от 21 октября (2 ноября) утверждалось, что эта акция станет посягательством «на гарантии, которые нам дает закрытие Проливов, обусловленное существующими трактатами. Вследствие этого Россия может счесть себя обязанной заменить эти необходимые гарантии материальным залогом, обеспечивающим ее безопасность на Черном море».

В документе четко оговорен предел, до которого Россия была готова действовать вместе с державами, оказывая давление на султана, и обозначены собственные интересы, которыми она не намерена поступаться. В ответе на ноту Солсбери выражалась надежда, что совместные переговоры способны стабилизировать положение без применения средств запугивания. Но на случай необходимости подкрепить утвержденный международными трактатами статус Проливов военной силой в Петербурге осенью 1896 г. обсуждалась возможность проведения десантной экспедиции к устью Босфора. Особое совещание 23 ноября (5 декабря) приняло взвешенное постановление, носившее оборонительный характер.

Смена руководства МИД не изменила общей линии России. Гр. М. Н. Муравьев, став в январе 1897 г. управляющим МИД, принимая дипломатический корпус, заявил о намерении России поддерживать статус-кво на Востоке, избегать осложнений, а также подтвердил прочность соглашения с Францией, хотя и подчеркнул, что Россия «будет искать для поддержания мира способов сохранения добрых отношений с другими державами». Было решено еще раз уточнить позицию союзницы на случай кризиса в Константинополе.

Французский посол в Петербурге очень верно охарактеризовал сложность положения русских, для которых оборона Черного моря – «вопрос существования»: в тот день, когда Англия двинет флот к Дарданеллам с наступательными целями, они, даже приготовившись заранее, не успеют занять на Босфоре достаточно сильные позиции, чтобы его остановить. Переговоры Муравьева в январе 1897 г. в Париже и Берлине на втором этапе кризиса показали, что Россия не может рассчитывать ни на дипломатическую поддержку со стороны Германии в Восточном вопросе, ни на военную поддержку Франции по союзным обязательствам в случае высадки русского десанта на Босфоре[830]. В феврале Петербург отказался от проведения десантной операции.

Но еще в январе на Крите началось восстание под лозунгом присоединения к Греции, и в этих условиях разработанный послами проект реформ даже не был вручен султану. На третьем этапе кризиса выявилась новая расстановка сил: Берлин открыто встал на сторону султана, провоцируя его на войну с Грецией; Лондон предложил предоставить острову автономию в расчете возбудить Восточный вопрос в целом; Вена настаивала на скорейшем подавлении восстания, опасаясь общей вспышки на Балканах. В этом отношении позиции Австро-Венгрии и России совпадали. По предложению Петербурга 18 февраля (2 марта) в Константинополе и Афинах была предъявлена коллективная нота держав с предложением восстановить статус-кво, которая была отвергнута, и международный десант занял северное побережье острова.

В России в действиях критян видели опасный пример для других народов, находящихся под властью Турции. Нелидов рисовал мрачную перспективу: «если грекам удастся взволновать острова, поднять восстание в Македонии, вызвать к бою албанцев, расшевелить болгар и заставить их вместе с сербами тоже вмешаться в дело, то Восточный вопрос во всей своей грозной обширности будет поднят». В условиях обострения ситуации на последнем этапе кризиса Петербург попытался, с одной стороны, координировать свои действия с Парижем, а с другой – разработать соглашение с Австро-Венгрией.

В Петербурге хотели выяснить возможность опереться на 2-ю статью военной конвенции (обязывавшей Францию мобилизоваться в случае австрийской мобилизации), если разгорится масштабный конфликт на Балканах. Консультации показали: позиция Парижа не изменилась. Там считали, что на этом этапе кризиса общая задача союзниц – стать ядром европейского концерта и влиять на других. России следовало удерживать балканские государства от выступлений, Франции – дружескими советами воздействовать на Англию, подчеркивая, что мощности французского флота в Средиземном море достаточно для сдерживания «любой державы, которая проявит поползновение к агрессивным действиям на Востоке». Скрытое, но очевидное предупреждение и в адрес России было услышано. Начавшаяся 6(18) апреля греко-турецкая война побудила Петербург и Вену объединить усилия для давления на правительства балканских стран[831].

Посол в Вене Д. А. Капнист планировал договориться о размежевании между Балканскими государствами за счет территории европейской Турции, за исключением той, что прилегала к Проливам. Воспользовавшись вспышкой национального движения, он предлагал ввести войска Австро-Венгрии и России и провести заранее обговоренный раздел; затем, когда все успокоится – осуществить подготовленный Россией в тайне план овладения Проливами. Прожект, нереальный сам по себе, считали в МИД, связал бы руки России и обязал ее признать право Австро-Венгрии на компенсации, взамен занятия верхнего Босфора. В ходе визита в Петербург 15 (27) апреля 1897 г. австрийского императора Франца-Иосифа I Муравьев и Голуховский устно обменялись мнениями о принципах сохранения статус-кво на Балканах. Свою версию переговоров каждый из министров в мае зафиксировал письменно.

В ответном письме Муравьев подтвердил три пункта соглашения в формулировке Голуховского: поддерживать на Балканах статус-кво, пока это возможно; если это окажется не возможным, исключить завоевательные планы как со стороны России и Австро-Венгрии, так и других держав; исключить вопрос о Константинополе и Проливов из числа статей соглашения. Но иначе зафиксировал российскую трактовку относительно четвертого: Берлинский трактат предоставляет Австрии право военной оккупации Боснии и Герцеговины, «а не присоединения»; постановка вопроса о создании независимого Албанского княжества и разделе полуострова между балканскими государствами – преждевременна. В Петербурге считали опасным затрагивать вопросы будущего.

В ходе визита французского президента Ф. Фора в Россию, в августе 1897 г., подтвердились сложившиеся подходы сторон: недоверие Петербурга к Лондону и стремление Парижа играть роль буфера. Было решено поддерживать курс «политики качелей и европейского концерта», держась на равном удалении от Германии и Англии. Констатация близости позиций по основным вопросам и общая тактика в урегулировании кризиса позволили открыто заявить о существовании союза.

Инициированные Петербургом совместные демарши с Парижем и соглашение с Веной повлияли на локализацию греко-турецкой войны. Исход ее стал ясен с первых дней: численное превосходство турецкой армии, вооруженной крупповскими пушками, под командованием генералов, обученных германскими инструкторами, позволило ей быстро одержать победу. Слухи об «умирающей» империи османов оказались сильно преувеличенными. Петербург и Париж выступили посредниками при заключении перемирия; блокада с Крита была снята. По условиям прелиминарного договора 6 (18) сентября 1897 г. Фессалия, оккупированная Турцией, возвращалась Греции за контрибуцию, Крит получал административную автономию под сюзеренитетом султана с главой исполнительной власти в лице христианского генерал-губернатора, назначаемого султаном, но с согласия держав.

Новый виток разногласий вокруг кандидатуры генерал-губернатора и предоставления Криту займа выявил размежевание интересов европейских держав. Ставленника Петербурга пр. Георга, второго сына греческой королевской семьи, в Берлине и Вене рассматривали, как замаскированное присоединение Крита к Греции, т. е. нарушение целостности Османской империи, что и внушали Абдул Хамиду II. После его категорического отказа признать Георга генерал-губернатором в январе 1898 г. Германия и Австро-Венгрия вышли из концерта, к которому присоединилась Италия. По предложению Рима временным комиссаром острова был назначен один из адмиралов – командующих европейскими эскадрами у берегов Крита, которые вошли в специально созданный Совет.

Попытка Порты в июле заменить состав турецкого военного отряда на острове встретила отпор адмиралов, что обострило ситуацию. Петербург при поддержке Парижа предложил Лондону и Риму совместно потребовать удаления турецких войск. Султан, желая воспрепятствовать назначению Георга, обратился лично к Николаю II отказаться от замысла, но тщетно. 9 (21) декабря 1898 г. Георг, как верховный комиссар принял полномочия от адмиралов. Петербург стремился не допустить жесткой опеки над ним со стороны держав, но в решении финансовых вопросов для обеспечения административного управления островом явно проигрывал Лондону и Парижу.

В ходе ближневосточного кризиса стали очевидны как трения в русско-французском союзе, так и точки соприкосновения, обусловленные общими противоречиями с Англией, стремившейся использовать ситуацию для осуществления планов раздела Османской империи. Кризис не перерос в войну, поскольку ни одна из держав не была к ней готова. Россия отказалась от применения силовых методов для изменения режима Проливов, но твердо заявила о намерении отстаивать зафиксированный в международных трактатах их статус. Европейский концерт Петербург использовал для того, чтобы блокировать изолированные действия Лондона. Задача России – не допустить перерастания локального конфликта на Балканах в общеевропейскую войну – была решена дипломатической кооперацией с союзной Францией и заключением соглашения с Австро-Венгрией. Петербург выработал и закрепил линию на «подмораживание» Восточного вопроса.

Это было тем более необходимо в связи с ростом противоречий в других регионах. Укрепление в конце XIX в. позиций России в Северной Персии обострило ее отношения с Англией[832]. Центральный Восток рассматривался ею не только как выгодный район для вывоза товаров и вложения капитала, но и как стратегический плацдарм для охраны владений в Индии. В сферу интересов Англии входили Персия, Афганистан и Тибет, причем Персия являлась звеном, объединявшим британские владения на подступах к Индии. Проекты Петербурга построить трансперсидскую железную дорогу, которая связала бы Каспийское море с Персидским заливом, встречали решительное сопротивление Лондона.

На Дальнем Востоке сооружение Великой Сибирской железной дороги превращало Россию в потенциально опасного для конкурентов противника. Усиление в этом регионе Японии и ее укрепление на берегах Корейского пролива грозило закрыть России выход в Тихий океан. Во время войны с Китаем 1894–1895 гг. Япония оккупировала Ляодунский полуостров, но совместный демарш Парижа и Берлина, организованный Петербургом, вынудил Токио скорректировать условия Симоносекского мира и вывести войска. Кризис был локализован, но отношения России с Англией и Японией обострились. Договоры с Китаем и Японией позволили России существенно укрепить позиции в регионе[833].

Ближневосточный кризис выявил целый спектр новых тенденций в борьбе европейских держав за сферы интересов и сферы влияния в мире. В Турции укрепилось положение Германии, а на Балканах – ее союзницы Австро-Венгрии и отчасти Италии. На Ближнем Востоке к традиционным противоречиям России с Англией и с Австро-Венгрией на Балканах добавились разногласия с Германией. На Африканском континенте резко обострилось англо-французское противостояние и наметилось англо-германское. В Китае и на Дальнем Востоке в целом завязался сложный узел соперничества всех европейских держав, в которое активно включились Япония и США. Некоторое ослабление позиции Англии и претензия Германии на гегемонию не только в Европе выявили ростки англо-германского антагонизма. В этих условиях союзы держав должны были претерпеть изменения. Обозначились три возможных комбинации: англо-германское соглашение, континентальная лига Германии, России и Франции и англо-франко-русское единение.

В гонке сухопутных и морских вооружений, развязанной Германией, Россия все больше отставала от своих соперников. В этих условиях, чтобы «подморозить» не только Восточный вопрос, но и положение в мире в целом, а также поднять престиж державы, Петербург инициировал проведение международной конференции об ограничении гонки вооружений[834]. Заключительные акты конференции (проходившей в Гааге 6 (18) мая – 17 (29) июля 1899 г.) призывали смягчить ужасы войны и ее разрушительный характер. Не договорившись о сокращении вооружений, представители держав подписали резолюцию о желательности ограничить обременяющие мир военные тяготы. Эти постановления не смогли предотвратить развязывания войн, но успешно использовались в практике разрешения ряда локальных конфликтов.

После безуспешной попытки договориться с Берлином по Ближнему Востоку, Петербург в 1899 г. уточнил союзные обязательства с Парижем: срок действия военной конвенции не ограничивался теперь временем существования Тройственного союза, а цель франко-русского союза формулировалась как «поддержание равновесия европейских сил». Подразумевалось, что оно может быть нарушено присоединением Англии к Тройственному союзу. В начале XX в. обозначилась новая конфигурация взаимоотношений держав. В условиях нарастания антагонизма с Германией, Англия в 1902 г. заключила союз с Японией, урегулировала в 1904 г. противоречия с Францией.

Тактики «подмораживания» Петербург придерживался не только в вопросе о Проливах, но также решая проблему строительства железных дорог вдоль малоазиатского побережья Черного моря, заключив в 1900 г. соглашение с Турцией и продлив мораторий на железнодорожное строительство в Персии. Грандиозный замысел строительства Багдадской железной дороги с конечным пунктом на побережье Персидского залива грозил подорвать устои британского могущества в регионе и обострял отношения Германии с Россией. Намерение Берлина переделить сферы влияния в самом старом регионе англо-русского соперничества ставило проблему союзов держав в Европе в иную плоскость. Попытка переговоров Лондона и Петербурга о разделе сфер влияния в Персии в 1903 г. не привела к договоренностям.

Тем временем Петербург укреплял союз с Францией. Важным результатом совещаний начальников Генеральных штабов двух стран в 1900 и 1901 гг. стало распространение условий конвенции и на случай войны с Англией[835]. Кроме того, в 1901 г. французская сторона впервые сформулировала предложение о морском сотрудничестве двух держав, хотя зондаж 1901 г. не получил развития[836]. На совещаниях 1900–1901 гг. союзницы признали, что их главной стратегической целью является разгром Германии и обязательство России начать наступление через 18 дней после объявления войны. Но в Петербурге отказались скреплять протоколы военных совещаний подписями министров иностранных дел, чтобы оставить поле для маневра. Организованные позже визиты в Париж Николая II в 1901 г. и президента Франции Э. Лубэ в 1902 г. в Петербург, а также визит итальянского короля Виктора Эммануила II послужили укреплению международно-политической стабильности.

На Балканах к началу XX в. образовался сложный комплекс противоречий великих держав[837]. Господствующее положение, особенно на юго-западе полуострова, заняла Австро-Венгрия, которая стремилась сохранять статус-кво пока возможно, но в случае передела рассчитывала закрепить за собой Боснию и Герцеговину, чтобы выйти к Адриатическому морю. Поддерживая соперничество между балканскими государствами, она старалась не дать им ни объединиться, ни чрезмерно усилиться. Экономическое и военно-политическое проникновение Германии в Турцию и на Балканы происходило посредством предоставления займов и получения концессий на железнодорожное строительство. Уже к началу XX в. берлинские и венские банки прибрали к рукам сеть железных дорог в Юго-Восточной Европе[838].

Англия традиционно активно противодействовала России на Балканах и Ближнем Востоке, а по мере усиления там позиций Германии противостояла натиску австро-германского блока, опираясь на свою коммерческую и финансовую мощь. Франция также являлась одной из ведущих держав в мире по вывозу капиталов в ссудной форме, став для балканских стран основным кредитором: накануне Первой мировой войны три четверти государственных займов Сербии, Болгарии, Румынии и Греции размещались на парижской бирже[839]. Сферой интересов Италии стало Адриатическое побережье[840]. Конкурируя с Австро-Венгрией, она получила концессии на разработку полезных ископаемых и прокладку железной дороги к г. Ниш от порта Бар (Антивари), укрепилась в Черногории.

Комплекс взаимных претензий серьезно обострял отношения между балканскими государствами. Болгария, Сербия и Греция оказались непримиримыми соперницами за лидерство в регионе в целом. Мечтавшие о великом «Болгарском царстве от моря до моря», софийские лидеры хотели присоединить всю Македонию, на часть которой претендовали Сербия и Греция. Последняя лелеяла свою Мегали-идею, под эгидой которой жаждала установить свое господство на Балканах. Румынию также волновала судьба Македонии: в Бухаресте опасались, что при ее дележе по национальному признаку королевство не получит ничего. Сербию и Черногорию разделяла вражда династий – Обреновичей и Карагеоргиевичей[841], каждая из которых видела себя в роли флагмана в осуществлении великой сербской идеи – Душанова царства. Белград и Цетинье претендовали на Новипазарский санджак, лежащий между их территориальными владениями – стратегически важный район, находившийся под суверенитетом Турции. С 1900 г. они тщетно пытались договориться о совместном противодействии планам Вены провести железную дорогу из Боснии через Новипазарский санджак в Салоники, построив вместо нее линию, которая связала бы их территории для выхода в Адриатическое море.

За пути коммуникаций – направление железнодорожных линий – соперничали также Россия и Австро-Венгрия. Вена давно проектировала железную дорогу от Сараево (где она соединялась бы с боснийской сетью) через Новипазарский санджак до Митровицы (где она смыкалась бы с румелийской). Перерезав Балканы с северо-запада на юго-восток, дорога позволила бы создать путь от Берлина и Вены до Салоник, установив экономическое и политическое преобладание в регионе. Проект, став известным в 1900 г., вызвал тревогу не только в Белграде, но и в Петербурге, Париже и Риме. Осуществление замысла другой трансбалканской линии (задуманного еще в 90-е гг.) Дунай – Ниш – Адриатическое море дало бы Сербии выход к побережью, с одной стороны, а, с другой – при постройке моста через Дунай соединило бы с русской сетью. Не имея собственных средств, Белград обратился в Петербург и Рим, прося их финансового участия, но встретил отказ.

Взаимные территориальные претензии балканских государств, тесно сплетаясь с националистическими идеями, придавали их соперничеству затяжной и непредсказуемый характер[842]. В Петербурге на рубеже веков сомневались в возможности какого-либо единения славянских народностей Балкан, хотя оно было в интересах России, стремившейся избежать осложнений на полуострове, которые могли бы несвоевременно поставить вопрос о разделе Турции. На рубеже XIX–XX вв. соперничество балканских государств за преобладание на полуострове в целом и в решении вопроса о принадлежности территорий со смешанным населением обострилось. Практически одновременно образовались две «горячих точки»: борьба Крита за присоединение к Греции, и Македонии за получение автономии. Реализация этих планов стала бы еще одним шагом к разделу балканских владений Порты, неприемлемому в тот момент для России. Оба конфликта развивались параллельно, а Россия в ходе Крито-македонского кризиса разными методами пыталась их локализовать.

По условиям Сан-Стефанского мира территория, именовавшаяся Македонией, включалась в состав независимой Болгарии, но по решению Берлинского конгресса была оставлена под властью Османской империи. Порту обязали провести реформы местного самоуправления в этих трех вилайетах (Салоникском, Монастирском и частично Косовском), населенных болгарами, греками, сербами, турками, уравняв в правах христиан с мусульманами, по образцу административного устройства Крита. Но постановление не было выполнено и двадцать лет спустя, а перманентные вспышки народного недовольства жестоко подавлялись турецкой жандармерией и войсками. Македония не обладала в то время, по мнению специалистов, той суммой признаков, которые позволяли бы трактовать ее как субъект международных отношений. Она стала предметом торга, и вопрос о ее принадлежности к Болгарии, Сербии или Греции дипломатия всех великих держав использовала как средство получить или удержать за собой влияние в регионе[843].

Македонская революционная организация (созданная в 1893 г.) вела подготовку к вооруженному восстанию, чтобы добиться политической независимости. Одна ее часть планировала завоевать политическую автономию объединенными силами балканских народов и Турции и создать Македонское государство с равными правами для всех национальностей; другая форсировала национальное движение, рассчитывая на вмешательство западноевропейских держав (как это было на Крите в 1897–1898 гг.). Руководители Верховного македонского комитета (образованного в 1895 г.) в Софии намеревались возглавить движение и добиться присоединения Македонии к Болгарии[844]. Для этого с осени 1902 г. вооруженные отряды «верховистов» под командованием болгарских офицеров переходили на территорию Македонии. Стать во главе движения в многоконфессиональной и полиэтнической Македонии пытались также македонские комитеты, созданные в Белграде и Афинах. Они руководили вооруженными отрядами, которые перманентно провоцировали народные волнения[845]. В Белграде и Афинах предполагали разделить Македонию на три автономных административных единицы с последующим присоединением их к Болгарии, Сербии и Греции соответственно.

Волнения в Македонии осенью 1902 г., грозившие новым масштабным кризисом на Балканах, побудили Петербург потребовать от Порты срочно ввести некоторые элементы местного самоуправления в трех македонских вилайетах. Но любой вариант автономии этой турецкой провинции Петербург полностью отвергал[846]. В октябре Зиновьеву поручили составить проект возможных преобразований, а Капнисту дали инструкции для бесед с Голуховским. Султан, надеясь парализовать инициативу держав, в конце ноября издал указ о реформах в Македонии – административной, судебной и полицейской. Чтобы согласовать действия с Голуховским и оказать дипломатическое воздействие на правительства балканских государств с целью поддержания статус-кво, министр иностранных дел В. Н. Ламздорф в декабре 1902 г. совершил поездку в Софию, Белград и Вену.

Составленный послами в Константинополе (И. А. Зиновьевым и Г. Каличе) в начале февраля 1903 г., проект реформ в Македонии одобрили в Петербурге и Вене и довели до сведения держав, подписавших Берлинский трактат с тем, чтобы заручиться их поддержкой. Лондон отказался нести ответственность за выработанную программу, поскольку не принимал участия в ее составлении и оставлял за собой право внести изменения или предложить другой проект. 8 (21) февраля послы России и Австро-Венгрии вручили Порте проект реформ, а коллеги из Франции, Германии, Англии и Италии заявили о присоединении к нему.

Документ включал обязательство султана: назначить (по соглашению с державами) генерального инспектора Македонии, не сменяемого в течение трех лет с правом распоряжаться расквартированными там войсками; привлечь иностранных специалистов для реорганизации местной жандармерии и полиции и допустить участие в ней христиан наряду с мусульманами в округах с большинством христианского населения; проводить сбор налогов органами общинного самоуправления (вместо прежней системы откупа) и использовать доходы от налогов на нужды местного самоуправления под контролем Оттоманского банка. Султан принял эти условия, однако реализовать все реформы не спешил.

Объявление о их введении встретило сопротивление как мусульман (опасавшихся потерять свои привилегии), так и христиан (посчитавших их недостаточно радикальными, поскольку главной цели – национального самоуправления – они не добились). Брожение в Македонии с весны 1903 г. нарастало, а руководство македонских комитетов организовало ряд террористических акций и вело подготовку к вооруженному восстанию летом. Петербург прилагал все усилия, чтобы удержать Софию, Афины и Белград от поддержки движения и не позволить втянуть Россию в активное вмешательство. Порте адресовались строгие внушения: выступая за сохранение власти Турции в Македонии, Петербург одновременно побуждал Порту добровольно провести реформы. Для получения более точной информации с места в марте 1903 г. в Митровице открыли российское консульство, но вскоре возглавивший его Г. С. Щербина был тяжело ранен и скончался[847].

Новый виток обострения ситуации в Македонии в середине апреля, вызванный серией террористических актов в Солунском вилайете и карательными действиями турецких властей, побудил европейские державы задуматься о коллективном давлении на султана. Рим и Вена командировали военные суда к Салоникам. Обсудив целесообразность направить туда и русские корабли, предварительно сговорившись с Парижем, союзницы от замысла отказались, и международная акция не состоялась. На изолированную высадку десанта или угрожающие демонстрации ни одна из держав не решилась.

Наряду с дипломатическими мерами в острой фазе кризиса (после убийства в июле консула в Битоли А. А. Ростковского) Петербург использовал и силовые методы. Несколько кораблей черноморской эскадры были направлены в турецкий порт Инаду (недалеко от Босфора) для подкрепления дипломатического демарша, а спустя четыре дня – отозваны. Быстро и грамотно проведенная операция достигла поставленных целей: оказать давление на Порту, избежать совместной морской демонстрации держав в Проливах и не дать истолковать акцию как поощрение замыслов восставших. Ламздорф убедил царя не направлять корабли в Босфор, чтобы не нарушать постановлений о Проливах, поскольку в случае появления там русской эскадры Австрия займет Косовский вилайет, Италия – Албанию, что поведет к непредсказуемым последствиям.

Покушение на русского консула оказалось прелюдией к восстанию в Битолийском вилайете, начавшемуся 20 июля (2 августа) 1903 г., в Ильин день, а возможно, являлось частью замысла. Плохо подготовленное восстание, по словам организаторов не могло закончиться завоеванием свободы Македонии, а «имело целью принудить общеевропейское общественное мнение и международную дипломатию разрешить македонский вопрос»[848]. Подавление турецкими властями Илинденского восстания в августе 1903 г. побудило Петербург и Вену форсировать практическое осуществление реформ. К этому Россию подталкивало и обострение отношений с Японией, а стабилизация положения на Балканах была необходима.

Дополнив февральскую программу реформ, МИД выработал новую тактику: к сотрудничеству с Веной на базе соглашения 1897 г. решили добавить совместное воздействие на султана держав, подписавших Берлинский трактат. Тем самым Петербург хотел организовать своего рода коллективную ответственность держав и удержать ее в нужных России рамках, не допуская перерастания в европейский концерт или конференцию. А чтобы предостеречь Софию и Белград, надеявшихся играть на австро-русских противоречиях, 11 (24) сентября 1903 г. было опубликовано правительственное сообщение, в котором говорилось: «ни Турция, ни Болгария не могут рассчитывать на поддержку какой-либо державы в случае открытого или тайного сопротивления осуществлению этой программы»[849].

Ламздорф планировал совместно с Голуховским выработать документ, публикация которого в официальной печати способствовала бы умиротворению на Балканах. В ходе встречи Николая II с Францем-Иосифом I в октябре 1903 г. в Мюрцштеге министры согласовали программу совместных действий для осуществления реформ. Ее (в виде идентичных инструкций) сообщили послам двух держав в Константинополе, а затем опубликовали в правительственной печати[850]. Одобренная великими державами, Мюрцштегская программа была 10 (23) октября вручена Порте, и после некоторых колебаний султан ее принял. Новая программа не вызвала восторгов ни в Константинополе, ни в Лондоне, ни в Берлине. Лондон оговорил право предложить свою, которая предусматривала коллективный европейский контроль над Македонией. Этот замысел не нашел поддержки других держав, с полным основанием увидевших в нем намерение Лондона, отделив от Турции эту провинцию, подчинить ее своему влиянию. Лондон отступил, и таким образом все европейские державы, подписавшие Берлинский трактат, заявили султану, что требования Петербурга и Вены отражают непреложную волю Европы.

Проведение в жизнь Мюрцштегской программы началось в январе 1904 г. после прибытия в Салоники иностранных гражданских агентов и офицеров, которые зачислялись на турецкую службу. Скрытое соперничество держав, существовавшее с самого начала, вскоре проявилось при распределении округов, в которых реформирование турецкой жандармерии соответственно возглавляли офицеры из России, Австро-Венгрии, Англии и Италии. Сопротивление турецкой администрации и завышенные ожидания местного христианского населения, с одной стороны, и ослабление нажима со стороны России, вступившей в войну с Японией, с другой, привели к пробуксовке реформ. К тому же резко обострились противоречия между этническими группами, зачастую перераставшее в конфликты и военные столкновения.

Из-за невозможности согласовать совершенно несогласуемые интересы Вены и Петербурга на Балканском полуострове, Ламздорф старался поставить компромисс между двумя державами в узкие рамки соглашения 1897 г. взаимно охранять статус-кво. Но некоторые российские дипломаты строили замыслы поделить Балканы на сферы влияния между Россией и Австро-Венгрией. Слабым местом этих прожектов была затруднительность, а по сути, невозможность воплотить их в жизнь мирным путем. Военное же решение вопроса неизбежно вело к общему взрыву с непредсказуемыми последствиями.

В начале 1905 г. послы России и Австро-Венгрии составили проект реформы о праве контроля двух держав над финансами Македонии. Добиваясь участия в этой комиссии, Лондон разработал свой вариант, значительно расширявший Мюрцштегскую программу. Центральным пунктом английского плана было распространение реформ на Адрианопольский вилайет, что вовсе не устраивало Петербург. Расчет Лондона привлечь на свою сторону Париж провалился, и он умерил претензии. Германия, поддерживавшая Турцию, высказалась против установления любого контроля над финансовой системой Македонии.

Послы держав в Константинополе разработали проект регламента комиссии, в состав которой вошли гражданские агенты России и Австро-Венгрии в Македонии, турецкий генерал-инспектор и финансовые эксперты Англии и Франции. 25 апреля (8 мая) 1905 г. державы предъявили султану коллективную ноту по поводу регламента комиссии, а чтобы принудить принять ее, начали готовить международную морскую демонстрацию, в которой Германия участвовать отказалась. 13 (26) ноября 1905 г. корабли пяти держав прибыли к о. Лемнос, а английский отряд оккупировал Митилини (о. Лесбос). Под дулами пушек 2 (14) декабря Порта признала учреждение международной финансовой комиссии и продление срока полномочий органов европейского контроля в трех вилайетах. Германия ограничилась моральной поддержкой держав. Хотя морская демонстрация достигла цели, финансовая комиссия из-за разногласий не приступила к работе.

Вопрос об освобождении Македонии от турецкого господства и ее разделе между балканскими государствами на рубеже веков не был решен, но «подморожен» совместными усилиями, прежде всего России и Австро-Венгрии. Незаинтересованность в тот период всех европейских держав, подписавших Берлинский трактат, ставить в повестку дня Восточный вопрос помогла стабилизировать обстановку. Но «завязнув» на Дальнем Востоке, Россия утратила инициативу действий на Балканах, уступив ее Англии, поскольку в борьбе на финансовой почве была значительно слабее своих европейских конкурентов.

Остров Крит, так же как Фессалия, Эпир и острова в Эгейском море долгое время оставался под властью Турции. По Берлинскому трактату Греция получила Фессалию и часть Эпира, но Крит так и не был присоединен к ней. Добиваться этого Афины старались при каждой новой вспышке национально-освободительного движения на Балканах. На рубеже XIX–XX вв. критский вопрос, также как и македонский, стал «головной болью» великих держав, искавших взаимоприемлемый способ его решения, не нарушая при этом сложившегося после Берлинского конгресса положения[851]. В конце 1901 г. истекал трехлетний срок полномочий пр. Георга, который, стремясь выяснить будущность острова, задумал посетить столицы держав-покровительниц и Берлин. Не желая ни соглашаться на продление срока полномочий, ни стать избранным князем, он хотел добиться для Крита статуса, аналогичного Боснии и Герцеговины. Критские деятели, например, Э. Венизелос, видели решение вопроса в повышении статуса Крита до статуса Восточной Румелии.

Петербург, анализируя проблему, учитывал возможные последствия присоединения Крита к Греции. Оно нарушило бы принятое державами-покровительницами обязательство по отношению к Турции, зафиксированное в ноте от 19 ноября (1 декабря) 1898 г. Народы Балканского полуострова увидели бы в увеличении территории Греческого королевства поощрение своим замыслам, что ухудшило бы и без того нестабильную ситуацию. Наконец, такая перемена была неблагоприятна для отношений России с султаном. В Петербурге считали практичнее сохранить статус-кво, продлив полномочия верховного комиссара на новый срок и дав льготы критскому населению.

Другой способ – объявить остров автономным княжеством, связанным вассальными отношениями с Турцией как Египет или Болгария, имел преимущество разом положить конец неизвестности, которая поддерживала брожение на острове. Но если Турция могла бы согласиться превратить Крит в вассальное княжество, то Греция будет упорно сопротивляться этому. Не в интересах России было торопиться с признанием автономии Крита, а тем более ее инициировать. Существенное значение для России в вопросе о статусе острова имел и геополитический фактор. Если бы Крит стал частью Греции, то с согласия Афин английский флот мог занять Судскую бухту в поисках точки опоры более близкой к Дарданеллам. Крит почти закрывал вход в Архипелаг и лежал на пути к Суэцкому каналу. Но пока на острове находилась русская и международная военная сила, его захват был немыслим.

Однако, по настоянию Николая II, МИД 30 сентября (13 октября) разослал циркуляр представителям в Париже, Лондоне и Риме для руководства в беседах с министрами иностранных дел. Петербург запрашивал о своевременности отозвать международные контингенты и установить на Крите порядок управления, аналогичный тому, что был в Боснии и Герцеговине. В случае согласия держав, выражалась готовность не препятствовать осуществлению помыслов критян. Нелидов сообщал, что занятие острова греческими войсками будет воспринято в Илдызе как глубокое оскорбление достоинства падишаха, так как именно высадка их на Крит в 1897 г. послужила поводом к войне. 28 октября (9 ноября) Зиновьеву предписали дать ясно понять султану, что державы не допустят посылки турецких войск на остров. По сообщению послов, Лондон, Париж и Рим высказались за сохранение статус-кво на Крите.

Дело дальнейшего политического и административного устройства острова в декабре передали на рассмотрение послов четырех держав в Риме, совещания которых проходили с 1898 г. по мере надобности. Их мнение было единым – не менять статус острова во избежание серьезных осложнений. Выборы в Народное собрание, прошедшие в мае 1901 г., не подтвердили якобы единодушного желания критян воссоединиться с Грецией. В июле совещания послов возобновились, причем Рим попытался взять на себя руководящую роль в «концерте». Здесь снова выявились разногласия между державами: предложение Рима продлить полномочия комиссара на 5–6 лет поддержали Лондон и Париж. Петербург предпочитал оставить вопрос открытым, руководствуясь не помыслами критян или греков, а интересами России, для которой усиление греческого королевства было нежелательным. Совещания тянулись без конкретных результатов.

21 апреля (3 мая) 1904 г. Народное собрание приняло резолюцию в пользу присоединения, а Георг снова вернулся к идее о новом статусе Крита. Положение верховного комиссара стало шатким, участились недоразумения между ним и руководителями оккупационных отрядов, которые он считал в полном своем подчинении. Георг задумал отправиться в новое турне по Европе, категорически заявив, что покинет свой пост, если ничего не добьется. Россия, воевавшая с Японией, теперь не рассматривалась им как главная опора. В начале августа на острове прошли массовые митинги с резолюциями о присоединении к Греции. Георг в воззвании к критянам 11 (24) августа 1904 г. предложил дождаться результатов его турне по Европе, надеясь, что встретит меньше трудностей, чем в 1901 г., поскольку острая фаза событий в Македонии миновала.

Ламздорф попытался выработать солидарную позицию держав-покровительниц, поручив послам циркуляром 18 (31) августа 1904 г. запросить об их взглядах. К тому же в конце сентября 1904 г. предстояла замена части состава русского отряда, размещенного на Крите. Зиновьев предлагал не торопиться проводить ее, поскольку в Константинополе это будет истолковано как уступка греческим притязаниям и поощрение замыслов македонских комитетов. В случае осложнений русским войскам пришлось бы или участвовать в подавлении беспорядков, или оставаться зрителями нарушения обеспеченного трактатами строя европейской Турции.

12 (25) ноября 1904 г., вернувшись из турне, Георг направил державам новый меморандум, но они снова признали присоединение Крита к Греции несвоевременным, зато выработали совместную ноту о программе административных реформ. На этом этапе инициативой завладел Париж, составивший проект соглашения, часть пунктов которого касалась финансовых вопросов; другая – урегулирования турецко-критских отношений, а также сокращения половины контингента иностранных отрядов.

Для подавления восстания, начавшегося 10 (25) марта 1905 г. в Терисосе и организованного оппозицией во главе с Венизелосом под лозунгом присоединения к Греции, консулы призывали принять военные меры, а Георг обратился к повстанцам с предложением сложить оружие. Народное собрание 7 (20) апреля 1905 г. провозгласило союз Крита с Грецией, а через день державы заявили, что не допустят изменения политического статуса острова. Петербург попытался организовать коллективное воздействие держав на Афины, чтобы локализовать восстание, и поставил вопрос об увеличении военных контингентов. Лондон, Париж и Рим не торопились ни высказываться в пользу присоединения острова, ни присылать войска. 12 (25) мая 1905 г. Петербург циркулярной телеграммой призвал державы к солидарным действиям в подавлении движения, а в случае отказа грозил сократить собственный отряд, не желая брать на себя всю тяжесть борьбы с мятежниками.

2 (15) июля консулы, обещая повстанцам амнистию, подтверждение существующего статуса острова и проведение реформ, предложили сложить оружие. После их отказа 17 (30) июля было введено военное положение в Канее, а в конце сентября контингенты держав на Крите были увеличены. С конца октября на встречах консулов с Венизелосом обсуждались условия соглашения о дальнейших реформах на Крите и в результате 6 (19) ноября 1905 г. восстание было прекращено. На острове вводился административный и финансовый контроль держав, и таким образом по сравнению с прежним статусом уровень независимости снизился. Окончательно сухопутные войска держав-покровительниц были выведены с Крита только в июле 1909 г.

В ходе Крито-македонского кризиса в 1901–1905 гг. Петербург организовал коллективное давление на Порту держав, подписавших Берлинский трактат, чтобы сохраняя статус-кво, добиться проведения административных реформ в Македонии, стабилизировать положение на Крите и регулировать общее и соразмерное применение там военной силы. При этом совместные действия держав не рассматривались как аналог европейского концерта, считавшегося несовместимым с интересами России. Петербург, с одной стороны, укрепил соглашение 1897 г. с Веной, которое, стабилизировав положение на Балканах, обеспечило тыл России в войне с Японией. С другой стороны, опираясь на принципы невмешательства во внутриполитические дела балканских государств, Петербург стремился установить определенное равновесие между ними, не дав противоречиям вылиться в вооруженное столкновение.

На Дальнем Востоке намерение России занять доминирующее положение в Маньчжурии ускорило войну с Японией. Соперничество с ней шло в контексте острой борьбы держав за сферы интересов в Китае. Берлин был заинтересована в том, чтобы Россия «увязла» на Дальнем Востоке, а Лондон и Вашингтон видели в ее лице более опасного, чем Япония, соперника и рассчитывали, что война ослабит обоих участников. Военные поражения России, нанесшие удар по ее международному престижу, и начавшаяся в стране революция побудили Петербург ускорить заключение мира с Токио. Воспользовавшись ситуацией, Берлин в 1905 г. попытался расколоть франко-русский союз и пресечь перспективу создания англо-франко-русского блока[852]. В результате поражения в войне с Японией и революции, грозившей крахом государственного строя, положение России на международной арене существенно ухудшилось. Петербург был вынужден сделать шаг по пути сближения с англо-французской антантой, которого до войны старались избежать.

В отличие от предыдущих кризисов Берлинской системы Боснийский[853] был тщательно спланирован и подготовлен Австро-Венгрией, которую поддерживала Германия.

К этому времени доминирование англо-германского антагонизма в международных отношениях стало очевидным и неизбежность конфликта ясно понимали как в Лондоне, так и в Берлине. В этих условиях одна из центральных задач руководителей германского правительства состояла в том, чтобы расшатать связи внутри не до конца еще сложившегося лагеря противников – Англии, Франции и России. Единственным надежным союзником Германии оставалась Австро-Венгрия. Пользуясь своим индустриальным и финансовым превосходством, с одной стороны, и хроническим внутриполитическим кризисом в двуединой монархии, с другой, германская империя постепенно превращала Габсбургскую монархию в своего младшего партнера.

На резкое обострение соперничества на Балканах в начале XX в. повлияли: финансовая и торговая экспансия великих держав; становление национальной буржуазии в балканских странах; резкий рост антитурецкого и антигабсбургского освободительного движения[854]. Острый внутренний кризис Австро-Венгрии, грозивший развалом государства, полагали в военных и некоторых политических кругах монархии, можно было предотвратить или отсрочить успешной войной. Этим настроением и воспользовались в Берлине.

Экспансия Австрии на Балканах всегда играла на руку Германии в ее финансово-экономической политике, а теперь должна была стать, по определению К. Б. Виноградова, «не только мостом к Ближнему Востоку, но и тараном». Вместе с тем внутри Тройственного союза сохранялись трения, и Вена, стараясь добиться максимальной самостоятельности, зачастую действовала, не считаясь с Берлином. Министр иностранных дел Австро-Венгрии А. Эренталь (так же как прежде Голуховский) считал возможным в ряде случаев договариваться с Россией. Поэтому в политическом плане австрийская диверсия на Балканах, по замыслу Берлина, должна была обострить австро-русские отношения и послужить проверкой прочности англо-франко-русского блока. К развязыванию внешнеполитического кризиса, Вену стимулировала уверенность в том, что Россия, обессиленная после поражения в войне с Японией, неспособна вести активную политику.

Таким образом, периодизация Боснийского кризиса включает: подготовительную фазу: декабрь 1907 г. – июль 1908 г. (младотурецкая революция); первый этап: 15–16 сентября 1908 г. (сделка в Бухлау) – декабрь 1908 г. (австрийская концентрация на границе); второй этап: декабрь 1908 г. – 10 марта 1909 г. (нота Сербии к державам); третий этап: 10–31 марта 1909 г. (нота Сербии к державам).

Цели политики Австро-Венгрии формулировались достаточно четко: установить контроль над западной частью Балканского полуострова, аннексировав Боснию и Герцеговину, и получить Салоники – порт на Эгейском море. На пути их осуществления стояла Сербия как независимое государство. Военные круги имели более широкие планы. Их сформулировал начальник генерального штаба Конрад фон Хетцендорф в памятной записке, составленной в декабре 1907 г.: обеспечить за Габсбургской монархией Адриатическое море, Балканский полуостров, восточное побережье Средиземного моря, часть Северной Африки. По его мнению, военная операция против Сербии была рано или поздно неизбежной, и ее следовало тщательно подготовить: изолировать Сербию в дипломатическом отношении, развязать против нее пропаганду, а затем спровоцировать на неосторожные шаги и воспользоваться ими.

Однако подъем национально-освободительного движения на Балканах внес коррективы и определил направление первого удара – Босния и Герцеговина. С формальной точки зрения международно-правовое положение этих провинций было не вполне ясно: они оставались под сюзеренитетом султана, как и Кипр, оккупированный Англией. В Вене давно помышляли превратить оккупацию в аннексию и даже зондировали почву в Петербурге и Риме. По мнению Эренталя и генерала Конрада фон Хетцендорфа, только после этого Австро-Венгрия получит свободу рук для дальнейших действий на Балканах. Замысел такой акции, обсуждавшийся 18 ноября (1 декабря) 1907 г. на заседании Совета министров, получил одобрение. Оставалось ждать подходящей обстановки.

Эренталь еще в 1904 г. предлагал Голуховскому договориться с Петербургом относительно аннексии Боснии и Герцеговины, посулив договор о помощи в деле изменения режима Проливов. С другой стороны, после англо-русского соглашения 1907 г. министр иностранных дел А. П. Извольский полагал, что и Лондон не будет препятствовать Петербургу в этом вопросе. В сентябре 1908 г. в беседе с Эренталем он развивал мысль о том, что русский флот в Средиземном море был бы хорошим противовесом гегемонии там Англии и Франции, и даже назвал «цену» – согласие на поглощение Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины и Новипазарского санджака[855].

Австро-Венгрию все больше не устраивало сохранение статус-кво в духе Мюрцштегской программы. Если до сих пор Вена препятствовала провозглашению независимости Болгарии, то теперь осложнение турецко-болгарских отношений в результате появления «болгарского царства» стало тем фактором, который надеялись с успехом использовать против Сербии. Теперь сильная Болгария становилась козырем в игре за аннексию Боснии и Герцеговины. Поэтому Эренталь, беседуя с кн. Фердинандом в марте 1908 г., заявил ему о готовности поддержать провозглашение независимости Болгарии. Вена зимой 1907–1908 г. выдвинула план строительства железной дороги через Новипазарский санджак из Боснии к Эгейскому морю. Полагая, что скоро карта Балкан будет перекроена и решения Берлинского конгресса аннулированы, Эренталь рассчитывал обеспечить контроль Австро-Венгрии над основными коммуникациями на западе полуострова, если район г. Ниша будет отдан Болгарии. Санджакский план был направлен и против проникновения Италии в Албанию.

Замысел строительства Санджукской дороги стал известен еще летом 1907 г., но недооценен министром иностранных дел Извольским, а когда в январе 1908 г. Эренталь публично заявил о нем, стало ясно, что русско-австрийское соглашение 1897–1903 гг. разрушено. С другой стороны, это развязывало Извольскому руки для активной политики. После подписания соглашения с Англией 1907 г. у него сложилось ложное впечатление о благосклонном для России повороте в политике Лондона по вопросу о Проливах: министр полагал, что получит поддержку, если при благоприятных условиях поставит вопрос на международное обсуждение. Понадеялся министр и на Берлин, затронув эту тему в разговоре с канцлером Б. Бюловым во время свидания Николая II с Вильгельмом II в Свинемюнде. Кроме того, Извольский рассчитывал договориться с Веной на случай изменения статус-кво на Балканах: в беседе с Эренталем в сентябре 1907 г. он четко обозначил главный интерес России – свободный выход из Черного моря в Средиземное[856]. Русский дипломат явно переоценил готовность других держав согласиться на осуществление его проекта. В феврале 1908 г. Извольский насовещании министров предложил отказаться от Мюрцштегской программы статус-кво и перейти к активной политике, но поддержки коллег не встретил. Однако рискнул.

В официальных заявлениях Петербурга и Вены говорилось о продолжении сотрудничества. Но в памятной записке от 18 апреля (1 мая) Эренталь предложил по-новому трактовать соглашение 1897 г. и согласовать политику двух держав на Балканах; Извольский намек понял и приветствовал позицию Вены.

С другой стороны, обсуждение Петербургом и Лондоном весной 1908 г. новых проектов реформ в Македонии обозначило тенденцию к компромиссу и выявило готовность Петербурга заменить австро-русский контроль – международным и ввести иностранные войска для поддержания там «порядка». Встреча Николая II с Эдуардом VII в Ревеле 27–28 мая (9–10 июня), казалось, свидетельствовала о сближении позиций, и возможность укрепления англо-франко-русского блока стимулировала Берлин поддержать планы Вены. Для Эренталя это оказалось своевременно в связи с получением памятной записки Извольского от 20 мая (2 июня) 1908 г. В этом принципиально важном документе констатировалось, что вносить изменения в ст. XXV Берлинского трактата (статус Боснии и Герцеговины) и статью о режиме Проливов – дело всей Европы, но в завуалированной форме предлагалось обсудить эти проблемы, а возможно, и проблему Новипазарского санджака, сепаратно.

Австро-Венгрия подстраховалась и со стороны Турции (также при поддержке Германии), подписав 8 июня военную конвенцию, по которой гарантировала неприкосновенность ее европейских владений, охраняя там политическое и административное статус-кво, а в случае ее войны с Болгарией обязалась принудить Сербию и Черногорию соблюдать нейтралитет. В ответ Турция признавала исключительные права Австро-Венгрии в Косовском и Салоникском вилайетах. В последний момент к конвенции присоединилась Германия. Казалось, образовался еще один союз, направленный против России и балканских стран.

Но в июле 1908 г. к власти в Османской империи пришли младотурки и аннулировали конвенцию. Вену события в Турции подтолкнули осуществить давнишние аннексионистские планы, Петербург – попытаться решить вопрос о Проливах, Софию – воспользоваться моментом и провозгласить независимость страны. Там надеялись, что занятая внутренними проблемами Турция не сможет энергично протестовать, а великие державы, решая свои проблемы, будут вынуждены принять свершившееся как факт. В связи с переворотом механизм контроля держав над проведением реформ в Македонии распался. Первоначальные опасения Вены, что под вопросом окажется положение Боснии и Герцеговины – возможное введение там автономии – не оправдались, и она перешла к дипломатической подготовке аннексии, вступив в переговоры с Румынией и Болгарией. На совещании 6 (19) августа в Вене приняли решение об аннексии при одновременной эвакуации войск из санджака.

Сложность положения для России заключалась в том, что ни отречься от исторических преданий по отношению к христианам, ни отказаться от притязаний на Проливах она, очевидно, не могла. С другой стороны, Россия не была заинтересована давать повод к европейскому вмешательству. Нелидов предлагал: дружелюбно отнестись к новому государственному строю Турции, избегая действий, способных помочь Германии выступать в роли ее защитницы; христианам – внушать терпение, осторожность и согласованность действий. Если взамен территориальных уступок Порта потребует упорядочения финансовых обязательств, принятых по Берлинскому трактату Болгарией, Сербией и Черногорией, этот мирный дележ европейской Турции дал бы России предлог предъявить требования относительно Проливов. Взамен Петербург мог бы облегчить Порте уплату военного вознаграждения. Такой сценарий позволил на время смягчить остроту Восточного вопроса. Окончательное его решение – прекращение турецкого владычества в Европе – Нелидов считал возможным только в результате общей войны.

На встрече с Эренталем в Бухлау 2–3 (15–16) сентября Извольский предложил «в духе дружеской взаимности» обсудить вопросы о Проливах и об аннексии. Таким образом, речь шла о взаимных компенсациях, причем одним из обязательных условий Извольский называл провозглашение независимости Болгарии. Однако план русского министра – мирно решить вопрос о Проливах, договорившись с европейскими державами, – был не реален в своей основе.

Честолюбивый, энергичный и ловкий, но не дальновидный и не проницательный дипломат переоценил свои способности и недооценил противника. Он не предвидел, что Вена пойдет на сепаратные и опережающие действия, и к тому же разоблачит тайную сделку Эренталь же после свидания с Извольским встречался в Будапеште с кн. Фердинандом. Сообщив в общих чертах о беседе с русским министром, он постарался внушить ложную мысль, будто Петербург отрицательно отнесется к болгарской независимости, подстрекал не упускать момента для достижения своих целей и дал понять, что Вена вскоре провозгласит аннексию. Таким способом он добивался создания прецедента нарушения Берлинского трактата со стороны Болгарии, чтобы затем свалить вину на нее[857].

Извольский тем временем отправился в турне по европейским столицам готовить почву для выгодного, как он считал, для России решения проблем. Его план состоял в том, чтобы дать Австрии объявить об аннексии, а затем, как он выразился, выступить с «циркулярной депешей в горчаковском стиле» и потребовать созыва европейской конференции для пересмотра нарушенного Берлинского трактата. Тогда Австрия оказалась бы в роли обвиняемой, а Россия предстала бы в роли защитницы балканских государств и даже Турции. Для осуществления замысла было важно, с одной стороны, сохранять в тайне то, что соглашение Петербурга с Веной уже достигнуто, а с другой, направить общественное мнение России соответствующим образом. Следовало представить Австрию агрессором, покушающимся на славянские государства (что в действительности и было), а Россию – единственным их защитником (чего в действительности не было)[858].

О том, что Болгария вот-вот провозгласит себя царством, София известила Петербург 17 (30) сентября, который обеспокоенный срывом планов, попытался убедить Софию отсрочить акцию. Посланнику Д. К. Сементовскому-Курило предписали категорически посоветовать: объявление Болгарии независимым царством не должно ни предшествовать присоединению Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии, ни совпадать с ним, но осуществиться по договоренности с Петербургом после пересмотра Берлинского трактата. Инструкция, однако, не могла приостановить хода событий: «заветная мечта князя Фердинанда сбылась» – вскоре сообщил посланник. 22 сентября (5 октября) Франц Иосиф I издал рескрипт об аннексии Боснии и Герцеговины, в тот же день последовало провозглашение независимости Болгарии[859], а 24 сентября (7 октября) – объявление о воссоединении Крита с Грецией.

Турция выступила с нотой протеста. Петербург отчасти поменял тактику, чтобы «ослабить вредные для Болгарии последствия сегодняшнего шага»: Софию предупредили, что о военной помощи России не может быть и речи, но возможно воздействие на Турцию. В МИД рассчитывали повлиять и на русскую прессу, побудив «ставить на первое место, не состоявшееся нарушение Берлинского трактата Болгарией, а предстоящее через 48 часов гораздо более важное нарушение его Австро-Венгрией». В циркулярной депеше российским представителям за границей от 8 октября содержалось предложение «собраться на конференцию для пересмотра Берлинского трактата и установления необходимых компенсаций для Турции, России и Балканских государств».

В документе осуждалась «поспешность и несвоевременность» образа действий Болгарии, но подчеркивалось, что «воссоздание Болгарского царства является завершением исторического дела, за которое Россия пролила столько крови и приняла на себя столько забот». Обращалось внимание на недопустимость в новом договоре «стеснительных для Турции правовых ограничений, встречающихся в Берлинском трактате». Таким образом, четко обозначена позиция правящих верхов России на этом этапе кризиса. Задачу отодвинуть вопрос провозглашения независимости Болгарии на второй план Петербург решил. Но в целом замысел Извольского потерпел сокрушительное поражение: созвать международную конференцию по пересмотру Берлинского трактата и решить вопрос о Проливах не удалось. Вместо этого Россия втянулась в острый международный кризис.

Франция, интересов которой аннексия непосредственно не затрагивала, не возражала против нее, а на запрос Петербурга о международной конференции Париж посоветовал обратиться… в Лондон! Переговоры Извольского там завершились провалом. Ему указали, что время для постановки вопроса о Проливах выбрано неудачно. Официальная позиция Лондона была отражена в секретном меморандуме 1 (14) октября 1908 г., где подчеркивалось, что, не противясь открытию Проливов для военных судов всех держав, Англия считает, что предпосылкой пересмотра их режима должно быть согласие Турции. Выступив в принципе за созыв международной конференции, Лондон выхолащивал проект Петербурга по сути. Италия была против конференции, но в любом случае ставила вопрос о компенсациях для себя.

Англия, не желая допустить преобладания Австро-Венгрии (а следовательно, и Германии) на Балканах, осудила аннексию и выступила защитницей трактатов. Турции она заявила о намерении оказать ей содействие, посоветовав привести в боеготовность расквартированные в европейских провинциях войска. Младотурки лавировали между Германией и Англией в поисках большей выгоды. Россия попыталась организовать союз балканских государств, а на конференции добиваться компенсаций для Сербии и Черногории. Австро-Венгрия вначале категорически отказалась участвовать в конференции, где бы встал вопрос об аннексии, но позже согласилась, при условии, что она проштампует свершившийся факт.

В декабре 1908 г. Австро-Венгрия сконцентрировала войска на границе с Сербией, провоцируя войну, в которую втянулась бы и Россия. В январе 1909 г. к власти в Турции вернулись силы, ориентированные на Берлин. Переговоры Вены с Портой закончились в феврале 1909 г.: за признание аннексии Австро-Венгрия выплачивала 2,5 млн турецких лир. От Болгарии за прекращение вассальной зависимости Восточной Румелии и проходящую по ее территории железную дорогу Турция потребовала 650 млн франков. Россия отказалась от значительной части платежей по военной контрибуции, причитавшейся после Русско-турецкой войны, и предоставила Болгарии заем на льготных условиях, материально обеспечив ее новый статус.

25 февраля (10 марта) 1909 г. Сербия выступила с обращением к державам, указывая на нарушение ее прав. Берлин категорически потребовал от нее признать аннексию Боснии и Герцеговины, и по совету Петербурга, не готового воевать, 31 марта Сербия отступила. Признание ею аннексии Боснии и Герцеговины лишило Австро-Венгрию повода для нападения. Угроза войны была ликвидирована.

Кризис выявил возросшую напряженность на международной арене, наметившуюся тенденцию к консолидации национально-освободительного движения балканских народов, высветил противоречия внутри союзов держав и повлиял на расстановку сил между ними. Результаты кризиса для России исследователи обычно называют «дипломатической Цусимой», но не менее убедительно звучит его определение как Пиррова победа для Австро-Венгрии и Германии[860]. После кризиса в Берлине отчетливо поняли, что вовлечь Австро-Венгрию в мировую войну можно только с помощью конфликта на Балканах, разменной картой в которой станет Сербия. К аналогичному выводу применительно к России пришли в Лондоне и Париже. Не случайно Л. Альбертини назвал Боснийский кризис «прологом к Первой мировой войне»[861].

Началом очередного кризиса Берлинской системы стала итало-турецкая война. В ходе кризиса выделяется несколько этапов: итало-турецкая война (29 сентября 1911 г. – 18 октября 1912 г.); первая Балканская война (9–17 октября 1912 г. – 3 февраля – 16–20 апреля 1913 г.); Лондонские конференции (декабрь 1912 г. – 30 мая 1913 г.); вторая Балканская война (29 июня – 29 июля 1913 г.); мирная конференция в Бухаресте (30 июля – 10 августа – 29 сентября 1913 г.).

Боснийский кризис выявил остроту австро-итальянского конфликта. На балканском побережье интересы Италии сосредотачивались в Черногории и Албании: заняв прочные позиции там, она могла бы господствовать на Адриатике. Но Отрантский пролив – выход из Адриатического в Средиземное море – для Австро-Венгрии имел такое же значение, как для России Дарданеллы. Наличие общего врага в лице Вены сближало Петербург и Рим, что позволило им прийти к соглашению. В 1909 г. они договорились о совместном противодействии австрийской экспансии на Балканах. Петербург обещал не противодействовать планам Италии в Триполитании и Киренаике, которые усиливали ее позиции на Средиземном море и служили плацдармом для экспансии.

Воспользовавшись Агадирским кризисом (распрей Германии, Франции и Англии из-за Марокко), Рим ультимативно потребовал от Порты согласия на оккупацию Триполитании и Киренаики. В ходе войны итальянский флот в апреле 1912 г. бомбардировал Дарданеллы, а в мае Италия заняла острова Додеканез. В июле Порта была вынуждена начать переговоры о мире, подписав договор в Лозанне, по условиям которого захваченным областям «даровалась» автономия, а турецкие войска выводились оттуда. Уступка Турции во многом объяснялась угрозой надвигавшегося конфликта на Балканах – Сербия, Греция и Черногория были готовы объединиться в борьбе против османского и австрийского гнета.

Закрытие Турцией Проливов в ходе войны заставило Петербург, с одной стороны, упрочить союз с Францией (3 (16) июля 1912 г. была заключена военно-морская конвенция), а с другой – попытаться опереться на союз балканских государств в отстаивании своих позиций. Одновременно направленный против Австро-Венгрии и Турции такой союз имел свои выгоды и риски. Ядром этой конструкции должен был стать сербо-болгарский договор, основанный на взаимных уступках. В случае распада Австро-Венгрии Сербия хотела получить Боснию и Герцеговину, а передача Трансильвании Румынии гарантировала от ее вмешательства в войну с Турцией. Но камнем преткновения для соглашения было невозможность полюбовно размежевать интересы в Македонии, которую болгары хотели получить целиком, а сербы – поделить. Выдвинутая Белградом идея «спорной зоны» и русского арбитража сначала не встретила одобрения в Софии: там опасались, что Россия обязательно выскажется в пользу Сербии.

Главная трудность ожесточенного торга, происходившего в конце 1911 г. – начале 1912 г., заключалась в решении судеб Ускюба (Скопле), Велеса и Струги в Македонии. Этот район прикрывал с юга будущий выход Сербии к Адриатике и линии Дунайско-Адриатической железной дороги. Для Болгарии на Ускюб и Велес шли наиболее удобные пути в долину Вардара – к центру ее будущих македонских владений. В итоге болгары согласились на установление «спорной зоны», судьба которой после победы подлежала арбитражу России.

По сербо-болгарскому союзному договору, подписанному 29 февраля (13 марта) 1912 г., Сербия получала болгарскую помощь в случае нападения на нее Австро-Венгрии, либо в случае покушения австрийцев на Новипазарский санджак или другие области. По условиям секретного приложения Сербия и Болгария договаривались о совместном нападении на Турцию в удобный момент. Это таило для России риск участия в вынужденной или преждевременной войне, но обойтись без указанной статьи было невозможно: именно она и являлась той платой, за которую Болгария переходила в «общеславянский» лагерь против германо-австрийского блока. Кроме того, в приложении к договору содержались условия будущего раздела, согласованные Белградом, Софией и Петербургом[862]. 12 мая договор дополнила сербо-болгарская военная конвенция с обозначением количества войск, выставляемых сторонами в случае войны против Турции или Австро-Венгрии.

Петербург готовился и по линии укрепления союзных связей с Парижем. В ходе бесед с министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, министром финансов В. Н. Коковцовым и военным министром В. А. Сухомлиновым прибывший в Россию 27 июля (9 августа) 1912 г. министр иностранных дел Р. Пуанкаре настаивал на необходимости усилить провозоспособность русских железнодорожных линий, ведущих к западной границе, чтобы обеспечить наибольшую эффективность военной поддержки, на которую претендовала Франция в случае войны. Он подробно информировал Петербург об англо-французских военных переговорах и высказал пожелание начать переговоры о совместных действиях военных флотов России и Англии.

Со своей стороны, Сазонов ознакомил Пуанкаре с текстом сербско-болгарского договора, поскольку Париж и Лондон были в свое время осведомлены о ходе и содержании переговоров и одобряли их. Стороны оценили это соглашение как фактор усиления мощи балканских государств, но Пуанкаре усматривал в нем, скорее, наступательный, чем оборонительный характер. Сазонов заверил, что Россия смотрит на союз как на оборонительную меру, обеспечивающую независимость и свободу Болгарии и Сербии от посягательств со стороны Австро-Венгрии, и не намерена содействовать их наступательным замыслам. Союзницы условились дипломатическим путем совместно предотвращать обострение обстановки на Балканах.

Из заявления Пуанкаре было ясно, что в случае возникновения осложнений Франция не решится на военные действия только из-за балканских вопросов. Но если Германия окажется причиной применения casus foederis, Россия может рассчитывать на полное и точное выполнение союзницей своих обязательств. Это предвещало Петербургу гораздо более активную поддержку в конфликте из-за Балкан, чем та, которую оказывал ему Париж во время Боснийского кризиса. Если бы произошло столкновение России с Австро-Венгрией, вмешательство Германии было бы несомненным, и на этот случай Пуанкаре обещал военную помощь. Сазонов же заявил, что Россия не примет активного участия в военных действиях, вызванных какими-нибудь внеевропейскими колониальными вопросами, до тех пор, пока жизненные интересы Франции в Европе останутся незатронутыми.

Почти одновременно с сербо-болгарскими происходили и греко-болгарские переговоры, без активного участия Петербурга, но с помощью Лондона. По предложению Афин стороны обязывались оказать друг другу военную помощь при нападении Турции на одну из них, а также в случае нарушения Турцией их прав, вытекающих из международных договоров или основных принципов международного права. София сообщила проект Петербургу, который тщетно попытался ослабить его опасность. 16 (29) мая греко-болгарский договор был подписан, и 22 сентября (5 октября) дополнен военной конвенцией.

Тем временем Вена, сколачивая другой блок – Турции, Болгарии и Румынии, не оставляла планов разгрома Сербии. Однако Болгарию привлекали не сербские, а турецкие владения, Румыния же претендовала не на Сербию, а на болгарскую Южную Добруджу. Поэтому австрийская затея провалилась.

Создавая балканский блок, Петербург готовился к мировой войне. Однако он переоценил свое влияние: по меткому замечанию В. М. Хвостова, «орудие вышло из повиновения у мастера». Балканский союз начал действовать раньше, чем завершилась военная и дипломатическая подготовка правящих верхов России, необходимая для того, чтобы использовать его в своих интересах. Если Петербург поддерживал на Балканском полуострове статус-кво и не форсировал начала войны, то балканские правительства торопились действовать, тем более что в регионе было неспокойно. После резни в Македонии осенью 1912 г. София и Белград потребовали от Порты выполнения ст. XXIII Берлинского трактата – радикальных реформ в Македонии, равносильных полному ее освобождению от турецкой власти. Порта по обыкновению лавировала и тянула время. В августе 1912 г. в Софии было принято решение: если Турция немедленно не приступит к реформам – начать против нее войну.

Петербург пытался сдерживать болгар и сербов и ускорить заключение итало-турецкого мира. Это обеспечило бы свободу Проливов для русской торговли и могло охладить военный пыл балканских союзников. Против войны в этот момент была и Австро-Венгрия – влияние австрийской военной партии ослабло, были скорректированы планы. Прежде в случае возникновения войны на Балканах Вена рассчитывала захватить Новипазарский санджак, помешав объединению Сербии с Черногорией, что приблизило бы Австро-Венгрию к Албании и Македонии. Но в сентябре 1912 г. решили пока воздержаться от вторжения, поскольку Петербург предупредил, что не потерпит этого, и ограничиться дипломатическими средствами, указав Софии и Белграду, что любые территориальные изменения на Балканах могут совершиться только с согласия Австро-Венгрии.

Однако усилия России, поддержанные Францией, предупредить войну оказались тщетными, как и старания Австрии. Несмотря на совместную австро-русскую ноту, врученную от имени великих держав в балканских столицах 25 сентября (8 октября) 1912 г., на следующий день Черногория открыла военные действия, а 4 (17) октября Сербия, Болгарии и Греция вступили в войну с Турцией. После быстрого и сокрушительного поражения турецкой армии войска союзников захватили большую часть Европейской Турции, а болгарская армия двинулась к ее столице. В Петербурге были встревожены: появление болгар на берегах Босфора привело бы к международному вмешательству; а падение османского владычества над Константинополем давало великим державам повод ввести в Проливы военно-морские силы. Из Петербурга в Софию телеграфировали настоятельные советы приостановить продвижение войск и соблюдать умеренность, обещав за это поддержку в других вопросах.

Париж и Лондон, напротив, не желали мешать болгарам взять Константинополь. Э. Грей вновь вспомнил о проекте нейтрализации Проливов под международным контролем, что для Петербурга было неприемлемо. Англия не собиралась допустить Россию в Константинополь – один из самых важных стратегических пунктов. Пуанкаре предлагал Петербургу не мешать наступлению болгар, но обещал вмешаться при мирном урегулировании «с целью пересмотра результатов войны», «повторив процедуру Берлинского конгресса». Это двусмысленное предложение нашло поддержку царя, резолюция которого гласила: «Вполне разделяю мнение Пуанкаре». Сазонову пришлось телеграфировать в Париж об отказе препятствовать временному занятию Константинополя союзниками, но он предупредил, что русская эскадра подойдет до прибытия болгар и останется в Проливах «столько же времени, сколько продлится оккупация турецкой столицы».

К этому времени военные корабли держав двинулись в Эгейское море, чтобы войти в Проливы по первому сигналу послов. Петербург предоставил русскому послу в Константинополе право вызвать в Босфор корабли Черноморского флота, телеграфировав непосредственно командующему. Казалось, все было готово к дележу турецкого «наследства». 21 октября (3 ноября) 1912 г. Порта обратилась к державам за мирным посредничеством. Но 7 (20) ноября на ближних подступах к столице турки остановили наступление болгарской армии, а 20 ноября (3 декабря) было подписано перемирие. После того как 15 (28) ноября сербские войска заняли Дураццо на берегу Адриатики, Вена потребовала от Сербии уйти из албанских земель, а 19 ноября (2 декабря) 1912 г. из Берлина заявили, что в случае угрозы существованию Австро-Венгрии Германия выступит на ее стороне ради защиты собственного положения.

Интересы Петербурга и Вены в приостановке войны на Балканах совпадали лишь отчасти. Если Россию не устраивало утверждение Болгарии на берегах Босфора, то Австро-Венгрию – появление Сербии на берегах Адриатики: получив выход к морю, она гораздо меньше зависела бы от двуединой империи. Германия, поддерживая Австро-Венгрию, подстрекала ее на вооруженное выступление против Сербии и обещала свою помощь, учитывала, что Россия не готова в военном отношении. 9 (22) ноября 1912 г. в ходе переговоров в Берлине союзники согласовали стратегические планы на случай европейской войны. Австро-Венгрия сосредоточила крупные силы на сербской границе, а также в Галиции против России на случай, если та вступится за Сербию.

Россия также провела военные приготовления: 10 (23) ноября 1912 г. на совещании под председательством Николая II было одобрено предложение о мобилизации Киевского и части Варшавского военных округов. Петербург хотел избежать открытого отступления перед германско-австрийским блоком как это было в дни Боснийского кризиса. Белграду в то же время советовали не доводить дела до вооруженного столкновения. Париж, напротив, осенью 1912 г. проявлял воинственность, особенно после побед болгарской и сербской армий: там склонялись к тому, чтобы не отступать перед Веной, имея в виду собственные интересы.

В результате расчетов, сделанных еще до начала войны на Балканах, французский генеральный штаб приходил к выводу, что интервенция Австро-Венгрии в Албании или в Македонии могла бы вызвать всеобщий конфликт в самых неблагоприятных для Тройственного союза условиях, и тогда «Антанта имела бы наибольшие шансы на успех и могла бы одержать победу, которая позволила бы ей перекроить карту Европы…». Информация о том, что Петербург не намерен провоцировать европейскую войну даже в случае нападения на Сербию, обеспокоила Париж, который потребовал от союзницы энергичнее готовиться к военным действиям. Там подчеркивали, что речь идет о противодействии гегемонии Австро-Венгрии на Балканах.

Этот нажим Парижа не заставил Петербург отказаться от осторожной тактики, хотя в конце 1912 г. был намечен ряд мер по усилению боеготовности России. Вместе с тем понимая, что вооруженное столкновение с Австро-Венгрией чревато столкновением с Германией, – т. е. общеевропейской войной, Петербург предложил представителям всех великих держав совместно обсудить спорные вопросы. Лондон, поначалу занявший в австро-сербском конфликте уклончивую позицию, чтобы сохранить за собой роль арбитра и не обострять отношений с Турцией, в то же время был готов передать балканские вопросы на рассмотрение международной конференции. Берлин обусловил свой ответ ответом Вены, которая не торопилась принимать предложение.

Когда же Лондон дал понять Берлину, что Англия не останется нейтральной в случае европейской войны с участием Германии и Франции, Берлин был вынужден изменить позицию и оказать умеряющее воздействие на Вену, тем более что явная ненадежность Италии как союзницы становилась очевидной. Поскольку Берлин и Вена согласились передать спорные вопросы совещанию послов великих держав в Лондоне, Сербия под воздействием Петербурга уступила, заявив, что подчинится их решению. Таким образом, европейский концерт взял вопрос в свои руки.

С середины декабря 1912 г. в Лондоне параллельно проходили две международные конференции: совещания представителей Турции и государств балканского союза, и заседания послов великих держав. Уже на первом из них 4 (17) декабря, по настоянию Австрии и Италии, послы постановили создать автономную Албанию под верховной властью султана и под контролем шести великих держав, хотя она была уже провозглашена самими албанцами еще 15 (28) ноября. По замыслу Вены, Албания должна была преградить Сербии выход к морю, поэтому Австро-Венгрия отказалась демобилизоваться, пока сербские войска не уйдут из албанских областей. Хотя по совету Петербурга Белград заявил о готовности провести эвакуацию тотчас по заключении мира, совещание постановило вывести войска, как только этого потребуют великие державы. В январе 1913 г. Белград согласился, и вопрос о выходе Сербии к Адриатике был снят.

Тем временем на конференции участников первой балканской войны шла борьба за разграничение в Европейской Турции. Победители хотели провести его по линии Мидия – Родосто; требовали отказа Турции от островов Эгейского моря и сдачи Адрианополя, Янины, Скутари. По двум последним пунктам Турция не шла на уступки. По вопросу принадлежности Адрианополя Петербург и Вена заняли сходную позицию, преследуя противоположные цели: обе поддерживали претензии Софии на него, но Петербург, чтобы предотвратить переход Болгарии в австро-германский лагерь, а Вена – оторвать ее от России.

8 (21) декабря 1912 г. Петербург предупредил Порту, что в случае ее отказа уступить в вопросе об Адрианополе и возобновления военных действий, Россия не гарантирует сохранения нейтралитета. Чтобы не допустить сепаратного выступления Петербурга, Лондон и Париж предложили оказать давление в Константинополе совместным демаршем послов и военно-морской демонстрацией. Вена выразила готовность присоединиться к этим мерам, но Берлин заблокировал замысел морской демонстрации. 4 (17) января 1913 г. послы великих держав вручили Порте ноту, в которой возложили на нее ответственность за последствия в случае отказа заключить мир на условиях победителя.

Порта была готова уступить, но 10 (23) января 1913 г. в ходе государственного переворота (при содействии германской дипломатии) к власти возвратились младотурки. Берлин предупредил Петербург, что сочтет военное выступление России против Турции за угрозу для европейского мира. Поощряемая Германией, Турция заняла непримиримую позицию, и 21 января (3 февраля) 1913 г. балканские союзники возобновили военные действия. Но в марте после падения Адрианополя и Янины Порта вновь запросила мира. Решение вопроса об островах осложняла позиция Италии, которая обещала по Лозаннскому мирному договору возвратить Турции о-ва Додеканез, но не торопилась отдавать их – ни туркам, ни грекам.

Новый конфликт между Россией и Австро-Венгрией назревал из-за судьбы Скутари, осажденного черногорскими войсками. Австрия требовала передачи города Албании, Черногория – при поддержке России и Франции – отказывалась снять осаду. Дело закончилось уступкой Петербурга, и Лондонская конференция послов согласилась с австрийскими пожеланиями. Но черногорские войска продолжали осаду, и Лондонская конференция в начале апреля 1913 г. постановила провести против Черногории военно-морскую демонстрацию соединенными силами европейских великих держав, установив блокаду ее побережья. Лишь под давлением Вены и по совету Петербурга черногорцы ушли из-под Скутари, 1 (14) мая город занял международный отряд, высаженный с соединенной эскадры, которая блокировала черногорское побережье.

Чтобы окончить затянувшиеся переговоры, Э. Грей предложил желающим подписать мирный договор, а тем, кто не согласен – покинуть Лондон. Подписанный 17 (30) мая 1913 г., договор означал падение османского владычества почти на всем Балканском полуострове – Европейская Турция досталась победителям, кроме Константинополя и побережья Проливов с территорией по линии Энос – Мидия вместо Родосто – Мидия, на чем настаивали болгары. Вопросы о границах и строе Албании, а также принадлежности Эгейских островов остались нерешенными.

Первая Балканская война показала как силу единства, так и остроту соперничества балканских государств, и ослабила позиции австро-германского блока. Теперь задачей Вены стало разорвать сотрудничество Болгарии и Сербии и тем самым расколоть балканский союз, что нанесло бы ущерб военной силе держав Согласия в целом. Решение задачи облегчила готовность правителей каждой из балканских стран идти на сделки с тем, кто поможет им добиться своих целей.

Сербия, не получившая выхода к Адриатическому морю, в феврале 1913 г. предложила Болгарии пересмотреть условии сербо-болгарского договора, надеясь получить компенсацию в Македонии. Греция намеревалась получить Южную Македонию и Фракию, а также Салоники, из-за чего конфликтовала с Болгарией. Хотя Сербия и Греция продолжали войну против Турции совместно с Болгарией, они завязали переговоры о действиях против нее. Попытка Петербурга примирить Софию и Белград оказалась тщетной. Через день после заключения Лондонского мира с Турцией был оформлен греко-сербский союз, к которому примкнула Румыния. Она в ходе войны с Турцией требовала от Болгарии Южной Добруджи за свой нейтралитет. На конференции послов решили передать Румынии города Силистрии, но, считая это недостаточным, Бухарест хотел добиваться больших уступок.

В надежде удержать от развала балканский союз, Петербург побуждал Белград и Афины умерить притязания, а Софию проявить уступчивость. Вена, напротив, подталкивала Софию к войне, обещав предоставить заем и гарантировать ее территориальную целостность. София пыталась склонить Петербург занять решительную антисербскую позицию, но там видели в Сербии самого надежного союзника на случай войны с Австрией. Сохранить единство славянских государств не удалось: Болгария 16 (29) июня 1913 г. открыла военные действия против сербов и греков – началась вторая Балканская война. 27 июня (10 июля) Румыния вторглась в Южную Добруджу.

Вена была готова вмешаться, чтобы предотвратить попытку Петербурга вступиться за Сербию. Но в Берлине предпочли воздержаться от войны – мероприятия по усилению армии еще не были завершены. Вене пришлось подчиниться, но тяжелым положением болгар воспользовалась Турция, 3 (16) июля напав на Болгарию, присоединившись к Сербии и Греции, против которых только что воевала. 7 (20) июля турки взяли Адрианополь. Петербург увидел шанс вернуть Болгарию в лагерь держав Согласия, возвратив ей Адрианополь. Поставив этот вопрос в Лондоне на совещании послов, Петербург не получил поддержки, а Париж даже оказал Порте финансовую помощь.

Месяц спустя разбитая Болгария запросила мира, и 17 (30) июля в Бухаресте открылась мирная конференция. На этот раз острая борьба развернулась между Болгарией и Грецией из-за порта Каваллы. Рассчитывая перетянуть Софию на свою сторону, и Петербург и Вена поддерживали притязания болгар на эту гавань. Берлин, опасаясь задеть Турцию и оттолкнуть Румынию, был сдержаннее, и использовал вопрос о Кавалле как средство привлечь на свою сторону Грецию. Париж также поддерживал Грецию, учитывая ее стратегическое значение в Средиземном море в качестве противовеса Италии и тесные связи греческого капитала с французским и английским. Рим стал на сторону Болгарии. Торг в очередной раз продемонстрировал расхождения в обоих лагерях.

По условиям мира между балканскими государствами, заключенного 27 июля (10 августа) 1913 г., Сербия получила не только «спорную», но и большую часть «бесспорной» зоны в Македонии; Греция, кроме Южной Македонии с Салониками – часть Западной Фракии с Каваллой. Война выявила новую расстановку сил: балканский союз под эгидой России оказался нежизнеспособен, а его крах был выгоден австро-германскому блоку. Тем не менее Петербург пытался восстановить балканский союз, усиленный Румынией, а Берлин и Вена продолжали содействовать его расколу.

Усилившаяся после второй Балканской войны, Сербия решила снова попытаться пробиться к Адриатике, заняв часть Албании. Между тем летом 1913 г. Лондонская конференция послов, приняв «Органический статут» албанского государства, вопрос о его границах оставила открытым, передав на усмотрение великих держав. Петербург и Париж при проведении границы поддержали Сербию и Грецию; Берлин, Вена и Рим – Албанию. Лондон стал на их сторону. 28 июля (11 августа) 1913 г. конференция вынесла решение об основном направлении границ, и разграничительные комиссии выехали на место. Поскольку стычки между сербами и албанцами продолжались, в Вене решили ими воспользоваться для развязывания превентивной войны против Сербии. На этот раз Берлин поддержал союзницу. 5 (18) октября Белграду вручили австрийский ультиматум – очистить Албанию. По совету Петербурга Белград вывел войска раньше указанного срока. Россия и Сербия снова отступили и до войны дело не дошло.

Понудить Петербург, постоянно стремившийся к поиску компромиссов и отсрочке военного столкновения, к активным действиям могла лишь постановка в повестку дня вопроса о Проливах. После окончания балканских войн германское влияние в Турции колоссально усилилось, тогда как Россия явно проигрывала в борьбе за преобладание там. Попытка Петербурга в декабре 1912 г. – июне 1913 г. разыграть «армянскую карту», добиваясь предоставления автономии турецкой Армении (означавшей ее переход под протекторат России), фактически провалилась. Подписанное 26 января (8 февраля) 1914 г. соглашение о реформах в Армении Порта проигнорировала. Не удалось Петербургу и приобрести с помощью русских и французских банков контрольный пакет акций Салоникского банка, чтобы иметь средство финансового давления в Турции и на Балканах. К тому же Париж активно сотрудничал с Берлином на почве железнодорожных концессий в Малой Азии, что совершенно противоречило интересам России.

Дело Лимана фон Сандерса стало пробным камнем для отношений между Петербургом и Берлином, с одной стороны, и Петербургом, Парижем и Лондоном – с другой. Реорганизация турецкой армии под руководством немецкого генерала и его фактический контроль над сухопутными вооруженными силами Турции, в том числе в столице, т. е. у выхода из Босфора, означали, что хозяйкой Проливов становилась Германия. Русско-германские отношения накалились. Переговоры с Берлином по этому вопросу, в которых ни Париж, ни Лондон не поддержали Петербург, позволили последнему лишь сохранить лицо при отступлении, но не добиться успеха.

В декабре 1913 г. – феврале 1914 г. в правящих верхах России прошла серия совещаний о возможности захвата Проливов в условиях мировой войны, на которых выяснилась неготовность успешного проведения этой акции. Была принята «Большая военная программа», предусматривавшая усиление армии. На совещаниях начальников генеральных штабов России и Франции согласовывался вопрос сосредоточения русских войск у западной границы, для сокращения сроков которого Париж предоставил крупный заем. В преддверии решительной схватки все державы включились в гонку вооружений.

Характерными чертами и отличительными особенностями балканского кризиса стали его размах и постоянное чередование военных действий, дипломатического торга и соглашений, тут же нарушавшихся. Эти черты явились следствием многочисленных разнообразных и противоречивых территориальных и финансово-политических интересов Турции, балканских государств и великих держав. К мировой войне готовились, ее провоцировали, просчитывая возможные варианты и дивиденды, выжидая выигрышного момента для ее развязывания. Цепь перманентных международных конфликтов на Балканах свидетельствовала о готовности держав к разделу османских владений. Берлинская система неотвратимо приближалась к краху.

Берлинский трактат в отличие от Парижского мира явился документом новой эпохи, а в его статьях нашли отражение тенденции, свидетельствовавшие об активном проникновении торгового и финансового капитала великих держав на Балканы и Ближний восток[863]. Вместе с тем он оказывал влияние на весь комплекс международных и межгосударственных противоречий во всех регионах, но прежде всего, связанных с решением Восточного вопроса. Периодически возгорались кризисы большего или меньшего размаха и продолжительности. Со временем они происходили чаще, становились интенсивнее, охватывали большее количество участников.

Берлинская система международных отношений оказалась более сложной, чем Крымская, поскольку формировалась и развивалась в условиях появления новых составляющих ее элементов и активизации колониальной экспансии великих держав. Складывавшаяся мировая система международных отношений состояла из европейского «центра» и внеевропейской «периферии». Поэтому события или конфликты в любом регионе не могли не влиять на соотношение сил между державами в целом, в том числе на создание союзов и коалиций. Таким образом, усложнение системы делало ее менее устойчивой.

Первый удар по Берлинской системе нанес Болгарский кризис. Попытка воссоединения Болгарии и Восточной Румелии не удалась. Распад Союза трех императоров повлек заключение договора «перестраховки», а позже – создание франко-русского союза, восстановившего равновесие сил в Европе.

Вторым ударом, потрясшим систему, стал Ближневосточный кризис. Греции не удалось присоединить о. Крит, он остался автономным под сюзеренитетом султана. Россия заблокировала проведение конференции в Константинополе для решения судеб Османской империи и Проливов. Положение на Балканах несколько стабилизировалось, но осложнение международных противоречий к концу 90-х гг. показало, что любой региональный конфликт грозил стать общеевропейским. Следствием новой расстановки сил стало укрепление франко-русского союза и начало англо-германского антагонизма.

Третий удар система испытала во время Крито-Македонского кризиса. Попытка македонцев и албанцев получить независимость, а критян воссоединиться с Грецией провалилась. Коллективный контроль держав за проведением реформ в европейских владениях Турции на время стабилизировал положение в регионе. Урегулирование колониальных противоречий Франции и Англии в Египте и Марокко и размежевание сферы интересов России и Англии в Персии обозначили тенденцию к совместным действиям трех держав против притязаний Германии.

Четвертый сильный удар поколебал систему в годы Боснийского кризиса. Австро-Венгрия присоединила Боснию и Герцеговину Болгария стала независимым царством, Крит объединился с Грецией. Австрийское покушение на Сербию и не реализовавшиеся надежды македонцев и албанцев освободиться от турецкого господства, грозили новыми волнениями на Балканах. Попытка созвать международную конференцию для пересмотра решений Берлинского трактата свидетельствовала о значительном усилении напряженности на международной арене. Кризис отчетливо выявил разногласия между союзниками внутри каждой из группировок европейских держав, обозначив перспективы их трансформации.

Пятый мощный удар поразил систему в 1912–1913 гг. Территориальные претензии Италии и балканских государств к Турции, балканских государств к Австро-Венгрии и друг к другу вылились в серию войн. Известная консолидация внутри Тройственного союза и англо-франко-русского блока и их борьба за союзников вели к перегруппировке держав. По мнению К. Б. Виноградова, в ходе Балканских войн остатки Берлинской системы «были сметены»[864]. Думается, что этот тезис нуждается в уточнении, поскольку к Берлинскому трактату апеллировали и позже, требуя пересмотра его конкретных статей, таким образом, считая его действующим. Дипломатическая развязка кризиса позволила и на этот раз не доводить региональный конфликт до мировой войны.

Последний сокрушительный удар система получила в ходе Июльского кризиса 1914 г., который стал для нее роковым, поскольку резервов для трансформации системы уже не осталось.

После Февральской революции обстановка в России оставалась чрезвычайно сложной. Прогрессировала экономическая разруха, оживились сторонники националистическо-сепаратистских тенденций. Требовалось прежде всего обеспечить государственное руководство страной. Вырисовывалось два возможных варианта: объединение в идейном плане на базе либерального или народно-демократического лагерей, а в организационном плане – на основе думских структур или Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Во Временном правительстве первого состава, во главе с кн. Г. Е. Львовым, был представлен узкий спектр политических сил, что не обеспечивало ему доверия широких масс. Соглашение с Советами было достигнуто на основе обещания правительства немедленно провозгласить демократические свободы и подготовить созыв Учредительного собрания, но важнейший вопрос о войне остался открытым. Молчаливо предполагалось, что она будет продолжаться. Но во имя каких целей? Тут каждая из сторон надеялась в будущем осуществить свою программу.

Правительство Львова в области внешней политики фактически продолжало политику царизма. Пост министра иностранных дел занял признанный лидер кадетов П. Н. Милюков, являвшийся среди думских деятелей, несомненно, крупнейшим авторитетом в международных вопросах. В годы войны Милюков выступил в роли апологета захватнической политики, резко критикуя царское правительство за неспособность обеспечить успешное ведение войны. В официальных обращениях к союзным и нейтральным странам с просьбой о признании Милюков подтверждал верность обновленной России всем ее международным обязательствам и решимость бок о бок с державами Антанты «сражаться с общим врагом до конца, непоколебимо и неутомимо»[865].

Впервые о решимости продолжать войну до победного конца Временное правительство открыто заявило 18 апреля (1 мая) 1917 г. в ноте правительствам союзных держав. Этот документ известен как «нота Милюкова». «Заявление Временного правительства, – говорилось в ноте, – разумеется, не могут подать ни малейшего повода думать, что совершившийся переворот повлек за собой ослабление роли России в общесоюзной борьбе. Совершенно напротив, всенародное стремление довести мировую войну до решительной победы лишь усилилось благодаря сознанию общей ответственности всех и каждого»[866]. В документе подчеркивалось, что Временное правительство будет вполне соблюдать обязательства, принятые в отношении союзников. «Нотой Милюкова» Временное правительство официально провозгласило продолжение империалистического курса во внешней политике России, подтвердив свою верность договорам, заключенным царским правительством[867].

Унаследовав от царизма секретные договоры о переделе мира, Милюков поддерживал общее направление политики Сазонова, сознавая, что обстановка не позволяет рассчитывать на более выгодные соглашения. Поэтому он добивался от союзников подтверждения условий договоров о переделе мира. Получить его от держав Антанты оказалось сложно. Потребовались повторные настояния, и к концу марта 1917 г. проблема преемственности прав и обязательств нового русского правительства была разрешена[868].

Вместе с тем Временное правительство стремилось к внешнему обновлению иностранной политики. Ликвидация царской монархии позволила представлять Антанту как союз демократических государств, борющихся против империй Гогенцоллернов и Габсбургов, султанской Турции и царской Болгарии. Исчезла необходимость отстаивать на международной арене специфически монархические интересы и поддерживать династические связи. Демократизация режима позволила приступить к ликвидации заграничной агентуры бывшего Департамента полиции при российских представительствах. Временное правительство могло эффективнее царизма использовать во внешней политике принцип национальностей.

Кабинет Львова согласился на создание после победы независимого Польского государства, но в правительственном воззвании по этому поводу от 17 (30) марта выдвигалось условие, по которому оно вступало в «свободный» военный союз с Россией. Санкционировать этот союз и необходимые территориальные изменения должно было российское Учредительное собрание[869]. В Юго-Восточной Европе предполагалось освободить от «немецкого ига» славянские народы, воссоединив с Россией земли с украинским населением и создать независимые чешско-словацкое и сербо-хорватское государства. Милюков выступал также за «округление» по национальному признаку Италии и Румынии за счет Австро-Венгрии. На Балканах, не отказываясь от традиционного покровительства Сербии, намеревались исправить «ошибку» царской дипломатии в отношении Болгарии, надеясь обещаниями компенсаций перетянуть ее на сторону Антанты. Это открывало перспективу сломить Турцию и приблизить Россию к Черноморским проливам[870].

На Ближнем Востоке Временное правительство ставило задачу освободить армян от турецкого господства, маскируя таким образом предполагаемый раздел Оттоманской империи. Восстановление в полном объеме финляндской автономии позволяло Временному правительству рассчитывать на лучшие отношения со Скандинавскими странами. Придать новое звучание заимствованному у царизма лозунгу аннексии Черноморских проливов было нелегким делом. Тем не менее Милюков не только не отказался от этой задачи, но и рассматривал ее как руководящую нить своей деятельности. Помимо очевидно важного стратегического аспекта он хотел расширить социальную базу внешней политики правительства, рассчитывая использовать заинтересованность крепкого крестьянина в обладании «воротами» для вывоза хлеба.

От свергнутого режима Временное правительство унаследовало и сохранило систему тесных связей с другими участниками коалиции. По-прежнему практиковались ежедневные встречи министра с послами Франции, Англии и Италии. От вступивших в войну на стороне Антанты Соединенных Штатов в перспективе ожидалась серьезная экономическая помощь. В Петрограде надеялись, что это станет заменой иссякавшего потока английских кредитов и морских перевозок заграничных заказов на английских судах[871].

Механизм принятия внешнеполитических решений претерпел при Временном правительстве определенные изменения: исчезла высшая инстанция в лице царя, межведомственные совещания больше не практиковались, несколько уменьшилась внешнеполитическая роль Ставки. С конца марта внешнеполитические сюжеты стали обсуждаться в совещаниях министров с так называемой контактной комиссией Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Руководство Совета было здесь представлено лидерами меньшевиков и эсеров и нефракционными социал-демократами, от Временного правительства первоначально участвовали 3–4 делегированных министра, а позднее – большинство его членов; иногда приглашались и деятели думского Временного комитета. Наиболее активная роль падала на Милюкова, Львова и М. И. Терещенко.

Аппарат Министерства иностранных дел не подвергся серьезным преобразованиям. Милюков признавал в мемуарах, что «ценил заведенную машину с точки зрения техники и традиций». Вместо Юрисконсультской части был создан Правовой департамент, а на базе II департамента образован новый – Экономический. Личные перестановки коснулись только самой верхушки министерства, где некоторые руководящие посты перешли к либеральным лидерам. Заменили несколько посланников, преимущественно в малых монархических странах, но все послы царского правительства при великих державах сохранили свои посты. Исключение составлял посол в Соединенных Штатах Ю. П. Бахметев, который ушел в отставку по собственной инициативе в знак несогласия с внутренней политикой Временного правительства.

Сознавая, что авторитет в глазах союзников будет зависеть от способности мобилизовать силы государства на активное продолжение войны, Временное правительство старалось уверить партнеров по Антанте, будто революция не затронула фронт, а отдельные проявления анархии в тылу с лихвой окупятся высвобождением энергии общества и возрождением народного энтузиазма в деле защиты родины. Вскоре, однако, пришло понимание того, что армия, как и страна, переживает тяжелую болезнь, которая вынуждает отложить активные операции на 2–4 месяца. Между тем западные державы готовились к решительному наступлению в соответствии с союзным планом на 1917 г., и потребовали от русской Ставки поддержать их энергичными действиями. Но 13 (26) марта союзникам сообщили, что в связи с внутренними событиями и реорганизацией армии Россия сможет принять широкое участие в наступательных операциях только в июне– и посоветовали отложить франко-английское наступление до тех пор, пока державы Антанты смогут атаковать противника одновременно с запада и востока.

Союзники, отказываясь отсрочить наступление, требовали, чтобы русская армия поддержала его хотя бы частными ударами и демонстративной перегруппировкой. Им обещали сделать все возможное, хотя подчеркивали, что раньше начала мая русская армия не сможет приступить даже к частным активным операциям[872]. Вопреки советам и предупреждениям Ставки армии западных союзников перешли в конце марта в наступление, которое менее чем через месяц захлебнулось без поддержки с востока. Срыв согласованных операций Западного и Восточного фронтов отрицательно повлиял на дальнейшую координацию военных усилий держав Антанты. Французское и английское командование, изменив тактику и отложив решительное наступление на неопределенный срок, не только не информировали о своих намерениях Ставку, но сообщали, что наступательные операции будут продолжаться, и настаивали на активизации русского фронта.

Поддерживать взаимодействие русских и английских войск удалось некоторое время на второстепенном турецком театре. Совместные наступательные операции в Западной Персии и Месопотамии к концу марта привели к тому, что англичане захватили Багдад, а русские заняли Хамадан, Керманшах и Ханекин. Английское командование предложило развивать совместные действия в общем направлении на Мосул. Но из-за тяжелого положения русских войск командование Кавказским фронтом приостановило наступление. Ставка и Временное правительство не согласились с этим решением, поскольку иначе было нельзя подкрепить свои притязания на «турецкое наследство». Наступление частей Кавказского фронта было продолжено, но в середине апреля заглохло.

В этих условиях Милюков пытался сохранить великодержавный престиж и интересы России. 12 (25) марта он договорился с руководством Морского штаба Верховного главнокомандующего о проведении операции по захвату Босфора малыми силами[873]. Но начатые было работы по переоборудованию грузовых судов для перевозки войск были вскоре приостановлены по распоряжению военного и морского министра А. И. Гучкова: кризис на железных дорогах не позволял сократить объем морских перевозок для нужд Кавказского фронта. Положение лишь частично удалось поправить за счет привлечения румынских судов, бездействовавших в устье Дуная.

Не было и надежных войск для операции. Для проверки боеспособности десантных частей генерал М. В. Алексеев организовал пробную высадку на Малоазиатском побережье, которая сорвалась из-за отказа солдат участвовать в наступательных действиях. В апреле вопрос о Босфорской операции рассматривался на специальном совещании в Ставке с участием Милюкова и Гучкова. Милюков попытался уговорить Алексеева поставить противников аннексий перед свершившимся фактом. Бубнов и его коллеги по Морскому штабу пугали правительство и верховное командование неизбежной в противном случае нейтрализацией Проливов. Однако совещание признало, что экономическая разруха и воздействие революции на армию не позволяют осуществить экспедицию[874].

Соответственно возрастало значение дипломатических инициатив, направленных к той же цели. Пытаясь перетянуть Болгарию на сторону Антанты, Милюков хотел привлечь на помощь французскую и английскую дипломатию, уверяя, что успех замысла привел бы к быстрому краху Турции и решительному перелому в ходе войны. Однако западные союзники делали ставку на Сербию и Грецию и к тому же опасались отвлечения значительных сил России с германо-австрийского фронта на Балканы. В конце апреля выяснилось, что и в Болгарии намерены выжидать, пока военное положение Германии не будет скомпрометировано.

Столь же малопродуктивными оказались и контакты с Константинополем. Был замысел побудить его заключить сепаратный мир, по условиям которого Россия получила бы право военного контроля над Проливами по образцу Ункяр-Искелесийского договора 1833 г. Сначала зондаж показал, что идея сепаратного мира не чужда влиятельным кругам Турции, хотя при этом они не приемлют русского контроля над Проливами. В апреле же в Турции возродились надежды на выход из войны самой России, в связи с которыми возобладали выжидательные настроения[875]. К идее сепаратного мира с Турцией союзники отнеслись более благосклонно, чем к идее перетянуть в лагерь Антанты Болгарию. Однако как английская, так и французская дипломатия хотели бы достигнуть этого за счет отказа Временного правительства от притязаний на Проливы, но Милюков категорически отвергал такую возможность.

Неспособность выполнить свои военные обязательства и непрочность власти Временного правительства поколебали престиж русского союзника. В конце марта – начале апреля на встречах лидеров Антанты обсуждались межсоюзнические отношения без участия России. Одним из главных был вопрос о том, как поставить под контроль ситуацию в России и не допустить ее выхода из войны. Решено было пока ограничиться деятельностью различных союзных миссий, которые помогли бы Временному правительству в борьбе с анархией и пацифизмом, а также ужесточить контроль за военно-экономическими поставками для России. Получив сообщение об этих переговорах, Милюков протестовал против нарушения договоренности о согласованной линии России, Англии и Франции в малоазиатском вопросе и указал, что итальянские претензии на зону близ Проливов для России неприемлемы[876]. В ответ западные союзники оправдывались, заявив, что договоренность с Италией носит предварительный характер. Временное правительство подтвердило отрицательное отношение к обсуждению проектов за его спиной.

На следующем межсоюзническом совещании в апреле в Париже участвовал посол России А. П. Извольский. Однако его не пригласили нате заседания, где рассматривались положение и перспективы военных действий на Западном фронте, что свидетельствовало о недоверии к Временному правительству держав Антанты. С согласия Временного правительства в апреле группа французских и английских парламентариев прибыла в Петроград, чтобы «придать некоторую твердость решениям Временного правительства» и воздействовать на русское общественное мнение «в смысле необходимости доведения войны до конца»[877]. А. Тома доказывал русским министрам и генералам необходимость хотя бы формальной смены внешнеполитических лозунгов, так как «константинопольской мечтой» массы не увлечешь.

В области военно-экономических связей правительство Львова добилось выполнения принятых в январе-феврале 1917 г. постановлений Петроградской межсоюзнической конференции о военных поставках для России. Между тем контроль над ними в значительной мере концентрировался в руках Англии, выступавшей не только исполнителем значительной части русских заказов, но и главным кредитором и перевозчиком. После конференции в Лондоне было создано специальное учреждение – комитет А. Мильнера, на который английское правительство возложило руководство снабжением России с правом принятия окончательных решений. Органом комитета Мильнера в России выступала британская военная миссия снабжения во главе с генералом Ф. Пулем. Между новыми русскими учреждениями и комитетом Мильнера началось противоборство, в котором преимущество, как стороны дающей, было у англичан.

Мильнер, по свидетельству русского поверенного в делах в Лондоне К. Д. Набокова, строил «свое отношение к России на основании строго утилитарном», то есть подходил исключительно «с точки зрения участия России в общем деле»[878]. Сообщения английского посла в Петрограде Д. У. Бьюкенена и английских военных представителей в России о снижении боеспособности русской армии и «мягкотелости» Временного правительства вместе с отсрочкой русского наступления повлияли на политику Англии: Лондон стал сворачивать выполнение военных заказов.

В меньшей степени это относилось к оружию, средствам тяги и боеприпасам, но поставки промышленного оборудования и сырья почти прекратились, что подрывало способность России к ведению длительной войны. Линия на резкое сокращение проводилась и в отношении американских заказов России, над которыми Англия сохраняла контроль, по крайней мере, до середины апреля. Не лучше обстояло дело с поставками из Франции, Японии и Италии. Руководство морскими перевозками для России еще до Февральской революции оказалось сосредоточенным в руках Англии. Временное правительство не смогло изменить этого положения и отчасти даже способствовало дальнейшей передаче дела в руки англичан на их ответственность[879].

Под выполнение экономической программы Петроградской конференции Временное правительство не смогло подвести адекватной финансовой базы. Главным военным кредитором царизма была Англия, а срок действия последнего английского займа истекал 19 марта (1 апреля) 1917 г. От предложения Петрограда заключить новое финансовое соглашение Лондон уклонился. В марте-апреле кредитование Временного правительства из Лондона было едва ли не самым низким за весь военный период. Финансовая поддержка со стороны Франции оказывалась в прежних размерах. Критическое положение возникло с кредитами в Японии, с которой Временному правительству не удалось ни заключить новый заем, ни реализовать возникший еще на Петроградской конференции проект тройственного англо-франко-русского займа.

Большие надежды Временное правительство возлагало на Соединенные Штаты, рассчитывая облегчить экономическую зависимость от Англии. Но западноевропейские союзники перехватили львиную долю американской помощи. Администрация В. Вильсона, подобно Франции и Англии, осторожно подходила к содействию Временному правительству и стремилась обусловить его определенным контролем. Вырисовывались контуры расхождений с Америкой и в отношении целей войны. Еще при царизме было задумано послать в Соединенные Штаты специальную экономическую миссию для расширения связей с американским рынком[880]. Однако западные союзники обсудили с администрацией Вильсона политические проблемы, включая цели войны. В американских газетах появилось сообщение, что президент В. Вильсон в беседе с министром иностранных дел Англии А. Бальфуром высказался в пользу нейтрализации Черноморских проливов. От Франции поступила информация, что государственный секретарь Р. Лансинг выступил против расчленения Австро-Венгрии, предлагая автономизацию или федерализацию по национальному признаку.

Вашингтонские переговоры Англии и Франции с Соединенными Штатами побудили Временное правительство до некоторой степени изменить первоначальный замысел. 25 апреля (8 мая) оно постановило направить в Америку чрезвычайное посольство во главе с товарищем министра торговли и промышленности Б. А. Бахметьевым, главной задачей которого было вести переговоры о морской, финансовой и железнодорожной помощи России, не обсуждая с администрацией Вильсона цели войны.

Наиболее продуктивными переговоры оказались в финансовой области: Временному правительству удалось добиться в Вашингтоне независимого от Англии кредита на равных с другими союзниками коммерческих условиях. Однако масштабы американской финансовой помощи оказались значительно меньшими, чем ожидали. Из ассигнованных Конгрессом на эти цели 3 млрд долл. администрация Вильсона соглашалась выделить для России только 0,5 млрд. Это не компенсировало сокращения британских кредитов, тем более что Англия отказалась впредь финансировать русские заказы в Америке. На практике Временное правительство первого состава получило от Соединенных Штатов аванс в 100 млн долл. Оно, со своей стороны, согласилось с предложенной новой системой размещения заказов в Америке, а также с принятием услуг американской железнодорожной миссии и с установлением американского наблюдения за отправкой грузов из Владивостока[881].

В марте-апреле из Америки поступило довольно значительное количество вооружения, в том числе несколько тысяч пулеметов. С мая должны были начаться поставки подвижного состава. Еще царское правительство заказало в Соединенных Штатах 375 паровозов и 8,5 тыс. вагонов. Временное правительство задумало радикально улучшить положение на транспорте, приобретя в Америке 2–3 тыс. паровозов и 30–40 тыс. вагонов[882]. Договориться об этом должно было посольство Бахметьева.

Хуже всего сложилось дело с американским тоннажем. Временное правительство сталкивалось с противодействием Лондона, конкуренцией Франции и Италии, также претендовавших на американский тоннаж, и намерением администрации Вильсона зарезервировать часть торгового флота для предстоявшей перевозки американских войск во Францию. В конечном счете, России удалось получить от США до 4 (17) мая всего два парохода на один рейс каждый. Попытка Временного правительства договориться, чтобы Америка выделила часть своего военного флота для конвоирования беломорских перевозок, закончилась неудачей[883].

Внешнеполитические достижения либерального кабинета оказались достаточно скромными: в актив Милюкову можно записать довольно быстрое дипломатическое признание России после Февральской революции и первые шаги к сближению с Соединенными Штатами. Но Временному правительству не удалось предотвратить появления опасных тенденций расстройства взаимодействия с союзниками и падения влияния России в Антанте.

14 (27) марта Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов предпринял попытку обнародовать свою внешнеполитическую платформу, выступив с воззванием «К народам всего мира» и отдельным обращением к польскому народу о признании независимости Польши. В воззвании была сильна оборонческая струя, и одновременно формулировалась задача борьбы за демократический мир, против империалистических захватов и грабежа, а народы Европы призывались к решительным совместным действиям в пользу такого мира[884].

Временное правительство предпочло официально не реагировать на этот манифест, расценив его как исключительно партийный документ. Выступление Петроградского Совета по вопросу о войне и мире усилило в демократических слоях населения настроения так называемого «революционного оборончества». Чтобы поддерживать иллюзии масс, Временное правительство должно было бы открыто отказаться от захватнических целей войны.

Понимая, что по своей воле кабинет Львова на такой шаг не пойдет, представители Петроградского Совета настаивали на официальном заявлении об отказе России от иных целей войны, кроме оборонительных, обещая со своей стороны приложить усилия, чтобы воодушевить народ на защиту революции от внешнего врага. Был выработан компромиссный, а потому двусмысленный текст правительственной декларации, принятой 27 марта (9 апреля).

В ней содержался призыв к борьбе на фронте и подтверждалась верность обязательствам перед союзниками, но вместе с тем целью свободной России объявлялось «не господство над другими народами, не отнятие у них национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»[885]. Резолюция Исполкома Петроградского Совета приглашала народы всех воюющих стран следовать русскому примеру. Временное правительство акцентировало другую, оборонческую сторону декларации, подчеркивая, что заявление от 27 марта (9 апреля) – изложение общих постулатов, а не конкретных целей[886].

В конце марта представители Исполкома возбудили вопрос об обращении к союзникам о целях войны в духе принятой декларации. Но правительство оказало упорное сопротивление, опасаясь ухудшить отношения с западными державами и лишиться части военной «добычи». Острая борьба закончилась компромиссом: рассчитывая на поддержку господствующих классов и союзных держав, Милюков согласился передать союзникам декларацию 27 марта, но сопроводив ее нотой от 18 апреля (1 мая), разъясняющей намерения кабинета министров, и устраняющей возможность истолковать ее как отказ России продолжать войну.

Временное правительство в сопроводительной ноте к декларации 27 марта торжественно обещало «довести мировую войну до решительной победы», «вполне соблюдать обязательства, принятые в отношении наших союзников», требовало «санкций» к государствам враждебной коалиции[887]. Массовые демонстрации и митинги по поводу 1 мая прошли под лозунгами мира без аннексий и контрибуций и восстановления международного пролетарского единства.

«Нота Милюкова», опубликованная русскими газетами утром 20 апреля (3 мая), вызвала стихийный протест масс, вышедших на улицы под лозунгом «Долой Милюкова!» Большевики пытались придать движению характер выступления за власть Советов. Одновременно начались демонстрации буржуазных элементов в поддержку Временного правительства и его внешней политики. Исполком Петроградского Совета, не решаясь порвать с Временным правительством, встал на путь поисков компромисса.

На заседании правительства 20 апреля (3 мая) милюковско-гучковское крыло потребовало применить против рабочих и солдат военную силу. В ночь на 21 апреля (4 мая) на совещании правительства с делегацией Исполкома последний согласился считать инцидент исчерпанным. Но демонстрации и митинги с обеих сторон продолжались. Столичный гарнизон был явно на стороне Петроградского Совета. Временное правительство выработало разъяснение, которое не отменяло ноты, но утверждало, что она не противоречит декларации 27 марта (9 апреля). Исполком признал разъяснение удовлетворительным, чем сделал шаг навстречу провоенной политике правительства.

Однако протестное движение ширилось, охватило фронт. Правое крыло Временного правительства тщетно попыталось сделать ставку на силу, но генералу Л. Г. Корнилову пришлось покинуть пост командующего столичным округом, а генерал Алексеев признал невозможным при определившемся настроении армии оказать своим единомышленникам в правительстве не только военную, но хотя бы морально-политическую поддержку. Наиболее влиятельные представители союзников: А. Тома, Бьюкенен и Д. Р. Фрэнсис склонялись к более гибкой линии, отстаиваемой А. Ф. Керенским, М. И. Терещенко и Н. В. Некрасовым.

25 апреля (8 мая) Временное правительство приняло, а на другой день опубликовало обращение о положении в стране и необходимости создания коалиции. В декларацию нового кабинета включили обещание вести «деятельную внешнюю политику», стремясь к скорейшему достижению всеобщего демократического мира. Кроме того, предполагалось вести подготовку переговоров с союзниками в целях пересмотра соглашений на основе декларации от 27 марта (9 апреля)[888]. Милюков лишился министерского поста, но лидеры Совета согласились включить в программу задачу двинуть армию в наступление.

Второй кабинет Г. Е. Львова отличался не только коалиционным характером (в него вошло 5 министров-социалистов), но и выдвижением на первый план другой политической фракции: триумвирата Керенского, Терещенко и Некрасова. Их центральной идеей было использовать сотрудничество с революционно-оборонческими силами для организации наступления на фронте, стимулировать волну шовинизма и на этой основе укрепить государственную власть. Они рассчитывали также, что наступление поднимет авторитет России в Антанте и позволит оградить ее наиболее существенные интересы при ревизии условий передела мира.

Новый министр иностранных дел Терещенко по сравнению с Милюковым был мало подготовлен к руководству дипломатическим ведомством, но умел сотрудничать с министрами-социалистами. В конфиденциальной беседе с японским послом 7 (20) мая Терещенко откровенно разъяснил, что война ни в коем случае не прекратится[889]. Лейтмотивом деятельности нового правительства стала активизация усилий России в военной области. Требование опубликовать тайные договоры Антанты Терещенко решительно отверг[890].

В целях камуфляжа новый кабинет использовал социалистическую терминологию. «Формула мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов, – говорил Терещенко, – вполне может обеспечить национальные интересы России… Интернациональный статус, обеспечивающий пользование Проливами всем прибрежным странам, откроет ей выход в Средиземное море. А принцип свободного самоопределения народов будет благоприятствовать России больше, чем Германии, ибо балканские народы, имея свободу выбора, будут гораздо больше стремиться к сближению с Россией, чем с Германией»[891].

Рассуждая о будущем мирном урегулировании с Германией, Терещенко настаивал на недопустимости «явных и скрытых аннексий» с ее стороны, но применительно к Австро-Венгрии на первый план выдвигал принцип самоопределения народов, что позволяло присоединить Галицию к России, создать югославянскую федерацию вокруг Сербии и вычленить из империи Габсбургов другие славянские земли.

Некоторые перемены в организации МИД афишировались как радикальная демократизация. Последовали кадровые перестановки, особенно в заграничном представительстве, в союзные страны направили историка С. Г. Сватикова, в задачу которого входило расследование прошлой деятельности русской заграничной охранки и принятие мер к ее ликвидации. Параллельно с деятельностью МИД кабинет допускал внешнеполитическую активность Петроградского Совета. Важной частью идеологической подготовки наступления было создать у масс иллюзию, будто правительство активно добивается превращения своей внешнеполитической программы в общую платформу держав Антанты.

Вместе с тем поддерживалась уверенность союзников в неизменности провоенного курса России, и исподволь готовилась почва для частичного пересмотра договоров о переделе мира. Сразу после создания кабинета Терещенко вручил союзным послам в Петрограде внешнеполитическую часть правительственной декларации и направил циркулярную телеграмму в столицы стран Антанты и в Вашингтон. В заявлении журналистам Терещенко соединил намерение бороться за всеобщий мир на демократической основе с обязательством единения и взаимодействия в войне с «союзными демократиями» в духе декларации 27 марта (9 апреля), а официальный орган Петроградского Совета провозгласил, что «в области внешней политики Временное правительство восприняло программу революционной демократии»[892].

Однако западные державы ограничились принятием декларации Временного правительства к сведению, а выступления министров этих стран в парламентах свидетельствовали, что союзники не намерены отказываться от империалистических целей. «Известия Петроградского Совета» в редакционной статье признали эти заявления неудовлетворительными и предлагали Временному правительству добиваться определенного ответа. Лондон и Париж выполнили эту просьбу, но в ответах изложили собственные конкретные задачи, противоречащие демократической фразеологии. В послании Вильсона под камуфляжем демократических фраз допускалась возможность и аннексий, и контрибуций.

«Подредактированные» по просьбе Терещенко ноты Англии и Франции и послание Вильсона 27 мая (9 июня) были опубликованы в русских газетах, вызвав глубокое разочарование демократических кругов России. Но меньшевики, эсеры и другие мелкобуржуазные партии продолжали цепляться за фактически обанкротившуюся политику, полагая, что надо помочь правительству добиться согласия союзников на пересмотр прежних договоров, и в этих целях продемонстрировать способность России к наступлению. Чтобы поддержать это выгодное правительству настроение, 31 мая (13 июня) Терещенко вручил представителям союзных стран в Петрограде ноту, выдвинув предложение созвать конференцию для пересмотра соглашений о задачах войны «в ближайшее время, когда создадутся для этого благоприятные условия»[893]. Ноту Терещенко поддержал Всероссийский съезд Советов.

Созвать конференцию Терещенко предполагал не ранее середины августа в обстановке, которую должно было создать русское наступление, имея в виду не реализацию социалистической формулы мира, а ревизию соглашений в соответствии с взглядами более «умеренных» империалистов. Предварительный обмен мнениями по этим вопросам он думал провести в Петрограде, а саму конференцию – в одной из западных столиц[894]. Союзные державы, не выступая открыто против конференции, прибегли к тактике затягивания ее созыва. Коалиционное правительство рассчитывало, что успех наступления приведет к изменению общей ситуации и в перспективе выведет из войны Турцию, что стало бы началом конца враждебной коалиции.

Наступление русской армии Временное правительство поспешило использовать как благоприятный момент, чтобы добиваться от союзников внеочередной присылки самолетов и артиллерии, и декларировало созыв конференции Антанты по балканским делам. В действительности, правительство Львова не предпринимало практических шагов к созыву общей конференции союзников по вопросу о целях войны, а создавало впечатление, что активность армии усиливает голос демократической России в международных делах. Одновременно попытались заключить новое финансовое соглашение в рамках решений Петроградской конференции и просили предоставить России на июль кредит в 25 млн фунтов стерлингов.

Но союзники официально заявили, что программа поставок не может быть полностью выполнена, а межсоюзническую конференцию по балканским делам по настоянию Италии отсрочили. Английское правительство уклонилось от заключения нового финансового соглашения и настаивало на скорейшем завершении русско-американских финансовых переговоров, рассчитывая избавиться от необходимости кредитовать Россию и в долларах[895]. Соединенные Штаты также не пожелали предоставлять большой заем до конца года, продолжая практику небольших кредитов на конкретные цели, а японское правительство обещало ссудить России в первой половине августа 100 млн иен, из которых 70 млн должны были пойти на погашение старого краткосрочного займа, так что остающейся суммы недоставало бы даже для покрытия уже просроченных платежей по заказам.

Возможно, дипломатия Терещенко добилась бы большего, продлись наступление Русской армии более двух недель, но Временное правительство и командование недооценили глубину антивоенных настроений солдатских масс. К тому же операции были плохо подготовлены и в военно-техническом отношении, а русское наступление не нашло поддержки союзников, даже не поставивших об этом в известность русскую Ставку. Отступление армий Юго-Западного фронта после контрудара противника под Тарнополем, выход кадетов из коалиции, выступление рабочих и солдат Петрограда привели к острому политическому кризису.

Сформированное 8 (21) июля Керенским новое переходное правительство приняло декларацию «Об очередных мероприятиях в осуществление начал, возвещенных декларацией 6 (19) мая» и провозглашало своей первой и основной задачей «напряжение всех сил для борьбы с внешним врагом и для охраны нового государственного порядка от всяких анархических и контрреволюционных покушений, не останавливаясь перед самыми решительными мерами власти»[896]. 9 (22) июля объединенное заседание ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и ИК Советов крестьянских депутатов объявило кабинет Керенского «правительством спасения революции» с предоставлением ему неограниченных полномочий для выполнения поставленных задач.

Однако на практике напуганное массовым движением в ходе июльского кризиса правительство предприняло жесткие шаги к восстановлению дисциплины в армии, а во внешней политике на первый план поставило продолжение Россией войны совместно с союзниками. Влияние Советов уменьшилось. Возросла политическая роль Ставки, которую с 18 (31) июля возглавил сторонник диктаторских методов генерал Корнилов. В специальном обращении к союзникам правительство заявило о «непреклонной решимости продолжать войну», дабы «завершить победоносно великое дело».

В реальность наступления в текущем году сами русские министры и военачальники плохо верили. На совещании в Ставке 16 (29) июля было признано, что наступательные действия возможны не раньше зимы, а вероятнее, весны следующего года. Временное правительство обещало не позднее августа добиться созыва международной конференции «для определения общего направления политики союзников и согласования их действий». В действительности оно полагало необходимым отложить конференцию и, «приостановив на время всякие переговоры об условиях будущего мира, сосредоточить все внимание на продолжении войны»[897].

Просуществовав чуть более двух недель, «правительство спасения революции» уступило место второй коалиции, в которую вошли кадеты. Новое правительство взяло курс на затягивание войны и отход от соглашательской фразеологии при формулировании официальной программы.

Между тем 24 июля (6 августа) немцы перешли в наступление на Румынском фронте, которое грозило выходом этой страны из войны. Западные союзники осаждали Временное правительство и Ставку просьбами спасти Румынию от полного разгрома. Терещенко обещал сделать все возможное, но предлагал Франции и Англии усилить давление на Германию, «так как положение станет критическим, если немцы перебросят новые войска с запада»[898]. По-прежнему остро стоял вопрос о союзной военно-экономической помощи. Временное правительство и Ставка, как и западные державы, ориентировались на продолжение войны в 1918 г. В середине июля Особое совещание по обороне постановило просить союзные правительства об усилении производства орудий и снарядов и об увеличении тоннажа для их перевозки.

Союзники ссылались на нехватку тоннажа и напряженное положение с русским кредитом, упрекая Россию в том, что она не справлялась с вывозом из собственных портов уже доставленных туда грузов. Отношение Англии и Франции к русским поставкам колебалось также в зависимости от известий из России. В период наступления на Юго-Западном фронте они обещали увеличить поставки в июле-сентябре, а когда успехи русской армии сменились поражением, – резко свернули программы. Продолжая оказывать ограниченную военно-экономическую поддержку России, союзники стремились поставить под свой контроль положение в стране.

На Парижской конференции по балканским делам русский вопрос обсуждался на частных совещаниях лидеров Англии, Франции и Италии. Политики западных стран стремились любой ценой удержать Россию в составе коалиции до конца войны. Французские представители рекомендовали оказать Временному правительству помощь в политической (пропаганда), экономической и военной областях. Следующая, Лондонская конференция Антанты, официально обсуждала только военные вопросы, а «русские дела» рассматривала в отсутствии представителя России. Французский проект разграничения сфер содействия союзников получил одобрение. Было решено обратиться к правительству Соединенных Штатов с просьбой взять на себя помощь в реорганизации русских железных дорог. В постановлении прямо говорилось об «административной реорганизации России» под контролем иностранных миссий в целях сохранения ее в рядах коалиции и борьбы с «внутренним разложением»[899].

Военные неудачи России и внутренние трудности Временного правительства подорвали его престиж среди Балканских государств. Посланник в Румынии С. А. Поклевский сообщал, что успехи противника в Галиции повергли королевское правительство «в полное уныние» и что в случае отхода русской армии с румынской территории не исключена его капитуляция. Франция, Англия и Италия настаивали, чтобы Временное правительство и Ставка приняли срочные меры по стабилизации Румынского фронта. Временное правительство пошло навстречу этим настояниям.

В Греции оно сделало решительный шаг в признании совершенного там при участии западных держав переворота, согласившись считать Александра новым королем. Контроль над выполнением постановления о военной и финансовой помощи Греции Франция и Англия намеревались целиком взять на себя. Терещенко удалось настоять на приглашении русских представителей в комиссию по определению финансовых потребностей новой союзницы, но в другие комиссии, а также к делу обучения и снабжения греческой армии Россию не допустили.

Правительство Керенского стремилось продолжать политику «патронирования» славянских государств и народов, хотя возможности его заметно уменьшились. Временное правительство поддерживало идею объединения Черногории с Сербией, но столкнулось с линией Италии на восстановление независимой, а в действительности, зависимой от нее Черногории. Временное правительство продолжало организацию чешских и польских частей и поддерживало создание подобных формирований в других странах. Кабинет Керенского примирился с ожидавшимся образованием во Франции Национального польского комитета, но оговорил, что считает нежелательным участие его в будущей мирной конференции при рассмотрении вопроса о политическом устройстве Польши. В целом славянская политика правительства Керенского не отличалась ни новизной, ни энергией, а события на Восточном фронте и в России вели к ослаблению ее эффективности.

Деловые переговоры посольства Бахметьева о военно-экономической помощи оказались малорезультативными. Почти одновременно с миссией Бахметьева разворачивала деятельность в России американская миссия во главе с сенатором Э. Рутом. Ее официальной задачей было ведение переговоров с Временным правительством о лучших способах сотрудничества в войне. Но конфиденциальная цель заключалась в другом: «помешать социалистическим элементам в России осуществить любой план, который подорвал бы эффективность союзных держав»[900]. Изучив внутреннюю ситуацию в России, Рут и его коллеги пришли к выводу, что ключом к продолжению войны для России послужит не расширение экономической помощи ей, а организация крупномасштабной политической пропаганды. Исходя из этого, миссия предложила своему правительству «План американской деятельности по сохранению и укреплению морального состояния армии и гражданского населения России»[901].

Американская миссия выступила за расширение железнодорожной помощи России, представляя ее не столько в виде увеличения поставок подвижного состава, сколько в форме передачи американского опыта эксплуатации путей. Переговоры русского Министерства путей сообщения с комиссией Стивенса, прибывшей после обследования Сибирской железной дороги в Петроград, проходили медленно и трудно. Американские эксперты домогались предоставления им руководящих или контролирующих постов и возможности вызвать себе в помощь целый штат специалистов из США.

Бахметьев подчеркивал важность «с общеполитической точки зрения» оказать полное доверие Стивенсу выразив опасение, что «в противном случае американская помощь может вовсе прекратиться»[902]. Временное правительство поддалось нажиму и во второй половине июня приняло рекомендации комиссии Стивенса по усилению пропускной способности линии Владивосток-Петроград. Было достигнуто соглашение о сооружении американцами во Владивостоке паровозо– и вагоносборочных мастерских.

В политических переговорах с Рутом Терещенко пытался выявить точки соприкосновения американской и русской дипломатии в вопросах будущего мирного урегулирования. Но глава заокеанской миссии был чрезвычайно сдержан, имея прямое указание президента Вильсона преждевременно не раскрывать карт и не касаться условий мира, на которых будут настаивать США[903]. Бахметьев предлагал выступить рука об руку с Америкой при выяснении задач войны, чтобы найти в ней опору. Терещенко не возражал против воздействия на американские политические круги в пользу поддержки основных начал русской политики будущего. В Вашингтоне в сближении видели средство сохранить русского союзника, сэкономив, таким образом, и жизни американских солдат, и финансовые средства.

К тому же Россия была единственной из держав Антанты, склонной пойти на общий пересмотр тайных договоров, заключенных без участия Соединенных Штатов. Сближение открыло бы американскому капиталу благоприятные возможности для предпринимательства в России после войны. Бахметьев установил с Рутом близкий контакт, и обнадеживающие признаки для сближения наблюдались[904]. Временное правительство по просьбе американской стороны направило в Соединенные Штаты военно-морскую миссию адмирала А. В. Колчака и проявляло готовность предоставить американскому капиталу выгодные условия для эксплуатации горных богатств Сибири и Дальнего Востока[905].

Дополнительными стимулами к сближению послужили известия о настойчивых притязаниях Италии на закрепление за ней зоны в Малой Азии. 5 (18) августа Терещенко предложил Бахметьеву вступить в доверительный обмен мнениями с вашингтонским кабинетом по турецким делам с целью достичь согласованных действий России и Америки при ликвидации войны. Речь шла о мирных программах в важнейшем регионе, на который распространялись тайные договоры Антанты.

После ряда бесед у Бахметьева сложилось впечатление о готовности американских правящих кругов использовать участие США в войне и помощь союзникам, дабы побудить державы Антанты отказаться от завоевательных стремлений в Турции. Это привело бы к выходу Турции из войны и могло способствовать победе. Посол наметил новую тактическую линию с учетом реального соотношения сил: выдвигать в этих делах «Америку на первенствующую роль, а нам поддерживать ее выступления»[906]. Но тут Терещенко стал беспокоиться, что сотрудничество такого рода способно лишить Россию осязаемых плодов победы и не дал указаний Бахметьеву продолжать переговоры.

В июле-августе наблюдались некоторые признаки активизации политики России на Ближнем и Среднем Востоке, объяснявшиеся стремлением компенсировать неудачи на европейском театре. 29 июля (11 августа) Корнилов отдал директиву командующему Черноморским флотом подготовить к 1 (14) марта 1918 г. транспортные средства для осуществления Босфорской операции. В том же документе предписывалось подготовить к октябрю 1917 г. транспортные средства и войска для высадки десанта при благоприятных условиях силами одного корпуса в Добрудже[907].

В персидской политике Временное правительство не воспользовалось возможностью проведения более гибкой и реалистической линии для укрепления отношений двух стран. Как в центральном вопросе о выводе иностранных войск, так и в части финансового контроля над Персией Россия, следом за Англией, уклонялась от выполнения пожеланий персидских либеральных и демократических сил.

На Дальнем Востоке правительство Керенского придерживалось оборонительной тактики, по возможности сохраняя статус-кво, что было нелегко, поскольку Япония, формально находившаяся в союзе с Россией, пользовалась благоприятным временем для активизации экспансии в Поднебесной. В августе 1917 г. Токио предоставил Пекину заем, который вел к установлению финансового контроля со стороны государства-заимодавца. Не располагая необходимыми средствами для участия в займе, Временное правительство было вынуждено ограничиться дипломатическими шагами.

В обращении к союзным державам оно напомнило о праве России, согласно декларации 1895 г., на равенство с любой другой страной в деле наблюдения за доходами Китая и контроля над ними. В специальном обращении к Японии Терещенко разъяснил, что Россия не станет возражать против назначения японца директором Департамента монетной реформы в Китае в надежде, что японский кабинет «не откажется иметь в виду при определении компетенции этого директора и организации вверяемого ему ведомства наличность особых русских интересов в Северной Маньчжурии, Монголии, Западном Китае»[908].

Участвуя во всех коллективных акциях держав Антанты по вовлечению Китая в войну с германской коалицией, Временное правительство рассчитывало, что превращение Китая в союзника может содействовать сдерживанию японского нажима на эту страну. Усилия Антанты увенчались успехом – 1 (14) августа китайское правительство объявило Германии и Австро-Венгрии войну.

Признаки русско-американского сближения: миссии Рута и Бахметьева, слухи о предоставлении американцам горных концессий на Сахалине, в Приамурье и Восточной Сибири вызвали беспокойство в Японии. Токио дважды выступал с запросами-предупреждениями. В сложившейся обстановке приходилось взвешивать выгоды сохранения старых отношений с Японией или развития альтернативных отношений с Америкой. И посланник в Пекине Н. А. Кудашев, и посол в Токио В. Н. Крупенский советовали остаться верными существующему союзу с Японией. Терещенко 9 (22) августа сообщил в Токио о готовности России продать Японии северный участок бывшей ЮМЖД за весьма умеренную сумму в 23 млн иен[909].

Советы также пытались контролировать деятельность МИД и даже вести параллельно с ним свою, правда, ограниченную по задачам и масштабу, работу на международной арене. 22 марта (4 апреля) общее собрание Петроградского Совета утвердило постановление Исполкома и приняло «Положение об организации Отдела международных сношений». М. И. Скобелев возглавил новое подразделение, в составе которого преобладали меньшевики.

Отдел претендовал на право распространять за границей через официальное Петроградское телеграфное агентство (ПТА) и собственных агентов в Стокгольме материалы о деятельности Петроградского Совета, минуя военную цензуру, но согласуя их со специальным комиссаром Временного правительства. В свою очередь, Петроградский Совет в лице отдела намеревался следить за отправляемыми через ПТА материалами для буржуазной прессы и в случае необходимости опротестовывать их. Отдел мог посылать за границу курьеров для доставки социалистической периодики.

Временное правительство сочло возможным в основном принять эти пожелания. 2 (15) апреля между Исполкомом Совета и МИД было заключено специальное соглашение. Совет, однако, не получил права свободно сноситься по почте и телеграфу с зарубежными учреждениями, организациями и лицами. Документы, посылаемые с курьерами, подлежали обязательному просмотру комиссаром Временного правительства[910]. В июне началось издание в Стокгольме информационного «Бюллетеня» Отдела международных сношений. Идея контроля над деятельностью МИД возникла в связи с обострением борьбы вокруг официальных целей войны.

С вхождением представителей оборонческих партий в правительство вопрос о контроле Совета над внешней политикой был фактически снят с повестки дня. Народу обещали, что отныне Советы станут воздействовать на зарубежные рабочие организации, а социалисты внутри правительства добиваться присоединения союзных стран к русской внешнеполитической платформе[911]. На практике влияние министров-социалистов оказалось весьма ограниченным: в правительственной комиссии для предварительного рассмотрения вопросов внешней политики они находились в меньшинстве, да и сам этот орган имел чисто совещательный характер. Оставались надежды мобилизовать на борьбу за мир силы европейского социализма, связи с которыми после Февральской революции расширились.

В 1917 г. с идеей созыва международной социалистической конференции с целью восстановить Интернационал и организовать совместные усилия в пользу мира выступали социал-демократы ряда нейтральных стран – Швеции, Голландии, Дании. Российские социалисты-оборонцы видели в конференции средство давления на правительства воюющих государств, способное побудить их принять демократические принципы мирного урегулирования. Кампания подготовки международного форума социалистов должна была поддерживать веру трудящихся России, что энергичная борьба за прекращение войны продолжается.

25 апреля (8 мая) решение о том, чтобы Россия взяла на себя инициативу созыва конференции, было принято Исполкомом Петроградского Совета. Намечалось пригласить все партии бывшего Интернационала, готовые встать на платформу воззвания Совета от 14 (27) марта. Большевики, а также польские и латышские социал-демократы выступили против общей конференции с социал-шовинистами, но 2 (15) мая последовало обращение Совета «К социалистам всех стран» по поводу конференции. В Петрограде начались переговоры о конференции с посланцами французской социалистической и английской лейбористской партий, хотя представителей левых правительства западных держав в Россию не пустили. 8 (21) мая Исполком Петроградского Совета по инициативе Отдела международных сношений решил образовать комиссию по созыву конференции, которая наметила местом проведения Стокгольм.

20 мая (2 июня) обращение появилось на страницах «Известий» и других газет. Но параллельно со Стокгольмской решили проводить конференцию социалистических и рабочих партий стран Антанты, на которую Исполком Совета обещал послать делегацию с информационными целями. Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов признал необходимым энергично содействовать созыву международной социалистической конференции для воссоздания Интернационала, выработки средств борьбы для реализации мирной платформы. Делегация для поездки за границу включала посланцев от всех социалистических течений. Но переговоры в Стокгольме, Лондоне и Париже были безрезультатны.

Инициативу срыва Стокгольмской конференции взяла на себя Англия – наиболее сильная в тот момент держава коалиции, господствующие классы которой верили в победу. Форин офис воздействовал в этом смысле на Временное правительство. 21 июля (3 августа) поверенный в делах в Лондоне Набоков советовал Терещенко в интересах поддержания устойчивых и тесных отношений с Великобританией отмежеваться от стокгольмской затеи. Терещенко ответил, что вполне одобряет предложенное Набоковым заявление о непричастности Временного правительства к Стокгольмской конференции[912]. Однако коалиционный кабинет Керенского не решился на открытый конфликт с Советами и предпочел занять половинчатую позицию: союзникам говорили одно, а лидерам Советов – другое, и продолжали делать вид, будто замысел Стокгольмской конференции еще не погребен.

После корниловского мятежа Временное правительство утратило поддержку масс, в общем потоке требований которых заметно усилилось требование мира. В постановлениях Петроградского и Московского Советов о власти одной из главных задач будущего рабоче-крестьянского правительства провозглашалось «объявление тайных договоров недействительными и немедленное предложение народам воюющих государств всеобщего демократического мира»[913]. Этот призыв прозвучал и в наказах делегатам Второго Всероссийского съезда Советов. Особенно острые формы приняло движение за мир в действующей армии, где солдатские массы безусловно отвергали возможность новой зимней кампании. Официальные сводки командования характеризовали настроения солдат как неудержимую жажду мира, стихийное стремление домой, желание поскорее прийти к какой-нибудь развязке[914].

Отсутствие решительного перелома в ходе боевых действий на фоне истощения и больших потерь воюющих стран, признаки опасного подъема революционного движения в Европе привели к активному зондажу возможных условий примирения. В августе-сентябре в Швейцарии происходили встречи крупных финансистов Англии, Франции, Германии и Австро-Венгрии, наметивших основу для сделки в виде уступок центральных держав на западе за компенсации на востоке. Отголоски этих контактов доходили до Временного правительства, которому оставалось лишь надеяться, что глубокие противоречия не позволят воюющим державам столковаться между собой.

Большую опасность для России представляло бездействие западных союзников при нанесении Германией удара на Восточном фронте. В конце сентября – начале октября германское командование предприняло операцию с целью захвата островов Моонзундского архипелага и создания условий для наступления с моря и с суши на Петроград. Но французское и английское правительства решили отказаться от крупных операций до весны 1918 г., не очень стараясь скрыть это от противника, и бездействие английского флота позволило немцам направить крупные морские силы против России[915].

После распада второй коалиции была создана Директория во главе с Керенским и Терещенко, который 31 августа (13 сентября) направил в союзные столицы секретную телеграмму с обещанием продолжать войну во что бы то ни стало, «не отвлекаясь внутренними междоусобицами и распрями», оздоровить армию и восстановить порядок в тылу, повести «самую энергичную борьбу» против усилившегося большевизма[916].

Декларация новой – третьей коалиции была составлена нарочито многословно и туманно. Реальное ее содержание сводилось к двум моментам: создать «твердую власть» внутри страны, чтобы остановить «волны анархии», и мобилизовать все силы «на защиту общесоюзнического дела» и изгнание «неприятельских войск из пределов родной страны». Характер этой программы был очевиден: под поддержанием «порядка» имелось в виду преодоление не только нараставшей волны анархических выступлений, но и действий радикальных революционных сил, возглавляемых большевиками[917].

Кардинальным вопросом правительственного курса оставалось отношение к войне: продолжение ее наталкивалось на внутриполитические трудности и падение боеспособности русской армии. Расчеты на победу Антанты сменились более пессимистическими оценками: схватка может закончиться вничью, и наиболее ослабленные войной страны, в особенности Россия, потерпели бы наибольший ущерб. Все же Временное правительство и Ставка еще надеялись, что в течение зимы 1917–1918 гг. им удастся реорганизовать армию для активной обороны на фронте и наведения «порядка» в тылу.

Один проект преобразования вооруженных сил принадлежал Ставке и арестованным корниловцам. В нем предлагалось вернуться к прежним порядкам в армии «без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров и с твердой дисциплиной». Другой, выдвинутый военным министром А. И. Верховским и поначалу поддержанный Керенским, представлял сочетание дисциплинарных мер с идеологическим воздействием на солдат и использованием в этих целях остатков авторитета социалистов-оборонцев[918]. Верховский считал, в частности, необходимым, чтобы страны Антанты обратились к противнику с предложением «демократического» мира на условиях, которые были бы заведомо отвергнуты, что убедило бы солдат в необходимости продолжать войну[919].

16 (29) октября новый начальник штаба Ставки генерал Н. Н. Духонин представил Керенскому план – сформировать в течение зимы новую «Русскую народную армию» взамен безнадежно разложившихся старых вооруженных сил. Костяк ее должны были составить добровольцы и изгнанные из частей во время революции офицеры-монархисты. В создаваемых частях восстанавливалась прежняя дисциплина и запрещалась политическая агитация. Керенский под давлением союзных представителей незамедлительно утвердил проект[920].

Отказ от программы Верховского облегчался тем, что он сам пришел к выводу о ее нереализуемости. Единственным выходом он считал безотлагательное заключение мира. Верховский прямо заявил, что Россия больше воевать не может. Предложения Верховского, обсуждавшиеся правительством 17 (30) и 18 (31) октября, были отвергнуты Терещенко и А. И. Коноваловым, утверждавшими, что военное положение и экономические интересы побуждают Россию следовать в фарватере политики западных союзников[921].

Стремясь консолидировать силы сторонников войны и «порядка», Временное правительство выступило с изложением «национальной» внешнеполитической платформы. В докладе на закрытом заседании комиссии по иностранным делам Совета республики 12 (25) октября Терещенко выдвинул «минимум наиболее существенных условий, без которых мир заключен быть не может»: 1) сохранение Россией выхода к Балтийскому морю, предотвращение создания на этом пути «автономных буферных» государств, которые тяготели бы к Германии; 2) обеспечение свободы сношений России с южными морями, основанной не на приобретении Константинополя и Проливов, а на договорах; 3) обеспечение экономической независимости страны. Главные средства реализации намеченной программы Терещенко видел «в активности армии» и во взаимодействии с союзниками[922]. Предложенная платформа не встретила принципиальных возражений ни справа, ни слева, что позволило правительству апеллировать к общественному мнению.

16 (29) октября Терещенко выступил на заседании Совета республики с речью, содержание которой в основном совпадало с предыдущим заявлением. Опираясь на два постулата: 1) верность союзникам, диктуемая не только честью и достоинством, но и практической целесообразностью; 2) недопустимость такого мира, который был бы унизительным для России или нарушал бы ее государственные интересы, минимальная программа буржуазного правительства сводилась к сохранению «единой и неделимой» России, благоприятному для нее пересмотру статуса Черноморских проливов и выделению славянских областей из Австро-Венгрии[923].

Опубликованная на другой день в газетах речь министра иностранных дел вызвала широкий, хотя и не вполне благоприятный для правительства резонанс. Социалисты-оборонцы критиковали Терещенко за то, что он не учитывает огромного, стихийного стремления народа к миру; либеральные и консервативные круги, напротив, считали, что интересы России приведенным минимумом не исчерпываются и что министру следовало еще определеннее отмежеваться от «интернационализма».

В соответствии с мнением большинства правительства Терещенко в новом выступлении в Совете республики 23 октября (5 ноября) отмел всю критику внешней политики слева, как необоснованную. Он заявил, что «основных условий, которые являются государственно-национальными интересами России», его министерство «сдать не может и не сдаст»[924]. Это выступление свидетельствовало, что во Временном правительстве возобладал курс на продолжение войны ради осуществления посильной империалистической программы и наведения буржуазного «порядка».

Расценивавшие ситуацию в России и перспективы ее дальнейшего участия в войне весьма пессимистично, западные державы решили прибегнуть к крайнему средству воздействия. 26 сентября (9 октября) послы Англии, Франции и Италии добились совместного приема у Керенского, на котором Бьюкенен зачитал коллективную ноту, где выражались сомнения «в силе сопротивления России и в возможности для нее продолжать войну». В документе содержалась угроза прекратить материальную помощь союзников Временному правительству, если оно не докажет на деле «свою решимость применить все средства в целях восстановления дисциплины и истинного воинского духа в армии, а равно обеспечить правильное функционирование правительственного аппарата как на фронте, так и в тылу»[925].

Правительство Керенского, шокированное подобным обращением, практиковавшимся только в отношении слабых или зависимых стран, прежде всего озаботилось тем, чтобы демарш не получил огласки. Было опубликовано постановление Временного правительства «все свое внимание и все силы сосредоточить на организации надлежащей обороны государства от внешнего врага, отложив на время все прочие серьезные вопросы и не считаясь с партийными стремлениями в области внешней политики». Керенский обратился с личными посланиями к главам английского и французского правительств, доказывая, что Россия делает всё возможное в интересах коалиции, и настоятельно просил не сокращать военно-экономическую помощь[926].

Англия и Франция проявляли все большую склонность игнорировать политические интересы ослабевшего русского союзника. В сентябре, без ведома России, завершилось оформление сделки между Лондоном, Парижем и Римом о выделении Италии зоны в Малой Азии[927]. Кризис отношений отрицательно сказался и на военно-экономической помощи западных союзников. 5 (18) октября 1917 г. в Лондоне состоялась конференция стран Антанты по распределению тоннажа, специально посвященная поставкам для России в зимнюю навигацию 1917–1918 гг. Обещанного тоннажа было недостаточно даже для того, чтобы вывезти поступления по старым заказам.

Это побудило Временное правительство пересмотреть и аннулировать часть заграничных заказов. Преодолеть кризис в отношениях с союзниками кабинет Керенского рассчитывал на конференции в Париже, опираясь на Соединенные Штаты. Бахметьев несколько раз встречался с советником президента Э. Хаузом, которого прочили американским представителем на конференции, и просил его оказать содействие тому, чтобы союзники «признали политические, равно как и военные, нужды России». Но США намеревались на конференции в Париже обсуждать лишь вопросы ведения войны, а не мирного урегулирования[928].

Готовясь к конференции, Временное правительство демонстрировало свое стремление к реальному взаимодействию с союзниками. В сентябре – октябре оно будировало вопрос о непосредственном привлечении западных держав к реорганизации русского транспорта, армии и флота в соответствии с июльским соглашением этих стран[929]. Западные державы, готовясь к Парижской конференции, добились от Временного правительства согласия, что она будет заниматься военными вопросами, а обмен мнениями об условиях мира если и состоится, то вне ее официальных рамок. Была также достигнута договоренность о составе делегаций, исключавшая особое представительство «демократии» (Советов) с русской стороны[930].

Текущая дипломатическая деятельность России в Европе и на Ближнем Востоке не отличалась ни инициативностью, ни энергией. В сентябре-октябре возобновились контакты с болгарской оппозицией, представители которой в Берне и Париже сформулировали территориальные условия, при осуществлении которых брались добиваться выхода страны из войны. Но условия эти оказались трудно исполнимыми, так как затрагивали интересы не только малых союзников (Румынии, Греции, Сербии), но и самой России (нежелательное ей приближение Болгарии к Проливам). 23 октября (5 ноября) Терещенко передал в Берн ответ, который разграничивал болгарские притязания на заведомо неприемлемые и те, которые могут служить предметом обсуждения.

Эти контакты не сулили радужных надежд, тем более что Франция относилась к возможности нейтрализации Болгарии скептически и не поддерживала усилий русской дипломатии, Англия же склонна была идти на уступки болгарам, не учитывавшие имперских интересов России в Проливах[931]. Сербия, несмотря на неизменную поддержку со стороны России, начала колебаться в своей прорусской ориентации. Румыния все более определенно брала курс на замену русской опеки коллективной, добиваясь учреждения общесоюзнического контроля над железными дорогами Бессарабии и вмешательства западных держав в вопросы снабжения румынской армии. Правительство Греции при поддержке Франции и Англии стало осторожно выдвигать претензии на роль «влиятельного фактора Восточного вопроса», включая будущее зоны Константинополя и Проливов[932].

Перипетии борьбы с центральными державами вокруг польского вопроса побудили Антанту к коллективной акции. 2 (15) октября, в день чествования памяти польского национального героя Т. Костюшко, Терещенко выступил с заявлением о присоединении держав Согласия к положениям манифеста русского правительства к полякам от 17 (30) марта: создание Польши независимой и нераздельной является одним из условий прочного и справедливого мира и правопорядка в Европе. Вслед за русским министром в том же духе выступили послы союзных держав в России.

Временное правительство по-прежнему отказывалось вывести из Персии свои войска, ссылаясь на общесоюзнические интересы, и пересмотреть существующие соглашения, начиная с Туркманчайского договора, в частности кабальное финансовое соглашение 1916 г. Петроград соглашался обсудить эти вопросы лишь после окончания войны и совместно с Англией.

В Китае Временное правительство старалось поддерживать единство стран Антанты, которое должно было способствовать сохранению иностранного контроля[933]. Между тем США за спиной России заключили соглашение по китайским делам.

Генеральной линией внешней политики Временного правительства, пришедшего к власти в результате Февральской революции, оставалась война до победного конца, отвечавшая стремлениям имущих классов. Уступки рабочим, солдатам и крестьянам касались формулировки ее целей. Лидеры Временного правительства рассчитывали использовать военную обстановку, оборонческие и шовинистические настроения для укрепления государственной власти.

Союзные державы пытались влиять на события в России, в первую очередь желая продолжения войны, что не исключало симпатий к сохранению там буржуазного строя. Великодержавные позиции России в Антанте оказались поколебленными вследствие резкого падения боеспособности русской армии и перманентных кризисов государственной власти. Продолжение войны усиливало зависимость России от союзной военно-экономической помощи и рост внешнего долга.

Временное правительство продемонстрировало неспособность либерально-демократическими методами преодолеть усиливавшуюся экономическую разруху и быстрый рост деструктивно-анархических процессов. Потерпела неудачу и попытка установления военной диктатуры. В этой обстановке антивоенная политика большевиков вместе с обещаниями земли и хлеба обеспечила им поддержку народных масс и победу в октябре 1917 г.

Советское государство порвало с политикой войны, что привело к фактическому разрыву с Антантой. Большевистское правительство попыталось добиться общего демократического мира, делая ставку на революционное движение в воюющих странах. Не дождавшись революции в Германии и не получив дипломатической поддержки союзников, оно заключило Брестский мир на чрезвычайно тяжелых для страны условиях. Сепаратный характер договора ставил Россию в положение нарушителя международных обязательств. Но выход из войны даже такой ценой был оправдан: подобное решение пришлось бы принять любому ответственному правительству в обстановке развала армии, экономической разрухи и острой внутренней борьбы.