Книга была написана незадолго до смерти Карла Лагерфельда

Не проходит и дня или около того, чтобы его пресс-служба не сообщила о новом сотрудничестве, архитектурном проекте или коллекции. Вот уже более шестидесяти лет Карл Лагерфельд без устали и в лихорадочном ритме подтверждает свой талант дизайнера, всякий раз предлагая публике идеальное воплощение духа времени.

Несравненная прозорливость и способность проживать разные эпохи превратили его в уникального дизайнера, который все успевает, лично рисуя каждую из моделей, в которых продефилируют манекенщицы среди задуманных, как ларец с драгоценностями, декораций.

Не один лишь мир моды отслеживает малейшие шаги и жесты Карла Лагерфельда. Его аура распространяется далеко за пределы подиумов. Он стал иконой, почти мифом. Он один служит воплощением целого пласта в истории моды.

Лагерфельд — немец, но именно во Франции он решил стать Карлом, героем, который целиком и полностью сделал себя сам, живым логотипом в черно-серо-белых тонах, прославившимся во всем мире.

Своим успехом он обязан искусству владения собой: жить только настоящим и никогда не оглядываться назад. Равновесие ненадежно, но оно позволяет быть современным и при этом вне времени.

За легендой, безусловно, скрывается человек. И его история. Невозможно говорить об одном, не касаясь другого. Узнать Лагерфельда — значит вернуться к истокам головокружительного успеха, не знающего себе равных. Почувствовать дух тех мест, где он бывал, и набросать его портрет.

На улицах почти повсюду были развернуты транспаранты. В квартале готовились к демонстрации. В июне 2016 года площадь Бастилии залита солнцем, от лучей которого сверкает фасад Оперы. Внутри, неподалеку от сцены, городской шум, заглушаемый тяжелыми черными гардинами, почти не слышен. Довольно прохладно. Вдруг в полумраке из глубины кулис выплывает какой-то силуэт. Чтобы не оступиться, мужчина, не подозревающий о том, что за ним наблюдают, на секунду снимает темные очки. В его взгляде читается грусть особого свойства. Он направляется туда, где сцена освещена бликами света, падающего со сводов.

Его замечают журналисты, ожидающие более часа. Они расчехляют камеры, размахивают шестами микрофонов, включают прожектора. Мужчина приосанивается, снова надевает очки, затем, под градом вспышек фотоаппаратов, идет вперед.

Карл Лагерфельд, патриарх моды, дизайнер, сделавший состояние, работая на Дома Chanel, Fendi и на свою собственную марку, пришел посмотреть репетицию балета Джорджа Баланчина Брамс-Шенберг Квартет, костюмы для которого были созданы им по просьбе Бенжамена Милльпье, директора балета Парижской оперы. На нем белая рубашка, черный галстук, приталенный пиджак, а волосы, как обычно, собраны в катоган — хвост, завязанный лентой. Он появляется как видение. Из центра зала он, в окружении ближайших соратников, наблюдает за хореографией. Сидит прямо, не отрывая глаз от танцовщиков и не снимая своих темных очков.

Не проходит и часа, как маэстро вновь поднимается на сцену. Окруженный журналистами, он отвечает на их вопросы. Этой техникой Карл Лагерфельд владеет в совершенстве, и это не просто привычка. В течение нескольких минут звучат его выверенные ответы, как будто в конце одного из его дефиле. У него за спиной виднеется огромное мрачное полотно, написанное им для декорации. На нем изображен замок в ореоле тумана, порожденный впечатлениями от всех тех мест, где ему довелось побывать за долгую жизнь. В этот день на сцене Оперы Бастилии соприкасаются две диаметрально противоположные вселенные: современность иконы моды, слава которой ничуть не меньше, чем слава поп-звезды, и ностальгическое воплощение уходящего в прошлое мира. Одно накладывается на другое. Их сближает грусть, грусть во взгляде. За черно-белой «марионеткой», с которой кайзер моды любит сравнивать себя¹, скрывается сложная жизнь, более тонкая и менее однозначная, чем могло бы показаться.

Погружаясь в тень кулис, кутюрье как будто растворяется в пелене своей туманной легенды. Журналисты знают, что они должны выключить камеры, убрать микрофоны. В этой невидимой, неисследованной зоне всегда витает тайна, порой вызывающая страх.

Дизайнер исчезает в глубине салона машины; куда он едет — неизвестно.

Его квартира располагается на Левом берегу, на набережной, с видом на Сену. Как и каждую ночь, исходящее из нее белое сияние могло бы почти осветить реку. Непроницаемые для взора окна никогда не открываются. Проникнуть в тайное убежище невозможно. За старыми камнями стен скрывается берлога площадью более трехсот квадратных метров с ультрамодным дизайном. Как в фильме, вдохновленном Стэнли Кубриком, и мебель в серых, белых и серебристых тонах, и холодильник из нержавеющей стали, наполненный низкокалорийной кока-колой, словно ожидают своего хозяина уже много тысяч лет. Единственный след недавнего пребывания — кипа листов бумаги, книг и журналов, беспорядочный вид которой нарушает текучие линии футуристического декора. «Это место для того, чтобы поспать, принять ванну и поработать»², — уточняет Карл Лагерфельд. На одном из столов из кориана лежит пара темных очков. Чуть дальше — пара кожаных митенок. «Представьте, как Карл в тишине своей комнаты снимает темные очки, накладной воротничок, развязывает катоган… Что остается? Никто не знает. Он живет в маске. И горе тому, кто захочет сорвать с него эту маску»³, — предупреждает Жани Саме, бывший редактор раздела моды газеты Figaro.

У Карла Лагерфельда есть свои привычки.

На полу вырисовывается бесформенная тень священной бирманской кошки. Но действительно ли дома ее хозяин сегодня вечером? Кутюрье удался ловкий ход — никогда не быть там, где, по мнению всей планеты, он сейчас находится.

Раскрываются створки из матового стекла, вытянувшиеся вдоль всей стены. За ними виднеется огромная библиотека. Сотни трудов сложены друг на друга, занимая пространство от пола до потолка. Книги — это его жизнь, чтение — это «серьезная болезнь, навязчивая патология»⁵, от которой он не хочет лечиться. Дизайнер, читающий одновременно два десятка книг, — обладатель нескольких библиотек, разбросанных по всему миру, во всяком случае, их столько же, сколько у него домов. Между тем среди трехсот тысяч книг по искусству, фотографии, среди романов, философских сочинений на трех языках есть всего несколько книг, с которыми он не расстается никогда. Они — фрагменты как пережитой, так и вымышленной истории. Тайная нить связывает Слова Сартра и Обжигающее лето Эдуарда фон Кайзерлинга со стихами Катрин Поцци. Разгадать эту связь значило бы понять, как создавалась легенда Кайзера, героя романа, написанного в наши дни.

Среди этих книг одной из первых стал роман Бальзака Беатриса… В десять лет маленький немецкий мальчик нашел это произведение в библиотеке родительского дома и выразил желание прочитать. Его мать Элизабет возразила, что ему остается только выучить французский. Тогда он выучил французский язык, а потом, разобравшись в этой истории, был заинтригован. «Я вспоминаю Беатрису в ложе, с розовым муслиновым шарфом, скрывающим морщины на ее шее, появившиеся в 32 года. Я сказал матери: „Зачем эта идиотка носит шарф?“»⁶

На прикроватном столике почетное место занимает другое сочинение — О Германии. Слова мадам де Сталь вызывают в памяти далекие пейзажи другой страны, другого времени, которые тоже немного принадлежат ему. Прошлое, которое мы так часто необдуманно отметаем, возможно, не так уж далеко.

Последние лучи холодного солнца проникают через одно из окон большого белого дома. Они подчеркивают резкие охряно-черные тона висящей на стене картины. Речь идет о копии Круглого стола короля Фридриха II в Сан-Суси Адольфа фон Менцеля. Произведение было окончено в 1850 году, но на нем изображена сцена, происходившая веком раньше, в сердце Европы эпохи Просвещения: один из самых закрытых людей, каким был король Пруссии, архетип просвещенного деспота, знал толк в том, как устроить в своем дворце в Потсдаме летнюю резиденцию и тайный приют для своих более или менее пикантных развлечений.

Сцена разворачивается в круглой комнате. Свет, проникающий через застекленную дверь, и террасами спускающийся вниз сад создают искусное смешение атмосферы интимной трапезы, которую подчеркивают золотисто-коричневые тона тканей, и игривого, залитого солнцем веселья, которым дышит эта картина. Коринфские колонны поддерживают купол, откуда спускается люстра из богемского хрусталя. Монарх сидит в окружении девяти приглашенных. Он — в центре, его лицо обращено к лицу Вольтера, который, чуть наклонившись вперед, беседует с ним. На голове философа — парик, он одет в бархатное одеяние сиреневого цвета с кружевным жабо.

К шепоту ветра, дующего с Балтики, раскачивающего верхушки деревьев в лесу поблизости от Шлезвиг-Гольштейна, примешивается шелест мятой бумаги. Примерно в сорока пяти километрах к северу от Гамбурга, неподалеку от городка Бад-Брамштедт, в имении Биссенмор, ребенок рисует на маленьком письменном столе в тишине защищенной от всех ветров комнаты. Комод, кроватка и кресла-качалки, голубой бархат, которым обиты стены, излучают мягкое тепло. Определить его возраст как будто невозможно, он словно погружен в окружающий его туман.

Карл, юный обладатель картины, некоторое время тому назад влюбился в нее с первого взгляда, стоя у галереи, когда прогуливался по Гамбургу с родителями. Как он часто рассказывает¹, он якобы попросил Отто и Элизабет Лагерфельд купить ему эту картину². Сюрприз ждал его под рождественской елкой. Снимая с подарка обертку, маленький мальчик вскрикнул от горестного изумления. Его отец и мать ошиблись. Гостей в париках, которыми он восхищался через стекло, подменили музыканты, играющие на флейтах³. Он якобы немедленно потребовал картину, которая поразила его. Родителям пришлось звонить в галерею и снова дарить подарок в день Рождества. Теперь картина перед ним. «Должно быть, на него произвела впечатление обстановка с таким пышным архитектурным убранством, с такой люстрой, столом и столовым серебром, перспектива, уводящая в сады, и еще сам вид сотрапезников, их парики, одеяния»⁴. «Наверное, он спрашивал себя, что они едят, о чем разговаривают»⁵, — домысливает искусствовед Даниэль Алькуф. Долго и пристально глядел на Круглый стол, где оживает далекий и чарующий мир дореволюционной Европы, Франции эпохи Просвещения с ее литературой, живописью, архитектурой, ее вниманием к деталям, ее культурой утонченности. Потому что за прусским убранством угадывается Версальский замок, роскошью которого вдохновлен дворец Сан-Суси, и Париж, служивший образцом для Фридриха II и просвещенной Европы. Мальчик навел справки.

Ему в голову приходит как будто совершенно очевидная мысль — позднее он станет одним из персонажей этой картины. Уже в шестилетнем возрасте, стоя на балконе, откуда открывался вид на гостиную его матери, он воображал себя на страницах сказочной книги, [ощущая себя] кем-то вроде легендарного героя. [Он] говорил [себе]:

Эта идея превращается в навязчивую. В конце концов она почти заслоняет его повседневную жизнь. В такой атмосфере вне времени трудно поверить, что сейчас 1942 год и вблизи датской границы мир разрывает Вторая мировая война.

Несколько раз съездив туда и обратно из своего жилища в Бланкенезе, зажиточном квартале Гамбурга, в имение Биссенмор, супруги Лагерфельд решили обосноваться в большом белом каменном доме, купленном ими десятью годами раньше, чтобы дождаться конца войны. Они поступили разумно. Потому что в 1943 году англичане и американцы бомбят Гамбург. Днем и ночью летающие крепости Королевских военно-воздушных сил сбрасывают несметное количество бомб на главный выход к морю Третьего рейха, стратегический центр его военно-морских сил. Бомбардировки, которые тем летом уничтожают город, окрестили «операцией Гоморра», имея в виду божий гнев, наславший на нечестивые города Содом и Гоморру дождь из огня и серы. За одну неделю убито тридцать пять тысяч человек. Гамбург частично разрушен. В небо поднимается густой дым.

В это время юный Карл может проводить большую часть дня, закрывшись в комнате, затерявшись среди фантастических земель идеальной Европы. Понимает ли он, что Германия, находящаяся во власти нацистов, скоро падет в огне и крови? «Я оказался в том единственном месте, где ничего не происходило. Мне невероятно повезло, и меня это не затронуло»⁷, — утверждает он в 2015 году.

Несомненно, Бад-Брамштедт не тронут бомбардировками. Но, по мнению Рональда Хольста,

Историк утверждает, что бомбардировки, обрушившиеся на Гамбург и Киль, были видны из Бад-Брамштедта, расположенного между этими двумя городами. В результате этих бомбардировок 900 000 человек вынуждены были бежать из своих жилищ и искать приют где придется, в частности в Бад-Брамштедте. «Квартиры, мастерские и магазины были реквизированы, в них подселяли беженцев. Семья Лагерфельд больше не могла занимать весь дом», — продолжает историк⁹.

Именно так Сильвия Ярке и ее родители, дом которых только что был разрушен, оказываются в имении Биссенмор, сбежав с пылающих улиц Гамбурга. Сильвия родилась в 1934 году. То есть в ту пору ей всего десять лет, но она очень хорошо помнит свой приезд в то место, что покажется ей раем: «Это был старый дом с колоннами, вход был выкрашен в белый цвет, словно это был маленький волшебный замок, именно таким он казался мне в детстве. А еще в нем был большой холл»¹⁰. Ее семья живет вместе с другими беженцами в маленьких комнатах над лестницей величественного жилища. В него попадаешь, пройдя по извилистой аллее, усаженной дубами и березами. Просторный, удобный дом вполне приспособлен для буржуазной жизни на отдыхе. Две трети второго этажа охватывает балкон, похожий на узкий коридор. Лестница, которую ребенок преодолевает одним прыжком. Широкая веранда, защищенная козырьком, поддерживаемым тонкими колоннами. Кресла из ротанга, низкий столик для чая и выпечки. С одного края угадывается нечто, напоминающее башню, похожую на гигантскую беседку, покрытую четырехскатной крышей.

Отношения между беженцами и членами семьи Лагерфельд — сдержанные, но уважительные. «Месье и мадам Лагерфельд внушали мне страх, — рассказывает Сильвия. — Он носил темные костюмы и перстень с печаткой»¹¹. «Она всегда держалась очень прямо. Я воспринимала ее как его строгую мать и никогда не видела, чтобы она улыбалась. [У Карла] была густая и темная шевелюра и живой взгляд. Он был очень спокойным и очень вежливым. Он не был озорником, не то что другие дети, которые любят подраться»¹².

Даже если Карл не все понимает, осознает ли он, хотя бы отчасти, происходящий крах, затрагивающий даже его повседневную жизнь? «Мои родители всегда оберегали меня от всего, вселяя в меня ощущение того, что я неуязвим»¹³, — объясняет кутюрье. Если его оберегают, то потому, что он младший ребенок в семье, который умеет внушить любовь к себе. В отличие от своих сестер, Марты-Кристины и Теи, он никогда не восстает против родительского авторитета. Не только этим он отличается от них. Марта-Кристина ведет себя как чертенок, лазает по деревьям, бегает по лесам Биссенмора вместе с местными крестьянскими сыновьями. Карл же, хотя и любит коров, пасущихся вокруг имения, не в восторге от деревенских игрищ. Эльфрида фон Йоуанне хорошо знала кормилицу детей Лагерфельдов и вспоминает о том, что та поведала ей:

Карл объяснит свои сдержанные отношения в Мартой-Кристиной и Теей: «Не то чтобы я не любил их, но мы ни в чем не совпадали»¹⁵. На самом деле он выбрал, на чьей стороне ему быть, — на стороне взрослых.

Его отец Отто Лагерфельд — эрудированный человек, который говорит на девяти языках. Он олицетворяет собой тех самых self-made-men, тех, кто добился всего своим трудом, о ком иногда слагали легенды во времена промышленной революции. Он словно сошел со страниц романа Жюля Верна, Джозефа Конрада или Александра Дюма. В 1906 году он был в Сан-Франциско, когда там произошло крупное землетрясение, он видел разрушенный город, под развалинами которого были погребены три тысячи человек. Рональд Хольст рассказывает, что, не забывая о пережитом, Отто Лагерфельд по привычке давал такой совет: «В случае землетрясения прижмитесь к двери, дверь не падает. Зато стена, вот она падает. Посмотрите, в какую сторону упадет стена, и выходите через дверь в противоположном направлении»¹⁶. Через несколько месяцев после подземных толчков его увидят шагающим по Владивостоку, Хабаровску и городам русского Дальнего Востока, где он занимался сбытом сгущенного молока «Carnation», или проезжающим по пустынным просторам вдоль амурских берегов в вагоне первого класса удаляющегося в степь транссибирского экспресса…

По словам Карла Лагерфельда, «после войны 1914 года [отец] взялся импортировать сгущенное молоко в Германию и Францию. А следом вместе с американцами построил заводы в обеих странах»¹⁷. Его коммерция процветает. Слишком старый для того, чтобы в 1939 году отправиться на фронт, Отто может продолжать работать, часто покидая семейное гнездо. «Офис его компании, Glücksklee, располагался в Гамбурге, — вспоминает Рональд Хольст. — Ближайший завод находился в 100 километрах от него, а другие в 800 километрах»¹⁸. И добавляет: «У него было три завода, куда ему приходилось регулярно наведываться. Поэтому он часто отсутствовал и совсем не вмешивался в воспитание детей»¹⁹. Тогда Отто было почти шестьдесят лет, и своему сыну он казался немощным стариком: «Я видел его нечасто. Он любил одну лишь работу и не очень любил веселиться. Я обожал его, он был намного добрее, чем моя мать, но не был весельчаком»²⁰.

Не затем ли, чтобы не винить себя в своих отлучках, Отто Лагерфельд балует сына? Он якобы постоянно привозил ему свежие выпуски своего любимого журнала Simplicissimus, немецкого еженедельника со смешными карикатурами, служившими источником вдохновения для маленького мальчика, находившего там рисунки Бруно Пауля и других восхитительных художников-иллюстраторов. По словам Эльфриды фон Йоуанне, рисование «было его основным занятием, когда Карл оставался один. Он не терпел, чтобы его беспокоили. Больше всего на свете он обожал бумагу, но любил только белую, девственно-чистую. Если на ней было что-то написано, то он непременно ее отбрасывал. Будучи ребенком, он рисовал маленькие портреты, люди на которых были узнаваемы»²¹.

В 1930 году, когда Отто женился, ему было сорок девять лет, а Элизабет — ровно тридцать. Он был немолодым и сдержанным, но внимательным. «Он говорил мне: „Проси у меня что хочешь, но не в присутствии твоей матери“»²², — вспоминает Карл. Отец восполняет то, что Элизабет не может дать своему сыну, и прежде всего — доброжелательную мягкость. «Мать твердила мне: „Если ты хочешь сказать глупость, говори скорее, не будем терять время“»²³, — часто рассказывает Карл Лагерфельд, приводя множество примеров на первый взгляд немотивированной жестокости. «Всю жизнь она занималась тем, что говорила мне гадости. „Нужно вызвать драпировщика, у него слишком большие ноздри, нужно завесить их шторами“. Разве так говорят ребенку? Я обожал тирольские шляпы, но она говорила мне: „Ты похож на старую лесбиянку!“»²⁴. Его длинные черные волосы, как ручки вазы, обрамляют лицо с обеих сторон… «Мать сказала мне: „Ты знаешь, на кого ты похож? На глиняную миску со Страсбургской мануфактуры“»²⁵. Устав от того, что сын мешается у нее под ногами, устав слышать вопросы на самые странные темы, она завела привычку избавляться от маленького надоеды, изводя его насмешками. «Маленький Карл пытался играть на пианино. Он брал уроки и время от времени наигрывал какую-нибудь пьесу»²⁶, — рассказывает немецкий историк Рональд Хольст. Однажды, когда он репетировал на семейном инструменте, мать бросила ему: «Прекрати играть, не шуми. Рисуй. По крайней мере, будет тихо»²⁷, — сообщает он.

Его мать — нежная и резкая, негодующая, но аристократичная до кончиков ногтей, высокомерная в обществе, но крайне вежливая со своей прислугой, ненавидимая и обожаемая, до ужаса странная. Его мать — парадокс и образец для подражания.

В самом деле, Элизабет сдерживает рвение мальчика, считающего себя центром вселенной и позволяющего себе любые вольности. На одной из фотографий ему четыре года. Он с гордостью нацепил на себя то, что в то время никто не носит в Северной Германии — Lederhose, — народный баварский наряд зеленого цвета, кулаки спрятаны в карманы, голова наклонена, выражение лица — слегка вызывающее.

Вместо того чтобы сносить материнские притеснения, юноша учится и довольствуется размышлениями, в то же время смутно страшась судьбы, уготованной тем, кто бунтует, как его сестры, которых довольно быстро отослали в пансион. Но главное, он зачарован всемогущей властью Элизабет. «Меня всегда до зависти восхищал ее комичный и злобный прагматизм»²⁹, — позже признается он, говоря об этой элегантной женщине, меломанке и скрипачке, чрезвычайно воспитанной, способной переводить философские тексты с испанского на немецкий язык, которая занималась тем, что отдавала приказания, лежа в кресле с книгой в руках в библиотеке.

По признанию самого Карла Лагерфельда, ее прошлое и ее происхождение окружены ореолом легенды:

Что же такое случилось в жизни этой женщины в 20-х годах прошлого века, что могло бы оправдать подобную таинственность? Была ли она «продавщицей в берлинском магазине женского белья, когда отец познакомился с ней»³¹, как утверждает биограф Алисия Дрейк? Или же простушка была также аристократкой? В 2003 году Карл Лагерфельд заявляет журналисту Бернару Пиво, что Элизабет была «дочерью высокопоставленного прусского чиновника […]; при императоре Вильгельме II ее отец был губернатором Вестфалии»³². Как бы то ни было, страстная любовь ребенка к матери кажется бесконечной.

Так, в ритме движения карандашей по бумаге, протекают часы и дни, похожие друг на друга. Подросток продолжает читать, мечтать и рисовать в белом доме, скрытом за занавесом из деревьев, еще не разорванном реальностью. «Я жил в неком прошлом, которого я не знал и которое мог вообразить»³³.

Журналы, привезенные отцом, как и картина Менцеля, скрывают реальность, приглушая жестокость атак. Все происходит так, будто ребенок бессознательно продолжал жить, обожествляя то, что война и бомбы окончательно сметают с лица Земли: тот старый мир, тот немецкий пейзаж с особняками, его дворцы с анфиладой салонов, с драгоценной деревянной обшивкой стен, с потолками, расписанными в виде голубых небес, населенных ангелами, с украшенными статуями садами, фонтанами, потаенными уголками, всю ту утонченность, высшей степенью воплощения которой был XVIII век. Там, в комнате, он закладывает основы своего собственного мира, чтобы лицом к лицу столкнуться с не столь роскошной реальностью.

Каждое утро, чтобы дойти до школы в Бад-Брамштедте, Сильвия Йарке одна бредет по лесу и лугам, где пасутся коровы. Карл же посещает школу не так часто. Он предпочитает выбирать интересующие его предметы, ненавидит своих учителей и их систему обучения: «… [они] все время твердили мне: „Вы только и знаете, что говорить, но на самом деле вы ничего не знаете“»¹.

Он уже знает немецкий, французский и английский языки. Чему же научили его они? Карл ведет себя как маленький взрослый. Он — что-то вроде сверходаренного ребенка, которого, по правде сказать, не интересуют другие дети и который без устали рисует. «Он учился на класс младше меня, но у нас был один и тот же учитель по рисованию. Один раз Карл нарисовал черным карандашом на листе белой бумаги карикатуру на своего учителя математики, набрасывающегося с ножом и вилкой на кусок фаршированного рулета. Рисунок был выставлен в вестибюле. Он был настолько реалистичен, что произвел на меня большое впечатление»², — припоминает Сильвия.

Карл смотрит, анализирует. Он оттачивает взгляд, молчаливо сопротивляется своре. Сильвия продолжает: «В школе он держался немного на заднем плане, не задирал других, не выделялся»³. У него немного товарищей, которых он беззастенчиво использует для того, как он сам, и не без иронии, скажет позднее, чтобы они делали «все, что [ему] не хотелось делать самому, к примеру отчищать [свой] велосипед. Но безусловно, не [свое] домашнее задание, для этого они были слишком ограниченными!»⁴.

Карл вспомнит о волнении, охватившем его после того, как он увидел фильм Белая лента Михаэля Ханеке, действие которого разворачивается прямо перед Первой мировой войной в нескольких десятках километров от деревни, где он вырос. «Я был болен в течение трех дней, потому что почти пережил то, что описывается в фильме. Я бежал от этих страшных людей»⁵. За тридцать лет умонастроения отнюдь не изменились.

В эти неспокойные времена контраст между юным Карлом и его товарищами еще больше бросается в глаза. Рональд Хольст напоминает, что «любого мальчика в таком возрасте принуждали вступить в гитлерюгенд, где его окружали очень радикально настроенные юноши, требовавшие, чтобы все присутствовали на ночных сборищах. Отсутствующие подвергались издевательским испытаниям, когда им приходилось терпеть обжигающие удары ремней по своему телу»⁶. Даже если на сегодняшний день не обнаружено никаких следов его пребывания в Pimpf⁷, младшей возрастной группе гитлерюгенд, по мнению историка, невозможно, чтобы Карл смог полностью устраниться от обязанностей юного немца. «Дети должны были носить форменную одежду. Карл же отказывался от этого. Он ходил в школу в твидовом пиджаке и с галстуком. У него были очень длинные волосы. Он был похож на маленького английского джентльмена. Это вызывало нарекания со стороны учителей»⁸. Его изысканность, возможно, означает бунт.

объяснит он позднее. Его прическа стала эмблемой скандала, символом его диссидентского поведения в маленькой общине Бад-Бранштедта.

Карл культивирует свое одиночество, свой дух сопротивления всему миру. Его первое убежище — картина, висящая в его комнате, второе — книги, которые он проглатывает. Библиотека отца, состоящая главным образом из книг по истории религии, выглядит аскетически, библиотека матери, которая любит закрываться там и читать философов, кажется более загадочной. Тейяр де Шарден соседствует в ней с писателями, в частности с Роменом Ролланом. Чтение романа Эдуарда фон Кайзерлинга Обжигающее лето, опубликованного в начале века, становится откровением. Там между прочим идет речь о графине, женщине, которая жила при дворе, о большом имении и прислуге. Обедневшая аристократка прогуливается по прибалтийской деревне, которая похожа на его края, только она расположена чуть севернее. Лес, моросящий дождь и короткие ночи — те же, что в Бад-Брамштедте.

Нежная меланхолия, исходящая от этого романа, возможно, находит отклик в его душе¹⁰, а главные персонажи напоминают ему собственную жизнь. Рассказ ведется от имени подростка, очарованного своим отцом, одновременно красивым, жестоким и нежным, загадочное поведение которого он пытается понять.

За одно лето поначалу неясные, смутные, непристойные ощущения рассказчика Обжигающего лета выстраиваются в резкое отторжение прогнившего общества, глумящегося над любым желанием. «Все, что в моей душе стремилось к жизни, восставало против этого непостижимого спокойствия»¹¹, — пишет Кайзерлинг. Герой в конце концов узнает «все эти пикантные, ужасные и волнующие секреты»¹², среди которых живут те, кто его окружает.

Карл читает и перечитывает роман Кайзерлинга. Он станет его любимым романом. Он восхищается тем, как меняются ситуации в зависимости от условий их восприятия. Он мог бы обрисовать их несколькими штрихами.

Пока он переходит от печатных книжных страниц к белым листам, наполняя их цветом, война заканчивается. В 1947 году тринадцатилетний Ганс-Иоахим Брониш учится в одном классе с Карлом, как всегда сидящим в последнем ряду. Подросток не изменился: «Он одевался не так, как все. Он всегда носил белую рубашку и галстук. Был аккуратно причесан. Для нас, мальчишек, которые приходили в школу босыми, это было, конечно, необычно… Товарищи всегда немного подшучивали над ним. В школе у него никогда не было настоящих друзей. Он и не искал их. Когда нам хотелось играть в футбол, ему не хотелось. Так было всегда»¹³.

Длинные волосы мальчика из Биссенмора продолжают развеваться, словно символ бунта против образа жизни окружающих. Пример, достойный осуждения. Нужно срочно наказать его, а главное, остричь волосы. Взрослые договариваются между собой. На учителя возлагается деликатная миссия призвать Карла к порядку в том, что касается его волос. Детей его возраста стригут под горшок, по-немецки «под кастрюлю» — на голову надевали горшок или кастрюлю и подстригали все, что торчало снизу. Внушения учителя из Бад-Брамштедта ни к чему не приводят.

Рональд Хольст рассказывает, что тогда преподаватель приходит в семейную усадьбу и просит встречи с мадам Лагерфельд:

Мать, презирающая Гитлера и его режим, поддерживает Карла. Превратившийся в фюрера маленький капрал — человек не их круга. Его идеологи и сановники тоже, ведь они превратили нацию в огромную машину для уничтожения женщин, детей, стариков, инвалидов и всех, кого общество считает «паразитами» или «недочеловеками», выражаясь терминами Третьего рейха.

Нацизм — это абсолютное отрицание моральных ценностей, привитых Карлу и его сестрам. За исключением нескольких анклавов, подобных имению Биссенмор, такое мировоззрение, по правде говоря, не разделяется на берегах Балтики. По мнению деревенского и консервативного общества Шлезвиг-Гольштейна, нацистская пропаганда обещает освобождение от мелких помещиков, символом которых служит семейство Лагерфельд. Крестьянские сыновья обволакивают покровом ненависти младшего из семьи Лагерфельд. Он не такой, как они. Он читает. Он мастерит одежду для своих кукол. Он рисует.

Несмотря на строгость и иронические замечания, Элизабет осознала исключительность своего сына, перекликавшуюся с ее натурой. Оба они в глубине души крайне чувствительны и несчастны в этом загнивающем мире, пытающемся с грехом пополам противостоять апокалипсису. «Моя мать до смерти скучала, я же мечтал лишь об одном — как можно скорее выбраться отсюда»¹⁵. Она поощряет то, что отличает его от других. «Когда я спросил у матери, что такое гомосексуализм, она ответила: „Это как цвет волос. Ерунда, в этом нет никакой проблемы“. Мне повезло, что у моих родителей были очень широкие взгляды на мир»¹⁶.

Итак, Карл хочет уехать. На первом этапе — вернуться в Гамбург вместе с родителями. Их квартал чудом уцелел под бомбардировками.

Позднее, в 21.00, состоится большой торжественный вечер. Но сейчас женщины из приличного гамбургского общества, некоторые в сопровождении мужей, с удовольствием пьют чай, сидя в мягких креслах одного из просторных салонов отеля Esplanade. Сейчас, в декабре 1949 года, они дожидаются манекенщиц, которые должны представить осенне-зимнюю коллекцию следующего сезона, созданную по рисункам великого кутюрье Кристиана Диора.

уточняет Жани Саме. В 16.00 наконец начинается показ, организованный женским журналом Constanze. Все взгляды обращены на роскошные белые, потом черные длинные туалеты, доходящие до щиколоток. Меховая пелерина сменяется длинным темным манто. Эти танцующие шаги, приглушенные толстым ковром, по которому изящно проходят друг мимо друга модели, сопровождают аплодисменты. Среди зрителей — Карл, который сопровождает свою мать.

У него на глазах оживают картинки из модных журналов, которые он внимательно разглядывал в своей комнате. В шестнадцать лет он с изумлением открывает для себя, что красота не привилегия прошлого, а, возможно, утонченность его времени. «Показы высокой моды были очень традиционными, — добавляет Клод Бруэ, еще одна великая журналистка, писавшая о моде, — но также зрелищными. Манекенщицы, которых очень строго объявляли по номерам, дефилировали с чуть высокомерным видом. Роскошные вечерние платья были великолепны, наряды — весьма искусно отделанными, в высшей степени изысканными… Для подростка это была волшебная сказка, возбуждающая мечты»². Как и все приглашенные, молодой человек не упускает из этого зрелища ни крохи, но лишь он один способен запомнить все, он мог бы мысленно нарисовать каждый из нарядов. «И потом, Париж остается колыбелью моды»³, — заключает Жани Саме. Карл хочет быть художником или карикатуристом. Пока его интересует не мода, а город-светоч — Париж.

Мало-помалу складываются фрагменты пазла. Пережив войну, он видел, должно быть, достаточно для того, чтобы понять, что Веймарская республика мертва и погребена. Что просвещенная Германия Гете и других поэтов скоро не вернется. Мир утонченности, о котором он мечтал с детства, возможно, еще будет существовать. Значит, ему нужно как можно быстрее добраться до него. До Франции.

Все просто: «Я сказал родителям: „Я еду заниматься модой в Париже“»⁴, — рассказывает Карл Лагерфельд. Решение принято. Уехать с легкостью… Распрощаться с Германией и не возвращаться. Первый отъезд, первое переосмысление самого себя.

скажет потом Карл Лагерфельд. Он только что порвал одну страницу. Другая, чистая, лежит перед ним.

От чего именно он бежит? От прежних насмешек товарищей? От страны, предавшей свою честь? От никому не известной rosebud, молоденькой девушки, которую он всю жизнь будет стремиться забыть? Во всяком случае, от страны, где он родился, он хочет сохранить только красоту, доброту. Вот в чем идея. Открытость и терпимость. В его багаже — только главное. Книги, листы бумаги, карандаши. Разумеется, копия картины Менцеля. И родительское благословение. Секретарша отца поможет устроиться ему во французской столице, где у Отто есть своя контора⁶. Что до матери, то она, вероятно, беспрестанно повторяла ему, что «Гамбург, безусловно, — ворота мира, но всего лишь ворота, через которые можно пройти туда и обратно»⁷. Для нее будущее ее сына, видимо, ограничивалось тем, что он станет учителем рисования. То есть Карл совершенно вписывался в желания его матери, понявшей, что судьба ее сына могла свершиться только вдали от этой Германии. Молодой человек знает, что он также имеет право на провал, ему никогда не поставят это в вину, что бы ни случилось, дом останется для него открытым.

Карлу нет и двадцати лет, когда он приезжает в радостный после освобождения, послевоенный Париж, который, впрочем, не склонен с восторгом принимать молодого немца. В 1952 году город выглядит грязным. Фасады домов — серые, тротуары завалены мусором. Он, безусловно, не ожидал встретить на улице маркиза в парике и одухотворенных гостей с картины Менцеля, но где же элегантность, где же блеск? Разочарование длится недолго. Нужно взять себя в руки, чтобы не оказаться побежденным.

Прежде чем отправиться в номер отеля на улице Сорбонны, ноги ведут его на авеню Монтеня. С упорством повторявший в мечтах названия столичных улиц, он знает дорогу наизусть. В пути у него есть время понаблюдать. Да, эти высокие фасады должны быть приютом какого-нибудь литературного кружка. За этими окнами, несомненно, скрываются салоны посвященных, к которым у него пока нет ключа. Витрины Диора, цель его теперешних стремлений, сияют особенно ярко. Они — словно обещание. Они одни заключают в себе дух города, который он должен завоевать. В данный момент у него есть свободное время, чтобы прогуляться.

Его единственная поддержка — страсть к рисованию, к карикатуре и честолюбивое желание кем-то стать, которое не покидает его с самого детства.

В лицее Монтеня, где он продолжает учебу, лекции, которые читают после обеда, вызывают смертную скуку. Он может проводить долгие послеполуденные часы в «Шампо», кинотеатре на углу улицы, чуть дальше его отеля. В Германии его интриговали декорации фильма Метрополис Фрица Ланга, он восторгается Чезаре, сомнамбулой, управляемой доктором Калигари, героем фильма Роберта Вине². Здесь, в темном зале, слышны диалоги Школы кокеток и Детей райка³. По окончании сеанса в зале снова зажигают свет. Начинается повторный показ. Карл часто просиживает в зале до поздней ночи. Он запоминает фразы, которые без устали повторяет, чтобы усовершенствовать свою речь. Он выковывает свой французский на идеалах красоты, в черно-белых тонах.

Карл — не тот человек, чтобы ждать, когда свершится его судьба. Он принадлежит к числу тех, кто ее опережает. И чтобы принять ее, нужно приодеться. В бутике Пьера Кардена он купил себе бархатный галстук цвета баклажана. Он повязал его на белую рубашку, купленную на улице Риволи, в магазине известной лондонской фирмы Hildith and Key, торговавшей рубашками, куда его отвел отец. У Чифонелли Отто также предложил ему бежевый костюм в мелкую клеточку. А также кашемировое пальто темно-синего цвета, на которое он с завистью смотрел в витрине ателье Dorian Gray, напротив отеля «Георг V», где остановился коммерсант. И вот Карл вполне готов.

Все началось в 1954 году с уличной афиши. Модный конкурс, конкурс шерстяных изделий. В названии нет ничего особо привлекательного. Но блестящая рекламная кампания профсоюзов овцеводов из Австралии, Уругвая, Южной Африки и Новой Зеландии в защиту их благородного сырья от натиска синтетических тканей производит неожиданный эффект. Против массового производства выступает терпеливый труд опытных кустарей и репутация продукта, который не подвластен веяниям времени. Городская буржуазия вновь открывает для себя испытанные достоинства шерсти. Отдача от премии International Woolmark Prize намного превосходит ожидания организаторов. Чтобы победить, нужно набросать несколько моделей.

Карл принимает решение записаться на участие в конкурсе и рисует пальто, желтый цвет которого напоминает цвет нарцисса-жонкиль, или «нарцисса желтого», цветка любовного томления, иными словами, желания. Свободный воротник в форме полумесяца, лежащий на плечах, контрастирует с целомудренным классицизмом прямого, строгого покроя; длина пальто — чуть ниже колен. Вырез V-образной формы обнажает спину, начинаясь от лопаток, он рискованно доходит почти до поясницы… Чуть позже телеграмма напомнит ему о том, что он попытал счастье и победил в категории «манто». Ему нужно просто явиться в контору Национального профсоюза шерсти, чтобы доказать, что он действительно является автором эскизов.

Вечером 25 ноября, когда в театре Ambassadeurs, напротив Елисейского дворца, вручают премию, он встречает на сцене лауреата в категории «вечернее платье», некоего Ива-Матье Сен-Лорана. Они пришли одетыми почти одинаково — черный галстук, белая рубашка, темный костюм. Оба подгоняют свои творения, сшитые в престижных Модных домах. Карл впервые прикасается к одежде, созданной по одному из его рисунков. Оба победителя чувствуют себя немного скованно, фотографы увековечивают их смущенные улыбки. Победители совсем недавно распрощались с отрочеством — Иву восемнадцать лет, Карлу — двадцать один. Они молоды, хорошо воспитаны, умны, но робеют перед лицом пяти или шести великих жрецов мировой моды, проявивших к ним особое расположение. В жюри заседают Пьер Бальмен и Юбер де Живанши. Для них они — потенциальные работодатели.

Впрочем, некоторое время спустя Карл примет предложение Бальмена работать вместе с ним. Он польщен, но сдержан в своих эмоциях — стиль дизайнера не отличается большой современностью. Как подчеркивает Клод Бруэ, журналистка, занимающаяся модой и пишущая для журнала Elle, «это не старомодно, но, скажем так, не слишком динамично… не слишком в духе времени»¹. А затем заключает: «Сам Пьер Бальмен называл это „Jolie Madame“ („Хорошенькая женщина“)»². Молодой человек, должно быть, мечтает о более смелых, более волнующих нарядах, но не может не знать, что должен терпеливо переносить трудности, стартовать с самой нижней ступеньки лестницы. Что касается Ива, то, отказавшись принять предложение Юбера де Живанши, он в 1955 году получает место у Диора, в Доме, о котором Карл грезил еще в Гамбурге.

На церемонии вручения премий между молодыми людьми завязалась дружба. Эта встреча развеяла одиночество, становившееся тягостным для каждого из них: Карл показывает приехавшему из Алжира Иву Париж.

Резиденция Бальмена располагается неподалеку от резиденции Диора, в том золотом треугольнике, где чуть ли не вплотную друг к другу стоят все Модные дома в единственном в мире городском обрамлении. Иногда по вечерам Тан Гудичелли, один из молодых подмастерий модного ателье, замечает в глубине авеню Монтеня роскошный кабриолет Карла, подаренный ему отцом, чтобы отпраздновать его первый успех. Но вот чего он не может различить, так это того, что Карл не слишком ловок за рулем. «С восемнадцати лет я не водил машину, — признается он позднее, — и это благо для общества, так как все мои поездки заканчивались в канаве, даже сам не знаю почему!»³ Нужно сказать, что в ту пору в Париже разрешено ездить быстро. Нет необходимости в ремне безопасности, дорожное движение без пробок, красный свет на светофорах встречается редко.

Когда великолепный автомобиль останавливается перед домом номер 30, его появление не остается незамеченным, как и осанка водителя. «С самого начала завораживал не талант Карла, а его личность, — вспоминает Тан Гудичелли. — В нем было что-то от обеспеченного человека и в то же время от денди, он был гораздо большим снобом, чем Сен-Лоран. Это был парень, который каждое мгновение создавал себя, отшлифовывал свой облик»⁴.

Молодой ассистент ждет того, кому пресса раскрывает свои страницы и кого все называют «маленький принц».

Серо-белые витрины знаменитого Дома образуют своеобразный экран. Карл мог бы войти, купить платье для своей матери в память о дефиле, на которое он, будучи подростком, сопровождал ее. Он с тем же успехом мог бы нарисовать одну из моделей, надетых на пластмассовые манекены, повторить движение линий, которые он знает наизусть, придать им больше современности. И почему бы однажды не стать Кристианом Диором?

Это не его судьба, а судьба Сен-Лорана, которому он завидует. Они играют в разных категориях. После Бальмена Карл, разумеется, поработает на другие Модные дома. Но он не хочет идти проторенным путем — однажды возглавить один из них, стать своим собственным патроном. Его не влечет образ дизайнера, с утра до вечера заваленного тканями и иголками. Он прежде всего вдохновенный интеллектуал, образованный человек, наделенный разносторонним умом. Им движут идеи, концепции и непреодолимое желание осуществить их. Он не ощущает настоятельной необходимости одевать тела.

Карл переехал в дом 31 по улице Турнон, напротив Люксембургского сада и в двух шагах от театра Odéon. Он устроился здесь не случайно: молодой человек любит дома с привидениями. Здесь в 1912 году жила Кэтрин Мэнсфилд, британская писательница, выведенная Д. Г. Лоуренсом под видом Гадран в романе Влюбленные женщины. И он прочитал о ней практически все. Прошло пять лет с тех пор, как он, по его словам, «выкарабкался». Подобно тому, как Кэтрин Мэнсфилд сбежала со своего куцего острова в Тихом океане, он покинул враждебное окружение, чтобы наконец вздохнуть свободно.

Он мог бы посвятить себя любви к книгам и словам, которую питал с детства. Почему бы не использовать эту страсть? «Вероятно, мне следовало изучать язык, вместо того чтобы заниматься модой, но это, возможно, было бы не столь приятно. А я всегда испытывал неуместную склонность к приятной жизни»⁶. Даже если долго ждать посвящения, мода остается тем полем деятельности, на котором он хочет сыграть, чтобы стать кем-то. Чтобы блистать. Но на свой манер.

При таких обстоятельствах потенциальное соперничество с Ивом, искушающее сравнение двух мужчин, в один момент появившихся на сцене моды, уже даже не предмет для разговора.

В эти вечера, когда воздух дышит праздником, в машину Карла рядом с Ивом часто садится молодая темноволосая, стройная и сумрачная женщина. Виктуар Дутрело — любимая манекенщица Сен-Лорана, муза Кристиана Диора. Карл встретил ее неподалеку, в Театральном баре. С открытой улыбкой, в шерстяном пиджаке, в довольно необычных брюках в очень спортивном стиле, он удивил девушку своей вежливостью. Когда Ив представил ее, «Карл ответил: „Ах, Виктуар, разумеется… — вспоминает она. — Ее все знают!“»⁷ Вечер перешел в ужин, скрепивший новую дружбу.

«У Карла было много машин, — рассказывает она. — Сначала у него был „Фольксваген“, который я обожала. Он был с откидным верхом, просто божественный. У меня же была машина „Дофин“, но она была не так хороша. Часто с нами также бывала Анн-Мари Пупар, работавшая с модельерами и для бутика Диора»⁸. «Мы колесили повсюду, объезжали площадь Согласия, площадь Звезды, мы ездили ради удовольствия, чтобы покататься, но нам было по двадцать лет!»⁹

Обычно Виктуар была всю ночь свободна. А направление часто выбирал Ив. В Сен-Жермен-де-Пре, в кабаре «Ле Фиакр» собирался весь Париж поглазеть на гомосексуалистов и трансвеститов. Когда им случалось столкнуться там с месье Диором, Сен-Лоран краснел, глядя на своего патрона.

В баре скромный молодой человек окружал себя юношами и, возможно, продолжал знакомство с ними за пределами заведения. Место, не совсем подходящее к личности Карла, склонного к большей утонченности. Виктуар до сих пор хранит в памяти фразу, которую он без конца повторял, отгоняя от себя наглецов, и которая так забавляла его:

Любит ли он кого-то? Делит ли он с кем-то постель, мечты, сомнения? Частная жизнь Карла никому не известна. И никто не посмел бы рискнуть задать ему малейший вопрос на эту тему. Он окружает свои связи непроницаемой тайной. Улыбка Виктуар выдает интригующее смущение: «Отношения Ива Сен-Лорана с юношами были сексуальными, глубоко сексуальными»¹¹. Она продолжает: «Карл любил красоту. Думаю, что он был в поисках своего двойника»¹². Двойника, которого он еще не нашел.

Вечер продолжается в другом месте. Трое молодых людей могут кружиться в невинности своей молодости, меняя кабаре и бары до поздней ночи.

На рассвете еще не пришло время расставаться, и троица направляется в квартиру Карла на улице Турнон. Мерцают свечи на камине. Они освещают рисунок Ива, стоящий у зеркала. Виктуар любит сидеть на полу вместе с тем, кого она вдохновляет: «Я курила, Ив не курил, Карл тоже. Я пила виски, Ив составлял мне компанию, но быстро пьянел. Карл пил только кока-колу»¹³.

Иногда они лежат на большом ковре, по которому разбросаны подушки. Они продолжают разговор. Не о будущем, которое было химерой, а о настоящем. Сплетни, анекдоты, похождения тех или других. Но также о Людвиге II Баварском, безумном короле, который живо интересует их. В конце концов они совершенно невинно засыпают.

Два художника и одна муза. Вот это картина.

Ночи и дни сменяют друг друга. Карл рисует, потом едет на машине за Ивом и Виктуар. Они танцуют, разговаривают, спят, просыпаются, работают, и вскоре снова бьют часы, и начинаются ночные вакханалии. Они все время мечтают.

Часто по выходным они, не раздумывая, несутся в Трувиль. Благодаря своему заработку и помощи, получаемой от родственников, они могут себе это позволить. Они носят туфли без задника, бежевые брюки и белые рубашки. Ведет машину, как обычно, Карл. На этот раз отель выбирает он. Коридоры «Рош Нуар», старого дворца, окна которого выходят на море, пришли в упадок. Но подернутые дымкой шаги Марселя Пруста, который бывал здесь вместе со своей матерью, отдаются эхом в их головах, смешиваясь с шумом волн. Оба юноши могли бы быть героями его романа В поисках утраченного времени. Но именно в этом вопросе их взгляды не совпадают. Иву нравится видеть себя в образе романтического художника, «невротика», которому для того, чтобы творить, необходимы хандра и физическое страдание. А в памяти Карла о Прусте остались не ностальгия и не приступы астмы у рассказчика, а его определенная стилистическая значимость в истории литературы. Что до Виктуар, то ее эти споры быстро утомляют. Она не стремится отдать предпочтение одному или другому. Она просто прониклась высокой образованностью Карла, более уверенного в своих суждениях. Она находит, что их трио больше похоже на Ужасных детей Жана Кокто. Как и те, они так же капризны.

Поскольку Ив боится спать один, то они занимают в отеле только один номер, где, как и в Париже, в конце концов засыпают, словно братья с сестрой. После прогулки по пляжу в купальных костюмах оба модельера весь день рисовали. Жизнь могла бы долго идти тем же путем, но одного из трех товарищей скоро поймает в свои сети судьба.

В 1957 году неожиданная смерть Кристиана Диора от сердечного приступа выбивает его Дом моды из колеи. Нужно найти преемника. Сразу же вспоминают о его молодом ассистенте, Иве. «Он был учеником великого мастера, а великий мастер скончался. И ученик приходит ему на смену»¹. «Маленький принц становится королем»², — резюмирует Жани Саме. Чувствительного молодого кутюрье, которого со дня на день будут носить на руках, снедают тревога и паника, он убежден, что не сможет подняться до высот своего предшественника и его наследия. Ободрить его удается только матери и Виктуар, которая заходит навестить его каждый вечер: Ив находил «ужасным то, что с ним происходило, […] он дрожал от страха, нужно было приободрить его… хотя все было хорошо»³. Но, переживая депрессию, Ив Сен-Лоран играет еще на чем-то, он некоторым образом меряется силами со своим другом Лагерфельдом. «Иву я очень нравилась как манекенщица»⁴, — вспоминает Виктуар. А поскольку он был хитер, то пытался сблизиться с ней, завладеть ею. Карл не был допущен к этому сговору. Ночам, которые они проводили вместе, пришел конец. Вечером он остается один. Но скоро предпримет ответные действия.

Виктуар вспоминает об этом звонке. По телефону Карл любовно называет ее Вишну, потом неожиданно предлагает ей позавтракать в отеле «Риц».

Манекенщица Ива не может сдержать улыбки — бывают дни, когда Лагерфельд сердится на нее, но сейчас… Она в возбуждении вешает трубку — на пороге 60-х годов прошлого века «Риц» уже известен как одно из волшебных мест столицы, и нечасто выпадает возможность оказаться там, чтобы вместе поесть с утра.

Стол украшен цветами, сверкают бокалы. Карл облачен в белую рубашку с узким черным галстуком в горошек и в брюки с защипами. «Обожаю завтракать в „Риц“, — говорит мне он с довольным видом кота, наконец нашедшего себе место под солнцем»⁵, — припоминает Виктуар. Здесь, в этом дворце, где провела свои последние дни Коко Шанель, он чувствует себя как дома. Доверительным тоном он рассказывает Виктуар о том, как начинал у Пату, о Доме от-кутюр, высокой моды, куда он недавно устроился. «В двадцатых и тридцатых годах Patou был очень известным Домом, — поясняет Клод Бруэ. — После Бальмена Карл продолжал постигать в нем азы мастерства, выверенные технологии шитья, крой и его сборку… Коллекция не ограничивается одними рисунками»⁶. 3 сентября 1960 года он появляется на снимке, сопровождающем репортаж в журнале Paris Match о «Новой моде рядом с теми, кто ее создает». Он позирует у себя дома, стоя на коленях около кушетки, в черном пуловере, с высоко поднятой головой и широкой улыбкой на лице, между Брижит, на которой надето атласное платье, окаймленное мехом норки, и Мишель, еще одной манекенщицей, одетой в узкое прямое платье из бархата. Его имя появляется рядом с именами Ги Лароша, мадемуазель Шанель, Пьера Бальмена и Ива Сен-Лорана. В те времена «модельер дома Patou», называющий себя Роланом Карлом, еще мало известен под своей фамилией, которую напечатали в газете как «Ларгенфельт».

В начале шестидесятых годов Карл Лагерфельд по-прежнему проживает на Левом берегу, но поближе к Сене и, что символично, к французскому философу, приглашенному к столу немецкого монарха на картине Менцеля, — он живет на набережной Вольтера. В его дом часто наведываются другие герои. «Слева, — рассказывает он, — находилась квартира, где Шанель познакомилась с Мизией Серт¹. В ту пору в ней жил маркиз де Куэвас и туда таскались все балетные»². Их имена — словно призраки.

Быть или казаться? Вот в чем вопрос. В Париже, на пути к успеху, он встает значительно острее, чем в Германии, но молодой человек всегда знал ответ на него. В родительской усадьбе он уже был маленьким героем. Быть и казаться — на самом деле это всего лишь две стороны одной медали. Нужно носить маску, за которой можно спрятаться. Уловка предназначена тем, кто наблюдает за ним. Свой взгляд он скрывает за аксессуаром, который носит все чаще и чаще. «Иногда его видели без очков. И обнаруживался очень красивый взгляд, южный, восточный взгляд в обрамлении длинных ресниц, очень мягкий. Я спрашивал себя, не скрывает ли он из-за этого своих глаз, потому что он, как пруссак, всегда был немного увлечен викингами, тогда как физически не походил на них»³, — вспоминает Тан Гудичелли. В то время никто не носит темных очков постоянно.

Карл нередко устраивается на красном диванчике в «Кафе де Флор». Он любит это кафе, впитавшее в себя дух великих, которые посещают его с самого открытия. Это в своем роде передняя дворца Сан-Суси Фридриха II. Он регулярно покупает охапку газет и книги в нескольких экземплярах, потому что дарит их и делает из них вырезки. Ему хочется все чувствовать, все знать, все предвидеть. Уловить дух времени и походку прохожих. Понять азбуку улицы и оживляющих ее линий. Темные очки позволяют ему совершенно незаметно наблюдать за тем, как приходят и уходят посетители. Он сдвигает их на лоб, когда читает прессу. Волнистые черные волосы и недовольно искривленные губы подчеркивают его интригующее очарование.

Утреннее рандеву превращается в ритуал. Странный, безупречно одетый персонаж, каким он представляется, мало-помалу вписывается в обстановку салона в квартале Сен-Жермен-де-Пре. До Карла доходят слухи, что о нем сплетничают в городе. Кто этот молодой немец, словно сошедший с модной гравюры? Откуда он взялся? Что он делает в Париже? На что он претендует? Тем более что живет он на широкую ногу.

объясняет Венсан Дарре, один из тех, кто в будущем станет его правой рукой. Этот великолепный король на манер Гэтсби, героя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, который двигался вперед, как «лодка, плывущая против течения, без конца отбрасывающего нас в прошлое»⁵. Прошлое, которое он умышленно держит в тайне, дающее пищу для самых безумных фантазий. Якобы он — сын одной немецкой актрисы из золотого века немого кино… Якобы он — приемный сын… Якобы его отец оставил ему в наследство значительное состояние… Якобы его видели развлекающимся с альфонсами. Карл не обращает внимания. Он не расстался с густым туманом, обволакивавшим деревню его юности. Он — его лучший союзник. Ему нравится напускной ореол загадочности вокруг собственной персоны. За строгим фасадом он может скрыть разные истории, чувства, секреты. Его подлинная личность недостижима, спрятана за ширмами, сменяющимися по его воле, за эфемерными масками. В этом заключаются его шарм и его притягательность.

Во второй половине дня, пообедав в ресторане «Лип», он иногда приходит в бассейн «Делиньи», что на берегах Сены. В сопровождении некоторых из своих манекенщиц греется на солнышке, купается, загорает в роскошном купальном костюме. И не испытывает отвращения к тому, что на него обращают внимание. Молодой человек натыкается на него буквально случайно. Его зовут Франсис Вебер, он служит в армии и хочет сниматься в кино. Он заметил девушек из Дома Patou, сопровождавших дизайнера:

«Я, не подавая виду, вился вокруг окружавшего его гарема. В какой-то момент я наткнулся на него и сказал: „Извините меня, я пытался подойти поближе к вашим манекенщицам“. Он засмеялся, мы начали болтать. Я нашел его очень симпатичным»⁶. Карл производит на него впечатление своим высочайшим культурным уровнем и своей семейной сагой. Сагой о ребенке, родившемся на севере Германии в очень богатой семье. Легенда по имени Лагерфельд работает. Книги, деньги, поведение, тайна. Остается выставить все это напоказ и развивать дальше.

У Жана Пату Карл Лагерфельд стал креативным директором, но его честолюбивые стремления еще не удовлетворены. Тем более что ему до смерти скучно. Тогда, чтобы развлечься, он с пользой для себя тратит свободное между двумя ежегодными коллекциями время на развлечения, танцы и заботу о своем теле. Еще до наступления эры бодибилдинга и, главное, раньше всех остальных он начинает укреплять мускулатуру.

В 1962 году Ив Сен-Лоран представил первую коллекцию собственного Модного дома, основанного с помощью того, кто станет его самой верной опорой за кулисами, своего компаньона Пьера Берже. То, что Ив продолжает свое восхождение к высотам французской моды, видимо, по-прежнему не волнует его друга. Карл, очевидно, мечтает о другом.

Резкий разворот, намечающийся в индустрии моды, вероятно, послужит средством для того, чтобы подчеркнуть собственную индивидуальность. У высокой моды земля уходит из-под ног. «Сегмент прет-а-порте, который когда-то называли конфекцией, берет свое начало в 50-х годах. Сначала это было всего лишь отражение коллекций от-кутюр, которое представляли каждые полгода. Постепенно Дома прет-а-порте осознали, что они должны развиваться, и обратились к модельерам, чтобы создать что-то иное»¹, — объясняет журналистка Клод Бруэ. Карл улавливает экономический смысл прет-а-порте, которое выигрывает от своей самостоятельности, и возможность изменить историю моды, когда в голову ему приходит одна идея: Карл во что бы то ни стало хотел работать в Доме Chloé, потому что «он знал, что это ведущий Дом роскошного прет-а-порте»², — добавляет она.

Два совладельца, управляющие Chloé, Габи Агьен и Клод Ленуар, принимают Лагерфельда. Им не нравится, что модельеры из команды, обученной Жераром Пипаром для Дома Nina Ricci, работают и для других марок. «Я работал с Chloé, а также на стороне, со многими другими, что ужасно раздражало Ленуара. И он намеревался расстаться со мной, — рассказывает Тан Гудичелли. — Он хотел, чтобы его сотрудники работали исключительно на него»³. Карл убеждает обоих совладельцев Chloé в том, что он идеально подходит для них. В 1964 году они заключают соглашение. Портниха Анита Брие вспоминает о своей первой встрече с молодым тридцатилетним мужчиной:

Молодой человек фонтанирует идеями, которые дорабатывает у себя дома, прежде чем представить сотни эскизов побежденной начальнице. Между ними завязывается плодотворный художественный диалог. Карл работает скрупулезно, страстно. Он трудится без устали, больше, чем другие. Его многочисленные рисунки, которые он раскладывает на столе в мастерской, завораживают все ателье. Когда он дает разъяснения по поводу своих творений, нужно хорошенько сосредоточиться. Анита Брие вспоминает: «Нужно было приспособиться. Случалось, я иногда, оглядываясь на сотрудников ателье, говорила: „Черт, я не очень хорошо поняла, что он сказал, так быстро он говорил“. Но, рассматривая его эскизы, ты непременно понимала. Это король деталей. Это не просто пара штрихов карандашом, основа, плечи и потом рукава. Он сделает вырез на груди, при необходимости вытачки, наконец все становится ясно, но это поистине удивительно»⁵. Иногда заготовка, сделанная руками портних на деревянной болванке, не соответствует рисунку… Тогда Карл, который всегда внимателен, находит решение за несколько секунд.

В какой-то день 1965 года Виктуар Дутрело, которая теперь тоже создает одежду, просит Карла зайти к ней на авеню Фош и помочь закончить ее первую коллекцию. Два заговорщика снова с удовольствием спорят, на этот раз о своей карьере. Карл работает модельером в Chloé, но его имя нигде не фигурирует, во всяком случае, на одежде. Виктуар удивляется подобной скромности. Она подбадривает друга:

Лагерфельд, как и все остальные, никогда не подписывал свои коллекции не потому, что ему недоставало честолюбия, а потому, что просто так было заведено. «После ухода Жерара Пипара коллекции Chloé рисовали четверо или пятеро человек. Нам никогда не говорили, кто придумал ту или иную модель»⁷, — уточняет Клод Бруэ. Карл не возражает против подобной анонимности, которая защищает его под сенью марки и не ограничивает только одним стилем. Никому не принадлежать. Быть то здесь, то там, быть свободным, чтобы успевать везде. Двигаться вперед, не снимая маски, еще чуть-чуть.

Гордятся ли родители Карла успехом своего сына? Отто не перестает щедро поддерживать его финансово. Но что он на самом деле думает о том, кем стал маленький мальчик, молча листавший карикатуры из журнала Simplissimus? Что касается Элизабет, то она подталкивала его к тому, чтобы он покинул семейное гнездышко и попытал счастья во Франции. Счастлива ли она теперь за своего сына, подписывающего все новые контракты? Если послушать самое заинтересованное лицо, то добрые родственные чувства в действительности были, видимо, непростыми.

Разумеется, колкости матери, несмотря на удаленность, не прекратились. «Я помню, что [она] позвонила мне в мой день рождения, когда мне исполнилось двадцать четыре года, и сказала: „О! Кстати, с двадцати четырех лет жизнь начинает идти под уклон. И поэтому было бы неплохо, если бы ты обратил на это внимание уже сейчас. Ты можешь поставить крест на своей молодости“»¹.

Надо думать, мысль о том, что ее сын — модельер, отнюдь не приводит ее в восторг, так как, по словам Карла, она, будучи страстно увлечена модой, не присутствовала ни на одном из его показов. Понял ли Отто, чем именно занимается его младший сын? «Он был настолько убежден в собственной исключительности и гениальности, что остальное его не интересовало»², — позже признается Карл. От этих признаний веет некоторой горечью. В них также можно разглядеть одну из причин, по которой Карл пожелал пойти в мире моды путем, отличавшимся от общепринятого. «Мысль о Доме, носящем их имя, вряд ли привлекла бы их. Я все еще вспоминаю саркастические замечания насчет гамбургских коммерсантов, занимавших солидное положение»³. Иными словами, быть владельцем Модного дома — это в конечном счете довольно вульгарно. Не тут ли кроется причина, по которой он тактично давал понять, что ставит себя выше той среды, в которой отныне вращается? Как бы то ни было, отец Карла не узнает, куда приведет судьба его сына.

В последнюю ночь романа Обжигающее лето рассказчика внезапно вырывают из мира невинности. В лесу у замка он видит у своих ног мертвого отца и понимает, что тот, будучи токсикоманом, скончался от передозировки морфина. Его тело будет ждать погребения в одном из залов обширного владения. «Входя в комнату, где он лежал в гробу, я прежде всего подумал: „В конце концов, это не так уж ужасно“»⁴, — пишет Кайзерлинг. В отличие от юного графа, Карл не увидит своего отца мертвым. Он не сможет долго созерцать его, прежде чем наконец со слезами на глазах отвернуться и вернуться к жизни. «Мать сообщила мне три недели спустя. Я так и не присутствовал на погребении, в противном случае оно прошло бы с большой помпой, я обожаю протокол»⁵.

Случайно позвонив по телефону родителям, он узнает о смерти барона Отто Христиана Людвига Лагерфельда, усопшего в Германии в разгар лета, 4 июля 1967 года, в возрасте восьмидесяти пяти лет, в тот момент, когда он читал свою газету. Поведение Элизабет Лагерфельд в этих обстоятельствах поразительно, но она читает нравоучения: нужно двигаться вперед, какой смысл оплакивать прошлое. Как и в детстве, Карл ничем не отвечает на поведение своей матери. Он равнодушно мирится с ней.

История их отношений похожа на беспрестанную борьбу между разумом и чувствами. Последние по мере возможного исключаются. Через некоторое время после смерти мужа Элизабет продает фамильный дом и отправляет Карлу в Париж мебель из его детской комнаты. Карл расскажет, с каким изумлением он обнаружил отсутствие своего личного дневника, который вел начиная с первых лет своей жизни в Париже:

К чему удивляться? Элизабет не отклоняется от своих правил. Кайзерлинг, любимый автор ее сына, якобы сам все сжег, прежде чем умереть.

Вместо ответа Лагерфельд принимает мать, ставшую отныне вдовой, у себя в Париже. Она постоянно живет в его новой квартире, в доме 35 на Университетской улице. Маленькая кровать, кресла-качалки и секретер отчасти помогают воссоздать комнату Карла в Германии. Эти вновь собранные вместе вещи невидимой нитью связывают его с потерянным раем детства.

В Доме Chloé, создавая коллекцию за коллекцией, Карл обновляет образ марки, вдыхая в нее то, что отвечает требованиям от-кутюр. Как говорит Клод Бруэ, «он не изменил кардинальным образом силуэт одежды, но значительно облегчил его. Громоздкая подкладка, все эти приемы, пришедшие от прежних портных, он их упразднил. Он создавал очень строгий покрой, отстрачивая по краю как одежду из фланели и кашемира, так и манто, жакеты, изделия из крепдешина и вечерние платья. Женщинам в них было очень удобно»¹.

Продажи в Chloé взлетают ввысь. «Габи Агьон безумно повезло, что она встретила Карла Лагерфельда. Он оживил ее Дом. Он привнес в него штрих оригинальности, женственности, шарма, которого Дом был лишен прежде. Он был ее благодетелем, ее добрым гением»², — уверяет Жани Саме. Один из его будущих ассистентов, Эрве Леже³, рассказывает, что он работал с утра до ночи, уходил последним и приходил первым. Он наблюдал за другими модельерами, полностью овладевая их стилем. Скоро «Габи Агьон начинает отдавать себе отчет в том, что Карл уникален и что другим здесь делать нечего»⁴, — заключает Эрве Леже. Один за другим эти другие уйдут.

Не влияние ли это Виктуар? Отныне, в эпоху, когда молодые дизайнеры, такие как Соня Рикель, Эммануэль Хан или Доротея Бис, открывают под своим именем собственные Дома прет-а-порте, Лагерфельд подписывает свои творения для Дома Габи Агьон.

В конце 60-х и начале 70-х годов Модный дом, меняя коллекции, задающие ритм модным сезонам, под руководством Лагерфельда приобретает больше свободы. «Обуженные жакеты и блузки в цветочек, все это в стиле ретро, но киношного ретро: кино в ту эпоху играло очень большую роль, и он ужасно много почерпнул из него. Он рисовал свободную, романтическую и в то же время ранимую женщину»⁶, — подводит итог Венсан Дарре.

Карл часто наведывается во французскую синематеку, устраивающую показы фильмов золотого века немого кино. Он насыщается образами. Работает с материалами и цветами, контрастными тонами крашеного шелка. «Карл очень необычно и оригинально использовал графику, — анализирует Патрик Уркад. — Он черпал вдохновение в самых разнообразных источниках, начиная с журналов, не говоря уже о предметах, вазах, украшениях. Он без конца вырезал, перерисовывал, переклеивал… Именно так он создаст свои прославленные модели из набивной ткани, которые приобретут большую известность. Рубашки, прозрачные блузки, шейные платки, платья, пальто, жакеты, брюки […] Культура всегда была права»⁷.

Модные показы Дома Chloé сочетают в себе цвет и движение. Не за горами белые «Роллс-Ройсы», шампанское и завтраки в «Максиме». Видения художника воплощаются в жизнь.

Карл Лагерфельд, обязанный хранить верность Дому Chloé, отныне занимает видное место, вызывающее много разговоров. Благодаря своему новому статусу, таланту и ловкости он выторговал себе свободу. Одновременно он стал фрилансером и успешно заключил множество контрактов с другими Домами. «Я не был ни патроном, ни сотрудником, я не принадлежал никому»⁸, — подводит он черту. В каждой новой коллекции кутюрье представляет квинтэссенцию Дома, для которого работает. «Для каждого бренда он сумел создать свойственную ему идентичность благодаря своей культуре и живому уму»⁹, — замечает Венсан Дарре.

Среди Домов, на которые он работает, — прославленный итальянский бренд меха Fendi, который он осовременивает. На краешке стола он рисует две соединенные буквы F, одна из которых перевернута, обозначая Fun Fur, мех для удовольствия. Рисунок становится логотипом торговой марки. Так начинается сотрудничество, которое станет одним из самых продолжительных в истории моды. Карл Лагерфельд обращается с мехом как с тканью, с бесконечной гибкостью, облегчая формы манто. Во время своих поездок к югу от Альп он останавливается в квартире, которую сестры Фенди предоставляют в его распоряжение в Риме. Когда он приезжает, все готово. Он смотрит, дает советы, уезжает. Теперь он носится из одного офиса в другой, меняя самолеты, стили, материалы, своих собеседников. Как вихрь. «От Fendi, где он обновляет меха, он переходит к Chloé, где создают очень женственные, романтичные наряды с массой кружев…»¹⁰ — подчеркивает Эрве Леже. Начавшийся процесс неостановим.

Есть некое исступление в том, как успешно он завершает свои все более и более многочисленные проекты, вызывающие широкое одобрение; он наслаждается рисунками, выполненными как будто тайком от всех, как бывало с первых лет его пребывания в Биссенморе… Можно подумать, что вместо него действует двойник. Просто Карл работает быстро и хорошо.

Тогда, на исходе 60-х годов, то есть через пятнадцать лет после его приезда в Париж, пресса наконец начинает правильно писать имя Карла Лагерфельда. Ему посвящают репортажи, его преследуют на улице, ему задают вопросы. Журналисты хотят знать, кто этот фонтанирующий идеями немец, расчищающий себе место во Франции. Словом, они заинтригованы.

Май 1968 года. В километре от баррикад Карл спокойно, скрестив руки на груди, принимает в своей парижской квартире группу знаменитого женского тележурнала Dim Dam Dom. В этот революционный месяц создателей передачи интересует мужское нижнее белье. Карл — в белой водолазке, в костюме кремового цвета, с длинными прядями черных волос, зачесанных на косой пробор. Он возлежит на двух белых креслах, стоящих лицом друг к другу, скрестив ноги в бежевых ботинках. Мягкий взгляд черных глаз. Он уверенно разъясняет свою точку зрения на злободневный вопрос, отвечая на него как профессионал в области моды. Все зависит от отношения.

Вам необходимо мнение специалиста о качестве работы? Позовите Карла.

В тридцать пять лет «полиглот и человек без родины»² рисует для двух десятков торговых марок «около двух тысяч моделей одежды и аксессуаров в год»³. Этот единственный в мире случай, безусловно, заслуживает репортажа в телевизионных новостях, выходящих в 13.00. В апреле 1970 года — новое интервью, по-прежнему у него дома, на этот раз в его кабинете. Персонаж, стоящий перед камерами, начинает вырисовываться четче. Волосы отросли, цвет одежды потемнел, а глаза скрываются за большими темными очками, когда он объясняет свои идеи, демонстрируя их на манекене. Взгляд за стеклами очков еще различим, и от лица по-прежнему веет мягкостью. Оно контрастирует с голосом, который всегда звучит уверенно. «Я делаю коллекцию дорогих платьев, коллекцию дешевых платьев, пуловеров, купальников, но я никогда не делаю одно и то же дважды, даже в другой стране»⁴. Чуть позже дизайнера приглашает даже Ив Мурузи, самый популярный журналист того времени, который в январе 1972 года принимает его на съемочной площадке. Карл Лагерфельд поддается игре: нужно переодеть певицу Дани в роковую женщину. Широкая публика завоевана. В это время пресса также обращает внимание на этого скромного и многоликого молодого человека: «Карл Лагерфельд […] оказывает влияние как на моду, так и на бренды. Популярная мода, кич, брюки-галифе, платья с кринолинами, он все предвидел, все придумал»⁵. Его работоспособность возбуждает любопытство: «Во Франции он рисует коллекцию роскошного прет-а-порте Chloé (в своей лаборатории), трикотажные модели Timwear, одежду из искусственного меха Momsier Z, перчатки Nevret… В Италии — обувь Mario Valentino, купальники, шляпы, сумки, ювелирные изделия, ткани… В Германии и в Англии — пуловеры»⁶. В то время как весь мир приходит в восторг, Карл продолжает прокладывать себе путь.

Он никогда не опаздывает на встречи. В перерывах между двумя коллекциями, двумя интервью модельер оттачивает свой обретающий форму образ и продолжает демонстрировать его среди обшитых деревом стен своего любимого кафе, излюбленного места встреч артистической и литературной интеллигенции. Отныне в «Кафе де Флор» всем известно, кто он такой.

Один лишь Кори Грант Типпин, молодой американец, недавно приехавший в Париж, чтобы избежать отправки на войну во Вьетнаме, не знает, чем он зарабатывает на жизнь. Но каждое его появление поздним утром совершенно завораживает: «За свою жизнь в Нью-Йорке я видел много экстравагантных людей, но такого я не видывал никогда. Карл всегда носил кучу колец, драгоценностей, аксессуаров. Он был невероятным, откровенно смущающим»⁷. Нужно сказать, что тогда, в начале семидесятых, парижский район Сен-Жермен-де-Пре обуржуазился, его колонизировали блейзеры и водолазки. В отличие от всех остальных, графический образ Карла, отработанный с крайней тщательностью, одновременно мягкий по своей тональности, строгий по сочетаниям и современный в своей интерпретации популярной моды, воспринимался как сенсация. Шарф из шелкового крепа, который он носит поверх нескольких рубашек из одинаковой материи, с цветной набивкой, огромная пряжка на ремне джинсов — это новое веяние, выбивающееся из общепринятых тенденций моды. Перенеся на свой личный гардероб принцип женских моделей, которые он создает в Доме Chloé, Лагерфельд продолжает оттачивать свой облик. Он хочет выйти за рамки образа загадочного немца, который в конце пятидесятых годов разъезжал по Парижу на кабриолете. Он уже не просто скрупулезный исследователь парижского общества, а один из его незаурядных представителей.

Возможно, он заказывает кока-колу, свой любимый напиток, вновь погружается в чтение и время от времени поглядывает на часы, которые носит поверх рубашки. Он никого не ждет.

Этот успех, эта новая известность. Карл Лагерфельд, безусловно, обязан ими своему таланту, своему непоколебимому упорству в реализации собственных идей, своему образу, который он продолжает формировать, но также в некоторой мере одной встрече. Антонио Лопез — блестящий американский художник-иллюстратор и фотограф на десяток лет моложе его. Он только что прибыл в Город огней для того, чтобы набраться вдохновения. Для него рисование — это настоящая страсть, как и для Карла. Дизайнер без устали восхищается современностью его линий. Он сразу же понимает преимущества от сотрудничества с этим художником, работавшим для многих модных журналов, среди которых Vogue и Harper’s Bazaаr.

Вокруг Антонио Лопеза вращается компания молодых моделей, девушек и парней, которых тот привез с собой. Они приехали, чтобы прочувствовать парижскую мечту 70-х годов. Кори Грант Типпин — один из них. Поначалу приведенный в замешательство кажущимся спокойствием представшей ему Франции под правлением Помпиду, он мало-помалу поддается наслаждениям модного круга, который тогда пользуется популярностью:

В то время такое желание было осуществимо…

Карл обладает интуицией и умеет улавливать новые тенденции, у него также дар выбирать свое окружение. Благодаря своим доходам и наследству дизайнер может предоставить в распоряжение молодых гедонистов одну квартиру, которую он снимает на улице Бонапарта, потом — вторую, недалеко от своей штаб-квартиры в доме 134 на бульваре Сен-Жермен. Это место очень скоро превращается в творческую студию. Сюда заходят, чтобы поболтать, порисовать, сфотографироваться, а потом уйти или остаться ночевать. Без конца забегают манекенщицы: Джерри Холл, Пэт Кливленд или Джессика Ланж вдохновляют обоих менторов этой компании, которые прекрасно ладят друг с другом. Вихрь желаний. Антонио Лопез обретает новое дыхание в Париже. Карл убирает все, что было в нем нью-йоркского, и привлекает к своей деятельности. Вместе они нарисуют совершенно новый женский силуэт для Дома Chloé. Карл надиктовывает свои идеи Антонио, который готовит отдельные эскизы. Иногда американский иллюстратор уподобляется Карлу, акцентируя или изменяя линию. «Они были связаны, их объединяла эта потрясающая энергия»², — вспоминает Кори Грант Типпин, ставший визажистом и ассистентом Антонио.

Сходство между бульваром Сен-Жермен и нью-йоркской Фабрикой³ соблазнительно, но обманчиво. Но оно также не совсем безосновательно. Так как в компанию американцев входит очень модный художник — Энди Уорхолл, занимающийся во Франции поиском клиентов для своих картин в стиле поп-арт. Карл поможет ему встретиться с теми, кто имеет вес, формирует общественное мнение, и теми, кто согласился бы быть увековеченным средствами удивительной техники шелкографии. Уорхолл на пять лет старше кутюрье. Он уже выставлял свой консервированный суп Campbell, написал Мэрилин Монро и Элвиса Пресли, снял фильмы и избежал попытки самоубийства. Он создал свой образ, в частности с помощью знаменитых париков. Лагерфельд, находящийся в непрерывном поиске образа своего двойника, использующий повторяющиеся узоры и стремящийся к многоликой деятельности, не может не заинтересоваться американским художником. Не будучи околдован, он заинтригован и наблюдает за ним. «Он был человеком, который давно все понял, который на лету все превращал в игрушку. Он использовал все, что ему приносили, это правило великих художников. И Карл это понимал»⁴, — объясняет Венсан Дарре.

Сотрудничество Карла и Антонио не оформлено официально. Лопез оказывает влияние на силуэты Chloé, но не работает непосредственно для этого Дома. Вот почему «благодаря встрече Карла с Антонио стиль Chloé стал таким отточенным, — анализирует Тан Гудичелли. — Карл пользуется услугами американских приятелей, они группируются вокруг него, что способствует успеху Chloé. Итак, он навязал свои условия, и власть перешла в его руки. Отныне именно Карл становится сердцем Дома, а не Габи Агьон или Жак Ленуар»⁵.

Карл, играя роль опекуна, производит впечатление на всю компанию своей огромной образованностью, своими замечаниями, расцвеченными историческими ссылками и цитатами, которые они скоро начинают относить к тем, что понятны только посвященным. Его щедрость восхищает не меньше, чем его культура. В какой-то мере он становится спонсором американцев. Он вносит за них квартирную плату и постоянно приглашает поужинать в самых красивых местах столицы. «Одним из его любимых ресторанов был Maison du caviar [Икорный дом], — уточняет Кори. — Но его благосклонность не ограничивалась деньгами. Он также помогал нам развиваться своими советами»⁶. «Ла Куполь», легендарный ресторан на бульваре Монпарнас, — еще одно излюбленное место дизайнера. Бывают вечера, когда он может появиться там уже после того, как давно стемнело, в компании Пэт, Поля, Билли, Хуана, Антонио, Кори и всех остальных… И снова производит сенсацию. Он мог пришпилить к своему пальто брошь из бакелита в стиле ар-деко, которую откопал в винтажном магазинчике, куда привык заходить в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Облик компании идеально вписывается в декорации этого прославленного в двадцатых и тридцатых годах места. Можно сказать, языческий пир. Карл безупречно говорит по-английски. «Это облегчало разговоры. Мы никогда не прилагали усилий к тому, чтобы говорить по-французски»⁷, — вспоминает Кори Грант Типпин. За ужином Карл часто бывает доступным и забавным. Иногда он, как ни удивительно, ведет себя несколько отстраненно, словно переживая внезапный приступ ностальгии.

Шикарный ресторан — привилегия не только клана Лагерфельда. Ив Сен-Лоран тоже принимает здесь гостей. Он делит стол со своей компанией, обычно менее постоянной, в сущности, более похожей на компанию Пруста. Происходит столкновение стилей. На первый взгляд они не смешиваются, даже если, вероятно, можно переходить от одной команды к другой, не рискуя навлечь на себя гнев патрона.

уверяет Кори. Тем не менее лучше соблюдать осторожность, никому не хочется ухудшать отношения между двумя старыми друзьями, ставшими конкурентами. На тот момент их соперничество разыгрывается в тишине, но в любой момент может привести к взрыву.

В «Кафе де Флор» Карл больше не завтракает в одиночестве. Он препарирует прессу вместе со своими новыми американскими друзьями, внимательно следя за их реакцией. Для них дизайнер решительно остается странным человеком. Большое отличие от них заключается в том, что он не пьет, не курит и никогда не принимает наркотиков. Вероятно, в меньшей степени из-за добродетельности, чем из-за страха потерять контроль над собой. Он также не раскрывает свою личную жизнь. Известно лишь, что он живет со своей матерью, которую после смерти отца поселил у себя на Университетской улице. Иногда он упоминает о ней. Чувствуется, что он любит и глубоко уважает эту тоже очень загадочную женщину. Молодые американцы заинтригованы. Они мечтают о том, чтобы приблизиться к той, которая значит для Карла больше, чем все остальные. Вплоть до того вечера, когда он приглашает их на ужин к себе домой.

Кори Грант Типпин до сих пор помнит свой приход к Карлу и ощущение от толстого ковролина светло-коричневого цвета. Вместе с друзьями он открывает для себя пространство вне времени, очень напоминающее ресторан «Ла Куполь», но гораздо красивее. Так вот каково обрамление личной жизни дизайнера, его потаенный мир. Искусная компоновка произведений искусства: лакированные панно Дюнана, скульптура Фонтана, мебель Лаланна… На розовых, окаймленных черным стенах висят золоченые зеркала. В этой успокаивающей обстановке начинается вечер. Кори вспоминает о поразительном контрасте между бурной жизнью молодых людей, одним из которых он тогда был, завалившихся к Карлу с таблетками «Мандракса», мощного седативного средства, используемого тогда в качестве наркотика, и прусской невозмутимостью дизайнера, всегда подкреплявшего свои силы кока-колой.

Итак, квартира в доме 35 по Университетской улице преобразилась. Белым креслам с облагороженными футуристическими формами дизайнер предпочел другой, радикально отличающийся от предыдущего стиль: ар-деко и его перекличку с прошлым. «Карл был авангардистом, — подчеркивает Патрик Уркад. — Поэтому он собирался распространить свое влияние на новое оформление интерьера. В то время, когда он вступал на этот путь, никто еще не интересовался ар-деко. Он откроет новых, специализирующихся в этой области антикваров, таких как Ческа Валлуа или Феликс Марсилак, которые теперь знамениты. Но он также переосмыслит искусство оформления жилища, адаптированного к своему времени»¹.

Среди клубов дыма и взрывов смеха с губ Кори так и хочет сорваться вопрос: где же мадам Лагерфельд? Как ни странно, ее еще никто не видел. Ее отсутствие вызывает любопытство у молодого манекенщика. Он решает на несколько минут покинуть гостиную и пройтись по большой квартире. И как же он был изумлен: «Я открыл одну дверь и увидел мать Карла в комнате, которая, должно быть, примыкала к ее спальне. Я знал, что это очень невежливо с моей стороны… Я был очень удивлен, застав ее одну. Они с Карлом были невероятно похожи»². В отличие от портрета, набросанного ее сыном, мадам Лагерфельд показалась смельчаку несколько сдержанной и удивительно мягкой. Но у него, по правде сказать, не будет времени узнать ее поближе. Он закрывает дверь, вежливо поприветствовав ту, которая, очевидно, проведет остаток вечера в тихой комнате в квартире своего сына, пока тот принимает своих друзей.

Не преувеличивал ли Карл крутой нрав своей матери? Свидетели, способные ответить на этот вопрос, редки. В их число входит кинематографист Франсис Вебер. Он тоже успел увидеть мадам Лагерфельд, когда в те же годы наносил визит дизайнеру. Нечаянная встреча была мимолетной, едва ли несколько секунд. Он вроде бы подтверждает ее категоричный характер:

После этого ужина, который еще больше сгустил тайну над парой, которую составляли Карл и его мать, у Кори появится возможность поближе познакомиться с Элизабет Лагерфельд. Дизайнер снял виллу в Сен-Тропе, летней столице элегантности. Он принимает в ней заезжих друзей, и его мать снова там. Ассистенту Антонио Лопеза дарована привилегия сопровождать Элизабет в поезде, и его первое впечатление подтверждается: «Она была сдержанной, удивительно хорошо воспитанной, совсем не грозной. Она обращалась со мной как с джентльменом, тогда как мне было далеко до графа. В поезде мы вместе поужинали, и, когда пришло время расплачиваться, она под столом сунула мне деньги, чтобы казалось, будто это я пригласил ее… Это было так мило»⁴.

В Сен-Тропе мадам Лагерфельд никогда не привносит волнений в жизнь своего сына, который любит вмешиваться в разговоры у бассейна. Кажется, она признательна Карлу за то, что тот позволяет ей быть рядом с ним. Она почти не выходит из дома. Когда ей изредка случается выйти в город, она облачается в роскошное платье и идет прогуляться. Карл же, со своей стороны, забросил тяжелые рубашки из крепа, сменив их на майки без рукавов и с глубоким вырезом, открывающие его накачанные мускулы. Он продолжает регулярно поднимать гири. У него черные вьющиеся волосы, загорелое и совершенное тело, и его легко спутать с одним из тех, кто входит в веселую американскую ватагу. Единственное отличие в том, что они греются на солнышке у бассейна, тогда как он неустанно работает в своей комнате. Иногда Антонио удается вытащить своего друга на пляж. Он дает ему уроки соблазнения, общительности, подталкивает его идти навстречу другим. В этой области Карл кажется полным профаном. «Забавно было видеть, как он слушает Антонио, он, который был скорее скрытным»⁵, — вспоминает Кори. Его по-прежнему больше волнует рисование.

Тома де Башер рассказывает, что его дяде достаточно было где-то появиться, чтобы десятки пар глаз обратились к нему: «Жак излучал свет. Иногда, характеризуя кого-то, употребляют слово солнечный. Жак был солнечным»¹. В тот вечер в «Нюаж»², клубе гомосексуалистов, только что открывшемся в квартале Сен-Жермен-де-Пре, он произвел на Карла еще более яркое впечатление. «Я хотел бы встретиться с вами», — вместо приветствия говорит молодой человек, которому, впрочем, все известно о художнике. Его карьера, которая находится на подъеме, его коллекции, его интервью. Он разгадал кое-какие из его секретов, его желание угодить и желание, чтобы ему угождали, оставаясь при этом невидимым, для того чтобы лучше наблюдать за современниками и пропускать через себя дух времени. Он тонко разграничивает доступную обществу легенду, придуманную в Париже, и реальность затаенных немецких обид. Вторжение молодого человека в жизнь дизайнера отнюдь не случайность. Посещения Карлом ресторана «Ла Куполь», вечера в окружении компании американцев… Жак следил за ними из глубины ресторана, сгорая от желания принадлежать к этому волнующему кружку. Он навел справки, обзавелся документальными данными. Жак уже носит в себе частицу Карла, а Карл, сам того не зная, носит у себя под кожей частицу Жака. Встреча здесь или в другом месте была неизбежна. Впрочем, близкие Жака долго считали, что она произошла в «Кафе де Флор», среди красных диванов и просвещенных бесед. Как нередко бывает в жизни, в том числе и в жизни Карла, реальность имеет свойство мгновенно превращаться в легенду в тот самый момент, когда она пишется.

уверяет Тома де Башер. Он также умел создавать для этого определенную ауру.

Какую мизансцену выбрал он для своего появления? Безусловно, ту, воздействие которой приведет к пробуждению самого страстного желания. Словно навеянную одной из его настольных книг — Портрет Дориана Грея Оскара Уайльда.

Незнакомец с идеальными манерами представляется. У Жака де Башер де Бомарше не одна, а две аристократические частицы и морская шапочка, украшенная красным помпоном. Он также весьма оригинально облачен в Lederhose, знаменитый баварский традиционный наряд. Как и Карл, молодой человек питает страсть к вещам, которые можно носить как маску. Он также любит литературу и легенды. У него манера отчасти все приукрашивать.

Карл, несомненно, не одурачен этой игрой, но тайна, должно быть, до конца не раскрыта и не поддается расшифровке. Оригинальность одеяния Жака созвучна его собственной оригинальности. Она, вне всякого сомнения, возвращает его на тридцать лет назад, когда в детстве те же короткие кожаные штаны служили ему для того, чтобы отличаться от других. Жак де Башер возникает в жизни Карла Лагерфельда как провокативный, вызывающий персонаж. Ему есть чем очаровать стилиста.

Мужчины, которых разделяют два десятка лет, несомненно, беседуют до рассвета. Эта встреча, которую датируют 1971 годом, возможно, самая счастливая, самая волшебная и, с другой стороны, самая волнующая, самая трагическая из тех, что были в жизни кутюрье.

Она прежде всего знаменует начало любовной истории двух мужчин, которыми движет одна и та же страсть: сбежать от мира, чтобы созидать себя, сделать свой выбор. «Несмотря на то что он гордился своим происхождением и семейной усадьбой Ла Беррьер, Жаку этого было недостаточно, поэтому он создавал образ, в большей мере соответствовавший его представлению о себе, которое он хотел навязать другим»⁵, — резюмирует его друг Кристиан Дюме-Львовски. Вторая аристократическая частица на самом деле — добавка, по имени семейной усадьбы, чтобы подчеркнуть свое благородство. «Он производил впечатление собирательного образа молодого французского аристократа, включая все его признаки: элегантность, образованность, имя, семья, корни, предки, любовь к истории»⁶, — добавляет человек, который, прежде чем встретиться с ним, увидит черты Жака на афише Дэвида Хокни. Франция, аристократия, утонченность… Карл символически поднялся еще на одну ступень на пути к построению собственной вселенной, фантасмагорическим центром которой остается картина Менцеля.

Жак не работает. Он превратил безделье в искусство, на манер высшей знати XVIII столетия. Эпоха позволяет. Социальное положение тоже, его семья владеет небольшим замком в Бретани и живет в определенном достатке. Весь день он занимается тем, что идет на разные ухищрения, которые упрочат его репутацию денди. Он художник и картина, ювелир и драгоценное украшение. «Жаку была необходима двухчасовая мизансцена для того, чтобы одеться, подобрать безупречный наряд в соответствии с контекстом. Это могло быть какое-то мероприятие, ситуация или изображение какого-либо персонажа»⁷, — вспоминает его племянник Тома. Каждое утро Жак выдумывал себя заново, черпая образцы из книг, которые окружали его и с которыми он не расставался. По мнению Кристиана Дюме-Львовски, «невозможно по-настоящему понять личность Жака, не зная его личного пантеона, в частности всей той романтической мифологии, которая его очень вдохновляла. Он интересовался Гюисмансом. Дюрталь в романе Без дна и Дез Эссент из романа Наоборот были теми героями, которые оказали влияние на созданный им образ. […] Он любил крайности, взлет и падение, он интересовался как Жанной д’Арк, так и Жилем де Рэ…»⁸ По словам Ксавье, брата Жака, другим большим увлечением последнего был Людвиг II Баварский. «В свое первое пребывание в Германии Жак, которому было около тринадцати лет, побывал на Штарнбергском озере, где утопился Людвиг II. Я думаю, что в тот момент он полностью отождествил себя с ним. Он был поражен его романтическим, поэтичным и фантастическим обликом. Его бред, тот тайный грот, его наряды… все в нем завораживало его. Замок Нойшванштайн был местом его грез»⁹. Оригинальный набор персонажей, дополняющих друг друга и отражающихся друг в друге, к которым нужно добавить героя по имени Себастьян Флайт из романа Ивлина Во Возвращение в Брайдсхед, олицетворяющего некую идею декаданса. Он заимствует у него, переиначивая на свой манер, кодекс студента Оксфорда начала века, внешне небрежного, увлекающегося спиртным и склонного к мрачному романтизму. Как и тот, он любит часто прогуливаться с бутылкой спиртного в одной руке — в данном случае Chivas. В другой Себастьян держит своего брата Алозиуса, teddy bear, плюшевого медведя, фетиш, с которым он никогда не расстается. Игрушку Жака зовут Мишка.

Официальное представление всей компании происходит летом в Сен-Тропе. Именно там молодой японский стилист Кензо Такада, недавно приехавший во Францию, впервые замечает Жака де Башера. Он покорен его красотой с легкой примесью вероломства. «Жак был очень красивым юношей. Он был очень элегантен. Все замечали его»¹⁰. Кори Грант Типпин вспоминает о том, как был очарован Карл:

Жара обостряет мелкие стычки между друзьями. Карл не против того, чтобы помолчать и понаблюдать за представлением маленькой человеческой комедии, разворачивающейся у него на глазах. Среди белых листов бумаги, фломастеров, в обществе матери и Жака, в прохладе комнаты, где он неустанно творит в одиночестве, зарождается что-то похожее на аромат счастья.

В Париже он теперь появляется в компании Жака. Однажды вечером их видят за ужином в ресторане «Максим», они одеты в похожие темные пиджаки, украшенные одинаковыми брошами. Жак влился в компанию кутюрье. Он сидит слева на диване в клубе Alcazar. Он отрастил усики, Карл носит монокль в правом глазу. Будучи близнецами в своих пристрастиях, они посещают все вернисажи, празднества, все открывающиеся клубы и рестораны, которым будет достаточно их присутствия и присутствия некоторых других, для того чтобы к ним стекался весь Париж.

Злые языки, которые, безусловно, развязываются, называют Жака альфонсом и ошибаются. Если он действительно получает от Карла деньги для того, чтобы жить, одеваться и праздновать, здесь речь не идет о сделке. Плотские отношения, который дизайнер сравнивает со скучной гимнастикой, сублимированы. Этот тандем не поддается никакой классификации. Он прежде всего идеальный, идеальный для Карла. Бывает, что, разговаривая по телефону, они внезапно бросают трубку просто для того, чтобы посмеяться, пародируя то, от чего они бегут, что недопустимо для мыслящих людей, — устоявшегося домашнего счастья.

Квартира Жака, которую снимает для него Карл, находится в двух шагах от «Кафе де Флор», на улочке Драгон. Они часто видятся на Университетской улице, но не живут вместе. Для того чтобы поддерживать их взаимную вдохновленность, необходима дистанция. Этот несравненный дуэт все чаще и чаще отделяется от остальной компании. Вскоре Антонио Лопез поселится в другой квартире на улице Ренн, прежде чем навсегда закончить свои французские приключения.

Жак, словно муза, олицетворяет для Карла те самые эмоции, которые составляют основу творчества: свободу, вдохновение, отвагу. Вместе они культивируют интерес к внешним проявлениям, выраженным их потребности носить маску для того, чтобы двигаться вперед. «Я думаю, что между ними было нечто вроде взаимодополняемости, эстетическая связь, артистическая связь: Жак был для Карла источником вдохновения»¹, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. Отныне силуэты, сменяющиеся на листах дизайнера, напоминают силуэт любимого человека. Таким образом, Карл еще больше отрывает Жака от реальности, способствуя тому, чтобы тот превратился в вымышленного персонажа.

Творческое воображение обоих мужчин скоро сольется, кристаллизуется на одной фигуре, герое, которого сыграл Эрих фон Штрогейм в фильме Жана Ренуара Великая иллюзия. Облик коменданта крепости Рауффенштайна в военной форме, с ортопедическим аппаратом для поддержания шеи и головы, с моноклем становится для них образцом несгибаемости и формального совершенства. Более того, его фигура пробуждает в Карле фантазии, посещавшие его в период между Первой и Второй мировой войной о легкомысленной и декадентской Германии, которую знали его родители. Благодаря советам Жака он адаптирует этот стиль одежды к собственной личности. Он совершенно отказывается от цветных набивных рубашек и создает для себя гардероб шикарного и строгого человека. Он также прощается с образом сексапильного и мускулистого мужчины. Карл принимает двойное решение и держится за него как за навязчивую идею — никогда больше не появляться загорелым и максимально скрывать свое тело. Его пиджаки «становятся очень облегающими, с широкими плечами, приталенными, вдохновленными непосредственно Оскаром Уайльдом; брюки должны быть безупречными, туфли — лаковыми. Он не пренебрегает никакими мелочами, все в идеальном порядке. Это не переодевание, не какая-то „костюмированность“. По существу, это настоящая концепция и в то же время увлеченность видимостью, поиск усложненности в мельчайших деталях, дополняющих и подчеркивающих образ, который он уверенно афиширует. Никогда не поддаваться — таково кредо Карла Лагерфельда, который ежечасно, днем и ночью, желает выглядеть презентабельно и безупречно»², — резюмирует Патрик Уркад.

К этому нужно добавить белые рубашки с высокими и жесткими воротничками, которые также носит Жак. Шейные платки вместо галстука, монокль и черная борода, которую он отпускает и идеально подстригает, еще больше усиливают впечатление от ансамбля.

Дизайнер перенимает повадки немецкого барона. «По его мнению, вершина цивилизации — это прежде всего двор Габсбургов, Австро-Венгерская империя, Сисси, Людвиг II Баварский… Затем — Веймарская республика и все художественные течения, связанные с крайней вседозволенностью в обществе. Его завораживали коррупция, гангстеры, деньги»⁴, — замечает Тан Гудичелли.

Так, Карл находит следы двух великих немцев, элегантность и утонченность которых представляются ему высшими, исчезнувшими ценностями. «Моя мать говорила: „Послушай, есть два человека, которых я нахожу приличными, — Гарри Кесслер и Вальтер Ратенау. Остальные — дерьмо“»⁵. Из-за высоких жестких воротников Лагерфельда проглядывает не только безупречная внешность светского дипломата и убитого министра Веймарской республики, это целый утерянный мир, ощущение необыкновенной красоты, пусть даже ослепляющей.

В то же время он с усердием продолжает пополнять свою коллекцию ар-деко. В памяти галеристки Чески Валлуа, большого специалиста по этому периоду, остался торопливый человек, который несколько раз в неделю забегал к ней после рабочего дня, когда она уже закрывала свой магазин: «Он приходил, как будто порхая, с улыбкой. Осматривал все, высказывал свои соображения. Все ему нравилось, все его удивляло. Он учился в сумасшедшем темпе, глядя на все живым и уверенным взглядом кутюрье, сразу же понимающего качество и ценность произведений искусства. Он выбирал самых лучших дизайнеров. У Карла был необъятный внутренний мир»⁶. Он смотрит, анализирует и, не колеблясь, покупает предметы мебели, которые подтвердят непогрешимость его вкуса и, подобно тотемам, дополнят его мечту.

В июле 1973 года он соглашается принять участие в съемке немецкого телевидения, позволив проследить за своей повседневной жизнью. Его снимают за работой и позирующим у окна своей парижской квартиры⁷. Бархатный пиджак светло-коричневого цвета, крахмальный отложной воротничок и белый платочек в карманчике, оранжевый шейный платок. На этих редких снимках рядом с ним — Жак. Он чуть-чуть выше его и одет практически так же. Двое мужчин медленно прогуливаются посреди этой гармоничной вселенной, за тридевять земель от волнений Франции той эпохи и назревающего нефтяного кризиса. Два лудиона⁸, вписанных в недоступный задний план декора. Не хватает лишь легкой дымки для того, чтобы иллюзия стала совершенной: Карл воссоздал обстановку Германии в период между двумя войнами, идеализированный образ которой внушила ему мать.

Вот, возможно, способ отдать должное лучшим годам своей матери, до того как она окажется заброшенной мужем на окраину утерянной Германии, в то время, когда к власти приходили нацисты. Но не слишком ли сентиментальная интерпретация для того, кто отныне приобретает облик Кайзера?

В это время его платья, также перекликающиеся с той эпохой, сменяют друг друга на модных показах Chloé, очаровывая редакторш глянцевых журналов, покоренных изяществом и красотой этого воскресшего мира. «Тогда Карл раскрывает концепцию общего стиля. То есть я — это имидж, я создаю имидж своего жилища, я влияю на правила хорошего тона, я вдохновляю других этим имиджем»¹⁰, — говорит Патрик Уркад. Он уже близок к своей мечте. «Он создал из себя киногероя, окруженного голливудской тайной. Когда он приходил в „Кафе де Флор“, все были ошеломлены этим типом, обожавшим хлопать банкнотами по руке, как в фильмах Марлен Дитрих»¹¹, — говорит Венсан Дарре. Его поведение возбуждает ревность в маленьком кружке мастеров моды. Тан Гудичелли вспоминает: «Когда кое-кто начал называть его „Кайзер“, мы с друзьями звали его „Паива“ по имени любовницы Бисмарка, знаменитой куртизанки времен Второй империи, заказавшей построить для себя особняк с золотыми водопроводными кранами. Она выезжала на Елисейские Поля, одетая в фиолетовый наряд, с фиолетовыми бриллиантами, фиолетовой собачкой, в коляске, запряженной лошадьми, которых она приказала выкрасить в фиолетовый цвет… Он со своеобразным красноречием говорил теперь только о Габсбургах, но он создавал иллюзию»¹². Карл не одевается во все фиолетовое, следуя стилю total look, но его по-прежнему занимает концепция целостности. И идея просвещенного мира, вдали от варварства, на полпути от Германии поэтов до Франции эпохи Просвещения.

Жак и Элизабет сходятся в одном: убранство квартиры на Университетской улице великолепно, но нужно как можно скорее переезжать. Мадам Лагерфельд категорична — она там столкнулась с призраком. Карл не видел привидения, но тем не менее слышал его. Он умеет распознавать проклятые места. Вероятно, в XVIII веке в этом доме произошло убийство, и с тех пор чей-то дух, безусловно, может бродить здесь. Но расстаться с этой сладкой мечтой? С беззаботными годами? Он один против двух и в конце концов сдается.

В фильме немецкого телевидения¹ Карл быстрым шагом проходит мимо львов, нависающих над фонтаном на площади Сен-Сюльпис. В начале лета 1973 года, кажется, немного прохладно. Он поправляет клетчатый шарф на своем светло-сером пальто, завязанном на талии поясом более темного цвета. Поднимает глаза и смотрит на угловой дом напротив. Вероятно, он думает, что с балкона квартиры, которую он недавно нашел, его мать, точно так же, как и Жак, сможет вволю полюбоваться левым боковым нефом церкви. Место кажется идеальным для того, чтобы свить гнездо для новых мечтаний.

Сняв бежевую шляпу, он через большую синюю дверь проникает в расположенный на площади дом номер 6. На втором этаже, под высокими потолками огромного пристанища он идет по анфиладе пока пустых комнат. Обои оборваны, пол усыпан досками, метлами, мешками со строительным мусором. Рабочие обстругивают дверь. Карл любит проекты, стройки, саму идею о том, что строится, воплощается в жизнь. В задумчивости он двумя пальцами поглаживает бороду и, возможно, рисует в своем воображении очертания нового мира. Должно быть, у него в голове уже сложилась окончательная картина этого места: новые голливудские декорации, по-прежнему в стиле 30-х годов. Четыре колонны, струящиеся шторы до пола, вазы, стулья, обитые белым атласом, в центре — большой стол… В углу — его комната. Не говоря уже о целой комнате, отведенной под книги.

Часто Жак, перейдя через Сену, на секунду останавливается и смотрит вдаль. Ночью Париж превращается в другой город, ни в чем не похожий на свою дневную версию. После заката его история звучит более таинственно. Он идет к Пале-Рояль. До революции 1789 года это здание служило резиденцией герцога Орлеанского, второго лица в государстве. Под его апартаментами на втором этаже, вдоль аркад, в двух шагах от театра Comédie Française, собиралась основная масса столичных проституток. В XVIII веке издавали разные брошюры, такие как Тарифы на девиц Пале-Рояль и другие «туристические путеводители», где перечислялись их специализация, их качества, их прелести и далее. Повсюду вдоль огромной прямоугольной галереи с колоннами располагались недолговечные притоны, где предавались запрещенным законом азартным играм, и кафе, где встречались Дидро, Вольтер, д’Аламбер… Изысканный цвет эпохи Просвещения соприкасался с отребьем столицы.

В тот вечер в садах тихо. Он поднимает голову к квартире, где заканчивает свои дни Колетт. Он знает, что Карлу нравится простота ее стиля. У него назначена встреча с ней.

Жак доходит до улицы Святой Анны. В годы Великой, Первой мировой войны заведение под названием «Бани Святой Анны» принимало здесь солдат, приехавших в отпуск, и подвыпивших буржуа. В середине 70-х годов здесь по ночам тусовалась гомосексуальная элита. Бригада полиции нравов и полицейские ищейки на все закрывают глаза. Кутюрье, художники, писатели, золотая молодежь каждую ночь наводняют улицу, словно это Колони или Бронкс.

Он подходит к дому номер 7. Черная дверь выделяется на фасаде цвета слоновой кости здания, построенного бароном Османом. За ней скрывается «Святой Грааль» той эпохи, открытый Фабрисом Эмаером, королем полуночников. «Клуб „Сет“ [Семерка] был самым элитным приватным клубом для определенной части артистической и андеграундной элиты. Он притягивал к себе персонажей из мира моды, которые из кожи вон лезли, чтобы попасть туда. Нужно было обязательно попытаться получить доступ в это место, где собирались в основном гомосексуалисты, но куда пускали и красивых девушек»¹, — рассказывает одна из них, Фредерика Лорка, работавшая тогда манекенщицей в Доме Chanel. Здесь можно встретить Мика Джаггера, Игги Попа или известного юмориста Тьерри Ле Лерона. «Иногда, — продолжает полуночница, — можно было заметить Райнера Вернера Фассбиндера с его шайкой повес. И гораздо чаще известного журналиста Ива Мурузи, одетого с головы до ног в красную кожу, или первых it girls, тусовщиц из микрокосма моды — Пэт Кливленд и Донну Джордан»².

Дверь словно по волшебству открывается перед Жаком. Он присоединяется к Карлу, чтобы поужинать. Ресторан — это витрина. «Сначала это было немного чопорно. Но в какой-то момент перед десертом или когда приносили кофе все перемешивались. Также было шампанское. Бокал игристого всех избавлял от робости, что было приятно. Это способствовало сближению, все разговаривали друг с другом»³, — вспоминает Женни Бель’Эр, завсегдатай этого клуба. За соседним столиком — компания Ива Сен-Лорана и Пьера Берже. За ними — Кензо Такада. Все издали наблюдают друг за другом. Карл что-то отмечает для себя, черпает вдохновение. Жак флиртует, разговаривает, громко хохочет. На нем кожаная блуза, украденная у одного друга Кензо. Сверху он прикрепил вандейское сердце⁴ и написал семейный девиз Башеров: «Моя вера, мой король».

Опьянение распространяется по телам, проникая в мозг. Оно охватывает Жака, не затрагивая всегда воздержанного Карла. Одних спускающиеся вниз ступени ведут в рай, других — в ад. «Винтовая лестница была крохотной, — вспоминает Фредерика Лорка. — Людям, чтобы пройти, приходилось прислоняться к стене. Вы оказывались в подвале, в изящно отделанной малюсенькой, но гипермодной квартирке, все стены которой, с пола до потолка, были увешаны зеркалами, создававшими ощущение перспективы. В глубине был бар, и те, кто слегка ошалел, задерживались там»⁵.

В те времена в Париже, вероятно, не существует более романтического и декадентского места, чем это. Коридор, по обе стороны которого стоят диваны. Сто человек, вспотевшие, запыхавшиеся, бессознательно трясущиеся в тесноте под ритмы зарождающегося диско. Клубы сигаретного дыма затуманивают свет фиолетовых, зеленых и розовых неоновых светильников, украшающих сводчатый потолок. Жак исчез. Но все убеждены, что Карл очень хорошо знает, где находится его спутник и чем он занимается.

Жак де Башер не просто «герой, сошедший прямо со страниц романа В поисках утраченного времени, одетый как маленький джентльмен, в узковатый костюм, жилет, с тростью, каким он выглядит на фотографии в начале 70-х годов»⁶, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. Его дендизм выражается в разных формах. С наступлением темноты эстет начинает готовиться. Он заработал себе скандальную репутацию. «О нем много рассказывали, одни сплетничали дружелюбно, другие — довольно едко, даже неприязненно, — продолжает Дюме-Львовски. — Его называли „Жак-дешевка“, „прекрасный Отеро“⁷ или „проститутка“, словами, в которых есть что-то от полусвета»⁸. Жак пьет, принимает наркотики, меняет любовников, постоянно находясь в поиске все более сильных ощущений.

Не то чтобы ангел и не то чтобы демон. Как и Карл, Жак многолик. Все зависит от той грани его личности, которую он решает продемонстрировать. «Он посещал разные круги общества, доступные не для всех, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. — Существовало что-то вроде разделения. Я почти никогда не встречал других людей из его окружения»¹⁰. Во всяком случае, его ночной облик тоже околдовывает.

«Это лицо!¹¹ — восклицает Венсан Дарре. — Я тогда был очень молод. Я часто встречал его в клубах гомосексуалистов. Он был потрясающе элегантен. Он был в компании людей, слегка походящих на него, шикарных гомосексуалистов в смокингах, одетых в стиле 30-х годов или чуть на австрийский манер. Но я избегал его, он пугал меня. Говорили, что он злой. Говорили, что он — дьявол»¹².

Эта репутация, этот пагубный ореол, окружающий его спутника, нравятся Карлу Лагерфельду, видящему в нем «дьявола в человеческом обличье с головой Гарбо. […] Этот человек забавлял меня более всего, он был моей противоположностью. Он был невероятным, отвратительным. Он был совершенным. Он вызывал страшные приступы ревности»¹³.

Карл искал своего двойника. Все думают, что он нашел свою полную противоположность. Одним словом, свой идеал.

На танцполе в клубе «Сет» Жак встречается с Дианой де Бово-Краон, девушкой, стремящейся всеми средствами освободиться от оков строгого воспитания. «Мои манеры и мой вид совсем не подходили девушке из хорошей семьи, которой я была, — признается она. — Я была очень экстравагантной. Эта вызывающая эксцентричность соблазнила Жака»¹⁴. Они встретились впервые чуть раньше, в традиционном для таких знакомств «Кафе де Флор». Но на этот раз все по-настоящему… «Жак говорил, что женится на молодой женщине, титул и социальное положение которой среди сливок общества ему подойдут. Это была Диана¹⁵, принцесса и внучка Антенора Патино, боливийского дельца, известного коллекционера произведений искусства»¹⁶, — рассказывает Кристиан Дюме-Львовски.

В ожидании этой фантасмагорической свадьбы молодой человек от души предается веселью со своей ночной спутницей. «Мы кружились в вихре наркотиков, секса и алкоголя, — вспоминает Диана. — Жак был человеком крайностей, ему хотелось испытать в жизни все. Он любил опасность, ночные эксперименты. В те времена можно было себе это позволить, это было обворожительно, потому что все было разрешено. Мы жили беззаботно»¹⁷.

Карл при желании только с верхней ступеньки лестницы в клубе «Сет» может наблюдать за тем, как Жак порхает как мотылек в плену ночных огней, так как он лишь изредка спускается вниз, смешиваясь с разномастной публикой. В любом случае он как будто не беспокоится о Жаке.

Карл вполне может позволить Жаку быть одержимым своими демонами. Его демоны выглядят куда благоразумнее. Они так давно усмирены, что безумство этих лет не тревожит их. «Я прожил их как будто за стеклом. Я восхищаюсь людьми, которые губят себя, но у меня есть инстинкт самосохранения, который выше всего остального. Я никогда не курил, никогда не употреблял крепкого алкоголя, не принимал наркотиков»¹⁹. В то время как Париж оживает ночью, он предпочитает оставаться верным своим тихим увлечениям, впрочем, не столь благоразумным, как кажется: чтению и рисованию.

Иногда к полудню, когда в свежем зимнем утреннем воздухе разносится звон колоколов Сен-Сюльпис, Жак возвращается в квартиру, бросая на ходу: «Mein Kaiser» (Мой император); в целом мире только он один имеет право называть так Карла, иронизировать над человеком, не желающим демонстрировать ни одного признака слабости. На глазах у всего света он пронзил броню стилиста, и тот не может не знать этого. В ответ Карл придумал Жаку прозвище. «Карл все время называл его „Жако“ […], — улыбается Диана де Бово-Краон. — Жако — это когда все шло хорошо, и Жак — когда тот, возможно, совершал очередную глупость»²⁰.

Элизабет, должно быть, читает, полулежа в кресле, в комнате, расположенной в глубине квартиры, а Жак созерцает через большое окно угол массивной церкви. Приехав в Париж, он мечтал жить рядом с этим священным местом, служащим декорацией его любимому роману Гюисманса Без дна. Действие в нем разворачивается отчасти в жилище звонаря, квартира которого занимает целый этаж одной из двух огромных, на удивление асимметричных квадратных башен. Два главных героя и их хозяин встречаются там во время ужинов и разговаривают о черных мессах, в которых якобы принимают участие представители самых обеспеченных кругов столицы и легионы демонов, реющих над городом. Жак хранит книжицу в кармане. Случается, что он осторожно открывает ее, словно в ней содержится нечто роковое, и снова пробегает глазами по уже прочитанным и перечитанным строчкам, ставшим теперь больше чем отражением его истории.

«Он сохранит от этой сцены растревоженное омерзение плоти, которая держит душу на привязи и восстает против искушающего разрыва. […] Так же, как сильно напившийся накануне человек помышляет на следующий день о том, чтобы сесть на диету и воздержаться от крепких напитков, так и он в тот день помышлял о чистой любви вдали от постели»²¹. Воображение разыгрывается: темные аллеи, своды заволакивает фимиам, и начинается оргия. Можно представить Дюрталя, выходящего с черной мессы и находящего приют под старинными окнами в поисках приемлемой веры.

Жак тоже ищет свет в темноте ночи. В лице Лагерфельда он нашел защитника. «Карл пытался защитить Жака от самых разнообразных демонов, которые время от времени просыпались в нем, — объясняет Диана де Бово-Краон. — Было изумительно, что есть кто-то, кто достаточно любит вас для того, чтобы выручать в разных ситуациях и при не всегда простых, очевидных или пикантных обстоятельствах»²².

Жаку часто недостает ночи. Тогда он направляется в офис, где его мысли заняты другими образами, другими звуками, другими запахами. Обнаженные тела, свет неоновых ламп, дым сигарет… Жак знает правила. Он садится напротив Карла. Младший принимается рассказывать старшему о своей ночи с того момента, когда спутник оставил его накануне вечером. Он рассказывает ему обо всем. Об исступленных лицах, о теплом поте, о наслаждении урывками. Бары, backroom, секретная комната на улице Святой Анны, где беснуется Жак, отнюдь не секрет для Карла. Ему известно, кто там был, кто что делал. По словам Дианы, «он получал огромное удовольствие и чувствовал себя в огромной степени причастным к тому, что рассказывал ему Жак»²³, от «всей той жизни, на которую он наложил запрет. Это был обмен. Жак никогда не смог бы жить так, как Карл, а Карл никогда не смог бы жить так, как Жак»²⁴. По мнению Тома де Башера,

Рассказывая о своих подвигах, Жак также отчасти провоцирует его.

В очаровании начинающегося дня, словно Дориан Грей семидесятых годов XX века, молодой человек вернулся все тем же после ночи разврата. Его дерзость, его вызывающая свобода витают вокруг него, как аромат пьянящих духов. Но в отличие от портрета Оскара Уайльда, картина Менцеля, дремлющая где-то в дальней комнате, не потускнела. Как и у приятеля Карла, лица короля, философа и гостей остаются молодыми и прекрасными. Еще на некоторое время.

Вечера в клубе «Сет» следуют друг за другом, похожие один на другой. Ресторан, смех, шампанское и dancefloor, танцпол. Эту опьяняющую монотонность нарушило одно происшествие. Кензо Такада, который, как обычно, ужинает через несколько столиков от Лагерфельда, вспоминает:

Несмотря на разношерстую клиентуру, в «Сет» проводили время люди из приличного общества… «Все были ошеломлены»², — добавляет дизайнер. Представим себе сцену. Сначала короткая перебранка, все громче звучащие голоса, отзвуки ссоры, разносящиеся по ресторану.

Предмет разногласия — любовная история на грани дозволенного, на грани преступления. Диана де Бове-Краон вспоминает об этом: «Я вкратце изложу суть дела: два парня случайно встретились, понравились друг другу и захотели продолжить свои отношения. Если не считать, что, к несчастью, одного из этих двух парней звали Сен-Лоран, а другого — Жак де Башер»³. Она продолжает: «Я действительно думаю, что это было мимолетное увлечение. В те времена все увлекались миллионы раз в минуту. Это не приняло бы такого масштаба, если бы не вмешался Пьер Берже. Карл, безусловно, не из тех, кто стал бы придавать значение этой истории»⁴.

Именно в «Сет» завязались отношения между Жаком де Башером и Ивом Сен-Лораном. Почти каждый вечер они ужинали через два, три, четыре стола друг от друга. Ив — в компании Пьера Берже, Жак вместе с Карлом. В конце 1973 года двое мужчин забывают об осторожности, обмениваясь взглядами, направленными от одного столика к другому.

Они нравятся друг другу, они — любовники. Интрижка перерастает в любовь. Ив сходит с ума от страсти к Жаку. Обратное меньше похоже на правду.

Итак, чего ищет Жак, если оставить в стороне «мимолетное увлечение»? Всегда, по словам Дианы, «Жак был провокатором. Хотел ли он раззадорить Карла или пощекотать ему нервы? Может быть. В любой обычной паре, когда кто-то обманывает любимого человека, это все-таки для того, чтобы слегка поддразнить его, в противном случае это не имеет смысла»⁵.

Идиллия между Жаком де Башером и Ивом Сен-Лораном ранит Пьера Берже. Но «Карл никогда не переставал любить Жака, как бы тот ни вел себя⁶, — уверяет Диана, — и Жак никогда не переставал любить Карла. Это была глупость, нанесшая урон их отношениям, потому что за дело взялась пресса. Но через какое-то время Карлу стало на это совершенно наплевать»⁷. Во всяком случае, Жак отнюдь не ушел со скандалом. Видимо, сцены подобного рода не было.

Зато Ив Сен-Лоран погружен в муки любовного страдания, став пленником невообразимого романа. Он проводит вечера подальше от дома, пьет, продолжает принимать наркотики. Он больше не спит, не работает. Однажды ночью он неожиданно приезжает в автомобиле на площадь Сен-Сюльпис. Окна машины открыты, повернув, он во весь голос кричит о своей любви под окнами Жака. Сирена полицейской машины слышна уже совсем близко. Полицейские забирают кутюрье. И Пьеру Берже приходится бежать среди ночи, чтобы спасти своего теперь уже слегка протрезвевшего приятеля.

Почему же в тот вечер в клубе «Сет» Пьер Берже взъелся на Карла, а не на Жака? Мысль о том, что гений Ива может быть околдован каким-то Жаком де Башером, не кажется ему возвышенной; она представляется ему самой большой несправедливостью, даже величайшей опасностью. Он, возможно, воображает, что этот роман — происки с целью нанести урон Модному дому Ива Сен-Лорана. Дуэль посреди самого известного ночного храма столицы, возможно, имеет отношение к растущей славе Лагерфельда, к его концепции ремесла, к расчетливой свободе, подталкивающей его принимать любое предложение, к его работоспособности. В сущности, поведение Пьера Берже свидетельствует о власти, которую Лагерфельд приобрел в мире моды на исходе 70-х годов.

Если Карл — враг, то на самом деле не Ива, а его спутника, который нередко пользуется возможностью выложить каждому встречному все гадости, которые он думает о Жаке. Между тем стычка в «Сет» окончательно разрушает отношения, завязавшиеся между двумя друзьями несколькими годами ранее, и без того уже ослабевшие. К временам, когда они колесили по Парижу в кабриолете Карла вместе с Виктуар и Анн-Мари, беснуясь на вечеринках для мальчиков, прежде чем закончить ночь на улице Турнон, нет возврата. Диана подтверждает: «Оба они уже находились во власти своей творческой вселенной, а это была последняя капля, переполнившая чашу»⁸.

Разрыв, без сомнения, был неизбежен. Но между Карлом и Пьером развернется настоящая война. Как рассказывает Диана, «Карл был очень зол на Пьера за то, что тот устроил этот чертов бардак и наряду с другими навредил Жаку»⁹. По словам Тома де Башера,

Что категорически отрицает Берже: «Я никогда не приходил к Жаку де Башеру. Тот, кто верит в это, плохо меня знает. Мой самый большой недостаток — это то, что мне свойственно выказывать пренебрежение»¹¹. Как бы то ни было, начиная с определенного момента Иву Сен-Лорану больше не удастся увидеться с Жаком или поговорить с ним по телефону. Что касается последнего, то он практически не выходит из дома. Тома де Башер уверяет: превратившись в параноика, Жак практически крадучись продвигается вдоль стен из страха, что в одно из окон влетит пуля.

Карл Лагерфельд испытывает настоящую страсть к забытым, если не сказать потаенным книгам. Среди произведений, разбросанных по его домам, рядом с Мемуарами Сен-Симона и перепиской Вирджинии Вульф можно увидеть роман Элизабет и ее немецкий сад Мэри-Аннетт Бошан, больше известной под именем Элизабет фон Арним, кузины Кэтрин Мэнсфилд. В Померании, куда она последовала за своим мужем-пруссаком, графом Хеннингом Августом фон Арним-Шлагентином, английская романистка решила, несмотря на суровый климат Северной Германии, заняться искусством садоводства на английский манер. Она описывает эту затею в своей первой книге, бывшей чем-то вроде личного дневника, которая была опубликована в 1898 году без указания имени автора. В ней она занимается лишь тем, что комментирует состояние своих цветов, но книга все же имеет большой успех. Она пишет: «Мы находимся в такой дали от света, что тем, кто желает нас увидеть, приходится проявлять необычайную энергию»¹. В течение пятнадцати лет Карл Лагерфельд тоже по-своему взращивал буколический рай вдали от парижской суеты.

История этого «тихого уголка» в четырех часах езды от Парижа, к северу от города Ван, начинается вместе с мелькающими вдоль дороги в тишине бретонской земли деревьями. Как будто на подступах к волшебному лесу. Машина замедляет ход. Жак не скрывает гордости от того, что откопал место, которое считает идеальным для Карла, когда случайно прогуливался неподалеку от Ла Беррьер, фамильного владения рода Башер.

Через пролом в стене, конца которой не видно, можно заметить фасад здания. В этом маленьком, сильно разрушенном замке двадцать пять окон, и в голубое небо вздымаются четыре трубы, которые хорошо видны издалека. Его пропорции и стиль не имеют ничего общего с дворцом Сан-Суси, резиденцией короля Фридриха в Потсдаме, но он был построен в ту же эпоху, что написанный Менцелем дворец. На фронтоне замка Пеноэ указана дата окончания работ, которую не может не заметить Карл: 1756 год, отмеченный также рождением Моцарта. Сразу за решеткой, с левой стороны парка, за большим прудом, остатки лабиринта из кустов самшита приглашают к уединенной прогулке. Очарование этого места действует на дизайнера. Решение принято.

9 июля 1974 года Карл Лагерфельд становится владельцем французского замка. Он еще на шаг приблизился к тому идеальному миру, к которому не переставал стремиться с детства, что проходило красной нитью по всем его проектам.

объясняет Патрик Уркад. Журналист, который в ту пору работал в журнале Vogue, изучал историю и архитектору. В «Кафе де Флор» благодаря посредничеству редактора модного итальянского журнала Анны Пьяджи он знакомится с Карлом. Он вспоминает об опыте своего первого общения с Карлом: «[Карл] в этот момент объявлял, что приобрел маленький замок в Бретани, который был совсем не похож на бретонский замок, но скорее напоминал один их красивых особняков в предместье Сен-Жермен. На что я заметил ему: „Прежде чем прикоснуться к своему владению, вам следовало бы раздо все старые подряды, относящиеся как к дому, к столярным работам, к живописи, к помещениям, так и к садам“»³. Карл Лагерфельд поручает молодому человеку разыскать эти подряды. Можно начинать воображаемое строительство. Карл делает заметки и эскизы. Придумывает мизансцену помещений, точно описывая свое видение пространства. «Он хорошо чувствует, как наполнить объемы и использовать пространство, — уточняет Патрик Уркад. — У него каждый квадратный метр выполняет свою функцию. Задействовать анфилады комнат, оправдать их присутствие в доме и не дать им стать всего лишь простыми добавочными декорациями — таким правилом руководствуется Карл в жизни. Он любит повторять: „Новый дом? Чтобы делать там что?“ Ответ всегда неизменен: „Работать, принимать гостей и не упустить ни единого местечка“»⁴. Он рисует в своем воображении большую комнату наверху у лестницы, в которую можно было бы попасть через галерею. Чтобы доступ был удобен и гости могли легко наведываться туда, гостиная должна быть внизу.

Начинаются работы. Нужно взорвать динамитом поле, чтобы сотворить водоем, восстановить сгоревшее крыло, устроить террасы перед замком, переделать сады. Карл вдохновлен тем, как умели жить в эпоху Просвещения. Патрик Уркад продолжает: «Он хотел воссоздать в этом замке убранство дома XVIII века, изобретательность которого восхищала его. „Комфорт и эргономика родились в ту эпоху“, — заявлял он»⁵. Организация системы освещения играет первостепенную роль. Она опирается на отражения в зеркалах. Нужно спуститься по широкой лестнице с балясинами, чтобы попасть в столовую, а потом снова подняться в кабинет, чтобы поработать: в его представлении переходы из комнаты в комнату становятся эстетическими прогулками, продолжающимися в парке, в тени высоких деревьев, окаймляющих Место для гуляний, как называет Карл аллею с чередой каменных скамей, вдохновленных Фрагонаром. «Он любил эти прогулки, которые заканчивались внизу, на берегу реки, потом он вместе с друзьями возвращался в замок по менее помпезной аллее»⁶. Кутюрье, страстно увлеченный архитектурой, ничего не оставляет на волю случая. По его требованию апельсиновые деревья сажают в такие же горшки, как в Версальском замке. Ландшафтный дизайнер Мишель Ригидель получает точные указания: «Месье Лагерфельд желал, чтобы сад был в стиле XVIII столетия, с узорами из кустарников. Он знал, чего хочет. Когда что-то шло не так, он заставлял переделывать»⁷. Свет проникает сквозь весь дом. Небо отражается в водоемах с блестящей водой, контрастирующей с серым бретонским небом. Мечта оживает. Теперь Карл может населить ее.

Каждый раз в конце недели он приезжает в замок Пеноэ, который переименовал в Гран-Шан по имени соседней деревни. Grand-Champ, большое поле — это приблизительный перевод фамилии Лагерфельд на французский язык. Карл — одновременно прусский король и французский монарх, аристократ, подчиняющийся традиции: «В немецком замке не бывает гардин, гардины или столовые приборы для рыбы бывают у буржуа; это буржуазная идея, то же самое, что добавить себе аристократическую частицу»⁸. Патрик Уркад знает, что Карлу важнее всего внешний вид замка, его стать. «Никто не приезжал и не беспокоил его, — замечает он. — Он мог работать, делать кучи рисунков для своих коллекций, но также ради собственного удовольствия. […] Он также не забывал слушать при этом какую-нибудь музыку, которую очень любил, например Кавалера розы⁹, открыв выходящее в парк окно, музыка смешивалась с шумом фонтана в пруду»¹⁰.

Среди редких гостей, осмеливающихся ступить на бретонские земли, — его муза, Анна Пьяджи. Карл рисует ее в любом ракурсе, в любых нарядах. Вокруг него скапливаются наброски, подписанные его перекрещенными инициалами. Вот этот называется Идеальное прошлое, анахроничное в своей достоверности¹¹.

Жак располагается к комнате наверху, куда ведет деревянная лестница. На втором этаже, с левой стороны, находятся апартаменты Карла, нависающие над парком. Из своего окна он может увидеть фонтаны, решетки, а если наклониться, то лесок, где он любит прогуливаться после полудня. Двадцать шесть гектаров зелени. С другой стороны, в правом крыле, он устроил комнату для матери. Она редко выходит, предпочитая наблюдать за рыбками, трепещущимися в пруду.

Можно представить, что после довоенной Германии, воскрешенной с помощью стиля ар-деко, он придумал эту новую идиллическую мечту вне времени и вне реальности тоже для Элизабет. Как говорит Патрик Уркад,

Жак де Башер оживает. Для Карла время как будто замерло.

«В течение долгих лет Дориан Грей не мог отделаться от воспоминания об этой книге»¹. Кажется, что Жак, как и герой Уайльда, все больше и больше одержим романом Гюисманса Без дна, который он знает наизусть. Он собирается осуществить свою мечту: пойти по стопам своего скандального героя Дюрталя. Карл действительно разрешил ему поселиться в квартире на площади Сен-Сюльпис, где сам больше не живет. Отныне Жак де Башер, из провокации, из страсти к игре и разрушению, совершает современные черные мессы в двух шагах от церковных башен. Он устраивает вечеринки, куда устремляется весь политический и медийный Париж. В том числе ночь «Белого кепи», организованную в честь Иностранного легиона и в честь одного друга, Жерома Пело, сиречь Жана-Клода Пуле, легионера, борца за права гомосексуалистов, монархиста и будущего заместителя главы Национального фронта в Тулоне².

Почетное место в квартире занимает «Харли-Дэвидсон», мотоцикл Жака. Зеркала заднего вида служат подносами для пирамидок розового кокаина. Им можно воспользоваться, ничем не рискуя. У Жака он всегда хорошего качества. В одной из комнат громоздится гинекологическое кресло. Оно не служит своему первоначальному предназначению.

Вечера устраивались на разные темы, но были и постоянные. Жак очень любил униформу. Униформу легионеров, но также форму немецкой армии, которая завораживала его своими очень высокими воротниками. Как часто бывает, он пригласит нескольких пожарных из казармы, что на соседней улице Вье-Коломбье. Возможно, он также пригласит мусорщиков, встреченных ранним утром у дома. Тогда они встретятся с Грейс Джонс или Миком Джаггером. Жак любит смешивать стили, миры, социальные круги. Тогда у него будут все составляющие, необходимые для того, чтобы как можно подробнее рассказать об этой ночи своему приятелю.

Жак живет, неумолимо режиссируя свое падение, свой медленный распад. И он нашел зрителя, чтобы наблюдать за ним. По словам Тома де Башера, «Карл наблюдал за Жаком, как за мотыльком в вихре бури»⁴. Кутюрье сам подтверждает, что рассматривал его практически под рентгеновскими лучами: «Я люблю относиться к людям, как Ростан к насекомым: наблюдать за ними»⁵. Но наблюдатель, замечает он сам, никогда не подталкивает к преступлению. По правде сказать, это и не нужно, достаточно просто создать условия. Как в тот вечер 24 октября 1977 года.

Небольшая компания ждет у входа в La Main bleue, африканскую и антильскую дискотеку в Монтрее, еще одно популярное ночное заведение, где собираются те, кто не может попасть в «Палас». Венсан Дарре вспоминает, каким авангардным выглядело это заведение: «Это был первый проект Филиппа Старка⁶, гигантский ангар под супермаркетом. Входили через дверь, которую охраняли два типа бандитского вида, и спускались по черной лестнице с флуоресцирующими красными перилами»⁷. Здесь собрались представители мира моды, театра, журналисты. Все были приглашены на мероприятие, которое, безусловно, станет лучшей вечеринкой года. «Черный мораторий — это был праздник, придуманный Жаком вместе с Ксавье де Кастелла, вдохновленный его поездкой в Нью-Йорк. Несомненно, один из первых, собравший несколько сот человек»⁸, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. В приглашениях, разосланных всему Парижу, указано в скобках: «Трагический костюм обязателен». Если говорить конкретно, то речь идет о том, чтобы одеться в кожаные и черные наряды. Мир моды долго готовился к этому мероприятию. «Это позволяло испытать безумное возбуждение, позабавиться вместе со всей стаей Карла, Жака, Ксавье, удивительными, невоздержанными, но очень элегантными людьми»⁹, — вспоминает Фредерика Лорка, перед выходом собравшая у себя дома семь подруг.

Праздник, организованный Жаком в честь Карла Лагерфельда, финансировал сам кутюрье. Внизу, куда ведет огромная лестница, заполняется бетонный зал. Париж такого еще не видел. А вечер только начинается. «Представьте себе тысячу человек в черном, с экстравагантным макияжем, в маскарадных костюмах, находящихся в сексуально заряженной атмосфере, довольно тяжелой и напряженной, и со всеми садомазохистскими причиндалами: в комбинезонах из латекса, в масках, в монашеских рясах с капюшоном, с хлыстами»¹⁰, — рассказывает Кристиан Дюме-Львовски. Венсан Дарре тоже там: «Мелькали люди в образе Дракулы с черными кружевами, одни были одеты в кожу, другие наряжены нацистами. В эпоху панк-рока это не казалось диковинным. […] Эпоха не была высоконравственной, политической корректности не существовало»¹¹. Манекенщица и певица Эдвиж Бельмор, любительница ночных развлечений, носит черную полумаску с вуалью. Жак одет в костюм фехтовальщика. Белый. Возможно, он притворяется невинным? Под спущенными подтяжками он облачен в майку со своим именем. Волосы коротко подстрижены и зачесаны на косой пробор. Легкая щетина, бутылка с алкоголем у рта. Наконец, словно ангел-искуситель, прибывает Карл: в длинной черной рубашке с жестким воротником, похожим на ортопедический аппарат для поддержания шеи, в темных очках, в сапогах с широкими отворотами. Его длинные волосы взлохмачены. Вечеринка начинается.

Вспышки голубых лазерных лучей освещают странные живые картины. Известный журналист танцует Умирающего лебедя в пачке, наподобие фехтовальной дорожки. Венсан Дарре чувствует, что что-то происходит:

Потом полузаинтригованные, полуозадаченные представители мира моды будут наблюдать на маленькой сцене fist-fucking [когда человеку в анальное отверстие засовывали кулак].

Кензо Такада чувствует себя не в своей тарелке: «Праздник вышел невеселым… Напитков не было, нужно было отыскать их… И потом, это было так hard [грубо]. Кожа, все черное, мне было противно. Я ушел довольно быстро»¹³. Мужчины с голым торсом, другие — без брюк. Тела расслабляются под музыку, все обнимаются, щупают друг друга. Наркотики, секс, алкоголь — это преддверие наслаждения и красоты, пусть даже мрачное. В тот вечер, по мнению многих, великий организатор Жак де Башер показывает изнанку своего экстремального дендизма, представая в образе декадента, падшего ангела. Это ему нравится. Как говорит Кристиан Дюме-Львовски, «Жак в какой-то мере был очарован подонками общества»¹⁴.

Наступает момент, когда Карл хочет ускользнуть с dance-floor, с танцпола. Как обычно, он выпил лишь несколько бокалов кока-колы. Ему нужно подняться по лестнице. Если бы он обернулся в зал, то смог бы увидеть там четыре тысячи неиствовавших за его счет тел в навязанном Жаком ритме. К этим телам, которые уже пожирает время, он лишь слегка прикасается.

Через несколько секунд кутюрье будет уже далеко от этой вакханалии. Он сохранит о ней лишь сублимированные воспоминания, предназначенные, возможно, для его ближайших коллекций. Окунув несколько сосисок в горшочек с горчицей и в качестве исключения смочив губы в бокале белого вина из поместья Ла Беррьер, он, возможно, станет рисовать.

На рассвете орда растерянных законодателей моды вытекает из бункера.

шутит Фредерика Лорка. Через несколько часов пресса поведает об этой невероятной вакханалии. «Карл обожал эту историю, потому что она вызвала скандал, и, может быть, также потому, что его партнер превзошел себя, воздавая почести странным и мрачным образам»¹⁶, — резюмирует Венсан Дарре. Несмотря на запашок серы, этот вечер укрепляет пару, вернувшую себе равновесие после бури. Это также признание нового короля ночи Парижа, короля 70-х годов и короля моды. Человека, тайна которого становится все более непроницаемой, а популярность разрастается.

В пустой квартире Жаку на ум, возможно, приходит одна фраза. «Он заработал себе репутацию эксцентричного человека, которую довел до совершенства, одеваясь в костюмы из белого бархата, в жилет с золоченой отделкой, водружая в глубокий вырез сорочки вместо галстука букетик пармских фиалок, приглашая писателей на шумные ужины, один из которых воспроизводил атмосферу XVIII века, или же устраивал поминки для того, чтобы отпраздновать самое пустячное из своих злоключений»¹⁷. Эти слова принадлежат Жорису-Карлу Гюисмансу.

Несколькими днями раньше, бросив между делом одну фразу, Карл Лагерфельд в сентябре 1978 года сообщает своему ближайшему окружению о смерти Элизабет в замке Гран-Шан. Кутюрье не утруждает себя подробностями.

объяснит он позже. Сам он ничего не видел. «Карла не было в замке, он работал в Париже. Его мать умерла внезапно»², — поясняет Патрик Уркад. Фамильная честь повелевает уйти, не оставляя следов. Карл не вернется в замок. Во всяком случае, вернется не сразу. Мать не предупредила его о смерти отца, еще больше она не желала, чтобы сын увидел, каким было в последнюю минуту ее лицо. Нельзя сказать, что он смиренно переворачивает страницу, — он разрывает одну из важнейших страниц в своей жизни. «Он был способен мгновенно стереть прошлое, не обременять себя им»³, — подтверждает Эрве Леже. Если он продолжает работать, не меняя своих планов, не показывая своей печали, разве от этого она становится не такой мучительной? По словам Патрика Уркада, «эта смерть, должно быть, была для него большим потрясением. Ударом судьбы, потому что эта женщина была очень сильным человеком, который покидал его. Храня достоинство, он почти никогда не будет говорить о ней»⁴. Уход Элизабет отмечает поворот в жизни Карла. До этого момента он жил, снося ее жесткие слова, стараясь соответствовать материнскому идеалу и делая все для того, чтобы она была счастлива.

Решетка усадьбы закрыта. В парке дует ветер, раскачивая деревья. Вода в прудах неподвижна. Лабиринт из кустарников засыпан листьями. Редкие бледные лучи солнца ласкают фасад. В опустевших комнатах по полу разбросаны рисунки, словно здесь царит полное забвение. Еще фотографии… И где-то, недалеко от его комнаты, находится прах Элизабет. В Париже Карл сообщил, что он будет рассеян в парке у замка. Пока он ждет. Застыв во времени.

В сущности, все идет так, словно ничего не изменилось. Теперь замок — это исчезнувший мир, Карл продолжит удовлетворять свои эстетические устремления в другом месте. В данном случае — в Париже, в том огромном особняке, который он арендует, на расстоянии нескольких домов от своей старой квартиры на Университетской улице. «Особняк Суакур был построен Лассурансом в начале XVIII века. В XIX веке его купил герцог Поццо ди Борго, корсиканец по происхождению. Это более обширное и величественное жилище, чем Гран-Шан, и я думаю, что Карлу нравилось жить в Париже в обстановке, полностью соответствующей его вкусу и его масштабу»⁵, — уточняет искусствовед Бертран дю Виньо.

Кутюрье продает свою коллекцию ар-деко. У него новая блажь. Она тем более захватывает его, что Карл нашел свой драгоценный ларец. Он опустошает лавки антикваров, охваченный, как говорит Бертран дю Виньо, «необычайной жаждой приобретательства. Мебель, бронзовые украшения, ковры… Так, он смог купить несколько сказочных предметов XVIII века, в том числе знаменитую коллекцию ковров Esther, из замка Ла-Рош-Гийон. А также восхитительный сервиз из фарфора и позолоченной бронзы, множество кресел, сделанных лучшими мастерами-краснодеревщиками, и множество картин, произведений знаменитых художников XVII и XIX веков, таких как Филипп де Шампень, Гиацинт Риго или Фрагонар…»⁶. Даниэль Алькуф, еще один эксперт по этой эпохе, добавляет: «Ему особенно нравилась мебель, сделанная на заказ, мебель из позолоченной древесины. По его мнению, нет ничего более удобного, адаптированного к человеческому телу, чем стулья XVIII века. У него были удивительные стулья, настоящие скульптуры»⁷.

Лагерфельд не строит музей или пародию на него. Бертран дю Виньо свидетельствует, что «он в совершенстве, до мельчайших тонкостей понял эту эпоху, уловил смену зимней и летней обстановки, отличие между повседневной и парадной мебелью и понял, как важен отсвет свечей на позолоте и хрустале»⁸. Карл ужинает, работает и спит в атмосфере XVIII столетия. В Париже говорят, что у него нет электричества и что он предпочитает свечное освещение. Это справедливо, но только для одной комнаты.

Эта самая кровать, украшенная богатой резьбой, так называемая кафедра проповедника, покрыта желтым лионским шелком с вышивкой серебром.

Карл не одевается, как человек эпохи Просвещения, но его внешний вид меняется. И как обычно, детали решают все. В Гран-Шан ему неожиданно пришло в голову сбрить бороду. Модель времен Веймарской республики уже исчезла. Бросив взгляд на парики на картине Менцеля, он теперь завязывает свои длинные волосы лентой и просит припудрить их ликоподием, детской присыпкой. Он снова достает один из своих любимых аксессуаров, веер, идеально гармонирующий с его новыми вкусами. «Веер, формы которого были такими же разнообразными, как его стили, становился в его руках еще одним аргументом в пользу его весьма вычурного облика, — замечает Патрик Уркад. — Он ловко играл этой принадлежностью, и ему нравилось манерничать и прятаться за ним»¹⁰. Жест превращается в стиль. Формально он позволяет ему разгонять сигаретный дым. Но главное, он защищает его. От взглядов и от мира.

Клуб «Палас», который четырьмя годами ранее, в 1978 году, Фабрис Эмаер открыл в старом театре на улице Фобур-Монмартр, как магнитом притягивает молодежь, желающую повеселиться во время семилетнего правления Жискара д’Эстена. Женни Бель’Эр, стоя у входа, решает, кто из молодых людей или девушек сможет присоединиться к клану полуночников: «Если ты был претенциозным, ты не входил. Если ты вел себя как идиот, ты не входил. Если тебе не хотелось веселиться, ты не входил. Но если ты хотел сразу всего, не важно, пришел ты в кроссовках или нет, ты входил. Нужно было быть умным»¹. У бара Жак завлекает юношей. Диана де Бово-Краон раскачивается в ритме диско: «В „Паласе“ было восхитительно. Разумеется, там слишком много пили, употребляли слишком много наркотиков, слишком много занимались сексом, но никому не причиняли вреда, разве что, вероятно, самим себе»². Что касается Лагерфельда, то он лишь ненадолго заходит сюда, с веером в руках. «Как и у всех остальных стилистов и кутюрье его поколения, у него был свой тайный агент, который выходил в свет каждый вечер и возвращался на заре… Это был Жак де Башер, так же как у Кензо был Ксавье де Кастелла, у Ива Сен-Лорана — Лулу и Жоэль Ле Бон […] Они были весьма информированы обо всем, что нового в смысле стиля и изменения в поведении привносили ночная жизнь и эпоха»³, — рассказывает известная героиня парижской ночи Пакита Пакен. Появления Карла похожи на чудо, тем не менее это он организует здесь остающиеся в памяти празднества, такие как костюмированный бал, придуманный Жаком, в традиции прославленных венецианских балов. Кристиан Дюме-Львовски не забыл, как он назывался: «Он назывался От города дожей до города богов. Одно из приглашений было в виде черной полумаски из глянцевой бумаги с шелковыми завязками. На Карле была надета треуголка в стиле Казановы, а у Жака на голове красовался весьма громоздкий макет моста Риальто»⁴. Женни Бель’Эр прибывает в гондоле, которую несут парижские пожарные с обнаженным торсом. Венсан Дарре нарядился в палача: «Мы с Кристианом Лабутеном украли ящик с театральными костюмами и все поделили между собой. Все знали, что праздник, устроенный Карлом Лагерфельдом, должен стать чем-то необыкновенным»⁵.

Карл забавляется, разумеется, ни на секунду не теряя головы. Он пристально наблюдает за эпохой. За появлением новых кутюрье — Клода Монтана, Тьерри Мюглера, Жан-Поля Готье — и их влиянием на молодежь. Что-то меняется. В этот вечер Женни внимательно вглядывается в черные стекла очков кутюрье: «Глаза Карла, смотревшие на всю эту разодетую толпу… Цвета, сочетания. Все это было из области алхимии. От обуви до причесок… Make-ups [макияж]… Все было продумано. Эксцентричность была оправданной»⁶. Тогда она понимает, что в голове кутюрье что-то происходит.

Короткие темные волосы, изящно очерченные брови. Инес де ла Фрессанж легкой походкой спешит на улицу Камбон. Она толкает дверь студии, на которой сохранилась надпись «Мадемуазель, личные апартаменты». Карл ждет ее. Она направляется к большому столу, на котором стоит гигантский флакон духов № 5, записная книжка, зеленые карандаши. Дизайнер рисует, сидя спиной к окну. Дымчатые очки, седые волосы, катоган, голубой галстук, черный пиджак с белым цветком в бутоньерке. Вокруг него суетятся ассистенты. «Тут крылась опасность, — рассказывает Эрве Леже. — Он отдавал распоряжение сделать пачку эскизов… а пока делал примерку, создавал новые модели. Он был способен давать инструкции руководителю ателье, разговаривать с журналистом, продолжая при этом рисовать»¹.

Девушка, наклонившись, целует его.

— Здравствуйте, мисс Инес.

В лице этой двадцатишестилетней манекенщицы Карл нашел больше чем музу — воплощение в жизнь своей грезы о Париже, о женщине и о Chanel. Целая вселенная в одном теле, одном стиле, одном уме. Ему нравится ее естественный шик, ее говорливость, ее свобода.

замечает Жани Саме. Инес любит напоминать прессе, что Габриэль Шанель хотела нанять еще ее мать при условии, что та подстрижет свои длинные волосы, но она отказалась это делать. Для Карла очевидно: «Инес — просто воплощение идеи Шанель […] В любом случае лучше я не нашел. На самом деле я и не искал. У меня не было выбора, другой такой нет»³.

Как обычно, он говорит быстро. В ритме стаккато. Инес курит в углу, за его спиной. Вместе с кутюрье смотрит фотографии манекенщиц. Карл бросает: «Она хорошо сложена, но мне не нравятся ее ноги». Слышится также: «Шутница!»⁴ И: «Обожаю очень агрессивных маленьких женщин, как вот эта, я нахожу это весьма забавным»⁵.

За работу! Он встает и направляется в ту часть студии, где лежат большие разноцветные рулоны. Он берет большой лоскут ткани, который ему протягивают, складывает его, потом заворачивает в него манекенщицу, прикрывающую грудь руками. Не глядя ни на кого, он спрашивает, нет ли еще более бледного розового. Ему приносят, но этот цвет кажется ему слишком бледным, он предпочитает более теплый оттенок. Продолжая драпировать манекенщицу, он размышляет: «Нет, это выглядит неопрятно, правда?..»⁶ Иногда Инес высказывает свои соображения. Ассистенты смотрят. Он кружит вокруг нее, продолжая разговаривать. Карл рисует, потом прямо на манекенщице воплощает свою идею в жизнь. Инес де ла Фрессанж стала ему необходима: Карлу «нужно разобраться, увидеть, как сидят вещи на Инес»⁷.

Впервые предлагая модели эксклюзивный контракт с Домом, он собирается сделать из молодой женщины звезду, олицетворение новизны Chanel, французской женственности. Иногда во время дефиле она представляет почти все наряды: «Я выходила практически без перерыва. Мне нужно было показать два десятка платьев […], у меня была едва ли минута для того, чтобы переодеться и доказать, что я была практически типичной клиенткой, по сути больше чем манекенщицей»⁸.

По истечении шести лет это плодотворное сотрудничество внезапно закончится. «Инес очень страдала из-за Карла. […] Долгими часами она сидела в ожидании, ничего не делая, до того дня, когда она встретила мужчину, который сказал ей: „Мне надоело, что ты возвращаешься домой в три часа ночи“»⁹, — рассказывает Жани Саме. Несомненно, это несколько упрощенная интерпретация. Но возможно, в этом есть доля правды. Карл не выносит, когда от него уходят те, кто его окружает. Формально ему не понравилось, что в 1989 году Инес была выбрана в качестве модели для бюста Марианны, занимающего почетное место во французских мэриях. Он не сентиментален:

Она отвечает ему в том же духе: «Ты думаешь, что твой катоган не поместится во фригийский колпак?»¹¹ Реплика в стиле Арлетти¹² окончательно закрепляет развод, контракт расторгнут. «Если она должна будет участвовать в дефиле, она будет участвовать. Но я больше не намерен работать с ней. Все просто: она меня больше не вдохновляет»¹³.

За ней последует череда новых муз. Карл снова останется покинутым, и история начнется сначала. Во всяком случае, для Инес страница перевернута: «Это я ее сделал. Без меня она продолжала бы, как другие, бегать по фотосессиям с портфолио под мышкой. Она очень красива, но не фотогенична. Теперь все ищут более сексапильных манекенщиц. Студии заполнены забавными и очаровательными девушками»¹⁴. И снова он не обернется назад.

Уличный шум стихает. Гости затаив дыхание проникают в особняк на Университетской улице. Их вдруг уносит на двести лет назад. Не хватает только костюмов и экипажей той эпохи. Двор, огромный вход, лестничная клетка, анфилада комнат… «Это бывало довольно редко. Как известно, в Париже много особняков. Одни отданы под министерства, другие обставлены в более или менее подходящем, даже агрессивном стиле, но у Карла все было идеально. Сочетание очень пышного декора с красивыми предметами и красивой мебелью»¹, — комментирует Бертран дю Виньо.

Сегодня вечером Лагерфельд устраивает прием у себя дома. Кажется, он любит роскошные ужины, где все высшее парижское общество собирается за огромными, великолепно убранными столами, за тысячу верст от эстетики поп-культуры середины 80-х годов. В темном костюме, купленном вместе с Жаком в Милане у Карачени, он носит галстук и рубашку в полоску.

Перед ужином кутюрье дарит своим друзьям книги. «Он старался, чтобы все разделили его любовь к XVIII столетию. Он подарил мне книгу о торговцах галантереей, написанную Каролиной Сарджентсон, сотрудницей английского музея, и сборник романов мадам Риккобони, актрисы и писательницы»², — вспоминает Даниэль Алькуф. Стол накрыт. Белая скатерть, хрустальные бокалы, столовое серебро. Карл не забыл о букетах цветов и разрисовал середину стола. Слева — его подруга Анна Пьяджи. Напротив — Жак де Башер. Вокруг них — цвет общества, влиятельные люди из круга избранных: редакторы, журналисты, фотографы, имеющие отношение к моде. Опершись локтем о стол, приложив указательный палец к подбородку, Карл застыл в неподвижной позе, как будто унесся далеко отсюда. Бертран дю Виньо полагает, что «были моменты, когда он, должно быть, говорил себе: „Меня окружает XVIII век, люди вокруг меня принимают эту игру. Я — персонаж с картины. И может быть, даже король Фридрих II с картины Менцеля“»³.

«При свете свечей, отражающихся в высоких зеркалах, слышится шушуканье. Через открытую дверь можно видеть другие комнаты, в данный момент погруженные в темноту. В одной из них хранится та самая знаменитая картина. Она не повешена на стену. Она стоит на полу. Эта картина, копия исчезнувшей, безусловно, была личным талисманом. Она вдохновляла его не как произведение искусства и всегда занимала в доме очень скромное место»⁴, — заявляет Патрик Уркад. Любимой картине, источнику вдохновения целой жизни, никогда не довелось попасть в опалу. Но сама жизнь превзошла ее свершениями, которые склоняют на все лады.

Страсть кутюрье к эпохе Просвещения приводит к тому, что он принимает участие в финансировании реставрации французского культурного наследия. Иногда по вечерам он собирает в своей гостиной круг посвященных, специалистов по той эпохе. Среди них Бертран дю Виньо: «Благодаря щедрости Карла и инициативности Лоры де Бово-Краон мы учредили премию за реставрацию частных памятников в рамках ассоциации „Историческое жилище“, которую в то время возглавлял Анри-Франсуа де Бретей. Мы рассматривали замки, способные претендовать на щедрость Карла. Проводилось голосование по дому, проект реставрации которого казался нам самым неоспоримым»⁵. Занавеси закрыты. Досье кандидатов при свете свечей в тишине переходят из рук в руки. Мальчик, который в то время, когда свирепствовала война, придумал идеальный, состоящий из королей и принцесс мир, не изменился. Он всегда восседает среди статистов, принимающих условия его игры.

Но скоро игре придется столкнуться с другими душевными ранами, которые нанесет реальная жизнь.

Стоя, как часовой, на входе в клуб «Палас», Женни Бель’Эр не упускает ничего из новых тенденций, изменений в настроении и атмосфере. Она поняла: люди, которые раньше каждый вечер выходили в свет, на скорую руку переодеваясь в машинах, припаркованных на прилегающих улицах, начинают оставаться дома. Они спят, смотрят телевизор или идут развлекаться в другое место. Внутри клуба вход для привилегированных, ресторан в подвале «Паласа» расколол мир пополам. Конец смешению жанров. Клиенты наверху, звезды внизу. Что-то подрагивает, ломается. Как будто предел достигнут и отныне, вероятно, уже не будет ничего прекраснее или безумнее. «Становилось малолюдно. Чувствовалось, что все устали. Циркулировали слухи. В каком-то смысле повеяло смертельным холодом»¹, — заключает она.

Среди модной тусовки и любителей ночной жизни появились первые жертвы болезни, в которую никто не желает верить. Но очевидность говорит сама за себя. СПИД уносит все больше и больше друзей, знакомых, коллег. Каждый зачеркивает в своей записной книжке адреса и фамилии, даты дней рождения. Назначают свидания на завтра, на следующие похороны. Как и многие, Кензо Такада опустошен: «Начиная с 1986–1987 годов люди начали умирать. Это было ужасное время. Все жили в страхе. Я потерял почти половину своих друзей»². Карл тоже в ужасе от того, что умерших все больше. Возможно, порой полезно уметь отводить глаза.

В тот день на Лагерфельде галстук с бежевым узором и розовая рубашка. Белизна высокого воротничка гармонирует с платочком в кармашке его двубортного костюма. Волосы поседели. Облокотившись о перила балкона, нависающего над морем, он смотрит на горизонт. Вид захватывающий. Иногда очень рано летним утром ему удается разглядеть берега Корсики. Справа от него — скала Монако, церковь Непорочной Божьей Матери и Дворец. По совету принца Альберта, подтолкнувшего его после прихода к власти в 1981 году Франсуа Миттерана принять гражданство Монако, кутюрье нашел квартиру на верхнем этаже башни Роккабелла, строительство которой только что закончилось. В Париже он живет среди лепнины и позолоты, здесь — серые стены и ультрамодная мебель с логотипом Memphis, известного дизайнерского и архитектурного течения. «В этом современном жилом доме я не знал, чем мне еще заняться […] Неожиданно меня осенило, я сказал себе: „Такая мебель идеально подходит для этого места“. Это весело, перекликается с морем, и вся мебель названа именами районов и городов, расположенных на морском побережье: Негреско, Майами-Бич…»³

Лагерфельд нашел идеальное соотношение между внутренним и внешним. Посередине гостиной возвышается стилизованный боксерский ринг. Дизайн квартиры с ее открытыми цветами, сочетанием квадратных и круглых форм характерен для специфики итальянского дизайна. «Карл прекрасно умел вычленить самую суть стиля и создать канонический образ. Квартира на площади Сен-Сюльпис, особняк Суакур, квартира Мемфис в Монте-Карло — все это демонстрация разных стилей»⁴, — резюмирует Патрик Уркад.

Бригада телевизионщиков приехала снимать новый проект дизайнера. Встреча проходит неподалеку от городка Рокбрюн-Кап-Мартен, где высится роскошная белая вилла площадью 600 квадратных метров, построенная в конце XIX века одним английским лордом. Карл Лагерфельд давно приметил ее. Его мечта — жить в ней, и он скоро осуществит ее, купит это жилище, необитаемое, как ни странно, уже много лет. «У него была репутация загадочного дома, потому что никто точно не знал, что там происходило. Впрочем, это значит, что там ничего не происходило»⁵, — иронизирует Карл. Однако призраки наведываются в него. Например, призрак Дейзи фон Плесс, которая жила здесь до войны 1914 года. «Это была англичанка из приличного общества времен короля Эдуарда, которая вышла замуж за богатейшего немецкого князя, — рассказывает Бертран дю Виньо. — По его мнению, она была символом абсолютной элегантности Лазурного Берега и Прекрасной эпохи. У Карла был ее портрет работы Элле»⁶. Лагерфельд обнаруживает, что Дейзи фон Плесс оставила свои дневники. Его вдохновляют другие представительницы светского общества, олицетворявшие Прекрасную эпоху, такие как писательница и журналистка Дейзи Феллоуз или актриса и архитектор леди Мендл, которых он считает своими тайными советчицами. Он любит рассказывать анекдот, в котором последняя, прибыв в Афины и оказавшись у Акрополя, якобы воскликнула: «Oh, beige, my color!» [О, бежевый, мой цвет!]

На вилле начались работы. «С этим домом были проблемы, — вспоминает Патрик Уркад. — Соорудить лестницу, более или менее подходящую к отведенному для нее объему, удалось только с третьей попытки. Поскольку Карлу не нравилось слишком большое и неудобное пространство гостиной, я был вынужден добавить колонны, чтобы разделить ее на отдельные зоны. Все эти архитектурные проблемы, требовавшие сложных решений, страстно увлекали его»⁷. Кутюрье прохаживается среди банок с краской… По привычке. «Что до меня, то я обожаю стройку. Я больше люблю идею о том, что я делаю, чем ее воплощение. Мне нравится сам процесс. Как с коллекциями, это то же самое. Я делаю коллекции, и я собираю коллекции домов»⁸. Когда строишь снова и снова, не замечаешь разрушительного действия времени.

Итак, вилла «Ла Вижи» [Наблюдательная вышка] станет местом новой вселенной моды, обещанием нового очарованного мира, с которым дизайнер хотел бы познакомиться. «Он находил удовольствие, воссоздавая атмосферу Лазурного Берега 1900–1920 годов, — уточняет Бертран дю Виньо. — Не атмосферу купальных костюмов и янтарного солнца, а атмосферу Лазурного Берега, куда приезжали в шляпках и элегантных платьях, главным образом зимой»⁹. Среди гардин, тканей, удобной мебели и деревянной обшивки стен скоро, в сумерках, снова будут витать тени княгини Дейзи и Великого Гэтсби. И разумеется, у Жака здесь есть своя комната, декорированная в неоготическом стиле.

На кинопленке кутюрье сидит на заднем сиденье белого «Роллс-Ройса». Сквозь дымчатые очки он смотрит, как проносятся мимо улицы княжества. Создается впечатление, что здесь он чувствует себя как дома. Его влечение к княгиням полностью удовлетворено дружбой, которая соединяет его с княжеской семьей Гримальди, в частности с Каролиной. В самолете, в котором он возвращается в Париж, дизайнер достает толстую черно-голубую тетрадь прямоугольной формы и принимается рисовать. Это своеобразный scrapbook, альбом для вырезок, который он называет своим «зрительным дневником». Он состоит из десятков фотографий, вырезанных визитных карточек, разукрашенных телефонных номеров. «Чего только там не было. Состояние моих строек, задумки для коллекции […], [фотографии] моих машин, чтобы я не забыл [их] номера […], всякое такое…»¹⁰

Строить без конца, но также все хранить из страха потерять.

Сразу по приезде в Париж Карл приходит в студию на улице Камбон. Пришло время взглянуть на модели, дать указания, после чего он уезжает на Елисейские Поля, в штаб-квартиру бренда Карл Лагерфельд, созданного им в 1984 году. Он, словно убегая от самого себя, будет долго выжидать, прежде чем решится превратить свое имя в вывеску, написать его на одежде. На Елисейских Полях кутюрье заходит в другую студию, где встречает свою дорогую Аниту Брие, портниху, с которой познакомился в доме Chloé и которая не расстается с ним, внимательно следя за его мельчайшими указаниями. Он легко скользит среди своих вселенных, забывая об одной, когда входит в другую. «У меня на этот счет что-то вроде амнезии, очень странно. В моем кабинете в Chloé вы спрашиваете меня по поводу KL, я не знаю, что вам сказать. В KL вы хотите что-то узнать о Chloé, и я опять затрудняюсь с ответом»¹.

Лагерфельд не произносит своего имени, он заменяет его инициалами — KL. Обладание Домом моды по-прежнему не конечная цель его карьеры. Собственная марка — всего лишь одна среди многих, на которые он работает. С тех пор в KL все заведено так же, как в Домах Chloé или Fendi. Та же требовательность, те же порхающие вокруг него преданные ассистенты. Он тычет черным фломастером в одетую в белый костюм манекенщицу: «Вот это, я хотел бы, чтобы это было ровно, вот под таким углом, так будет намного легче»², — указывает он Аните, которая поддакивает ему: «Очень хорошо, Карл».

Бывает, когда все уходят, Карл Лагерфельд задерживается на несколько минут на балконе, нависающем над Елисейскими Полями. Темнеет, и время словно останавливается.

К своим разнообразным видам деятельности кутюрье только что добавил новый, возможно, один из самых главных для него — фотографию. Теперь он сам составляет пресс-релизы Chanel, устраивает рекламные кампании. Он также позирует перед своим объективом, ставя его на замедленную съемку. На автопортретах у него застывшая поза. Жак стал другим повторяющимся сюжетом. Откуда эта потребность остановить время? Не ломает ли он комедию, чтобы забыть о неминуемой драме?

Кабинет дизайнера усыпан фотографиями Жака. Один из снимков был сделан Хельмутом Ньютоном, его другом и соседом по Монако. На нем Карл держит веер и, так же как Жак, одет в светлый костюм. Его спутник выглядит уязвимым. Еще одна карточка: Жак позирует на террасе своей новой квартиры на улице Риволи. Он смотрит в объектив. Карл тоже здесь, сразу позади него, но снят со спины. Виден только его пиджак, дужки очков и катоган.

Сколько постоянства в их отношениях, завязавшихся после первой встречи шестнадцать лет назад! Карл всегда поддерживал Жака. Морально, финансово. Он одевал, кормил его, давал ему приют. Он оплачивал его празднества, прощал его ошибки, потакал его прихотям, в числе прочего устроил их помолвку с Дианой де Бово-Краон в Риме. «Я влюбилась в Жака, он влюбился в меня, и Карл находил, что это очень красиво, — вспоминает она. — Он презирал ревность. Прекрасно умел договариваться с двумя слегка непослушными голубками с большим приветом, которыми мы были. Два дьяволенка, считавшие, что в жизни нет ничего забавнее, чем выходить за пределы дозволенного. Бедняжка восхитительно справлялся с этим»³. В честь помолвки было устроено великолепное торжество. Затем Диана переехала жить в квартиру на площади Сен-Сюльпис, которую Карл оставил Жаку. Пока все не стали смеяться над их отношениями. «Нужно было перестать играть»⁴, — заключает она. Перестать притворяться ради всеобщего блага.

Жак де Башер меланхолично прогуливается под бальзаковскими аркадами на улице Риволи. Он вернулся из Нью-Йорка, откуда привез множество музыкальных записей, которые великолепно подойдут к ближайшим дефиле Карла. Он возвращается в квартиру, которую Карл арендует для него за парком Тюильри. Проходит по длинному коридору, ведущему от входа, вдоль которого друг за другом стоят бюсты, которые он заказал у кинодекоратора. Все они похожи на него. Он смотрится в зеркало, на самом деле не узнавая себя.

Потом Жак едет на машине повидать свою мать Армель в семейном замке Ла Беррьер неподалеку от Нанта. Тома де Башер радуется, ожидая увидеть своего дядю, которого тогда считал героем. «Однажды, когда я скучал со своими кузенами, — вспоминает он, — из Парижа нам позвонил Жак и сказал: „Вам остается лишь играть в покер…“ Мы были маленькими и ответили ему, что мы не умеем играть…»⁵ Через несколько часов снова раздался звонок. «Через двадцать минут будьте на переднем дворе и посмотрите в небо!» — приказал Жак. В условленный час в небе появился биплан времен Первой мировой войны, арендованный в Нанте, который спикировал над головами четырех кузенов, осыпав их дождем из игральных карт. «Он приземлился на поле за замком, одетый как Антуан де Сент-Экзюпери, в кожаном шлеме, с белым шарфом и чемоданчиком, набитым жетонами казино. Он провел с нами вторую половину дня, обучая нас играть в покер»⁶, — все еще в восхищении вспоминает его племянник.

В тот день, едва прибыв в замок Ла Беррьер, Жак направляется прямо в свою комнату. Ему требуется отдых. С некоторых пор Тома знает об этом:

Жак обнаружил, что заразился вирусом СПИДа. Превратив свою жизнь в произведение искусства, он не отступил от намеченной им программы. Он ни о чем не сожалеет и тем более ни за что не расплачивается. «Он все принимал. Не возмущался против несправедливости»⁸, — заверяет Тома. Будучи денди до кончиков ногтей, Жак забавляется мыслью о своем уходе. «Жак обладал почти бесконечным чутьем к игре, — продолжает Тома. — Он режиссировал свои завещания. Записывал их у нас на глазах на магнитоле, произнося неприличные короткие фразы, которые вызывали у нас смех, и прекрасно зная, какое впечатление это произведет в тот день, когда его завещание станет известно всему миру»⁹.

Если Жак создает иллюзию того, что смирился с мыслью о своем конце, Карла его болезнь, видимо, погружает в глубокое смятение. Когда состояние здоровья Жака ухудшалось, «Карл предлагал подарить ему машину „Астон Мартен“, если тот наберет десять килограммов… — вспоминает Тома. — Это было безнадежно, это были экстравагантные предложения, но сделанные тем, кто не желал видеть, как умирает его любимый человек»¹⁰.

Что еще можно было бы сделать, когда единственная страница его жизни, которую он не смог бы вырвать, вот-вот улетит? Продолжать во что бы то ни стало двигаться вперед. «Это было необходимо. Хотя бы для того, чтобы жизнь Жака продолжалась…»¹¹ — заверяет Диана де Бово-Краон.

Завтракая по утрам в «Рице» с Виктуар, Карл любил рассказывать секреты. Этот же секрет он, видимо, предпочитал обходить стороной. Чтобы оградить Жака, он хочет, чтобы никто не узнал о том, что тот болен СПИДом. Те из его окружения, кто в курсе, не должны упоминать о его болезни. Нужно продолжать игру. Поэтому случается, что кутюрье на публике упрекает своего спутника в том, что он неважно выглядит. Но Жак все реже и реже появляется рядом с ним. «Карл предпочитал, чтобы Жак оставался в стороне. По двум причинам: во‑первых, потому, что он хотел максимально защитить его и заботиться о нем до конца, что он и сделал. Потом, обаяние мира моды и болезнь несовместимы. Карл […] никогда не хотел превращать его болезнь в спектакль»¹², — резюмирует Тома де Башер.

В конце 1988 года Жака госпитализируют. Кутюрье ничем не выдает своего собственного состояния. Когда журналистка Пепита Дюпон берет у Карла интервью для журнала Paris Match на Университетской улице, она ни о чем не подозревает. «Он был так любезен, что уделил мне много времени в воскресенье. Прощаясь с ним на тротуаре Университетской улицы, я увидела, что его ждет шофер. Он сказал мне: „У меня есть друг, который очень болен и лежит в больнице в Гарш“. Но он не упомянул его имени. Я ответила несколько банально, так, как обычно отвечают: я надеюсь, что он поправится»¹³, — вспоминает она.

Шофер проезжает по Парижу, который стал серым, мрачным. Чтобы противостоять ситуации, рядом с Карлом — женщина. Диана де Бово-Краон ждет его у своего дома. Она садится рядом с ним в «Роллс-Ройс», грустно улыбаясь уголками губ. «Мы „гастролировали“, потому что оба переживали за великого больного, которого любили. Нам было необходимо быть вместе»¹⁴. И тут же добавляет: «Страдание и грусть, которое испытываешь, когда теряешь дорогого тебе человека, это очень личное дело, но время от времени возникает потребность побыть вдвоем. Мы всегда выкручивались, потому что оба не забывали о нем. Это действительно был трагический период, но мы попытались сделать его для Жака по возможности самым счастливым, самым приятным, самым умиротворенным»¹⁵. На фоне сумеречного неба выделяются очертания здания. «Больница была мрачной, врачи были одеты в комбинезоны, словно они работали поблизости от атомной бомбы… Мы входили туда без особых предосторожностей»¹⁶.

Даже сидя у изголовья кровати своего друга, Карл общается с ним смело и сдержанно. Человек, который прекрасно умеет менять маски, возьмет на вооружение свой талант, чтобы до конца уберечь Жака. Диана настаивает:

Как хрупкая надежда на счастье, начинается ремиссия. Тогда Жаку предоставляется возможность на несколько дней приехать к Карлу, в еще один дом недалеко от Парижа, в Ле-Ме-сюр-Сен, которым тот владеет. Там он снова сможет надышаться свежим деревенским воздухом, вдали от испарений своей закрытой палаты. «Это было сложно, но это произошло, — вспоминает Диана. — Я думаю, сначала Жак был очень счастлив. А потом, поскольку он был очень серьезно болен, оказалось, что в больнице он чувствовал себя спокойнее […]» ¹⁸

Жак с бравадой принимает свою судьбу. Когда ему хуже всего, он находит в себе силы организовать еще один волшебный тур для своей матери Армель. Словно обманывая судьбу, устраивает еще один спектакль для своих племянников и племянниц. «Из-за болезни его кожа покрылась пятнами, — рассказывает Тома де Башер. — Его мать почти ежедневно приезжала к нему в больницу, принося с собой раствор под названием „Средство от ушибов аббата Пердрижона“. Она наносила его на пятна, затем сверху наклеивала лейкопластырь… Однажды после ее ухода Жак развлекался, переклеивая пластырь на те места, где пятен не было. На следующий день, когда его мать пришла, она была в восторге. Тогда как он знал, что приговорен»¹⁹.

Жаку де Башер все хуже. В последние дни его близкие не отходят от него, помогая пережить боль. Диана де Бово-Краон, хранящая ему верность, тоже там, до самого конца: «В конце Жака успокаивало то, что он уходит»²⁰. Он умирает в возрасте тридцати восьми лет. Вероятно, ему удалось превратить себя в яркое произведение искусства, за которым в течение восемнадцати лет наблюдал благосклонный взгляд. «В глубине души ему, вероятно, хотелось, чтобы его признавали за талант. Если бы он был жив, я думаю, что в определенный момент он обратил бы свое внимание на что-то другое и посвятил бы свою жизнь творчеству»²¹, — размышляет Ксавье де Башер. Какое слово, какую фразу Карла унес он с собой в могилу 3 сентября 1989 года? Об этом никто не узнает.

Жак настаивал, чтобы его кремировали вместе с его плюшевым мишкой. На этот раз Карл не в силах вырвать страницу. Он уступает, несомненно, впервые в жизни. На следующий день после церковной панихиды в Париже он устраивает мессу в Ле-Ме-сюр-Сен. Последняя почесть, как прощальное письмо от того, кто никогда не приходит на похороны.

Впоследствии Армель, мать Жака, передала Карлу некоторые из его вещей. «После его смерти она собрала большую часть вещей, находившихся в Ла Беррьер, и отдала их Карлу. Она считала, что они принадлежат ему. За исключением двух часов и камеи, которые он оставил нам, своим племянникам […]» ²², — рассказывает Тома.

Карл переживает свое смятение вместе с Дианой и другой женщиной, недавно потерявшей сына: Армель де Башер. Они регулярно обмениваются длинными письмами. Карл предоставляет в ее распоряжение комнату на Университетской улице и постоянно будет приглашать ее на свои дефиле. Он будет посылать ей цветы, никогда не забывая об очередной годовщине смерти Жака. Вместе, в узком кругу тех, кто посвящен, и тех, кто узнал себя друг в друге, они чтят его память.

Птичий щебет с неизменным постоянством сопровождает непрерывный, гипнотизирующий звук воды, струящейся в пруд из фонтанов. Небо — синего цвета. Июньский день 1990 года обещает быть прекрасным. Моросящий дождик мог бы испортить праздник. Тем более что не хочется чувствовать себя обязанным показывать гостям интерьер замка, меблировка которого в стиле «загородного дома XVIII века» далеко не закончена. Зато сад — краше некуда. Букеты цветов, зонтики от солнца окружают очаровательный стол с закусками, на котором, прикрытые от солнца, ожидают уложенные пирамидками маленькие пирожные и миндальное печенье. Тщательно отобранные гости ждут Карла.

Некоторое время назад эта идея зародилась в голове Бертрана дю Виньо, внучатого племянника Тулуз-Лотрека: «В конце 80-х годов, по просьбе принца Жана-Луи де Фосиньи-Люсенжа, я принял участие в организации частных поездок королевы-матери Елизаветы Английской во Францию, в частности ее пребывания в Бретани. Я решил, что будет интересно организовать ее встречу с Карлом Лагерфельдом, который тут же согласился пригласить ее в свой парк и замок Гран-Шан. Карл по природе своей был очарован историческим престижем монархии. Он находил потрясающим, что сможет принять государыню, которая даже была когда-то последней императрицей Индии»¹.

Предполагалось, что ближе к вечеру Елизавета приедет в замок на чай. Частный визит, в полной непринужденности. У кутюрье было время подумать о том, стоит ли созывать прессу, Бертран дю Виньо отговорил его от этого.

пояснил он ему. Впрочем, маршрут, следуя которому Ее величество должна была прибыть во владения Карла, хранился в полнейшем секрете.

Карл, безусловно, привык к общению с королями и королевами, но эта встреча была далеко не обычной. «Все-таки он находился под впечатлением. Я немного подготовил его, посоветовав говорить с ней о саде, о цветах, о замке, избегая разговора о ближайшей коллекции… Но он все это отлично знал…»³

Незадолго до визита Бертран дю Виньо рассказал государыне о личности и творчестве Карла Лагерфельда, а также об истории того места, которое она собиралась посетить: «Она очень интересовалась архитектурой замков и церквей. С Францией ее связывало нечто вроде любви»⁴. Однако она не знает, что увидит замок Гран-Шан только снаружи, то есть фасад и парк.

Карл ждет у решетки. Через некоторое время вдали начинает вырисовываться то, что напоминает небольшой экипаж. «В приезде королевы-матери всегда было что-то впечатляющее. Шесть или семь машин, полиция, мотоциклисты… Все обставлено торжественно, по-военному. Это прибывала вечная Англия»⁵, — вспоминает он. Елизавета, которой без малого девяносто лет, выходит из черного «Даймлера», Бертран дю Виньо представляет ей Карла. Кутюрье приветствует ее в соответствии с протоколом. Отчасти не решаясь завести разговор, он предпочитает немедленно увести ее в сад. Он показывает пруды, цветы, лабиринт и лесок, где любит прогуливаться после обеда. Она тоже попадает под очарование Пеноэ. Королева-мать, несколько чопорная по приезде, в конце концов заявляет, что ей кажется, будто она расхаживает по обрамленной розами картине. Дорожка приводит их к столу с закусками, где их дожидаются члены местного муниципалитета, чтобы принять участие в традиционной английской церемонии, то есть в чаепитии. К счастью, государыня не изъявила желания войти в дом.

Беседа продолжается за фарфоровой чашкой чая. Елизавета, обеспокоенная разрушением культурного наследия, радуется, видя, что замок и парк Гран-Шан так хорошо сохраняются.

Все, кроме Елизаветы, которая, сидя, спокойно продолжает беседу. Зонтик наконец пойман. Все переводят дух, когда государыня с удовольствием устраивает standing ovation, аплодирует, стоя, в знак того, как ей понравилось это мероприятие. Елизавета уезжает. «Я не сомневаюсь в том, что у королевы-матери осталось совершенно особое воспоминание об этом приеме»⁷, — заверяет Бертран дю Виньо. На секунду Карл дрогнул. Он как будто ослеплен хладнокровием девяностолетней королевы: в сущности, это не так уж удивительно. Она пережила воздушные налеты во время войны, и больше ничто ее не пугает.

После смерти своей матери, двадцатью годами раньше, Карл забросил бретонский замок. Ему на смену пришел парижский особняк. Затем другие места, другие квартиры, другие эпохи и коллекции, жизнь между Парижем и Монако отвлекли от него Карла. В большой усадьбе хозяйничают сторожа, супруги Пилар и Рафаэль. Но в глубине души он никогда не расставался со своим изначальным проектом, к которому также приложил руку Жак. Флигель был переделан в огромную библиотеку и гимнастический зал. Карл хотел бы довести эту историю до конца. Возможно, разместить здесь какой-нибудь фонд. Тогда он обращается к архитектору и начинает новые работы с целью пристроить новое крыло и вдвое увеличить жилую площадь. Подготовлены чертежи, даже сделан большой макет соответствующего масштаба.

Несмотря на новый порыв, проект не доведен до конца. Он будет окончательно оставлен. На самом деле он желает совсем иного.

Он говорит, что обожает девяностые годы, годы масштабных сделок, всеобщей коммуникации и вездесущности: «Нужно быть человеком мира. Чувствовать себя на всей земле как дома. Это мне подходит. Даже если я, возможно, мечтал о том, чтобы меня никто не видел, нужно, чтобы тебе верили. Тем хуже, если картинка обманчива»¹. В действительности все происходит несколько по-другому.

Перспективы в эти годы становятся все мрачнее. 22 ноября 1997 года ежедневный новостной выпуск, выходящий в 13.00 на канале France 2, дает в эфир сюжет, посвященный двум модным дизайнерам, вынужденным отчасти приостановить свою деятельность. Это Клод Монтана и Карл Лагерфельд. «100 миллионов франков [более 15 миллионов евро] — убыток за два года при годовом обороте в 40 миллионов франков [6 миллионов евро]. Группа Vendôme, использующая марку Lagerfeld, предпочла закрыть лавочку, и пять десятков сотрудников остались безработными»², — заявляет журналистка Софи Мезель.

Начиная с момента своего создания бренд, носящий имя кутюрье, переходил из рук в руки, попадая к разным владельцам: Морис Бидерманн, Cora-Révillon, Dunhill, затем группа Vendôme. Пока он продолжает переделывать Дом на улице Камбон, приходится констатировать факт: Лагерфельду не удается навязать рынку свою специфику. «Я видела все коллекции прет-а-порте Карла Лагерфельда, — уточняет Жани Саме. — Это было сногсшибательно. Много черных костюмов и белых рубашек, несколько мужественный образ женщины… Вдобавок с ним была пресса. Только дела не клеились, клиенты не шли за ним. Как будто его подавляла Шанель»³.

Был ли он обречен ad vitam aeternam, до скончания века поддерживать такой мощный образ, как Коко Шанель? Лагерфельду отвратительна мысль о том, что он мог бы быть или стать патроном. Олицетворять по-настоящему авторитетную фигуру. Ему необходимо воспринимать себя как абсолютно свободного дизайнера. По его мнению, за провал несут ответственность владельцы марки KL.

Тогда он освобождается от группы, с которой не ладит, и возвращает себе свое имя. «Хорошо, я снова берусь за дело, и я сам буду вести дела с другими компаньонами в Монте-Карло, потому что я, в конце концов, уже шестнадцать лет гражданин Монако»⁵.

В следующем году его бренд возрождается. Теперь он называется Lagerfeld Gallery, и у него свой бутик на улице Сены, в сердце Левого берега, в Париже. Здесь он продает и приоткрывает свою вселенную, здесь он демонстрирует свой вкус и свою независимость, предлагая все подряд — одежду, предметы интерьера, книги. Но проблема все та же — желает ли кутюрье в глубине души выставлять напоказ и использовать свое имя? «Людям он был известен только как креативный директор Chanel и Fendi, — поясняет Венсан Дарре. — Это больше походило на обязанность, чем на выбор. Когда он делал примерки, то заезжал сначала в Chanel, затем в Chloé и, наконец, стал находить это вульгарным. Во всяком случае, он не любил принимать себя всерьез. C гораздо большим удовольствием он работал на другие Дома»⁶. Придется подождать, пока пройдет еще несколько лет, прежде чем его образ станет восприниматься как независимый и обеспечит успех бренда.

Вдобавок к этим трудностям в том же году группа Vendôme разрывает его контракт с Chloé. Теперь его место занимает Стелла, двадцатипятилетняя дочь Пола Маккартни.

Расставаниям как с близкими, так и с коллегами не видно конца, и они, видимо, угнетают его. «Карл больше не выходил в свет. Как обычно, он устраивал у себя дома фотосессии, всегда в одной и той же компании работяг, которые заканчивались поздно вечером»⁷, — вспоминает Венсан Дарре. Он маскирует свою полноту, используя целый арсенал прикрытий: очки, веер и все более и более свободную одежду — черные водолазки и темные костюмы. «Я стал одеваться в Matsuda, Comme des garçons и Yohji Yamamoto. От размера small [маленького] я перешел к среднему, от среднего — к большому, затем к XL»⁸.

И вновь этот шаткий мир обретает смысл, когда он обращается к книгам. Французская поэтесса Катрин Поцци, которую он почитает, была любовницей Поля Валери и после разрыва с ним страдала от глубокого одиночества. Одно из ее стихотворений, вероятно, перекликается с переживаниями кутюрье: «Сердце покинуло мою жизнь»⁹. Жака больше нет, и его отсутствие по-прежнему ощутимо. Карлу очень нравится еще одна фраза, он часто будет ее цитировать. Она вторит стихам Поцци:

Лагерфельд больше, чем когда-либо, погружается в работу. Он то рисует, то устраивает дефиле, то безудержно занимается фотографией, словно залечивая шрам, ставший от этого почти невидимым. Его волосы побелели, но он не красит их. Он предпочитает акцентировать седину, припудривая волосы тальком. Идти вперед с гордо поднятой головой. Перечеркнуть прошлое.

Он расстается со своей немецкой виллой, купленной после смерти Жака, спустя семь лет упорной работы над ней. Она была построена в двадцатых годах в квартале его детства, на холме, в Бланкенезе, и чем-то напоминала греческий храм. Вилла с атриумом и колоннами на фасаде, в которую попадали, поднимаясь по огромной лестнице, опоясанная высокой стеной и окруженная деревьями, позволяла ему, будучи никому не видимым, смотреть на суда, плывущие по Эльбе. Он вспоминал шумы и запахи, хорошо знакомые маленькому мальчику, который был так уверен в своем будущем. В одиночестве шел он вниз, в чайный салон, писать письма.

Он назвал ее виллой «Жако» в честь Жака. Она была не просто мавзолеем и памятью об общем проекте, это была последняя попытка примерить на себя другую эпоху, примирение со своей страной и ее историей. Заимствуя у Дармштадтской школы и находясь под влиянием таких архитекторов, как Пауль Бруно и Рихард Римершмид, он не только очередной раз воссоздал столь любимую им исчезнувшую атмосферу периода между двумя мировыми войнами, но даже убранство, в котором жили его родители и в окружении которого он родился. По его распоряжению были повешены длинные прозрачные занавеси, однообразно украшавшие окна его первого жилища. На мебель фирмы Mitteleuropa рядом с портретом Жака он поставил портреты Отто и Элизабет. Он мог бы выкупить семейный дом или усадьбу в Бад-Брамштадте, но и то и другое исчезло.

Эта попытка вернуться в прошлое была, очевидно, нелегка, потому что он провел в этом доме всего несколько ночей. Он рассказывает¹¹, что однажды вечером узнал голоса своих родителей, унесенные ветром, и гудки пароходов за тюлевыми занавесками. Под внушительной венской люстрой, висевшей в гостиной, он вдруг ощутил ход времени. Как забыть войну? Только фотография могла навсегда запечатлеть эту попытку вновь обрести мечту, которая, как теперь он знал, была окончательно утеряна. Итак, прежде чем покинуть его, он обессмертил этот дом, сделав множество снимков. Чувствовал ли он себя вечно виноватым за свою страну? Во всяком случае, примирение было невозможно. Покидая виллу «Жако», он навсегда прощался с Германией и, вероятно, с возможностью когда-нибудь испить свою печаль до конца.

21 июня 1999 года он расстается с Гран-Шан и двадцатью пятью годами, посвященными тому, чтобы осуществить свои детские мечты.

Он также продает свою парижскую обстановку. На улице Матиньон, в Париже, в девяти салонах аукционного дома Christie’s публике представлены канделябры, кровать с балдахином, ваза Людовика XV, сотня стульев, позолоченный Нептун из его передней на Университетской улице. Вскоре 389 лотов будут перевезены в Монако на большую распродажу, которую, опять же не раздумывая, решил организовать кутюрье. Оцененная в 170 миллионов франков (25 миллионов евро), она приносит на 20 миллионов меньше. В то время пресса задается вопросом о причинах, подтолкнувших Лагерфельда расстаться со своей обстановкой. «После продажи кутюрье хранил молчание. Но раньше он оправдывался, говоря, что устал от Людовика XV — Людовика XVI и желает обратиться к японскому минимализму. Он также дал более прозаическое объяснение, поскольку с него взыскали 200 миллионов франков [30 миллионов евро] недополученных налогов. Он действительно объявил себя резидентом Монако, тогда как власти [подозревают, что он проводит] время в своих разных французских резиденциях»¹², — пишет Венсан Нос на сайте liberation.fr. Дело заканчивается сделкой с налоговыми органами¹³.

Особняк на Университетской улице очень изменился. Карл убрал из комнат старинную мебель, красный дамаст, пушистые ковры. Отныне ему достаточно стола, стула и канапе. Строгий, жизненно необходимый минимум. Высокие белые стены облагораживают пространство. Теперь с его губ сходят лишь великие имена современного дизайна: Филипп Старк, братья Буруллек, Марк Ньюсон. Он ненавидит ношу, которая тянула его в прошлое. Парадигма вырисовывается как новая коллекция, еще более радикальным образом, чем обычно. Он не только расстается со старыми камнями Гран-Шан и парижским декором в стиле эпохи Просвещения, он также отсеивает свои знакомства, свидетелей того времени, о котором он предпочитает забыть.

Карлу не нравится образ, который он видит в своем зеркале. «Я подумал: „Ах нет, я больше не хочу быть похожим на этого дедулю“»¹. Он сам себе судья и сам отчитывает себя. «Если ты хочешь продолжать делать то, что делаешь, тебе нужен новый имидж. Времена изменились, и в твоих интересах тоже поменяться, прежде чем ты превратишься в свою неудачную копию. Итак, больше не щади себя и садись на диету. Ты хочешь носить одежду, которая у тебя перед глазами, но в теперешнем виде эти вещи совершенно не будут смотреться на тебе»². Франсис Вебер вспоминает это щекотливое высказывание: «Карл очень поправился и страдал от этого, его неуемное кокетство от этого страдало. Это кокетство объяснялось своего рода тревожностью, но также чувством собственного достоинства. Он хотел выглядеть презентабельно во что бы то ни стало»³.

Встреча назначена на бульваре Фландрен, неподалеку от ворот Дофина, в 16-м округе Парижа. Гомеопат, фитотерапевт и диетолог Жан-Клод Удре принимает великого кутюрье в своем белом кабинете, заполненном произведениями искусства. В деревянном книжном шкафу в английском стиле ровными рядами стоят специализированные издания в кожаных переплетах. Почетное место посередине комнаты занимает белое кресло. Карл садится напротив врача с пышными, завивающимися на концах темными усами. Первое общение проходит весело. «Он сказал мне: „Здравствуйте, доктор, я был пациентом вашего предшественника“. Я ответил: „Да, конечно. Впрочем, ваша медицинская карта сохранилась“»⁴, — рассказывает доктор Удре. Затем Карл Лагерфельд внимательно смотрит на него сквозь темные очки и спрашивает, знает ли он, с кем имеет дело. «Мне стало немного стыдно, на самом деле я путал его с другим человеком, который шил одежду, — признается психотерапевт. — Тогда я говорю ему: „Послушайте, я знаю, что вы — великий кутюрье, но я, по существу, вас не знаю…“»⁵. Тем не менее Карл не обескуражен и не разочарован. Он не спеша все объясняет врачу. «[…] Он начал мне рассказывать о своей юности, — вспоминает Удре. — Сказал, что родился в Северной Германии, что его мать была человеком интересным, с богатым воображением, но одновременно была очень строгой и в детстве обращалась с ним как со взрослым. Потом рассказал мне, почему приехал в Париж… По истечении получаса он спросил меня: „А вы, кто вы такой?“ Тогда я сделал то же самое, я минут десять рассказывал ему о своей жизни»⁶. Карл Лагерфельд прерывает встречу. Он желает подумать, прежде чем принять решение. Врач удивлен этим визитом, похожим скорее на дружескую беседу, чем на консультацию. «Умный, опытный, а значит, недоверчивый. Он понимал, что необходимо взаимное расположение и доверие к человеку, которому, возможно, придется лечить его»⁷, — объясняет Жан-Клод Удре.

Спустя несколько дней новая встреча на бульваре Фландрен. На этот раз Карл открывает доктору причины, подтолкнувшие его прийти на консультацию. У него неважное самочувствие, и он считает себя слишком толстым: «У меня впечатление, что душа великого парижского кутюрье обитает в теле провинциального нотариуса»⁸. И заключает: «Я хотел бы, чтобы вы привели мой внешний вид в соответствие с тем, кем я являюсь на самом деле»⁹. Специалист доводит до его сведения, что ему придется пройти «пищевую переориентацию». Ему нужно будет сбросить сорок кило. Но для начала достаточно будет десяти, сообщает Удре. «Я, разумеется, объясняю, что нужно делать, а также чего не нужно. Все это докучает ему, и он просит меня зайти к его поварам и самому все им объяснить»¹⁰.

1 ноября 2000 года Карл Лагерфельд приступает к выполнению расписанной как по нотам пищевой программы. Его персонал записал продиктованные врачом рецепты. Конец хот-догам, блинам, сосискам. Карл приходит в форму, становится, как он сам говорит, «автофашистом»¹¹. «Нужно, чтобы вам отдавали приказы, как молодому новобранцу в армии. Вы для себя одновременно офицер и солдат»¹². Его воля непреодолима. Он ничего не упускает. Он хочет победить во что бы то ни стало. «Это его прусский дух: порядок и исполнение предписаний»¹³. «Например, когда он приглашал гостей к себе на ужин, повара подавали ему его еду, тогда как другие могли у него на глазах есть блюда с соусом, фуа-гра… Он сам навязывает себе выбранный им порядок»¹⁴, — рассказывает Жан-Клод Удре, которому приходится даже умерить его пыл: «Он готов был умереть от голода, что было отнюдь не желательно и в чем не было никакой нужды, поступать следовало совсем по-другому»¹⁵. Завтрак в 8 часов утра, обед в 13.00, ужин — в 20.00. Утром — два ломтя хлеба и половинка грейпфрута. Вечером — зеленая фасоль и яйца вкрутую. Несколько натуральных пищевых добавок. Случается, что он жует и выплевывает печенье… «Это позволяет ощутить вкус, не добавляя калорий»¹⁶. Три раза в неделю — упражнения для развития мускулатуры в течение четверти часа. Он по возможности избегает поездок и не ест в городе. «Когда он приглашал меня позавтракать, то сам завтракал заранее. […] Он ни к чему не прикасался»¹⁷. «Еда не вызывала у него никакого интереса. На самом деле Карл не был гурманом. Все в его поведении, в его личности показывает его незаинтересованность в плотских радостях»¹⁸, — вспоминает Жани Саме.

В таком ритме программа великолепно выполняет свою функцию. В восторге он посылает записочки доктору Удре в стиле Я похудел еще на столько-то. За год и один месяц он теряет сорок три килограмма, это даже слишком много. Одни, разумеется, говорят, что он болен, другие, что он прибег к липосакции. Он же, которому ненавистна сама мысль об операции, не обращает внимания на пересуды. Ему нравится говорить, что он превратился в вешалку. «Для нас, журналистов, было приятнее снимать его таким, — заявляет Вивиана Блассель, журналистка, пишущая о моде. — Он ощущал себя в ладах с самим собой. Чувствовалось, что он здоров, счастлив, это ему очень шло»¹⁹.

Карл Лагерфельд отказывается от свободного японского стиля и пробует комбинации одежды и аксессуаров, которые позволяет ему носить его утонченный силуэт. Удре присутствует при трансформации его гардероба: «Я видел его в […] джинсах, с огромными пряжками на ремне, в перстнях, ну, не знаю, с черепами…»²⁰. «Что приводило его в радостное настроение, — уточняет Удре, — так это когда он видел, что худеет, что может носить какую-то одежду, которую его ассистенты, на тридцать лет моложе его, не могли надеть на себя»²¹. Однажды Карл является на консультацию в одном из своих знаменитых приталенных пиджаков от Эди Слимана, нового креативного директора Дома Dior. Он ликует:

Кажется, что в его душе снова разгорелось пламя. Венсан Дарре тоже свидетельствует об этом: «Вдруг он меняет свою жизнь, начинает снова появляться на праздниках и ужинах»²³. У него новая компания, это друзья Эди Слимана. Карл окружает себя молодежью, устраивает у себя дома вечеринки, дарит рисунок Жану-Клоду Удре, на котором он изображен толстым, потом худым, подписав его: «Спасибо, доктор».

Тем не менее кутюрье не отказался от своей самой большой страсти. Он буквально завален книгами, которые пытается инвентаризировать, борясь с их повсеместным присутствием тем, что создает все более и более впечатляющие библиотеки. Как только ему представляется возможность, он проводит время за чтением, Боссюэ и Сен-Симона, разумеется, но также Уэльбека или комиксов. Закрывшись в своем паноптикуме, он не хочет пропустить ничего из того, что происходит в мире. Карл Лагерфельд также увлечен новыми модными гаджетами, он дефилирует, как манекенщик, в конце своих показов и раздает рецепты, позволившие ему невероятно преобразиться. Этот последний штрих, о котором все говорят, приводит его в восторг. Он служит ему для того, чтобы скрывать свою серьезность. «Мне совсем не хочется выглядеть тем, кто я есть, это ужасно скучно, это претенциозно»²⁴, — признается он в беседе с Бернаром Пиво, пытающимся понять разницу между человеком подлинной культуры и поверхностным светским мотыльком. «Карл Лагерфельд — это человек скорее высокой культуры, чем высокой моды»²⁵, — категорически заявляет литературный обозреватель Даниэль Силльен-Сабатье, влюбленная в книги.

Отныне его руки скрывает новый аксессуар — кожаные митенки. Годы как будто не имеют никакой власти над его телом. Каждое утро он проводит время между абсолютно белыми спальней, ванной и гардеробной, целыми часами он заново создает то, что почти в шизофренической манере называет своей марионеткой. Кремы, баллон сухого шампуня, катоган, черные очки, белая рубашка с жестким воротничком, приталенный пиджак, кольца, броши, зеркало. Неизменный ритуал уничтожения времени и ежедневное созидание брони, защищающей от безжалостного мира, которому он снова с легким сердцем может смело смотреть в лицо. И снова порядок продуман. Кутюрье придает ему интеллектуальный характер. Он обращается к одному из своих любимых фильмов, Кабинет доктора Калигари, истории о сомнамбуле, в котором он видит себя одновременно марионеткой и ее манипулятором. Тело, подвластное духу. Сам же дух сдерживается крепостью тела, чтобы избежать любой распущенности или слишком сентиментального излияния чувств. Его потребность в абсолютном владении собой нашла новый способ выражения. Вероятно, самый радикальный.

Физически Карл демонстрирует, что смирился с потерей. Эстетически он переживает свой белый период. Но тайные нити связывают марионетку с историей, которая намного старше, с его собственной историей. В самом деле, он обращается со своей личностью так же, как не переставал обращаться с брендами. Поэтому его наряд включает в себя самые важные предметы его арсенала: темные очки, которые он носит с середины 60-х годов, катоган и припудренные волосы, как в XVIII веке, высокие и жесткие воротники, вызывающие в памяти фигуры, приводившие в восхищение его мать, — Вальтера Ратенау и графа Кесслера, но также одновременно вечно модный и винтажный шик Жака де Башера. Кутюрье охотно принимает эту концепцию: его герой не начинается ex nihilo, с нуля, он — последствие эволюции. В сущности, его внешность выдает едва заметную и неизменную верность тем временам, которые он никогда не забывал. Если его можно рассматривать с точки зрения эстетики, его собственное прошлое никуда не делось.

Хотя его увлеченность современным дизайном кажется внезапной, она не нова. Дом номер 35 на Университетской улице, до того как он был полностью декорирован в стиле ар-деко, в середине 60-х годов был девственно-чистым, почетное место в гостиной занимало кожаное кресло итальянского дизайнера Джо Коломбо. Впрочем, не все лоты с последнего аукциона нашли новых владельцев. Остались голубые вазы. Карл примирился с этим: «В конце концов, я сохраню их, так как они прекрасно подходят к современному декору»²⁶, — заявил он тогда. Некоторые комнаты его особняка не опустели. Он сохранил их в прежнем состоянии, для гостей. То есть XVIII век умер не окончательно. Так же, как ни странно, и его детство. Он хранит его у себя дома, где скрупулезно воссоздал комнату, в которой провел первые годы своей жизни в Германии.

После смерти отца и приезда матери во Францию это убранство следует за ним из квартиры в квартиру, как фокус его интимного «я», слепая зона его глубинной идентичности. «Эта комната, он редко ее открывал²⁷, — рассказывает Венсан Дарре. — В эту комнату заходили очень ненадолго, все были немного смущены, смотрели… […] Там был маленький ночной столик со свечой, небольшая, односпальная, кровать. Все было так, словно ты входил в дом Виктора Гюго…»²⁸. Еще там были стол, на котором он рисовал, и кресла-качалки. Иногда он на несколько минут садится на узкую кровать. «Я не смел вообразить, о чем он тогда мог думать, — продолжает Венсан Дарре. — Может быть, это была шлюзовая камера для декомпрессии, может быть, он вновь становился ребенком, может быть, ему в голову приходили мысли, которые он не подпускал к себе в течение дня»²⁹. Бесполезно восторгаться или спрашивать его о том, как он объясняет себе эту странную связь с ранним детством. «Это было безумие, но Карл воспринимал самые необычные вещи как абсолютно нормальные, — добавляет его бывший ассистент. — [Он] был против психоанализа, он прекрасно умел заниматься самоанализом. Он отлично умеет затыкать щели»³⁰. То есть ему совсем не нужна кушетка психиатра. За этим настороженным отношением к учению Фрейда скрывается страх самопознания. Когда его спрашивают об этом, он всегда отвечает приблизительно одно и то же: «В своем письме ученица Фрейда Лу-Андреас Саломе пишет своему любовнику, поэту Рейнеру-Марии Рильке о психоанализе: „Никогда не делай этого, это убивает творческое начало!“»³¹. Риск улечься на кушетку был бы слишком велик для того, кто хочет продолжать заниматься искусством. То есть искусство Лагерфельда оказалось бы во власти его рассудка. Иными словами, если бессознательное существует, оно не настолько загадочно. «Что до моей матери, то она говорила, что если ты честен перед самим собой, то вопросы и ответы тебе известны. Я же даже не задаю вопросов»³². С тех пор его духовная сила, видимо, заключалась в том, чтобы, одним мановением руки отметая психоанализ, без конца украшать свои интервью ссылками на главную женщину своей жизни.

В образе нового персонажа, которого Карл Лагерфельд выводит на сцену, он еще больше выделяется среди прочих. Его утонченный черно-белый имидж делает его похожим на живой логотип. С присущей ему способностью четко формулировать свои мысли кутюрье так резюмирует происходящее:

Карл больше не тень Габриэль Шанель. С некоторых пор в Париже высокий и худощавый силуэт дизайнера красуется на огромных афишах, но никто еще не подозревает о грядущей революции.

Тем утром 12 ноября 2004 года все картинки, следующие друг за другом, на информационных каналах показывают одно и то же: сотни человек, стоящие в очереди у дверей гигантского магазина готового платья H&M. Шведская марка выбрала кутюрье, впервые начиная сотрудничество с известным в мире моды именем. Он нарисовал три десятка collectors, коллекционных предметов одежды. После открытия магазина клиентов охватывает безумие. Происходят невиданные сцены, когда люди бегут по отделам, как в первый день распродажи. Им предоставляется исключительная возможность за несколько десятков евро приобрести что-нибудь от Лагерфельда. Купить одежду, которую он нарисовал под своим именем, — это способ приобщиться к медийному образу, отныне больше роднящему его с художником, чем с кутюрье.

После этого маркетингового хода что-то изменилось. Лагерфельд, которого прежде считали высокомерным и неприступным, тут же становится общедоступным. Анита Брие оценила перемену: «Я родом из Бургундии. Приезжая туда, я спорила, слыша: „О… Карл Лагерфельд? Вот как?“ Но могу вас заверить, что начиная с того самого дня мне стали говорить: „Ах да! Это тот, с катоганом, это H&M!“ Но это было похоже на взрыв…»²

В очередной раз он уловил дух времени и приспособился к нему: неприступная рок-звезда, которой исполнился семьдесят один год, стала близкой, привлекательной. Что-то вроде отца, старшего брата, идеального друга. Будь то в Париже, в Милане или в Дубаи, он больше не может выйти на улицу без того, чтобы его не окружила толпа. «Подростки были словно без ума от него, они хотели сфотографировать его, попросить у него автограф, — рассказывает Эрве Леже. — А он продолжал свою игру, довольный тем, что нравится молодежи, поговаривая при этом: „Все люди моего поколения ненавидят меня, но по крайней мере эти меня очень любят“»³. Он без устали будет рассказывать о том, что, когда ему случается прогуливаться по Парижу, его останавливают молодые люди из пригородов. И что они обожают его.

Журналисты наперебой повторяют его остроты, которые точно бьют в цель. Его леденящая самоирония работает как часы, как, например, когда он заявляет: «Я — растение. Но я не говорил, что я — цветок»⁴. По мере того как усиливается политкорректность, его высказывания становятся все более и более свободными от предрассудков и ниспровергающими устои. Так что он рискует вызвать недовольство общественных организаций. Худоба манекенщиц, принимающих участие в показах?

Слыша эти слова, кажется, что его устами говорит Элизабет. Она тоже, в сущности, не была «политкорректной».

За кулисами его безмерная, непритворная сердечность, его очаровательные знаки внимания удивляют журналистов, встречающихся с ним в интимной обстановке его домашних гостиных. Карл сам посылает огромные букеты цветов, сопровождая их записочками с благодарностью. Он также любит делать подарки. «После одного интервью у него дома поздно вечером я увидела на диване маленькую сумочку Chanel. Он сказал мне: „Мадам Блассель, я не знаю, что она там делает“. И просто отдал мне ее… То есть настолько элегантно, но он это сделал. У него нет нужды подкупать журналистов. Зато он знает, что нужно делать для того, чтобы нравиться и быть любимым»⁷. За холодной маской Кайзера моды на самом деле прячется удивительно добрый и нежный человек. «Карл крайне вежлив, всегда очень галантен и внимателен к другим. Это прекрасная душа, он многим оказал моральную, а не только финансовую поддержку. Всегда с большой деликатностью. У него также дар делать вас умнее, чем вы были до встречи с ним. Он всегда умеет пробудить в другом человеке любопытство, любит оживленные разговоры, с ним как будто играешь в пинг-понг: не нужно лезть за словом в карман. Редкий и привлекательный человек»⁸, — свидетельствует Пепита Дюпон. С тех пор, давая интервью, он не допускает никаких лишних вопросов. «У него была такая манера отвечать, он строчил как пулемет, так что у вас не было времени слово вставить, — рассказывает Вивиан Блассель. — Последнее слово всегда оставалось за ним. Он, как личность, умел подавлять вас. Но было так приятно, что он оставил тебя в дураках…»⁹

Карл ограничивает свою территорию, как в фильме Гражданин Кейн¹⁰. No trespassing, вход запрещен. Эту систему защиты обеспечивают люди из его окружения. «К чему стараться понять то, что он скрывает от вас, то, что, как он считает, вам и не следует понимать? — удивляется Ческа Валлуа. — Когда не заходишь за черту и смотришь лишь на человека, к которому тебе посчастливилось приблизиться, то любишь его, не задумываясь о том, что он имеет в виду что-то другое. Я люблю тайну, окружающую Карла, у меня нет желания знать все. То, что он демонстрирует, достаточно ярко и объемно»¹¹.

С самых первых своих интервью, в конце 60-х годов, он отшлифовал свою речь и почти не изменил свою личную мифологию, в основе которой лежат балтийские туманы и властная, но повлиявшая на его становление мать. «Я думаю, что он набросал совершенно неправдоподобный портрет своей матери, выставив ее эгоистичным и жестоким чудовищем, — предполагает Жани Саме. — Он придумал себе историю, в которой все недостатки, за которые можно было бы его упрекнуть, якобы являются делом рук его матери. Он придумал ее от застенчивости. Что до настоящей личности его мамы, он никогда не говорит о ней. Так же, как о своем отце»¹². Он сам примирился с этой легендой, которая теперь идеально соответствует его несколько вампирическому образу. «Я торгую только лицом»¹³, — заявляет он. «Моя жизнь — это научная фантастика. Во всяком случае, разрыв между тем, что люди, как они полагают, знают о моем существовании, и реальностью сродни научной фантастике. Реальность другая… и она далеко не столь забавна»¹⁴. На протяжении долгого времени история Жака де Башера была под запретом. Мало-помалу некоторые из ее граней не устояли и были приобщены к целому. «Карл создал свою легенду, как роман, — резюмирует Патрик Уркад. — Никакой лжи, все продумано. […] Как ни трудно это себе представить, — продолжает он, — поскольку мода была лишь предлогом, Карл Лагерфельд стал олицетворением героя сублимированной массовой коммуникации»¹⁵.

Наилучший пример этой изощренной игры в прятки касается даты его рождения. В этом вопросе кутюрье — мастер искусства маскировки. «Ах нет, это, какой ужас, день рождения. В любом случае я родился даже не 10 сентября. Что до того, было ли это в 1933-м или 1938 году… Я сам принимаю решения по поводу своего возраста. Я принадлежу к разным поколениям, поэтому мой возраст не важен, я свободен от этого. И поэтому у меня нет ни одного конкурента»¹⁶. Как сообщила его пресс-служба, это 1938 год. Некоторые называют 1933 год. Лагерфельд сеет смуту: «Посередине: 1935 год. Моя мать изменила дату. Было легче переделать в тройку или восьмерку […] Я узнал об этом после ее смерти и не знаю, зачем она это сделала. Таковы обстоятельства жизни, которая нас не касается»¹⁷. Если эти сведения не были официальными, то они становятся таковыми.

Карл — волшебник, отвлекающий внимание для того, чтобы публика не заметила его трюка.

В тот четверг, 5 июня 2008 года, за ограждениями, под гигантским экраном скопилась плотная толпа. Президент Республики Николя Саркози с супругой Карлой Бруни, Бернадетт Ширак, Бертран Деланоэ, Фредерик Миттеран, Валентино, Джон Гальяно, Соня Рикель, Бернар-Анри Леви и Ариэль Домбаль один за другим кланяются Пьеру Берже, прежде чем подняться по ступеням церкви Сен-Рош, в Париже. Умер Ив Сен-Лоран. Гроб французского кутюрье вносят под аплодисменты толпы.

В церкви Виктуар Дутрело посадили на тот ряд, что был предназначен для Дома Dior. Она ищет глазами своего друга. «Я не видела Карла на похоронах. Получил ли он приглашение? Мне ничего об этом не известно»¹. Можно смело предположить, что на самом деле ни одно приглашение не дошло до кутюрье. Однако пришел бы он? В действительности Карл, вероятно, находился неподалеку, он работал в своем офисе на улице Сен-Гийом.

В любом случае всем известно, что он ненавидит похороны. Его отсутствием отмечен последний акт соперничества с Сен-Лораном. Что он на самом деле чувствует, сохраняя в этот самый момент дистанцию? Несомненно, ему на память приходит его первая встреча с Ивом Сен-Лораном. Беззаботные годы, когда он, сидя в кабриолете, показывал недавно приехавшему из Алжира молодому человеку город так, как будто знал его всегда… Долгие разговоры у него дома, до зари, когда в их круг еще не вошел Пьер Берже… Должно быть, он сожалеет об этих годах, а не о последующих.

Соперничество с Сен-Лораном, в первое время завуалированное, неожиданно дало о себе знать, когда Жак де Башер рискнул перекинуться во враждебный лагерь, а потом переросло в беспощадную войну. «Это был его главный соперник. Во время недели моды это были Chanel, Saint Laurent, но не Dior, — вспоминает Жани Саме. — Сильный конкурент, смертельный враг, это был Сен-Лоран»². Карл никогда не лез за словом в карман, когда ему предоставлялась возможность высечь своего прежнего друга. В 2002 году один журналист спросил его, что он думает о решении Сен-Лорана закончить свою карьеру: «По правде сказать, мне на это наплевать. […] Эпоха меняется сама по себе, эпоха прекращается не потому, что кто-то останавливается. Все, что надо, имеется в наличии. Значит, никто не испытает недостатка, если станет одним меньше. Но я нахожу, что им повезло, что у них есть Том Форд, и что то, что он сделал, это очень, очень хорошо, стиль прет-а-порте очень силен. Поэтому браво, Том»³. Приветствуя работу дизайнера, который делал карьеру у Сен-Лорана, Лагерфельд заранее хоронил своего друга. Один среди многих ответов на привычные нападки. Жани Саме вспоминает о том, что рассказывал ей Ив во время одного интервью: «„Сегодня ночью я видел странный сон. Мне снилось, что прогуливаюсь по Парижу с Коко Шанель. Вдруг мы подошли к витрине на улице Камбон, и оба, посмотрев на витрину, принялись плакать“. Необычайная и изощренная злость, не правда ли?»⁴

Итак, Ив мертв, а Карл жив и здоров. Гадалка, к которой они на заре своей карьеры обращались, была права. Успех Ива был молниеносным, успех Карла был не столь стремительным, но он пришел. Она говорила о каких-то экземплярах, о каком-то приумножении… После работы на индустрию прет-а-порте поступают новые заказы. Самые разнообразные бренды призывают на помощь его талант. Он делает эскизы архитектурных сооружений, очков, календарей, иллюстрирует словарь, работает над рекламным проектом и придумывает рождественский торт в виде полена для известного кулинара. Занимается художественной фотографией. Основывает издательство и открывает собственный книжный магазин. Рисует костюмы для кино и декорации для театра. Параллельно Карл Лагерфельд продолжает работать на Chanel, Fendi и свою собственную торговую марку. Его образ используют все средства массовой информации. Он позирует в желтом жилете для службы безопасности дорожного движения, дублирует героя мультфильма или видеоигры, комментирует свадьбы принцев по телевидению. И даже играет роль Бога в клипе «Сен-Тропе» Жан-Роха. Он манипулирует несколькими марионетками одновременно.

На левом берегу Сены, на бульваре Сен-Жермен, неподалеку от его офиса, бутик, носящий его имя, демонстрирует новый ассортимент продуктов, все с его изображением. Это своеобразная реклама: «все, что представляет собой Карл Лагерфельд: вечное, ироничное, изысканное и легкое». Не проходит и дня без того, чтобы не сообщалось о новом сотрудничестве между его брендом и каким-нибудь гигантом массового потребления. Потрясающих декораций, которые он рисует для показов Дома Chanel ожидают, как художественных событий. Их увидят во всем мире. Он делает эскизы для двух апартаментов в отеле «Крийон», где мечтал жить, когда ему было семнадцать лет, получает медаль «Гран-Вермей»⁵ от города Париж, стоя у Эйфелевой башни, более реалистичной, чем природа, воссозданная под стеклянным потолком Гран-Пале.

Мода стала для него средством удовлетворения собственного честолюбия, осуществления детской мечты, от которой он никогда не отступал: стать художником собственной жизни, французским монархом, приспособившимся к духу времени. «Его герой стал таким значительным, что вытеснил кутюрье. Его профессия — это быть куклой»⁶, — резюмирует Тан Гудичелли.

Что стало с маленьким немецким мальчиком, в одиночестве и тишине рисовавшим в отдаленной деревне? Наконец, как велики те, вполне ощутимые, раны, которые нанесла ему жизнь, ему, который потратил столько времени на то, чтобы прикрыть их?

Карл, читавший Слова Сартра, давно знает, что все исходит из детства. И все туда же возвращается. «Однажды, когда я стану старичком, я усохну, я буду жить с диваном, с комодом, с креслами-качалками, со столом, на котором я писал и рисовал… И буду спать в своей детской кровати. Я повешу на стену те же картины. И мне все равно, знаю ли я, что моя мать повесила их туда, чтобы избавиться от них. Без этого я не знал жизни, я родился с ними. Это детская связь. Почти сентиментальная»¹.

А пока речные трамвайчики, скользящие по Сене, не в силах соперничать с ярким светом, который включен всю ночь, смягчающим тени в его новой квартире на набережной Вольтера. Еще одна дань прошлому: дизайнер теперь живет на расстоянии нескольких домов от одного их своих первых парижских жилищ, недалеко от отеля, где ночевали Вагнер и Оскар Уайльд и где Бодлер написал Цветы зла.

Ночью Карл Лагерфельд другой, он одет в длинную белую рубашку, в которой как рисует, так и спит. Таким его знает только Шупет. Она одна видела крайнюю педантичность человека, который не хочет никаких сюрпризов.

Для того чтобы легенда превратилась в миф, чтобы контроль был до конца идеален, чтобы его личная жизнь всегда оставалась тайной, ему, вероятно, хотелось бы поступить, как барон Эдуард фон Кайзерлинг: сжечь все свои бумаги и доказательства своей земной жизни. Он желает, чтобы его прах присоединился к праху Жака и его матери. «Он хранится в секретном месте вместе с прахом моей матери. Однажды к ним добавится и мой. Но я не хочу похорон, ничего не хочу. Однажды я пришел и однажды уйду. Пусть говорят, что спешить не стоит»³. Как животные, обитатели джунглей, он хочет скрыться, чтобы исчезнуть и чтобы его не нашли. От него должен остаться только штрих, силуэт.

Кто унаследует факел Карла Лагерфельда? Официально он не указал никого, кто пришел бы ему на смену на улице Камбон. Вероятно, пришлось бы пригласить нескольких дизайнеров для того, чтобы уподобиться его трудоспособности, его воле, его таланту. Кто будет наследником, наследником человека, который никогда не хотел иметь детей? «Что меня, вероятно, больше всего раздражает, — часто повторяет он, — исходит от услышанной мной фразы: „Лучший момент в жизни отца наступает тогда, когда он обнаруживает, что его сын — посредственность“. Я этому был бы не слишком рад»⁴. Кто унаследует его состояние? Шупет, кошка, ставшая продолжением его самого, как он порой заявляет? У нее, безусловно, есть счет в банке, открытый на ее имя, на котором лежат деньги, которые ей платят за фотографии, в частности ее хозяин… Или же его близкие? Но кто, поскольку он заявляет, что у него больше нет родственников? Словно создавая декорации для своей жизни, он всегда ориентировался на узкий круг, предпочитая «избирательную близость» натянутым отношениям. Среди его сердечных друзей — Хадсон, юный сын манекенщика Брэда Кренинга, ставший его крестником, которого он часто ведет за руку, приветствуя публику в конце дефиле. Во время его парижских вояжей мальчик якобы требует, чтобы они поселились в «Рице». «Он сказал: „Я не поеду в `Мерис`, там нет бассейна“. […] Кто-то ответил ему: „Но это намного дороже!“ — „Послушайте, я оплачу разницу“. В восемь лет…»⁵ Когда Карл Лагерфельд рассказывает этот анекдот перед телевизионной камерой, можно догадаться, что он отчасти гордится поведением крестника, оно ему напоминает поведение того рано повзрослевшего ребенка, который тоже ничего не боялся.

В 1884 году Жорис-Карл Гюисманс, любимый писатель Жака де Башера, писал в романе Наоборот о своем герое дез Эссенте: «Он стоял на улице Риволи перед книжным магазином Galignani’ Messenger. Две большие витрины, отделенные дверью с покрытыми надписями матовыми стеклами и снабженные рамкой с выдвижным дном, обрамляющей вырезки из газет и голубые полоски телеграмм, были переполнены книгами и альбомами»¹. Карл Лагерфельд похож на созданного более ста тридцати лет назад литературного героя, когда стоит у витрины английского книжного магазина, куда он имеет обыкновение заходить. После того как он проходит через раздвижную застекленную дверь, ему достаточно проскользнуть меж стеллажей, чтобы заглянуть в предназначенный для него выдвижной ящик, куда книготорговцы, знающие его как свои пять пальцев, кладут книги, которые могут вызвать его интерес. Порой можно увидеть, как он, сняв темные очки, осторожно листает книги. «Карл Лагерфельд интересуется всем, что есть Прекрасного, — деликатно замечает Даниэль Силльен-Сабатье, директор магазина. — Поэзией, классикой английской литературы, современными американскими романами, политическими эссе, историей, архитектурой, декоративным искусством XVIII века, а также произведениями Wiener Werstätte², фотографией, модой в любых ее проявлениях… Он — идеальная иллюстрация того, что Ницше называл веселой наукой. Впрочем, часто он знает об этом больше, чем написано в книгах»³. И опять, как всегда, он покупает их в нескольких экземплярах. Все знают, что он часто возвращается, чтобы обсудить старательно замеченные им и занесенные в список ошибки.

Выйдя из книжного магазина, он, возможно, иногда на минутку останавливается под аркадой. Справа по улице, там, внизу, находится бутик Hildith and Key, где его отец позволил купить ему его первые рубашки и который так и останется его поставщиком. С другой стороны, через несколько зданий отсюда, в доме 202 по улице Риволи, находится квартира с видом на Тюильри, в которой жил Жак де Башер в конце своей жизни и которая ничуть не изменилась с момента его смерти в 1989 году. Карл даже продолжит оплачивать аренду. Еще одна легенда, распространенная в определенных кругах. Хранит ли дизайнер до сих пор ключ от нее? Проскальзывает ли он туда тайно, по ночам, как проскальзывал в начале 80-х годов на улицу Камбон, чтобы завершить свою первую коллекцию Chanel?

Бесполезно задавать вопросы Карлу Лагерфельду. Он поиграл бы с этой историей, как с клубком шерсти. Он громогласно опроверг бы ее или превратил бы в легенду.

Как обычно, машина ждет, пока он не нырнет в нее, с книгами под мышкой, в золотистом свете фонарей. Все знают, что он не любит спешить. И решительно, Париж — самый красивый город в мире.

Здесь я хочу выразить свою горячую благодарность тем, чье бесконечное доверие, внимание и благосклонность были для меня столь необходимы и бесценны:

Покров из страниц

1 Françoise-Marie Santucci, Olivier Wicker, «Lagerfeld, mercenaire de la provocation» (Франсуаз-Мари Сантуччи, Оливье Викер «Лагерфельд — наемный солдат провокации»), Libération, 13 ноября 2004 г.

2 Cédric Morisset, «Dans le vaisseau amiral de Karl Lagerfeld» (Седрик Мориссе «На флагманском корабле Карла Лагерфельда», AD, 5 июня 2012 г.

3 Беседа с автором.

4 Élisabeth Lazaroo, «Karl Lagerfeld: Brigitte Macron a les plus belles jambes de Paris» (Элизабет Лазаро «Карл Лагерфельд: У Брижит Макрон самые красивые ноги в Париже»), Paris Match, 21 июля 2017 г.

5 Olivier Wicker, «Karl Lagerfeld se livre» (Оливье Викер «Карл Лагерфельд открывает душу»). Эксклюзивное интервью для журнала Obsession, Le Nouvel Observateur, 23 августа 2012 г.

6 Bayon, «Karl Lagerfeld, entre les lignes de Keyserling» (Байон «Карл Лагерфельд, между строк Кайзерлинга»), Libération, 6 ноября 2010 г.

Литературные произведения

1. Laurence Benaïm, Yves Saint Laurent, Grasset, 2002.

2. Werner Busch, Menzel, Hazan, 2015.

3. Victoire Doutreleau, Et Dior créa Victoire, Le Cherche Midi, 2014.

4. Alicia Drake, Beautiful People, Denöel, 2008; Gallimard, coll. «Folio», 2010.

5. Jean-Claude Houdret, Le Meilleur des régimes, Robert Laffont, 2002.

6. Patrick Hourcade, La Puissance d’aimer, Michel de Maule éditeur, 2012.

7. François Jonquet, Jenny Bel’Air, une créature, Pauvert, 2001.

8. Karl Lagerfeld, A portrait of Dorian Gray, Steidl, 2004.

9. Karl Lagerfeld, Ein deutsches Haus, Steidl, 1997.

10. Karl Lagerfeld, Parcours de travail, Steidl, 2010.

11. Antonio Lopez, Instamatics, Twin Palms publishers, 2012.

12. Alain Montandon (под ред.), Dictionnaire du dandysme, Éditions Champion, 2016.

13. Philippe Morillon, Une dernière danse? 1970–1980, Journal d’une décennie, Édition 7L, 2009.

14. Paul Morand, L’Allure de Chanel, Gallimard, серия «Folio», 2009.

15. Jean-Christophe Napias et Patrick Mauriès, Le Monde selon Karl, Flammarion, 2013.

16. Marie Ottavi, Jacques de Bascher, dandy de l’ombre, Séguier, 2017.

17. Paquita Paquin, Vingt ans sans dormir, Denoël, 2005.

18. Roger Peyrefitte, Voltaire et Frédéric II, Albin Michel, 1992.

19. Anna Piaggi et Karl Lagerfeld, Karl Lagerfeld: A Fashion Journal, New York, 1986.

20. Paul Sahner, Karl, Мюнхенская группа «Verlag», 2015.

21. Janie Samet, Chиre haute couture, Plon, 2006.

22. Peter Schlesinger, A Chequered Past, My Visual Diary of the 60’s and 70’s, Thames & Hudson, 2004.

23. Francis Veber, Que зa reste entre nous, Robert Laffont, 2010.

24. Elizabeth von Arnim, Elizabeth et son jardin allemand (1899), Bartillat, 2011.

25. Honoré de Balzac, Béatrix, Gallimard, серия «Folio classique», 1979.

26. Francis Scott Fitzgerald, Gatsby le Magnifique, LGF, 1976.

27. Joris-Karl Huysmans, À rebours, Gallimard, серия «Folio classique», 1977.

28. Joris-Karl Huysmans, Là-bas, Gallimard, серия «Folio classique», 1985.

29. Eduard von Keyserling, Été brûlant, из Œuvres choisies-Histoires de château, Thesaurus/Actes Sud, 1986.

30. D. H. Lawrence, Femmes amoureuses, Gallimard, серия «Folio», 1988.

31. Paul Morand, L’Allure de Chanel, Gallimard, серия «Folio», 2009.

32. Catherine Pozzi, Très haut amour, Gallimard, серия «Poésie», 2002.

33. Jean-Paul Sartre, Les Mots, Gallimard, серия «Folio», 1972.

34. Evelyn Waugh, Retour à Brideshead, Robert-Laffont, серия «Pavillons poche», 2017.

35. Oscar Wilde, Le Portrait de Dorian Gray, LGF, 1972.