У Татьяны выдался тяжелый год. Предыдущие семь лет тоже были нелегкими, но этот обещал стать важной вехой в ее жизни, как и любой выпускницы академии балета. Настал черед итоговой аттестации — проверки на профпригодность, которую Татьяна выдерживала с трудом. Больше всего расшатывались нервы. По утрам ныло сердце, в обед страдал желудок, вечером болели ноги. Казалось, вот-вот все должно решиться, но немой вопрос «Что делать дальше?» заставлял замирать душу, ведь никогда раньше ей не приходилось его себе задавать.

День был почти стандартный. Начался так же, как и предыдущие дни за все восемь лет, что она училась в академии. Ранний подъем, плотный завтрак, разминка и толкотня в автобусе в час пик до места учебы. Небольшая прогулка под дождем. Кусочек серого неба. Глоток запыленного холодного воздуха. Наконец, монументальные деревянные двери здания-памятника архитектуры.

Внутри длинный коридор, полутемный, полусонный, в котором вполне могли завестись и прижиться привидения. Потом большой и светлый зал со спертым воздухом, впитавшим в себя пот тысяч студентов, что занимались здесь каждый день. А затем тренировки, прыжки, фуэте и многое другое, что изнуряло тело до изнеможения. Опять нужно было демонстрировать легкость и четкость выверенных движений, вновь мучить тело с целью восхитить чужие взгляды, снова пытаться передать красоту через боль и терпение. Этот день отличался только одной маленькой деталью — наличием экзаменационной комиссии, состоящей из важных людей в театральной сфере, от степени восхищения которых во многом зависела дальнейшая судьба выпускников.

Девушка выглядела уставшей и понурой, но осанку это никак не портило и не могло испортить, словно в позвоночник влили сталь и зафиксировали в идеальном положении, рассчитав совершенный баланс. Она ехала в автобусе, битком набитым такими же уставшими и недовольными жизнью людьми, поэтому в транспорте царила депрессивная атмосфера. Татьяна стояла на площадке, предусмотренной для колясок и пассажиров с ограниченными возможностями, и глядела в запотевшее окно. По стеклу снаружи хлестал небольшой, но очень неприятный дождь, холодный, моросящий и угнетающий. Впрочем, Татьяну в таком настроении угнетало все: недовольные и оттого мало красивые лица попутчиков, объемная и еле передвигающаяся в сжатой толпе фигура кондуктора, резкий смешанный запах дезодоранта, пота и алкоголя рядом стоящего мужчины. Бесил даже компьютерный женский голос, объявляющий остановки. Он казался слишком искусственным, неискренне вежливым и ненатурально спокойным для такого неприятного вечера.

Наблюдая за мелкими каплями, которые образовывали из плоскости стекла неровный шероховатый орнамент, Татьяна вспоминала, как готовилась к выступлению на экзамене, как стояла под дверью зала и пыталась усмирить сердце, которое в панике выбивалось из грудной клетки перед важнейшим испытанием, как влетали в аудиторию в прыжке высокая и воздушная Муравьева, затем ловкая и быстрая Даша, потом она, хрупкая и дрожащая.

Их было пять человек, все морщинистые и седые. Уставшие, безэмоциональные и пустые лица сохранили навсегда отпечаток изнуренной и в то же время одухотворенной работы в балете. Все сидели ровно, смотрели прямо, молча ждали, когда она начнет. Их равнодушные взгляды обжигали. Каждый являлся авторитетом в балетной сфере, некоторыми она восхищалась, тем, какими они были в молодости и как танцевали на главных площадках страны и мира. Но теперь она видела перед собой только старческие лбы, жилистые руки, обвисшие щеки, впалые глаза. Жизнь потихоньку утекала из них. И почему они должны определять ее судьбу? Каждый принял такой усталый вид, будто и забыл, что такое жить.

Первый прыжок дался несложно, но ноги становились ватными, чуть не сломавшись на приземлении. Затем фуэте. Муравьева справилась превосходно. Устремила длинную изящную ногу вверх, обернулась и упорхнула в дальний угол. Сердце Татьяны забилось в такт аплодисментам, которыми разразилась комиссия после Муравьевой. За ней повторила то же самое Даша. Настал черед Татьяны.

Она оторвала онемевшую ногу от земли, подтолкнула себя вперед и хотела вспорхнуть как Муравьева, но с грохотом приземлилась на гладкий пол, как неоперившийся цыпленок. Девушка поймала испуганный взгляд Муравьевой, услышала краем уха, как цокнула губами Даша. Потом взглянула на испещренное морщинами лицо Афанасия Семеновича Прохорова, ректора академии, что сидел в центре комиссии. Уголки кривого рта опустились недовольно вниз на пару миллиметров, но тут же язык облизал бледные губы, и уголки сжались в легком недовольстве. Остальные члены комиссии смотрели на Татьяну как на камень. И она ощущала себя им. Отвердевшим от стечения времени, закаленным тяжелыми условиями, неподъемным, но легко разрушимым, если бить в определенную точку, валуном. И эта тяжесть не дала ей совершить один прыжок. Ноги словно обмякли. Боль оцепила стопу. Минутная жалость, промелькнувшая в глазах Муравьевой, сковала ей сердце. Но надо было брать себя в руки и продолжать. Она тут же вскочила и под музыку поскакала вокруг. Получилось удовлетворительно.

Кондуктор снова направлялась с задней площадки автобуса к передней, расталкивая пассажиров, словно воду в болоте, отчего Татьяне пришлось прижаться к окну. Она чуть ли не уткнулась лицом в грязное стекло, но удержалась за поручень. Со спины ее прижало высокое тело, приятно пахнущее, на удивление девушки. В поручень уперлись две длинные руки, обогнув ее с обеих сторон. Чей-то подбородок, очевидно, принадлежащий тому же телу, что и руки, удобно расположился в неглубокой выемке Татьяниной кашемировой шляпы и слегка давил на макушку. Она захотела высвободиться из непреднамеренных объятий, но парень сделал это раньше. Он оттолкнулся от поручня и вернулся в прежнее положение, негромко произнеся поверх шляпы улыбчивое «Простите». О том, что парень улыбался и что это был именно парень, а не старик, Татьяна поняла по тону и тембру его голоса, тоже показавшегося ей приятным.

Поправив шляпу, кашлянув и поежившись от неловкости, девушка скинула усталость, поведя острыми плечами, которые фигурно выступали сквозь тонкий плащ. Несуществующая женщина объявила следующую остановку, и Татьяна начала готовиться к выходу. Предстояло пройти немало испытаний на этом пути, поскольку от выхода ее отделяла добрая дюжина человек, столпившихся на срединной площадке автобуса напротив дверей. Но сначала требовалось выбраться из своего уютного уголка.

Татьяна повернулась кругом, придерживая широкополую шляпу, которая норовила слететь с головы при каждом удобном случае, словно дикий жеребец, в самом рассвете сил загнанный в узду. Парень стоял лицом к ней, прижавшись правым боком к поручню и обвив его одной рукой. В другой держал смартфон и читал, улыбаясь. Худой и длинный, он носил обычные серую куртку спортивного стиля из плащевой ткани и джинсы, темно-синие, с легкими потертостями, но не специально воссозданными дизайнерами, а теми самыми, которые образуются, когда одежда занашивается годами. Клочок русых волос на макушке торчал врастопырку, выбиваясь из остальной массы тоже не особо уложенных волос, но хотя бы более-менее примятых к голове. На лице из-под бледной кожи вылезала двухдневная небритость, при этом отдельные волоски выпирали сильнее. В мочке правого уха блестел плоский стальной круг. Татьяна в мгновение ока оценила и осудила его неряшливость и непростительное равнодушие к внешнему виду, но пахло от него приятно, чем-то ментоловым и хвойным. Она одарила парня высокомерным взглядом, хотя с высоты ее небольшого роста трудно было смотреть на эту дылду свысока.

— Вы выходите? — почти с претензией спросила девушка, дав понять, что нужно уступить.

Парень спокойно поднял на нее улыбчивые глаза и ответил:

— Я вас пропущу, — а сам остался неподвижен, как гора, которая никогда не идет к Магомеду.

Он без всякого стеснения разглядывал Татьянино личико с тонкими чертами, вздернутым носиком, маленьким ротиком и крупными миндалевидными глазами, обвитыми густыми пепельными ресницами. Тонкая искусственная линия бровей поднялась вверх в выражении недоумения и недовольства. Девушка рассчитывала на то, что он прижмется сильнее к поручню и освободит ей хоть капельку места, все-таки автобус почти приехал на остановку, но парень только улыбался. Татьяна заежилась, возмущаясь в душе таким нахальством и нерациональностью. Она ведь попросту могла не успеть выйти в нужном месте, а тащиться целый квартал по подворотням в такое темное и зябкое время ей совсем не хотелось.

— Позвольте, я пройду, — с недовольной настойчивостью сказала девушка и попыталась ступить вперед одной ногой, чтобы заставить его подвинуться.

— Пожалуйста, проходите, — вежливо и с улыбкой, которая ей показалась наглой, ответил парень и лишь слегка повернулся боком.

Татьяна поняла, что лучшего уже не добьется, и начала двигаться вперед, вынужденно прижимаясь к нему и задевая полями горчичной шляпы его подбородок, что, казалось, совсем не доставляло ему неудобств. Шляпу пришлось придерживать, поэтому она отпустила поручень. По закону подлости в этот самый неподходящий момент кондуктор двинулась в обратную сторону. И раздвинула людей так, что они волной наклонились вбок и прижали парня и девушку к окну. При этом он по-рыцарски одной рукой аккуратно обхватил голову Татьяны сзади, чтобы она не ударилась о стекло, а вторую подставил под удар о поручень за ее спиной. И это оказалось очень кстати, но ей стало неловко.

Девушка покраснела и не хотела, чтобы рыцарь это видел. Как только волна прошла, парень выпустил ее из объятий и развернул, выдвинув тем самым вперед, а себя загнал в бывший Татьянин уголок. Она немного опешила и, отвернувшись, медленно направилась к двери, забыв его поблагодарить, впрочем, одновременно с этим ее возмущало такое фамильярное поведение. Но на душе немного посветлело. Мир перестал казаться несправедливым и жестоким. Тяжесть с плеч свалилась на пол автобуса и уехала вместе с ним, а Татьяна, оказавшись на остановке, неспешно отправилась домой по мелким лужицам и мокрому асфальту.

Сырой воздух обдувал лицо, румяня щеки. Невысокие каблуки мерно стучали по тротуару, отбивая марш возвращения домой. Мимо пробегали еще десятки каблуков, платформ и плоских подошв, оставляя мокрые, тут же расплывающиеся, следы на тротуаре. Татьяне хотелось как можно дальше оттянуть время, чтобы как можно дольше избегать неприятного разговора с отцом. Поэтому она шла медленно, едва передвигая тяжелыми ногами, и с жадностью дышала холодом, дабы остудить разум и пожар в душе, который стихал, но подобно лаве оставлял после себя черные выжженные окаменелости.

Сегодня был важный день, но Татьяна его провалила. Она старалась изо всех сил. У нее болели ноги, болели руки, спина и шея, но больше всего сердце. За отца. Девушка боялась даже представлять, как он будет расстроен. Он ведь так верил в нее, в то, что она самая лучшая. Но чем больше он в нее верил, тем больше она его подводила. Татьяна всеми силами старалась оправдать его ожидания и до последнего года это получалось.

Вся ее жизнь пропиталась балетом. Отец специально, еще в далеком детстве, оборудовал ее комнату станком и подходящим половым покрытием, чтобы дочь не отвлекалась ни на что другое. Она усердно занималась в академии, после по вечерам в своей комнате и даже по выходным, забыв о том, что у нее так и не было нормального детства. В качестве компенсации ей нравилось смотреть мультфильмы, которые она ставила фоном для занятий. Мультики не всегда были детские, но за счет анимации, кукольности или рисованности казались сказочными. Это помогало абстрагироваться.

Перед самым домом майское небо грозными тучами снова спустилось на ее плечи, еще больше придавив шею, отчего ощущения ломоты и боли пробежали по всему телу. Перед тем, как войти в подъезд, Татьяна взглянула наверх, откуда мелкими серебристыми каплями спускалась накопившаяся за долгое путешествие облаков влага. «Откуда, интересно, этот дождь? Собран там, а рассыпается здесь. Возьми меня с собой в следующий город!» — подумала она и улыбнулась тому, что может почувствовать вкус дождя, пришедшего из далеких краев, в которые она, скорее всего, никогда не попадет. Так пахла свобода.

Ей не хотелось возвращаться в реальность, но дверь подъезда изнутри отворилась. Сначала раскрылся зонт, за ним появилась женщина в пальто. Татьяна успела проскочить, пока дверь не закрылась.

— Ну, как все прошло, Куколка? — с горящей надеждой в глазах спросил отец, вынырнув в прихожую из кухни, как только Татьяна захлопнула за собой дверь.

Его худое, гладко выбритое лицо блестело от тонкого слоя маски, краешки которой уже подсыхали и отклеивались от кожи. Домашнее цветастое платье свисало до колен, чуть развеваясь, а мордочка львенка на носке пушистого тапка слегка подрагивала — отец нервно топал ногой. Платье накрывал фартук, испачканный во всем том, что когда-либо находилось на кухне, но больше в муке.

Татьяну тут же одурманил пряный запах выпечки. Сердце колотилось со второй космической скоростью и очень стремилось выскочить из груди. Она сняла шляпу траурно, как это делают актеры в театре при получении прискорбной вести по сценарию, и опустила голову. Девушка вся сжалась от предвкушения ужасного и не могла поднять взгляд на отца, который, начиная что-то подозревать, сверлил ее округленными серыми глазами, всегда казавшимися влажными, но сейчас особенно.

— Удовлетворительно, — с тяжелым вздохом призналась Татьяна.

— Как?! — опешил отец, будто совершенно не был готов к такому повороту событий, будто даже гипотетически не представлял такой возможности. Он развел руками в воздухе, из-за чего мука осыпалась на пол. — Это, несомненно, все эта Сурканова! Подлюка, которая меня всю жизнь ненавидела. Она придиралась? Что она сказала?

— В том-то и дело, что ничего, — опустошенно ответила Татьяна, не поднимая глаз.

— Вот овца старая! — снова крикнул отец с досадой, болью и ненавистью, хлопнув ладонями о бедра.

Теперь к муке с рук добавился толстый клуб муки с фартука. Все это тоже со временем осело на пол и немного на пепельные волосы Татьяны, но она этого не заметила. На лысой голове отца же мало что задерживалось, даже собственные волосы.

— Я уверен, что это все она. Как я надеялся, что ее там не будет. А Прохоров что?

— Тоже ничего.

— Ну, он-то как мог промолчать? — отец еще больше округлил глаза в недоумении, но потом цокнул губами и добавил. — Тоже мне, маразматик конченый! Поди уже совсем не соображает. Кто его там держит до сих пор?

Отец всегда говорил очень выразительно, с большим чувством, чем испытывал на самом деле, любил подчеркивать свои эмоции анахронизмами либо просто пафосными фразами. Театральность проявлялась в каждом резком жесте рук или мимике лица. Это настолько вжилось в его характер, что перестало быть сценичностью и стало повседневным поведением. Сейчас он тоже говорил громко, четко расставляя ударения и выдерживая паузы, на оскорблениях повышал до тонкого голос, чрезмерно закатывал глаза и стискивал зубы.

Татьяна продолжала молчать с повинной, стоя у двери, не раздеваясь, сжимая шляпу в тонких пальцах. Отец все равно продолжал оправдывать ее, хотя она была этого не достойна, а члены комиссии не заслужили таких оскорблений. Она знала, что рано или поздно эти оправдания превратятся в разочарования. От боли на глаза навернулись слезы, но девушка до бледноты сжала губы, чтобы ни одна слезинка не вытекла.

В негодовании он ударил белой пятерней по макушке, оставив там жирный мучной след, вторым ударом смахнул все это снова на пол, а после третьего заплакал. Татьяна кинулась его обнимать, бормотать что-то нечленораздельное, лишь бы говорить, но толкового и утешительного она ничего сказать не могла, потому что все, действительно, было печально.

— Все прахом! Эти старые маразматики загубили мою дочь! Лишили ее будущего! — между всхлипываниями восклицал отец, держась руками за голову.

— Ну, паап, ну, что ты? — тоже рыдая, отвечала Татьяна. — Это же всего лишь оценка! Главное, я сдала этот экзамен. Все будет хорошо.

А в голове у нее проносились обратные мысли: «Нет, это конец! Это кончина!».

— Не будет! Будешь, как отец твой никчемный, растить за гроши чужие таланты.

У Татьяны от этих слов сердце в крови задыхалось. Но не потому, что отец предвещал ей несчастное будущее, а потому, что больше сожалел о собственном прошлом, считая его неудачным. Она была его последней надеждой, воплощением детской мечты, которой, как оказалось, не суждено сбыться. С малых лет она старалась изо всех сил, чтобы он гордился и радовался ее успехам. И он радовался. Отец вкладывал душу и все свои силы, лишь бы она танцевала и не отвлекалась ни на какие проблемы. Он ведь воспитывал ее один. Мать умерла, когда Татьяне было всего три года. Она ее и не помнила. У отца замечательно получалось заменять и мать, и лучшую подругу, и при этом быть отцом и, вообще, всем для нее. Он много работал, мало отдыхал, занимался с ней балетом дома, готовил, старался исполнять девчачьи прихоти. После назначения на должность директора танцевальной студии у него стало еще меньше времени. Пришлось нанять домработницу, которая приходила два раза в неделю и убиралась, стирала, ухаживала за цветами, чтобы Татьяна всегда жила в чистоте и уюте. Ей оставалось только учиться и стать лучшей, а она и этого не смогла. Она не представляла, что и как теперь будет.

— Прости, прости, Куколка! Что я несу? — опомнившись, залепетал отец и погладил руку дочери на своем плече. — Все будет хорошо. Ты же у меня умница.

— Конечно, пап, — всхлипнула девушка. — Я еще всего добьюсь, вот увидишь. Я буду стараться еще сильнее. И стану еще лучше.

— Да, да, конечно, — удрученно, будто не веря ни единому слову, сказал отец. — Давай, что ли чай попьем. Твой любимый пирог уже готов.

Дальше он все делал молча. Методично и ловко вынул пирог из духовки, легким движением ножа разделал его на равные доли, выставил керамические тарелки с розочками на стол и на каждую плюхнул по куску. Горячий аромат лимона заполнил кухню. Цитрус приободрил обоих и придал уюта грустному вечеру. Слезы вскоре высохли, но осадок все равно остался. Каждый в глубине души расстраивался из-за того, что огорчил другого. И каждый нелепо это скрывал. Было тяжело разговаривать, поэтому они долго жевали и часто запивали пирог японским жасмином. А потом быстро разошлись по своим комнатам, и каждый еще долго ворочался перед тем, как уснуть.

Отец прокручивал свое неудавшееся, на его взгляд, прошлое, а Татьяна с тревогой думала о будущем, что представлялось ей одним большим темным пятном, в котором нельзя было выделить ничего конкретного. Она крутила в руке белую фарфоровую статуэтку юной балерины с ее лицом. Отец отлил ее на заказ и подарил, когда дочь поступила в академию. Она хранила ее как реликвию, постоянно протирала и разговаривала с ней, когда было не с кем поговорить. Но теперь сказать ей было нечего, даже фарфоровой себе. Уголек надежды, что старания и труд все перетрут, совсем истлел в душе, погашенный окончательно сегодняшними слезами.

Татьяна прокручивала в голове, как тренировалась перед экзаменом Муравьева, которой прочили великое будущее в балете. О ней ходило множество слухов и, казалось, все они были неправдой, но одно про Муравьеву было ясно: она талантлива и обожает балет. В каждом ее движении сквозила радость и легкость. Татьяна всегда восхищалась ее изящностью, прыткостью и гибкостью, всегда с восторгом смотрела на то, как она танцует. Хотя знала, что даже Муравьевой балет дается нелегко.

Девушка от природы имела среднюю комплекцию и высокий рост, но морила себя диетами и тренировками и к выпуску стала изящнее и утонченнее всех остальных. Она пропадала в зале и, действительно, наслаждалась, когда делала очередное фуэте. Казалось, ей не нужна никакая поддержка. Все считали ее высокомерной, и высокомерие порой проявлялось в холодных фразах или замечаниях другим. Но Татьяна полагала, что Муравьева стала такой от усталости и одиночества. Друзей у нее не было. Все ей завидовали и недолюбливали, считали, что она смотрит на них свысока. Вела она себя отстраненно, все свободное время проводила в зале, вечеринки пропускала, разговаривала неохотно. Впрочем, одного ее таланта было достаточно для того, чтобы нажить немало врагов.

Такой, в том числе, была подружка Татьяны — Даша Семенова, первая девочка с которой она познакомилась в академии. Татьяне всегда казалось, что Даша тратила на ненависть к Муравьевой гораздо больше сил, чем на тренировки, что и мешало ей стать лучше. Однако она тоже была хороша, порой великолепна в танце и отдавалась этому полностью. В отличие от Татьяны.

Она им даже не завидовала — настолько низко сама себя оценивала, как балерину. Девушка искренне восхищалась другими и каждый раз убеждалась, что никогда так не сможет. Порой Татьяне казалось, что Даша дружила с ней только потому, что она ни в какой степени не могла составить ей конкуренцию. Но слепая вера и любовь отца долго оставляли Татьяну в уверенности, что она добьется успеха, поэтому ни о чем другом, кроме балета, она даже не помышляла.

Девушка ворочалась до четырех утра, боясь наступления завтрашнего дня, хоть календарно он уже наступил. Она боялась заснуть и еще больше боялась проснуться, как будто знала, что очнется в другой реальности. Но время неумолимо, как и сама жизнь. Сознание отключилось само. И наутро пришлось снова просыпаться, снова делать привычные вещи, снова готовиться к экзамену, репетировать свою партию в выпускном спектакле. Жизнь продолжалась. И даже, казалось, что ничего не изменилось. Только на душе продолжали скрести кошки.

Весь следующий день заняли репетиции. Все те же самые, выученные до автоматизма движения, пируэты, прыжки. У Татьяны кружилась голова. Болели ноги. Ломило запястье. И все тело сопротивлялось этому насилию над собой, которое у зрителей вызывало восхищение. А все было ради этого восхищения. В первую очередь, ради восхищения отца, когда он будет сидеть в зале и гордиться дочерью, танцующей в центре сцены. Татьяна на мгновение снова впала в старые мечтания, но мираж тут же испарился, и возвращение в серую действительность закончилось очередным падением. Вместо восхищения Татьяна получила только злые взгляды сокурсников и презрительный от преподавателя, ибо им теперь всю партию пришлось начинать заново. Так и тянулись дни.

Девушка ощущала себя все слабее и слабее. Ноги отказывались ее слушать. Она смотрела на сокурсников и еще больше впадала в уныние. Впереди всех танцевала плавная и воздушная Муравьева, которая в движении не замечала никого вокруг. Сразу за ней кружилась подгоняемая злостью Даша, которая старалась выпятить всю себя вперед в попытке показать собственную превосходность, но это только портило ее движения. Остальные танцовщицы и танцовщики пыхтели в поте лица, порой стонали от боли при неудачном приземлении, но не забывали смеяться и разговаривать о самых обычных вещах, которые волнуют всех молодых людей в возрасте восемнадцати лет. У каждого из них была своя жизнь. У Муравьевой вся жизнь была один сплошной балет, но она не чувствовала себя ущербной от этого. А Татьяна чувствовала.

В ее жизни после балета ничему другому тоже не оставалось места, хотя она имела друзей. Больше всего общалась с Дашей, а та познакомила ее с близняшками Верой и Лизой. Обычно вчетвером они и проводили короткий досуг, который выпадал на каникулы, если Вера и Лиза не гуляли с какими-нибудь парнями, которых меняли как перчатки. Даша могла говорить о балете бесконечно. Большую часть их разговоров Татьяна либо выслушивала завистливые оскорбления Муравьевой, непутевые замечания к ее технике, характеру или внешнему виду, либо погружалась в Дашины мечты о Большом театре, которые проецировала и на себя. Но по дороге домой, толкаясь в душном автобусе, она быстро возвращалась в реальность, серую, жестокую и нетерпимую к слабости.

И если раньше Муравьева вдохновляла Татьяну на более усердную работу, то теперь только усугубляла ее фрустрацию. С каждым разом репетиции становились все сложнее и скучнее. Она почти ни с кем не разговаривала, делала вид, что растягивается или повторяет движения, но на самом деле халтурила, пытаясь мысленно абстрагироваться от всего того, что столько лет окружало ее. Отец заметил уныние и подавленность дочери, старался вывести на откровенный разговор, готовил ее любимые блюда, даже кричал, но, в итоге, тоже сдался. Ей требовалось время, которого у нее не было.

Татьяне впервые в жизни захотелось напиться. Суббота, вечер — хорошее время для приема алкоголя. Многие жители города сейчас мечтали о том же самом и разбегались по разным барам большими и малыми компаниями. А девушка не знала, куда податься. Она еще никогда не употребляла спиртного. И тем более не делала этого в баре. Она вообще редко куда-либо ходила. Все ее время занимали тренировки и репетиции, учеба, просмотр мультфильмов и чтение романов.

А сейчас ей сильно захотелось зайти в первый попавшийся бар, где бы мужики шумной компанией разливали пиво на пол, болея за футбольную команду, а девушки праздновали бы девичник в разноцветных фатах, где официанты бы носились как угорелые с подносами, уставленными тяжелыми пивными кружками, а бармены с пафосом трясли бы шейкерами, приготавливая коктейли. Бар ей представлялся деревянным изнутри, с массивными стульями и столами на одной ножке, развешанными повсюду флажками, значками и наклейками с логотипами футбольных клубов, гирляндами из флагов разных стран мира и кучей фотографий довольных посетителей. Именно так рисовала себе типичный бар Татьяна, насмотревшись американских ситкомов.

Но первый попавшийся оказался не таким. Он находился в полуподвальном помещении. Тяжелая старинная дверь открывалась латунными ручками. Татьяна еле-еле оттянула ее на себя. Изнутри в уши громом ударила электронная музыка с грубыми, заставляющими вибрировать все тело, басами — что-то из иностранного, новомодного. Девушка в современной танцевальной музыке плохо разбиралась, но эта мелодия ее не напрягала. Ошарашила сперва, но потом даже начала подбадривать, потому что примитивные биты почти совпадали с ритмом сердца.

Бар был заполнен практически полностью. Компании сидели за столами, негромко общались между собой, лишь изредка громко смеясь. Парочки ворковали по углам. Барную стойку преимущественно облепили одиночки либо мини-компании по два-три человека. Спортивных трансляций не велось, потому что нечему было вещать — телевизоры отсутствовали. Только музыка играла из развешанных по углам колонок. Небольшое помещение расширял высокий открытый потолок. На нем проглядывали бетон и все коммуникации, которые как будто бы специально выпятили наружу вместо того, чтобы попытаться скрыть. Освещало зал множество тусклых ламп накаливания, какими пользовались еще в девятнадцатом веке. Они придавали мрачности и таинственности всему помещению, навевая пугающие мысли о том, что могло твориться в этом темном подвале старинного здания столетие назад.

Наперекор всей остальной обстановке стена справа от входа была отделана разноцветной керамической мозаикой, каждая крупица которой приятно поблескивала в почти фонарном свете многочисленных ламп. Она изображала желтовато-белый дирижабль, большой, уходящий хвостом в крутую перспективу. Вокруг него плотными воздушными сгустками вились облака во всех оттенках синего цвета. Небо углублялось цветом индиго, в нем горели мелкими точками звезды. Все пространство картины прорезали зигзагообразные молнии разной длины, тоже созданные из белых маленьких плиточек. Внизу под дирижаблем панорамно был представлен город, словно с высоты полета самолета (хотя Татьяна сомневалась, что дирижабль мог подняться на такую высоту, но согласилась с тем, что так видел художник). И все это поверх, словно тонкой пленкой, покрывали косые линии дождя, слепленные из прозрачных тонких и очень мелких стеклышек, слегка серебрившихся на свету. Татьяна не умела ценить искусство, но эта картина ей понравилась с первого взгляда, потому что имела эмоциональную глубину.

Сразу напротив входа располагалась продолговатая барная стойка, полностью черная, металлическая. Вдоль нее стояли высокие табуреты, тоже черные и металлические, но с мягкими рыжими подушками на сиденьях. Несколько столов обрамляли стены по оба бока от двери. Вместо нормальных диванов и кресел к ним приставили наваленные в кучу паллеты, накрытые матрасами и покрывалами. Татьяна догадалась, что бар обставлен в стиле лофт согласно последним тенденциям в дизайне интерьера. Ей этот стиль абсолютно не нравился. В нем было слишком много пролетарского и никакой изюминки. Девушка понадеялась, что дешевизна интерьера предполагает низкие цены на алкоголь, поэтому решила здесь остаться.

В черных декорациях бара она резко выделялась ярким нарядом. На голове сидела любимая горчичная шляпа с широкими полями, а с плеч свисал салатовый плащ классического кроя с ремнем и крупными желтыми пуговицами. Шарф тоже был ярко-желтый, полупрозрачный, из искусственного хлопка. Сразу бросалось в глаза, какой цвет у Татьяны любимый. На носках желтых балеток едва держался пышный кожаный бант.

Увидев единственный свободный стул у барной стойки, девушка уселась на него, повернувшись кругом. Ей почти сразу стало жарко, и она начала снимать с себя шарф, плащ и лишь в конце шляпу. Как только убор лег на столешницу, перед девушкой возникло улыбчивое лицо бармена. Оно было молодым, с правильными чертами, в меру мужественное, в меру аккуратное, только бритое целых четыре дня назад. Веселые глаза, большие, светло-карие, с короткими, но густыми ресницами, смотрели на девушку в упор. Татьяна вмиг узнала эти нахальные глаза. Это оказалось взаимно.

— Привет, Подсолнух! — сразу начал обзываться парень, тот самый рыцарь из автобуса. — Меньше всего ожидал тебя здесь увидеть. Чего желаешь?

Татьяна только раскрыла рот от удивления и возмущения его фамильярностью, но не нашла, что сказать, поэтому закрыла рот обратно. Парень нагло, но задорно улыбался, не отрывая глаз от ее порозовевшего от негодования лица.

Почти бессознательно девушка оценивала его внешний вид, здоровье и генофонд на предмет соответствия своим требованиям. По всем параметрам на задворках разума проставились галочки, но сознательно девушка не хотела этого признавать и старалась отогнать навязчивые мысли о том, какие у него глубокие и добрые глаза, какая искренняя и теплая улыбка, какие сильные и мускулистые руки. Ей бы хотелось, чтобы такие руки крепко сжали ее, хрупкую и тонкую, в объятиях. Она вдруг осознала, что в ее жизни не было таких обнимающих рук. Но дымка слабости тут же развеялась. Девушка кашлянула для уверенности и, стараясь не отводить взгляда, ответила:

— Во-первых, мы с вами не знакомы, чтобы вы обращались ко мне на «ты». Во-вторых, я — не подсолнух! В-третьих, полагаюсь на ваш вкус.

— Окей. Мне нравится секс на пляже. Сделаем? — парень намеренно проигнорировал ее замечания.

— Что?! — Татьяна недоуменно покосилась на бармена.

В голове в одну секунду пробежала целая тысяча мыслей, среди которых было и разочарование. Она ведь полагала, что этот парень — рыцарь, а он ей сразу такое предложил, ни капельки не краснея. Хотя на заднем плане мелькнуло потаенное желание согласиться на дерзкое предложение, но она осталась Татьяной незамеченной.

— Я польщена, что вы информируете меня о своих интимных предпочтениях, но я хотела бы что-нибудь выпить.

Бармен в голос рассмеялся.

— Это коктейль... так называется. Тропический, свежий, сладковатый. Солнечный, как и ты.

Он подмигнул девушке. Она насупилась, поняв, что оплошала. «Кто придумывает такие дурацкие названия?» — подумала Татьяна с досадой. Но потом, успокоительно кивнув, согласилась. Жар стыда от собственного невежества выступил румянцем на худых щеках.

— Шестьсот рублей, — просто сказал бармен.

Татьяна не ожидала такой высокой цены, но не стала подавать виду. Она и так опозорилась ниже плинтуса, поэтому молча и с неохотой расплатилась картой. Стипендию ей особо тратить было не на что, но на нее с такими ценами она здесь вряд ли могла напиться. Оплатив заказ, девушка демонстративно отвернулась, делая вид, будто в телефоне ее ждут какие-то важные сообщения и письма, но, на самом деле, она просто просматривала спам по электронной почте. Такая внезапная встреча ошеломила Татьяну настолько, что она забыла, зачем и почему сюда пришла. Сердце по-прежнему не находило себе места, заставляя сильнее пульсировать вены и повышать давление. Ладони немного вспотели, а щеки продолжали гореть и румяниться. На тонкой коже смущение всегда очень сильно выделялось, поэтому оставалось уповать только на приглушенный и неотчетливый свет дизайнерских ламп.

Вскоре перед ней появился фигурный бокал с оранжевой жидкостью и со льдом внутри. На стенке бокала висела крупная долька апельсина. Из жидкости торчали две оранжевые трубочки: одна — прямая, а вторая — изогнутая буквой «Г», и голубой бумажный мини-зонтик. Татьяна уже хотела подумать, что он специально вставил две трубочки, ведь она видела в кино, как парень с девушкой флиртуют, пока пьют коктейль из одного бокала, но, осмотревшись по сторонам, поняла, что у всех посетителей с коктейлями так, и прикусила губу.

Она сделала первый глоток. Спирт почти не ощущался, его перебивали свежие и сладкие соки и сиропы. Вкус был немного экзотический и насыщенный. Захотелось еще, и Татьяна сделала большой глоток.

Тут бармен снова подал голос:

— Интересно, а на «Поцелуй на пляже» ты бы согласилась?

Парень заманчиво улыбнулся. Белоснежная, хоть и неровная, с выступающими вперед верхними клыками, улыбка вызывала приятные эмоции и даже немного волновала Татьяну. Снова где-то глубоко на дне подсознания она ответила «да», но внешне сохраняла холодное спокойствие, как привыкла делать всегда, когда парни пытались с ней заигрывать. Отец учил, что настоящая женщина должна немножко пренебрегать мужчиной, чтобы у него подольше сохранялся к ней интерес. На собственном опыте она чаще сталкивалась с обратным эффектом: видя ее неприступность, парни быстро отставали. В большинстве случаев это был желанный результат, но иногда хотелось, чтобы парень пытался еще. Сейчас был как раз тот самый случай, хоть Татьяна себе в этом не признавалась.

Девушка хмыкнула, одарив бармена коронным высокомерным взглядом.

— А что, есть и такой коктейль? — самодовольство от собственной находчивости сквозило в голосе.

— Сейчас будет, — усмехнулся он.

Парень отошел к зеркальной стене, полностью завешанной стеклянными полками и уставленной бутылками со всеми видами спиртных напитков и не только. Он взял несколько из них, уже опустошенных наполовину, и смешал в шейкере. Затем порезал какие-то фрукты туда же, добавил пару специй, расколол лед и начал все это трясти. Через пару минут перед Татьяной возник второй коктейль: розоватого цвета, тоже со льдом, но теперь помимо трубочек его украшала долька лайма, а в самом коктейле плавали кусочки зеленого винограда.

— Комплимент от шеф-бармена, — с самодовольной ухмылкой сказал парень. — Попробуй. Если понравится, включим в меню.

Татьяна еле сдержала улыбку в уголках губ. Ей понравилось, как он быстро и ловко, всего за пару минут, придумал и сделал новый коктейль. Специально для нее. Но голос отца в голове звенел как пожарная сигнализация и предупреждал: «Будь сдержанней! Пренебрегай!». Поэтому прежде, чем сделать глоток, она спросила о цене.

— Это же комплимент, — парень раскрыл ладонь, как бы жестом показывал, что все даром, но тут же опроверг свои действия. — Поэтому всего пятьсот рублей.

Татьяна нахмурилась и отодвинула бокал от себя. Флирт на этом мог бы закончиться, но бармен весело засмеялся и пододвинул бокал обратно к девушке.

— За счет заведения. В целях дегустации.

Она еще раз недоверчиво взглянула на весельчака и попробовала новый напиток. Он оказался еще вкуснее и насыщенней, чем предыдущий. В нем было все ровно то, что нравилось Татьяне: и сладость, и кислинка, и свежесть. Но признаться в этом она посчитала лишним. В приверженности стратегии отца самым верным шагом ей показалось отвергнуть этот комплимент.

— Ну, как тебе «Поцелуй на пляже»?

— Приторно. «Секс» лучше, — выдала она экспертное мнение.

— Полностью с тобой согласен, — с энтузиазмом подхватил парень. — Секс всегда лучше поцелуя.

Татьяна опять с трудом сдержала застывшую на губах улыбку, хоть в уме и пристыдила его за похабную шутку. Ему в лицо она только закатила глаза и продолжила пить свой «Секс на пляже», который после «Поцелуя» казался пресным. Бармен смотрел на нее так, будто уловил легкое подергивание уголков ее губ наверх.

Сидящая рядом пара попросила повторить им напитки, и парень принялся исполнять заказ, уйдя в другой конец барной стойки. Татьяна без стеснения наблюдала за ним: как резко он двигался, как небрежно подкидывал фрукты, как успевал параллельно посмеяться с уже пьяными девушками, стоящими по другую сторону стойки, как что-то объяснял коллегам, то и дело отвлекающим его от работы. Свободные и четкие движения завораживали.

Он совершенно не стеснялся себя, не держал спину идеально прямо и не беспокоился по поводу того, как уложены волосы. Они торчали во все стороны, и это не смотрелось уродливо. Напротив, даже лучше, чем вылизанная гелем и аккуратно укладываемая часами прическа. Мятное поло следовало бы погладить, а лучше выбросить, ибо оно уже почти выцвело (у Татьяны имелись небезосновательные подозрения, что раньше оно имело насыщенно зеленый цвет), но и это его не смущало. Несмотря на весь свой несовершенный вид, он держался уверенно и, что самое главное, свободно. Татьяне этого не доставало.

Чтобы чувствовать себя комфортно, ей приходилось долго и упорно приводить внешний облик в порядок: вещи она просила стирать только с использованием специальных средств для мягкости и сохранения первозданного вида, потом сама наглаживала их до удаления последней складочки, носила все это очень аккуратно, боясь прижаться или сесть случайно не в том месте, всегда поправляла платья, блузки и юбки, чтобы они не свернулись или не сложились как-нибудь не так. Аккуратности от нее требовали преподаватели, отец и даже друзья, которые сами страдали от того же, но больше всего требований предъявляла к себе она. Поэтому Татьяна смотрела на бармена широкими глазами, как на представителя иной цивилизации.

Она думала, что парень не замечает ее, но потом он вдруг подмигнул из противоположного угла. Девушке тут же захотелось спрятаться под стойку. Она сделала вид, будто уронила что-то и наклонилась за этим, чтобы перевести дух. Щеки уже обжигало жаром. Кожа в мгновение стала пунцовой. Наклон был не самым лучшим выходом в этой ситуации, ведь кровь еще больше прилила к голове, но Татьяна осознала это только, когда поднялась. Бармен уже стоял напротив нее.

— Нашла, что искала? — спросил он, пытаясь подглядеть за стойку.

Но столешница была высокой и широкой, поэтому даже с высоты его роста это бы не удалось сделать. Впрочем, самодовольная улыбка показывала, что он все равно обо всем догадался.

— Да, спасибо, — тихо ответила девушка, поежившись на стуле, и поправила белое обтягивающее платье в крупный желто-оранжевый цветочек.

Чтобы хоть как-то отвлечь от себя внимание, она отвела глаза и потянула из трубочки коктейль, да так сильно, что выпила за раз почти все. В бокале остался один только лед.

— Повторить?

— Да, пожалуй.

Татьяна уже и забыла, почему хотела напиться, но то, что хотела напиться, не забыла. Теперь появился новый повод. Ей стало стыдно, что он так легко словил ее на подглядывании. «Пренебрегай! Он же тебе никто! Почему ты волнуешься?» — пыталась настроить она себя на нужный лад.

Пока бармен готовил ей коктейль, девушка хотела оглядеться по сторонам, посмотреть на людей, что они делают, что пьют, кем друг другу приходятся, но взгляд постоянно возвращался за барную стойку. Все остальные казались не интересными. Татьяна винила в этом громкий шум перемалывания льда в шейкере, но понимала, что это не правда. Ведь параллельно с ним работали еще два бармена, и каждый из них делал то же самое. Почему-то они ее мало интересовали.

Пользуясь моментами, пока он разговаривал либо с другими посетителями, либо с коллегами, она с неприкрытым любопытством наблюдала за ним. Рассматривала мимику, искренний смех, резкие жесты, татуировки на руках. Понять, что там наколото, оказалось не по силам, ибо это была сущая разноцветная каша. Единственные очертания, которые она смогла разобрать, и то ввиду выделяемости красного цвета, это хвост дракона, но вот его морду найти уже не удалось, потому что парень пропал за шторками, ведущими в служебные помещения.

Только теперь она смогла оглядеться. Взгляд ни за что не цеплялся, хоть место и было новым для нее. Бар посещали обычные люди в обычных одеждах с обычной внешностью и обычными разговорами. Парень с девушкой, что сидели рядом с ней, мило беседовали, по очереди задавая вопросы друг другу, вежливо и сконфуженно улыбаясь. Это явно была их первая встреча и, как обычно бывало, проходила в формате собеседования. Следующая за ними компания из трех парней весело обсуждала зимний спорт, что было весьма неактуально, на Татьянин взгляд, в середине мая. Но все трое спорили с жаром и неистовостью. За ними стояли те самые девушки, пытающиеся заигрывать с барменом. Они уже заметно опьянели, но перед каждой стоял целый ряд из трех коктейлей. Видимо, вечер у них предполагался быть долгим.

— О чем пьешь? — внезапно спросил парень, так же внезапно появившись перед ней, будто умел трансгрессировать.

— В смысле?

Девушка поежилась на стуле. Он сразу показался ей неудобным.

— Ну, повод есть?

— Это обязательно?

— В твоем случае, да, — со знанием профессионала проговорил бармен. — Ведь ты явно пьешь в первый, максимум второй, раз в жизни. Пьешь одна. В незнакомом баре. Явно никого не ждешь. Судя по оптимистичному наряду похороны близкого отпадают. На отчаявшуюся девственницу, которая решила напиться и потерять невинность с первым встречным, ты не похожа.

— С чего вы взяли? Может, я как раз девственница, — нахмурилась Татьяна, натягивая платье поближе к коленям.

— Но не отчаявшаяся же, — усмехнулся он. — В твои-то годы и с твоей-то внешностью.

— Видимо, стоит принимать это как комплимент? — девушка непроизвольно кокетничала, а потом сама себя остановила и опустила растерявшийся взгляд.

— Ну, если сойдет за комплимент, тем лучше.

Парень снова широко улыбнулся.

— И все же? Я думаю, проблемы в учебе.

Татьяна не хотела изливать душу первому попавшемуся бармену, даже если он был так мил и красив. Тем более потому, что он был так мил и красив. Ей не хотелось рассказывать ему, какая она неудачница.

— Не ваше дело, — хмуро ответила девушка, отвернувшись, и сделала глоток, который оказался последним.

Бармен это заметил и легким движением левой руки достал из-под стойки два шота. Правой схватил бутылку с прозрачной жидкостью и разлил по стопкам, разбрызгав при этом прилично много на барную стойку. Потом таким же легким движением достал кофейное блюдце с уже нарезанными дольками лайма. Еще более легким движением пальцев обсыпал тонкие края солью и, подвинув один шот Татьяне, взял себе второй.

— Свое дело я делаю, — по-доброму улыбнулся он и, приподняв стопку в честь девушки, выпил залпом, не поморщившись, а затем высосал из лайма весь сок и кинул его куда-то под стойку, жестом показывая повторять за ним.

Татьяна не без опаски сделала то же самое. Жидкость на вкус была едкой, обжигающей, а вперемешку с солью давала двойной эффект. Пищеводом она чувствовала, как горечь опускается на дно почти пустого желудка. От этой ядовитости девушка зажмурилась и забыла взять лайм. Парень почти впихнул ей его в зубы. Кислота немного приглушила горечь, но послевкусие все равно оказалось малоприятным.

— Что это было?

— Текила. Мексиканская водка.

— Гадость, — все еще морщилась Татьяна.

Наступила недолгая пауза. Парень как будто ждал ответа на ранее заданный вопрос, а она ждала продолжения разговора, но в другом русле. Бармен вдруг отступил назад и перестал брать на себя инициативу. От этого стало неловко. Но только ей. Он же безо всякого стеснения продолжал разглядывать ее с головы до груди, насколько позволяла стойка.

— А ты о чем пьешь? — спросила девушка с любопытством.

— Ни о чем, — удивился парень. — Я же бармен.

— Мне кажется, это уже повод напиться.

Он вопросительно взглянул на нее, чувствуя какой-то подвох в этом выражении, но не до конца понимая, в чем.

— Ну, неужели ты доволен своей жизнью?

— Ты ничего не знаешь о моей жизни. С чего бы мне быть недовольным?

— Ну, хотя бы с того, что ты бармен.

Парень поднял одну бровь вверх и еще раз вопросительно посмотрел на собеседницу, только теперь лицо его приняло выражение недоумения вперемешку с сомнением.

— Поясни.

— Ну, ты всю жизнь планируешь быть барменом? Папа всегда говорил мне, что эта работа является дном социальной лестницы и без возможности подняться наверх. Он подрабатывал в молодости. Он знает, о чем говорит.

Она с вызовом посмотрела на него. Парень немного опешил. По лицу пробежала микроэмоция гнева, но он тут же пришел в себя и усмехнулся. Татьяна осознала свою грубость и покраснела. Он не заслужил такого обращения. Да он был барменом, обслуживающим ее, у него не было перспектив на будущее, он навсегда останется на дне общества, если не займется чем-нибудь другим, но это не повод его оскорблять. Отец учил ее, что к таким людям нужно относиться снисходительно. Но, глядя на него, Татьяна не могла его жалеть. Он был красив, молод, пышел здоровьем и харизмой и совсем не производил впечатление несчастного неудачника. Она и сама не понимала, почему вдруг заговорила об этом, потому винила во всем алкоголь. В глубине души ей хотелось его задеть, только струну она выбрала неправильно.

— Папа, разумеется, херни не скажет. Но ты не думала, что это только лишь его опыт? Что у других людей может быть другой опыт и другой взгляд на одну и ту же вещь? Я не говорю, конечно, что меня впереди ждут заоблачные перспективы, горы золота и всемирный почет, но, судя по опыту моих знакомых, успеха можно добиться в любой области, — рассудительно парировал бармен. — И, вообще, все в жизни субъективно. Главное, жить так, чтобы тебе было комфортно. Не все гонятся за славой и деньгами. Мне сейчас комфортно на моем месте. Я стараюсь жить так, чтобы в будущем не жалеть о месте, в котором находился. И пока все так и происходит. Я еще ни разу не жалел о том, что делаю. Может, стандартного успеха, выражаемого в деньгах, я пока не добился, но не обязательно всем добиваться успеха, если понимать его только как результат.

— Ну, почему сразу в деньгах? Успех может выражаться в уважении, в признании публики, — возражала Татьяна, а у самой в голове крутилась фраза «Не обязательно всем добиваться успеха». Эта идея была новой для нее. Это нужно было осмыслить.

— И не только в этом. Успех тоже субъективен. Он может выражаться даже в чужих успехах. Как, например, у моего друга-тренера по шахматам. Для меня успех может заключаться и в самом процессе, если он приносит удовольствие.

Одурманенный текилой мозг Татьяны глубоко задумался над его словами. Девушка зависла и перестала реагировать на бармена, углубившись в свои переживания. Парень только хмыкнул и снова отошел выполнять чей-то заказ. Две девушки с противоположного края барной стойки опять к нему приставали. Одна уселась на стойку, выпячивая свои прелести наружу, чуть ли не ему в лицо. Бармен только посмеивался, но реагировал на такой откровенный соблазн весьма спокойно, будто уже немало насмотрелся.

Мысли крутились бешеным хороводом в голове Татьяны, но ни одну она не могла поймать за хвост и додумать. Они просто то выныривали из общего потока на секунду, ошеломляя ее, то пропадали вновь, погружаясь на самое темное дно души. Думалось сразу обо всем, вспоминались какие-то фразы, среди них крутилась и фраза бармена о необязательности успеха и концепции успеха как процесса. Она прокручивала ее раз за разом, словно пыталась изучить со всех ракурсов, но осознать ее пока была не способна.

Выйдя из транса и увидев, как девушки заигрывают с барменом, Татьяна только фыркнула на такую пошлость и отвернулась. Ей вдруг стало неловко за представительниц своего пола. Но, с другой стороны, она им даже завидовала, тому, что они могут вести себя так раскрепощенно и не стыдиться этого. Она себе такого ни в каком пьяном угаре позволить не смогла бы.

Поскольку коктейль закончился, девушка с желанием принялась за тот «приторный», пользуясь моментом, пока бармен ее не видит. Алкоголя в нем было явно больше, потому что он чувствовался на вкус. Обрамлял его дынный сироп. Свежести добавляли мята и арбуз. Лед уже немного подтаял и разбавил коктейль пресной водой, но в сладости он потерял немного.

Люди вокруг отдыхали и веселились. Справа большая компания поразила весь бар громогласным хохотом, разразившимся как раз в тот момент, когда одна песня сменяла другую. Потом их гогот приглушила мелодия в стиле латиноамериканских танцев. Под такую бедра сами шли в пляс. Танцплощадка в центре бара потихоньку заполнялась людьми. Татьяна тоже стала покачивать головой в такт музыке.

— Я смотрю, от безысходности тебе пришлось выпить и «Поцелуй»? — услышала она возле уха уже знакомый саркастичный голос. — Бедняжка.

— Кхм-кхм. Я просто хотела напиться. А так он отвратительный!

В подтверждение своих слов девушка с напором отодвинула от себя почти пустой бокал и скрестила руки на груди.

— Если хочешь быстро напиться, мой способ эффективнее. И не такой приторный, — бармен подмигнул. — Еще по шоту?

Девушка кивнула. Парень повторил все те же самые манипуляции со стопками и текилой. Они снова выпили. На этот раз Татьяна заранее приготовила дольку лайма и успела сразу им закусить горечь. Так было чуточку вкуснее. Действительно, текила работала быстро и качественно. Она почти сразу испытала легкое головокружение и заметила, что говорить стало сложнее, а хоровод мыслей превращался в ураган.

— Так о чем все-таки пьешь? — повторил вопрос бармен трезво и настойчиво.

В сознании Татьяны все расплывалось. Голова постепенно тяжелела. Захотелось подпереть ее одной рукой, а самой облокотиться на стойку. Боль, которую она тщательно пыталась скрыть от всех и, в первую очередь, от себя самой, притупилась. И все воспринималось теперь не таким важным, каким было всего пару часов назад.

— Будущее свое хороню, — неожиданно для себя высказала Татьяна сокровенную мысль.

— А вскрытие что показало?

Девушка улыбнулась такой постановке вопроса. Парень был совершенно серьезен и даже немного напряжен. Навострил слух, чтобы слышать ее тонкий голос из-под насыщенной тяжелыми битами музыки, потому что Татьяна говорила откровеннее и тише. Он уперся обеими руками в барную стойку, а глазами впился в ее красное от духоты и алкоголя лицо.

— Врожденный порок неудачницы, — девушка зажмурилась, чтобы сдержать слезы, которые от такого давления, наоборот, выкатились из глаз. Одна из них разбилась о сосновую столешницу, а вторая впиталась прямо в цветоложе одного из подсолнухов на платье.

— Я знал, что дело в учебе.

На лице бармена промелькнуло выражение торжества и застыло в самодовольной улыбке.

— Не совсем,– Татьяна заплакала.

Вспомнила, как отец впервые поставил ее у станка. Она была тогда еще в том возрасте, когда воспоминания не сохранялись. Но это она помнила. Всего один эпизод: молодой отец улыбается, подводит ее к перекладине на двух ножках, похожей на маленькую вешалку, и показывает, как вставать в первую позицию. Ей больно и неудобно, и она плачет. А он не реагирует и выкручивает ей лодыжки. Дальше она помнила себя уже лишь такой, которая легко могла вставать не только в первую, но и во вторую, и в третью позиции.

А сегодня она стояла у станка в экзаменационном зале, как та трехлетняя девочка. Ей было больно и неудобно, хотелось плакать. Но рядом был уже не отец, а пятеро малознакомых людей, суровых, ожидающих от нее великих свершений и превосходного мастерства, которым она не владела. Татьяна упала два раза, растеряла по дороге всю артистичность. Вставая после падения, услышала очень тихое замечание от Прохорова: «Кривоножка». В конце танца в глазах стояли слезы, а в горле — острый комок боли. По их опустошенным, потерявшим всякий интерес, даже экзаменаторский, к ее выступлению взглядам, она уже поняла, что не сдала, даже не на тройку. Дав ей все-таки закончить, Афанасий Семенович тяжело вздохнул, стараясь не смотреть на Татьяну, будто видеть ее больше не мог, и сухо попросил позвать следующего.

Алкоголь приглушал боль, горящую адским пламенем где-то на дне души, но этот же алкоголь развязывал ей язык, расслаблял нервы и выпускал эмоции наружу. Татьяна сама не понимала, что с ней происходит. Она ведь никогда до этого не была пьяна и не думала, что может так запросто взять и расплакаться перед незнакомцем в незнакомом месте, наполненном незнакомыми людьми.

— Кто ему дал право называть меня «кривоножкой»? Да, я упала, но с кем ведь не бывает. Он же педагог, в конце концов! — возмущенным тоном начала Татьяна, но постепенно скатилась на жалостливый писк и всхлипывания. Весь тот хоровод мыслей, что крутился в голове, теперь, почти неосознанно, вытекал наружу. — А Муравьева спросила у меня потом, типа, может, балет — это не твое. Да какого черта?! Это не ей решать, мое это или нет. Но самое обидное, что она права. Это не я!

Девушка ударила ладонью о стол и разрыдалась.

— Это все отец. Он хотел, чтобы я стала прима-балериной, раз у него не получилось. А я... я его подвела... Он делал все, чтобы я только занималась, он так в меня верил, единственный, кто верил в меня до последнего. Я разбила ему сердце. Он меня не простит. Я должна была лучше стараться. Но я не могла. Я и так из последних сил танцевала. Я, правда, я, правда, не могла... Муравьева — балерина от бога, а я так... Никчемность! Неужели все это было зря?! Столько сил! У меня ведь даже детства нормального не было. Только балет. Эти вечные тренировки, репетиции, спектакли. Жесткий график, жесткие диеты. И все только смеются над тобой. Даже подружки... У меня и парня никогда не было. Из-за этого гребаного балета... А теперь все напрасно. Надо же так! Провалиться на госе! Меня теперь не допустят к выпускному спектаклю. И восемь лет — в трубу!

Девушка рыдала в голос, грудь сильно раздувалась и сдувалась, слезы текли ручьями. Люди в баре оборачивались на них. Бармену стало неловко. Вид у него был потерянный и в то же время сочувствующий. Он достал из-под стойки бумажные салфетки и протянул Татьяне. Она их не видела, потому что глаза почти закрылись и затопились слезами. Тогда он помог ей вытереть их одной рукой. Девушка взяла салфетки и высморкалась.

— Еще шот, — сказала она, слегка успокоившись.

Парень убрал грязные салфетки и положил перед ней почти целую пачку чистых, а затем приготовил еще одну стопку текилы.

— А ты? — жалостливо спросила Татьяна, глядя на одинокий шот перед собой.

Бармен молча налил себе тоже. Так же молча они выпили. И потом еще какое-то время молчали. Парень смотрел на девушку с любопытством и эмпатией, а она отводила опухшие красные глаза. Ей стало стыдно и за то, что она неудачная балерина, и за то, что расплакалась перед ним, и за то, как сейчас выглядела. Она представляла себя размякшей помидориной, увлажненной рассолом из слез.

К ее счастью, бармена позвали две девушки с другой стороны стойки, теперь еле стоящие на ногах. От них исходил пар — они только что вернулись с танцпола. Щеки у обеих были красные, волосы растрепаны, юбки, и без того мини, задраны до неприличия. К ним тут же подошла пара парней, тоже пьяных, но более сообразительных. Они оплатили девушкам коктейли и начали о чем-то расспрашивать. Девушки кокетливо, хоть и не отчетливо, пытались отвечать, держась за барную стойку обеими руками, то наклонялись, то отдалялись от нее. Их заметно шатало.

Татьяна испугалась, что может довести себя до такого же состояния. Теперь ей ничто не казалось невозможным. Она осмотрелась по сторонам. Танцпол под завязку заполнился опьяневшей толпой, которая напомнила ей своими движениями банку с червями. Давно в детстве, еще до академии, дед возил ее с собой на рыбалку и просил копать червей для приманки рыб, хотя она всегда делала вид, что не находит их, чтобы они не умирали. Впрочем, это не помогало. Дед находил их сам и скидывал в кучу в тесную банку, где они извивались, ползая друг по другу. Люди в толпе так же нелицеприятно извивались под плавную музыку, чуть ли не обвивая друг друга. Но на лицах под глянцевым слоем пота блестело удовольствие. Толпа заряжала весь бар своей энергетикой. Девушка заметила, что даже те, кто сидели за столами, тоже двигались в такт музыке: кто-то качал головой, кто-то топал ногами, кто-то махал руками, а кто-то и всем корпусом извивался вместе с танцующими.

Потихоньку плавная музыка, стягивающие движения, духота, куча смешанных в единый угарный газ запахов и больше всего алкоголь расплавили Татьянино сознание. Девушка легла головой на барную стойку. Теперь было плевать, что стало с ее любимой шляпой, и с сумочкой, и, наконец, с ней самой. Сзади она почувствовала объятие потных рук. Кто-то что-то говорил ей на ухо, наподобие «Привет, красотка! Отдыхаешь?». Потом услышала знакомый, но едва узнаваемый за приступом гнева голос бармена. Руки тут же отлипли от нее. Где-то на заднем фоне девушка еще различала музыку вперемешку с криками. Потом сухие мягкие руки подняли голову, бармен что-то озадаченно говорил ей в лицо, но Татьяна уже не разбирала и отключилась.

Первым, что в ней проснулось, был желудок. Он заурчал вперед того, как Татьяна открыла глаза. А потом о себе дала знать голова, точнее расколотая на тысячи мелких кусков черепная коробка. Складывалось стойкое ощущение, что мозг весь вытек, и внутри образовался вакуум. Голова кружилась, как в невесомости. По крайней мере, она так себе невесомость представляла.

Девушка перевернулась на бок и только потом открыла тяжелые веки, которые явно опухли. Постельное белье пахло кондиционером не лучшего качества. Она поморщила маленький носик и протерла глаза. Приподнявшись на локте и схватившись за голову, Татьяна осмотрелась.

Она лежала на раздвижном диване напротив окна, зашторенного плотными портьерами шоколадного цвета. Светлые, с едва различимым геометрическим узором, обои кое-где начали отклеиваться. Древесно-серый ламинат на полу изрядно протерся и покрылся слоем пыли и мелкой грязи. Сбоку от дивана стоял компьютерный стол, противно желто-коричневый с узором, имитирующим фактуру доски. Над ним висел плоский, но масштабный телевизор. Провода, как лианы, уходили вниз. Посредине стены стоял шкаф-купе с одним зеркалом. А за ним, по правую сторону окна, находился стеллаж с книгами, разными сувенирами, мятой бумагой и разбросанной канцелярией. С другой стороны окна стояла кровать, точнее кресло-кровать. И на ней кто-то спал. Девушка непроизвольно громко ахнула и тем самым разбудила его.

Парень вскочил на постели и в испуге огляделся по сторонам. Когда его взгляд поймал Татьянин силуэт, оба вскрикнули.

— Это… твой дом? — спросила она, немного успокоившись, признав в незнакомце вчерашнего бармена.

— Ага, — кивнул он, немного ошеломленный. Казалось, он и сам забыл, что вчера произошло.

На секунду Татьяна успокоилась, но после запереживала: «О, черт, что случилось?». Первыми ей в голову пришли самые страшные версии развития событий, но, осознав, что лежат они на разных кроватях, девушка поняла, что ничего не могло быть. И тут же осмотрела себя: платье плотно обтягивало фигуру, по ощущениям бюстгальтер и трусы тоже, и колготки давили на живот. Видимо, ее никто и не пытался раздеть. Она с облегчением выдохнула.

— Что я здесь делаю?

— Ты меня узнаешь хоть? — тряхнул головой парень.

— Да. Ты бармен. Мы пили текилу.

— Отлично, — улыбнулся он. — А потом ты внезапно вырубилась. К тебе пристал какой-то мерзкий тип. Я его отвадил, но не знал, что с тобой делать, не знал ведь твоего адреса или знакомых, телефон заблокирован, в общем, я и отвез тебя к себе. Только не подумай, я не распускал руки.

Он выставил ладони вперед и судорожно ими замахал, якобы подтверждая свою непричастность. Татьяну это позабавило. Парень тоже заулыбался. Его искренняя улыбка располагала к доверию. Глаза слегка щурились. В них читалась растерянность и в то же время приятная расслабленность. Казалось, оба пришли в себя, но девушка резко вскрикнула:

— О, черт, папа! Отец меня убьет!

У парня на мгновение сердце остановилось от такого резкого выпада — вид был застывший.

— Черт! Черт!! Черт!!! — причитала Татьяна, рыская рукой по постели в поисках телефона.

— Телефон в сумке. Сумка в прихожей, — указал он спокойным голосом, что сильно разнилось с полубешеным состоянием девушки.

Она соскочила с дивана и побежала к двери. Перед ней открылся темный коридор, в конце которого в общую кучу смешались тумба, одежда и обувь. Все было черным либо темно-серым, поэтому найти ее белую сумочку не составило труда. Девушка дрожащими пальцами достала телефон. Он был разряжен. Зарядное устройство она с собой никогда не носила, потому что батареи с лихвой хватало на день, ведь некогда было пользоваться телефоном, а ночевала она всегда дома. Татьяна с прискорбием признала, что у нее не просто день был неудачный, а началась целая черная полоса.

Девушка там же в прихожей и плюхнулась на пол в полном непонимании, что делать дальше. Отец, наверняка, оставил тысячу пропущенных вызовов и полтора миллиона сообщений, обзвонил все больницы и морги, всех ее подружек, всех преподавателей, устроил скандал в полицейском участке и подал заявку в «Liza Alert[1]», а сам бегал полночи по улицам, ища ее в каждой помойке, пока не свалился с ног от бессилия в каком-нибудь глухом переулке.

Татьяне очень захотелось ему позвонить и все рассказать, но потом она одумалась. Отец ведь ее вообще в порошок сотрет, если узнает, что она, сбежав после проваленного экзамена в неизвестном направлении, напилась и переночевала у первого попавшегося парня. И отец точно не поверит, что она после такого девственница. Хотя девушку саму терзали сомнения на этот счет, но она хотела верить бармену. Было необходимо что-то срочно придумать. Она совсем забыла, где и с кем находится, пока пыталась напрячь больную голову сгенерировать хорошее оправдание всей этой ситуации. Но пропитанный спиртом мозг очень туго соображал.

Вскоре в коридоре показался парень с вопросительным выражением лица.

— Все в порядке? — говорил так, словно стеснялся.

— Разумеется, нет! — раздраженно ответила Татьяна, сидя на полу к нему спиной. — Я не знаю, что сказать папе. Надо что-то придумать. У тебя есть зарядка?

— Ну, для моего телефона есть, конечно. Не знаю, подойдет ли к твоему.

Он снова исчез в комнате и вернулся через минуту с белым блоком питания в руке. Татьяна взяла USB-провод и сравнила с выходом на своем телефоне. Было очевидно, что разъемы не совпадают, но она все равно попыталась вставить провод в телефон. Ничего не вышло. Девушка разозлилась, больше на саму себя, но пострадало именно зарядное устройство. В бессильной злобе она швырнула его на пол. Парень спокойно поднял блок с проводом, пробормотав что-то вроде «Аккуратнее, мне еще ей пользоваться». Но девушка не обратила на него внимания, будто это был голос ведущего утренней передачи про садоводство в телевизоре.

Татьяна делала вид, что сосредоточенно думает о важном. На самом деле, просто злилась и проклинала себя и весь белый свет за то, что с ней вчера случилось. Будто это не она упала во время экзамена, тем самым провалив его, будто не она сбежала от всех сразу после, будто не сама решила напиться в попутном баре. Она сидела спиной, но парень мог чувствовать разряды маленьких молний, испускаемых ее напряженным телом. Казалось, у нее даже волосы встали дыбом.

— Я могу воспользоваться твоим телефоном? — чуть менее раздраженно спросила девушка.

Парень молча протянул телефон. Она набрала номер отца и позвонила. Пока гудели гудки, сердце успело сжаться до размеров атома, отдаваясь в груди соответствующей болью. От страха оно словно боялось даже биться, но потом волнение взяло верх и пульс резко участился. Чем дольше гудели гудки, тем сильнее скакало сердце по грудной клетке, задевая легкие и сбивая дыхание. Наконец, Татьяна услышала знакомый голос. Он был встревожен.

— Пап, это я.

— Куколка, где ты?! — завопил отец. — Ты в порядке?!

— Д-да, пап, все х-хорошо, — она растерялась. Соображать срочно в стрессовой ситуации не было ее сильной стороной.

— Ты понимаешь, что я уже все возможные телефонные номера обзвонил в поисках тебя! Где ты была, неблагодарная?! Ты хоть понимаешь, как я переживал? Я одновременно рад и очень-оочень-ооочень зол.

Девушка вся сжалась под его криками, хоть он и был всего лишь в телефонной трубке.

— Паап… я все объясню, — виновато проговорила она. — Но главное, со мной все хорошо. Ты не переживай.

— Разумеется, с тобой все хорошо! А отцу вот плохо! Меня чуть инфаркт не хватил! На отца тебе совсем плевать? Сначала провалила экзамен, а потом пошла шляться где-то всю ночь и звонит сама невинность. Я, значит, улаживаю ее провал на экзамене, звонил тут Прохорову, унижался, лишь бы тебе тройку поставили. А с ней, видите ли, все хорошо! Раз у тебя такое отношение к отцу, не знаю, где ты и с кем, но домой можешь не возвращаться.

Раздались короткие гудки. Татьяна не сразу все осознала. Подошла к зеркалу, которое до этого не замечала в лоб. Лицо было опухшим, волосы растрепаны, где-то сильно примяты, почти прилизаны, где-то, наоборот, распушены во все стороны, глаза покраснели и набухли. В уголках засохли слезы вперемешку с тушью, превратившись в сухие черные корочки, которые тут же осыпались на щеки, когда девушка попыталась их стереть. Тональный крем расплылся по всему лицу. Некогда алая губная помада побагровела и расползлась по щекам с обеих сторон, придав им неестественный румянец. Ей захотелось рыдать, и она заплакала.

— Эй, ты чего? Не такая уж ты и страшная… — попытался пошутить парень, — …для человека, который вчера набухался до беспамятства.

Девушка еще больше разревелась. Он обнял ее, не сильно прижимая к себе. Отец так орал в телефон, что каждое слово разносилось по прихожей отчетливо. Через несколько минут Татьяна успокоилась. Он показал, где ванная, и оставил ее там на добрых полчаса, чтобы она могла привести себя в порядок.

Холодная чистая вода благоприятно сказалась на лице и самочувствии в целом. Пухлость спадала, как и краснота. Сняв испорченный макияж, девушка ощутила, как задышала кожа. После горячего душа все ее тело расслабилось, ломота пропала, голова стала соображать быстрее. Бармен гостеприимно предложил надеть его футболку и шорты, которые были настолько широки, что просто спадали с худенькой талии. Зато футболка по длине сошла за платье, и она решила обойтись только ей. В объятиях просторного хлопка Татьяна почувствовала себя гораздо комфортнее, чем в облегающем ситце и синтетических колготках. Мыться пришлось гелем-шампунем два-в-одном, сильно отдающим мужским одеколоном, но она надеялась, запах быстро развеется. После всех этих, казалось бы, стандартных утренних процедур ее самочувствие и вместе с ним настроение улучшились. Из ванной она вышла снова изящной, красивой и спокойной.

Парень хозяйничал на кухне. Пахло молочной кашей и кофе. Когда девушка показалась в проеме двери, он снимал с плиты маленькую кастрюльку, покрытую желтой эмалью с цветочками. Такой набор кастрюль был и у них с папой, и, наверное, в каждой семье. Там еще продолжала бурлить густая рисовая масса. Он бросил туда кусочек сливочного масла, а затем порезанное кубиками яблоко и перемешал. Татьянин желудок заурчал во весь голос. Хозяин обернулся.

— Уже готово, — улыбчиво сказал он и поставил на стол две тарелки, наполненные кашей. — Кофе пьешь?

Девушка кивнула, усаживаясь за стол перед одной из тарелок. Она, как голодный хищник, облизнула губы, предвкушая вкусную трапезу, хоть и не знала, какой должна оказаться рисовая каша на вкус. На протяжении всей жизни она ела на завтрак геркулес на молоке, который отец готовил отменно. Татьяна обожала геркулес и не представляла свое утро без него. А здесь было что-то другое, неизведанное, но пахло вкусно. Она почувствовала себя юным исследователем и с любопытством набрала ложкой небольшую горку. Вкус поразил ее. Она и раньше ела отдельно рис, отдельно яблоки и отдельно пробовала молоко, но никогда вместе. Каша оказалась сладкой и нежной с легкой фруктовой кислинкой. Это было необычно для ее привыкших к овсяным хлопьям вкусовых рецепторов. Первые две ложки она посмаковала, как гурман.

Вскоре перед ней возникла и чашка с черным-черным кофе.

— А что молока или сливок нет? — с претензией спросила девушка, словно находилась на завтраке в отеле по типу «шведский стол».

Парень хмыкнул и достал из холодильника бутылку молока.

— А подогреть? — Татьяна искренне не замечала своей невежливости.

Он поджал губы, но подогрел молоко в маленькой чашечке в микроволновке.

— Спасибо, — довольно сказала она, вливая молоко в кофе.

Хозяин улыбнулся, глядя на ее счастливое лицо. Татьяна делала это не специально. Просто не знала, что можно и нужно по-другому. Ее так воспитали. Она привыкла быть принцессой в своей семье, ей во всем потакали, за ней превосходно ухаживали лишь для того, чтобы она ни на что не отвлекалась и старательно занималась балетом.

Он сел напротив и сперва сделал большой глоток черного кофе, только потом приступил к каше.

— Приятного аппетита, — весело пожелала девушка и отправила очередную ложку в рот.

— Давно мне никто не желал приятного аппетита за завтраком, — отметил парень немного с грустью. — Спасибо. Тебе тоже.

Татьянин взгляд тут же уловил «холостяцкость» его квартиры. Когда-то ремонт здесь делался с любовью и вниманием, на которое способна только женщина, желающая обуютить домашний очаг, но давно. Сейчас светло-зеленые обои выцвели и отходили от стены. Целые клочки были содраны или испачканы чем-то некогда съедобным. С карниза на окно спускалась серовато-белая занавеска в цветочек, давность стирки которой установить уже было невозможно. Здесь царил относительный порядок. Вещи лежали на своих местах. В шкафчике со стеклянными дверями стоял праздничный хрусталь под толстым слоем пыли. В раковине валялась посуда. Все остальное было нетронутым. Татьяна сделала вывод, что он пользуется кухней мало.

На столешнице гарнитура в ряд стояли бутылки с различными этикетками и наименованиями алкогольных напитков, что сразу выдавало его род деятельности. К холодильнику прикрепилась всего пара магнитиков и то рекламных, а не тех, что привозят друзья из своих отпусков. Не было никаких семейных фотографий, что ее удивило, ведь отец любил вывешивать их совместные снимки и специально для памятных событий купил пробковую доску. Эта же квартира хранила в себе только пыль и никаких следов семейной жизни.

Из декора на стене висело плоское блюдо для главного яства праздничного стола, запеченной утки или пышного торта. Блюдо было стандартным, белым, с цветочным рисунком в центре и тонкими узорами на ободке. Интересным его делали уродливые линии, пронизавшие всю плоскость целиком, как шрамы, что остаются на вечную память. Его явно собрали из осколков, идеально ровно.

Татьяне стало любопытно, почему парню давно никто не желал приятного аппетита и где его родители.

— Давно ты один живешь? — как можно деликатнее спросила она.

— Почти год. Как девушка меня бросила.

Он не поднимал глаз, фокусируясь на каше. Татьяна решила не продолжать тему. Она рассчитывала побольше узнать о его семье, а не о девушке, но сделала вывод, что родители не живут здесь еще дольше.

— Что будешь делать? — спросил он после минутной паузы.

— Не знаю, — она вздохнула и уставилась в магнит на холодильнике, рекламирующий доставку пиццы. — Надо что-то придумать в свое оправдание и снова позвонить отцу.

— Почему просто не сказать правду? — парень недоумевал.

— Ты что?! Отец никогда мне такое не простит. Он меня и так не простит. А так вообще убьет.

— Он… деспот?

— Нет, конечно, — с чувством ответила Татьяна. — Просто он меня очень любит. И переживает. И он в меня очень верил, все для меня делал, а я...

— Да, ты рассказывала вчера, — кивнул бармен.

Девушка вытаращила миндалевидные глаза, отчего они стали казаться круглыми.

— Не помнишь? — он усмехнулся. — Ты напилась и разрыдалась. И рассказала все про экзамен, про отца, про преподавателя и про Муравьеву. Про то, какая ты неудачница, про то, что у тебя, считай, не было жизни...

— Не продолжай, — перебила Татьяна, покраснев, и от волнения начала поглощать кашу с еще большим аппетитом и еще большими порциями, будто хотела заесть стыд, будто он плавал как раз на дне желудка и его надлежало замуровать в чем-то тяжелом, наподобие каши с яблоком, без возможности выбраться. Но это не помогло.

Татьяна доела кашу и запила кофе. Напиток оказался на вкус горьковато-пряным, разбавленным корицей и кардамоном. Он был ровно такой крепости, которая требовалась, чтобы взбодриться от похмелья. Она впервые задумалась о времени и посмотрела на классические круглые часы, что висели над дверью в кухню. Они показывали половину первого.

— Я просто хотел сказать, что, возможно, какие-то вещи ты принимаешь серьезнее, чем нужно, — парень вгляделся в Татьянино лицо. — Твой отец — не истина в последней инстанции, как и преподаватель или Муравьева. Даже если он так в тебя верил, ты ему ничего не должна. Он сам вкладывал в тебя свою веру, без гарантий и процентов. Ты делаешь так, как можешь. Ты ведь изо всех сил старалась. А там уж как получилось. Может, балет, действительно, не твое. И еще не поздно над этим задуматься.

Татьяна молча пила кофе, хмуря тонкие брови. Бармен посмотрел со вниманием, ожидая реакции, но за утешающей речью ничего не последовало.

— Пока не решишь, что делать, можешь оставаться здесь, — спустя какое-то время сказал он. — У меня сегодня как раз выходной.

— Спасибо, — тихо ответила девушка, улыбнувшись.

Завтрак они докончили молча. Парень, попивая кофе, читал новостную ленту в телефоне, а Татьяна глядела в окно. За ним стояла чудесная погода. От недельных ливней и след простыл. Небо расцвело во всей синеве. Только на горизонте плавали остатки вчерашних грозных туч, отливая фиолетовым. Деревья, пробудившиеся от долгой зимы, уже цветущие и зеленеющие, шуршали ветками друг о друга. Высыхающие дороги поблескивали серебром. Окна отражали зенитное солнце, приносящее в город лето. На улице начиналась новая жизнь. Все готовилось цвести и пахнуть.

При такой погоде грех было страдать и плакать. Все призывало двигаться дальше. Татьяна желала бы только знать, в каком направлении. Сейчас ей даже домой путь был закрыт. К ее счастью, вчерашний бармен, абсолютно незнакомый человек, оказался добрым и даже порядочным. Девушка редко встречала такое бескорыстное отношение. Отец всегда учил, что все мужики козлы, что им нужно только одно, поэтому стоит ими пренебрегать, манипулировать и получать от них лишь необходимое, включая секс. Татьяна и до сих пор в это верила, ведь не имела никакого опыта близких отношений с противоположным полом.

Но вот первый ее опыт ночевки вне дома, наедине в квартире с незнакомым парнем, по крайней мере, пока проходил хорошо. Она чувствовала себя здесь в безопасности, как минимум, не чувствовала от него угрозы. Он даже не смотрел на нее сейчас, а с интересом читал новости, медленно допивая кофе. Он ее накормил, позволил здесь остаться и не попросил ничего взамен. Он не походил на козла. Хотя его почему-то бросила девушка. Девушки, наверное, просто так не бросают. Значит, он тоже был чем-то плох.

Татьяна внимательнее присмотрелась к бармену. Он показался еще красивее, чем вчера. Парень был спортивен и здоров. Имел гладкую и бледную кожу. Губы, четко очерченные линией, не толстые и не тонкие, могли бы прописать в стандарте мужской внешности, если бы такой составили. Вел он себя самым обычным образом. Даже умел готовить. Каша показалась Татьяне вкуснее всех яств на свете, но, скорее, ее критичность в этом плане притупилась диким голодом, ибо она не ела ничего со вчерашнего обеда.

Мысли прервал яркий экран смартфона, неожиданно оказавшийся перед глазами. На нем высвечивалась красочная картинка с бытовым юмористическим посылом. Татьяна улыбнулась. Такое случалось с каждым. Парень тоже улыбался. Потом заблокировал телефон и, сделав последний глоток кофе, поставил грязные пиалу и чашку в раковину.

— У нас самообслуживание, — предупредил он, указывая девушке на ее посуду.

— Я должна это помыть? — переспросила она.

— Ну, предполагается. Я, конечно, гостеприимный, но не настолько, — он оскалился во весь рот и принялся мыть всю ту посуду, что уже валялась в раковине.

Образ прекрасного рыцаря в розовых доспехах распылился перед Татьяной.

Хозяин предложил ей посмотреть какое-нибудь видео на своем смартфоне, пока он занят мойкой. Она немного опешила. Во-первых, это был чужой телефон (мало ли там могло прийти какое-нибудь личное сообщение со всплывающим уведомлением), во-вторых, она не знала, что смотреть. До этого она всегда выбирала либо мультики (ей почему-то нравилась анимация любого качества и содержания), либо видео про балет. Но про балет ей сейчас не хотелось даже слышать, а разглядывать детские картинки показалось постыдным, потому что подружки всегда над ней по этому поводу подтрунивали.

— Нет, я просто посижу, — девушка отвернулась к окну.

— Ну, как хочешь, а я посмотрю что-нибудь, раз ты не хочешь.

Он включил на полную громкость видео блогера, который вещал новости художественного мира. Татьяна в искусстве не разбиралась, но почему-то слушала и пыталась что-то понять, несмотря на обилие слэнга и специальных терминов. Слуху просто деваться было некуда. Громкость телефона заглушала спокойные обеденные шумы города, доносящиеся сквозь приоткрытое пластиковое окно.

Спустя полчаса парень уступил место перед раковиной непрошеной гостье. Татьяна редко занималась домашним бытом, отец облагородил ее от этого, но за его гостеприимность и радушие она решила, что не станет возникать и спокойно помоет за собой. Вокруг раковины все намокло. Девушка опасалась испачкать футболку, поэтому стояла в не очень удобной позе, слегка выпятив зад и наклонив корпус на сорок пять градусов. Такое расстояние показалось ей безопасным от брызг. С усилием сдерживая отвращение, она взяла уже рваную губку для посуды, в которой еще остались маленькие кусочки пищи — остатки с грязной посуды. Неизвестно, как долго эта посуда лежала в мойке и что это была за пища, но ничего не оставалось. Она сначала постирала саму губку, а затем вымыла ей тарелку. Дело оказалось несложным, ибо посуды было очень мало. Татьяна быстро справилась и в конце осталась довольна собой. Пальчики даже не сморщились от воды. Маникюр остался на ногтях таким же ровным и цельным.

После того, как вся посуда на кухне оказалась чистой, хозяин спросил:

— Ну, чем займемся?

Он расставил ноги на ширине плеч, а руками уперся в бока.

— Из развлечений могу предложить только секс, кино и мозаику. От первого думаю, ты сразу откажешься, но попытаться стоило.

«Я только верну деньги, — думала Татьяна по дороге в бар, в котором в субботу напилась текилы до беспамятства. — Это просто будет формой вежливости. Он же не должен был за меня платить. Он и без того мне помог». Она повторяла это как «Отче наш», пытаясь убедить себя. Хотя возвращение в бар заставляло ее нервничать, несмотря на то, что она этого хотела. Странное желание девушка оправдывала стремлением не быть обязанной. Эти мысли полностью поглотили ее.

Татьяна чуть не прошла мимо. И только, когда открывала тяжеленную дверь, сообразила, что бармен мог сегодня не работать, но с отступлением все равно опоздала. Она решила для себя, что просто выпьет фрэш и пойдет домой, если не застанет его за стойкой. В последние секунды девушка уже молилась, чтобы он сегодня не работал. Но это не помогло.

Бармен заметил ее сразу, от двери. Они пересеклись взглядами. Его глаза улыбались. Зал был абсолютно пустой. Татьяна сначала удивилась, а потом поняла, что завсегдатаи таких мест, наверное, ждут конца рабочей недели, а в понедельник у них много других важных дел. За стойкой стоял только он один. Она сразу вся покраснела и опустила взгляд в пол, а походка неизменно оставалась плавной и гордой. Девушка медленно подошла к стойке, не снимая шляпы, и села напротив парня. Он потирал хрустальные бокалы с ухмылкой, словно делец ладони друг о друга после удачной сделки.

— Привет, Подсолнух.

— Меня, вообще-то, Татьяной зовут, — не без высокомерия произнесла она и положила шляпу на столешницу.

— После ночи, проведенной вместе, ты все-таки решила представиться. Я польщен, — отшутился парень. — Ну, что ж, Вадим, очень приятно.

После шляпы требовалось поправить волосы, чем она и занялась. Он протянул ей руку в знак приветствия. Татьяна взглянула на костлявые пальцы и аккуратно положила на них свою маленькую ладонь. Рукопожатие снова было едва уловимым, секундным и приятным. Вадим разжал пальцы. Татьянина рука застыла на мгновение в той же позиции, пока девушка, опомнившись, не убрала ее под стойку. Не отрывая взгляд, он улыбался.

— О чем пьешь в этот раз? Собственные поминки отмечаешь после встречи с отцом?

— Очень смешно, — хмыкнула девушка. — Но я не пить пришла. А вернуть деньги за такси.

Она достала кошелек из сумочки и отсчитала ровно триста сорок девять рублей, которые специально сегодня снимала и разменивала, чтобы вернуть четко ту сумму, которую он оплатил за нее.

— Оу-кеей, — поджал подбородок парень и принялся собирать монеты со стола.

Наступила неловкая пауза. Вадим медленно, подбирал по монетке с невозмутимым видом. Татьяна не знала, что делать дальше. Она рассчитывала на его профессиональную разговорчивость, на непринужденную беседу для заполнения паузы, хотя бы на вопрос «Как дела?», но парень молча считал деньги и даже не поднимал глаз. С половину минуты она смотрела то на деньги, то на него, пока не поняла, что на этом все — пора уходить. Взяв со стола шляпу, девушка начала слезать с высокого стула.

— Ладно, я пошла, — сказала она в последней отчаянной попытке как-то продвинуть историю.

— Вызвать такси? — легко спросил Вадим и, наконец, посмотрел ей в глаза. — Чтобы ты завтра тоже пришла?

Парень расплылся в самодовольной улыбке. Татьяна немного опешила, покраснела, возмутилась и не нашлась, что сказать, потому ответила просто, но с нажимом.

— Нет, спасибо.

Не без усилий сползя с высокого табурета, она медленно, нехотя, направилась к выходу. Казалось, неведомая сила замедляла ее, хотя никакого встречного ветра тут и быть не могло. Она только чувствовала на себе его внимательный взгляд, и от этого становилась неуклюжей. Мозг уже отдал команду двигаться к двери, но сам судорожно искал повод задержаться. Татьяна злилась на бармена за то, что он ничего не предпринимал, не пытался ее остановить, окликнуть, хотя бы сказать, что она недодала ему рубль или что-нибудь в этом роде.

Но тут ее предприимчивая голова сгенерировала новую идею. Девушка вспомнила, что хотела забрать DVD-диски с мультфильмами. И эта мысль тоже показалась ей вполне вразумительной и логичной, ведь на ближайшее время она лишена доступа в интернет, и нечего будет смотреть по вечерам и выходным. Она любила репетировать дома под анимационные фильмы. Развернувшись, Татьяна громко, заглушая музыку, спросила:

— А ты можешь дать мне несколько дисков из своей коллекции?

Парень заулыбался шире. Самодовольный взгляд ясных, слегка прищуренных глаз стрелой сквозь сердце пронзил ее, отдаваясь во всем теле слабыми разрядами тока. Это было приятное ощущение.

— А ты сходишь со мной в кино?

— В к-какое к-кино? — растерялась девушка.

«Как это воспринимать? Свидание? С ним? Он же бармен! Папа будет против. Я не могу. Как бы то ни было, я должна отказать. С другой стороны, это же просто поход в кино…» — мысли молниями сверкали в ее голове.

— Не знаю, можно в кинотеатр, что здесь в торговом центре неподалеку. Сейчас как раз в прокате новый фильм Уэса Андерсона. Он анимационный.

Пока он отвечал, Татьяна собрала все эмоции в кулак. Заодно собрались и мысли.

— У меня нет времени ходить в кино, — сказала она правду, но в голосе почти не слышалось сожаления, которое она остро испытывала.

— Но смотреть мультики у тебя же есть время?

Вадим поднял одну бровь вверх.

— Я смотрю на фоне, пока занимаюсь, — объяснилась Татьяна, опустив голову. — Мы сейчас репетируем выпускной спектакль. А я уже провалила экзамены. Мне надо усерднее готовиться. Я не могу отвлекаться. Ни на что...

— Ясно, — парень опустил голову.

Руки усердно протирали столешницу тряпкой. Татьяна замялась, не понимая, готов ли он поделиться своей коллекцией, но Вадим ответил сам через несколько секунд:

— Ладно. Только тебе придется опять прийти ко мне домой. За дисками.

— Х-хорошо. Когда тебе удобно?

— У меня завтра выходной. Приходи после обеда.

— У меня занятия. Я после четырех приду. Только напиши адрес.

— Дай номер, смской скину.

Татьяна забеспокоилась, машинально схватившись за телефон в кармане плаща.

— Зачем? Может, лучше на бумажке?

— Не бойся, спамить не буду, — усмехнулся Вадим, посмотрев ей в глаза. — Нам в любом случае лучше завтра созвониться предварительно. Мало ли планы поменяются.

— Ладно, — сдалась Татьяна и продиктовала номер.

Вадим записал его в телефон и сразу набрал. Девушка сбросила звонок. Теперь ей тоже нужно было сохранить его в своих контактах, но она боялась, что отец может как-нибудь случайно или даже намеренно залезть в ее телефонную книжку и задаться вопросом, кто такой Вадим. Называть его как-то иначе она не могла, и это было бы глупо, и тем более подозрительно. Впрочем, она все равно мало звонила сама, еще меньше звонили ей, поэтому его номер бы точно не потеряла. В общем, она решила его не добавлять. Вадим это заметил и хмыкнул.

— Только не звони мне сам, хорошо?

Татьяна совершенно серьезно взглянула ему в глаза. Он странно на нее посмотрел, пытаясь по выражению лица прочитать мысли, но по выражению его лица она не поняла, прочитал он их или нет.

— Как скажешь.

Бармен пожал плечами и продолжил вытирать стойку.

— До завтра, — сказала девушка, чувствуя себя очень неловко, в особенности, потому, что Вадим не поднимал на нее глаз.

— До завтра, — спокойно ответил он, продолжая глядеть вниз.

На этот раз Татьяна точно решила выйти. Дверь поддавалась с трудом. И все это время, пока она ее открывала, парень тщательно натирал одно и то же место на столешнице, да еще с такой силой, будто пятно въедалось годами. Перед выходом она в последний раз взглянула на него, и сердце сжалось.

Татьяна в который раз перечитывала сообщение от Вадима: «Уважаемый (-ая) Татьяна! Антикварный магазин «Никому не нужные диски» оповещает Вас о доставке заказа №87876 в пункт самовывоза по адресу: … Просим предварительно позвонить по этому номеру для уточнения режима работы». Эта чепуха казалась ей забавной. Тяжелый осадок, который остался от разговора, растворился после прочтения сообщения.

Она перечитывала его вчера весь вечер и сегодня весь день и улыбалась, как дурочка. Подружки, похихикивая, спрашивали об этой нелепой улыбке, а Татьяна просто лыбилась им в ответ. Ей не хотелось рассказывать о Вадиме, во-первых, потому, что он пока был ей никто и ничего не значил, и их знакомство могло сегодня же закончиться, во-вторых, чтобы не стать опять объектом для насмешек. Близняшки, самые свободные в плане сексуальных отношений, часто подшучивали над ее романтичностью, наивностью и неопытностью в этом деле. Стоило ей только заикнуться о парне, имени которого она могла и не знать, они сразу начинали уверять ее в том, что ей надо ему отдаться и все такое прочее.

В этот день Татьяне было просто танцевать и поспевать за всей труппой. Преподаватель ее даже похвалил. Она порхала, как бабочка. Поначалу сама не замечала, пока преподаватель не заметил это за нее. Потом стала чувствовать себя еще увереннее. День прошел хорошо. Давно занятия не выдавались такими легкими, а настроение таким приподнятым.

После совместных репетиций в академии ей следовало бежать домой и продолжать репетировать там, оттачивая движения. Так сделали все ее подружки, ведь спектакль висел буквально на носу. Они удивились тому, что Татьяна пошла не с ними до остановки, а в другую сторону, но не стали расспрашивать. Как и положено, их головы были забиты другими, более важными вещами. Татьяна шла и не понимала, почему ее голова забита не тем. Ведь ей больше всех остальных надлежало готовиться к спектаклю, но вместо этого она шла к малознакомому парню за старыми DVD-дисками. Себе объяснила это тем, что не сможет полноценно заниматься без мультфильма на фоне, что благоприятный фон будет способствовать тренировке и, в результате, ее выступлению в выпускном спектакле.

Отойдя на приличное расстояние от академии, осмотревшись по сторонам для проверки, нет ли поблизости кого из знакомых, девушка набрала номер Вадима. Длинные долгие гудки в трубке нервировали.

— Привет, Подсолнух, — наконец, послышался бодрый мужской голос.

— Хватит обзываться, — нервно высказалась Татьяна и через мгновение осеклась, поняв, что переборщила. Волнение сбило ее с толку.

— Ооу, — растерялся Вадим. — Вообще-то, я не обзывался, но как скажешь.

— Я освободилась. Можно к тебе сейчас прийти? — она решила проигнорировать все предыдущее.

— А ты далеко? — он с легкостью подхватил.

— Через полчаса, примерно, приеду.

— Окей. Давай, жду.

И парень положил трубку, не дав Татьяне ничего сказать в ответ, впрочем, говорить ей все равно было нечего, но его резкость ее напрягала.

Увидев нужный автобус, она побежала на остановку. Транспорт собирался отъезжать, но подождал девушку, что лишний раз убедило ее в удачливости сегодняшнего дня. Татьяна пулей влетела в салон и сразу прильнула к поручню у окна напротив двери. Пока ехала, представляла, как следует себя вести, как все пройдет, будет ли это быстро или затянется. Девушка была почти уверена, что он предложит ей остаться, снова полепить мозаику или хотя бы посмотреть кино. Потому придумывала, что и как на это стоит ответить.

Безусловно, она должна будет отказать из-за занятости перед выпускным спектаклем, ведь ей нужно репетировать, да и не престало девушке так легко на все соглашаться. Вадим будет ее умолять остаться, находить тысячи причин для этого, но ни одна из них Татьяну не удовлетворит. Она будет непреклонна. Отец ведь учил ее, что нужно сдаваться как можно дольше.

А еще отец запретил ей водиться с барменами. Тогда все ее переживания становились бессмысленными. Она просто должна его игнорировать, взять диски и уйти, не оборачиваясь. Так она представляла, но реальность сильно разнилась с ее фантазиями.

— Заходи, — Вадим жестом пригласил Татьяну в квартиру.

Она, немного стесняясь и немного волнуясь, перешагнула через порог и встала у двери. Парень направился на кухню и только в проеме обернулся на гостью.

— Чего стоишь? Раздевайся, проходи. Тапки там найди какие-нибудь в обувнице. И надо закрывать за собой.

Он посмотрел на распахнутую дверь недовольным взглядом. Татьяна закрыла ее на внутреннюю задвижку, как всегда делала в своей квартире, и принялась снимать балетки. Она растерялась, потому что не была готова к такому обращению. В ее представлении, хозяин должен был спросить, хочет ли гостья войти или просто возьмет диски и уйдет, хотя бы спросить, не спешит ли она куда-нибудь. А он повел себя так бесцеремонно.

— А где диски? — негромко спросила Татьяна, вешая плащ на крючок.

Она полезла в обувницу за тапочками. Нашла лишь одни маленькие, явно женские, голубые с котиками, и сразу вспомнила о девушке, которая его бросила. Было не очень приятно в них залезать голыми ногами, но ходить босиком по грязному полу ей хотелось еще меньше.

— Там же, где и всегда, — отвечал парень из кухни. — Потом выберешь, что тебе понравится. Можешь, хоть все забирать. Ты что будешь, чай или кофе? Есть и текила, кстати.

Слово «текила» Вадим произнес с явной усмешкой, которая легко читалась в голосе. Татьяна улыбнулась и вошла на уже знакомую кухню. За пару дней здесь мало, что поменялось, только слой пыли уплотнился.

— Кофе, пожалуйста.

Он принялся молоть кофейные зерна. Оглушающий звук кофемолки парализовал разговор. Но это длилось недолго. Парень высыпал полученный порошок в кофеварку, добавил воды, приправ и нажал на единственную красную кнопку.

Весь первоначальный план к этому моменту разрушился до основания. Девушка корила себя за это голосом разума, но продолжала спокойно сидеть за кухонным столом и ждать бодрящего напитка. Тело отказывалось слушать мозг, как бы она ни уверяла себя, что должна просто забрать диски и уйти. Здесь было тепло и уютно, несмотря на присутствие грязи и отсутствие домашней атмосферы, которую создает семья.

Вадим улыбался и располагал к себе. Он одним своим видом вызывал чувство комфорта. Так она это назвала, потому что не могла для себя никак определить. Это было странное, новое для нее ощущение, которое она ни с кем до не испытывала. С близкими и друзьями ощущался не тот комфорт. Там удобство возникало в силу давности знакомства, в силу каждодневного тесного общения, в силу общности места, окружения и мировоззрения. С Вадимом у них не было никакой близости, тесноты и общности. Но ощущение естественного спокойствия все равно присутствовало. Ей не хотелось лукавить и пытаться выставить себя кем-то другим, хотя часто она надевала маску на лицо перед малознакомыми людьми. И каждый раз это была разная маска, в зависимости от того, что она думала об этом человеке, что могло расположить его к ней. Она делала это непроизвольно, подсознательно и легко, подражая отцу, но ощущение внутренней неловкости все равно оставалось. Вадим же был открыт и прямолинеен и, казалось, требовал взаимности. И получал.

— Ты, вообще, ешь? — спросил парень, садясь напротив нее за стол.

— Конечно. Если ты намекаешь на мой род занятий, то мы не питаемся травой. Тренировки все-таки требуют много энергии. Я могу одна целую пиццу слопать.

Татьяна при этом обхватила обеими руками пустое пространство перед собой, показывая тем самым объем пиццы, с которым могла бы справиться. Она, пожалуй, переоценила свои возможности, потому что Вадим наискось осмотрел ее с ног до головы и отрицательно покачал головой, мысленно заключив, что в такую тонкую девушку такая пицца явно не поместится. Он по-доброму улыбнулся.

— Кстати, о пицце. Может, закажем? Ты, наверное, как раз после тренировки проголодалась? А я еще даже не завтракал.

— Давай, — согласилась Татьяна, хоть пока и не чувствовала острого голода.

— Платим пополам? — спросил парень, пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Если это намек, то я тебя угощать не собираюсь, — горделиво ответила девушка, отворачиваясь. — Ты сказал, что диски тебе даром не нужны.

Он посмеялся, потому что имел в виду не то, но оценил ее находчивость. Затем принес ноутбук и зашел на сайт для заказа еды на дом, тот самый, который был указан на магните. Теперь стало понятно, откуда у него этот магнит и для чего нужен.

Пицц в ассортименте представлялось великое множество. Татьяна растерялась. Она ела пиццу, но не то, чтобы очень часто, и тем более сама ее никогда не заказывала, потому плохо в них разбиралась. Для нее стало открытием, что у каждой пиццы есть название и что названия эти универсальны по всему миру. Вадим предлагал ей то «Гавайскую», то «Маргариту», то «Пепперонни», а она понятия не имела, что из этого с чем. Потому, дабы не выдать очередное свое невежество, говорила наугад. В итоге, они решили заказать «Баварскую» и «Четыре сыра». Еду обещали привезти через час. В ожидании пиццы Вадим предложил снова заняться мозаикой. Татьяна этого ждала и легко согласилась. Она уже забыла, что изначально намеревалась дальше порога не заходить.

Пока он раскладывал все на полу мастерской, начиная с газет и заканчивая полотном с уже приклеенной мозаикой, Татьяна выбирала мультфильмы из его коллекции. Когда она выбрала пятый, уже можно было приступать к работе. На сей раз объяснять азы не требовалось. Татьяна все прекрасно помнила, сама себе удивляясь, как ее завлек этот процесс. Он, действительно, помогал абстрагироваться и успокаиваться. Но Вадим все равно находил возможности делать ей замечания, пояснять дополнения и что-нибудь за ней переправлять.

В процессе он задавал обычные вопросы, которые задают друг другу малознакомые люди, пытался узнать о ней хоть что-нибудь, но Татьяна отвечала односложно, без подробностей. Не потому, что не хотела рассказывать, а потому что было нечего. Она не знала, что еще о себе, кроме того, что занимается балетом, может рассказать.

Поняв это, Вадим стал рассказывать о своей учебе, которую бросил, устроившись работать барменом, потому что было нужно себя кормить. Рассказывал забавные истории, что с ним случались во время учебы, про своих преподавателей и однокурсников. У него хорошо получалось их пародировать. Татьяна, конечно, не могла знать, какие они были на самом деле, но его пародии выглядели очень правдоподобно, хоть и карикатурно. Она нашла парочку схожих типажей и среди своих преподавателей, поэтому юмор ей пришелся кстати. И узнавать о нем что-то новое было интересно.

Девушка дивилась тому, что он учился на факультете монументальной живописи. Это с трудом укладывалось в голове наравне со знанием, что он бармен. Настолько сильно отец втемяшил ей в голову, что все бармены — недалекие люди. Впрочем, он все равно не закончил институт. Это, скорее, подтверждало отцовское мнение, но Татьяна не могла отнести его к тем, кого описывал отец. Он был слишком не таким.

— Я знаю, что ты уже похоронила мое будущее, — сказал Вадим, прочитав в ее глазах сомнение и смятение по поводу решения бросить учебу. — Но я не жалею об этом. Я получил там хорошую базу, но в то же время там слишком много лишнего, академичного, застоявшегося. Там убивают индивидуальность. Закончи я этот факультет, я стал бы посредственным живописцем.

— А бармен ты неординарный? — съязвила Татьяна, хотя ей не хотелось над ним смеяться.

— Ну, пока неплохо получается, — ответил он без обиды. — Тебе, скорее всего, покажется смешным, но многие посетительницы нашего бара восхищаются моим искусством сочетать несочетаемое.

Парень изобразил на лице смущение, потом легкую горделивость, приподняв голову и легким движением наискосок прошелся по волосам, как будто хорохорился. Татьяна заулыбалась.

— Ну, а если серьезно, то я уверен, что еще смогу доучиться или переучиться, надо сначала понять, на кого. Ты, кстати, это тоже можешь. Не ставь на себе крест.

Он ей подмигнул. Девушка задумалась. Потом работа над мозаикой и его замечания вывели ее из этого состояния. Ничего дельного надумать она все равно не успела, потому продолжила слушать его истории и лепить по одному керамические осколки.

Час пролетел очень быстро. В домофон позвонили — курьер.

— У тебя наличка? — спросил Вадим, поднимаясь и отряхивая пыль со штанов.

— Нет, у меня деньги только на карте.

— Окей, тогда плати ты. Я тебе отдам налом.

Заплатить нужно было чуть больше тысячи. Татьяна проверила баланс счета стипендиальной карты и поняла, что ей не хватит. Опять она попала в неловкую ситуацию. И пожалела, что не позволила ему заплатить полностью. Но делать было нечего, следовало признаться, что денег на оплату всего заказа ей не хватит.

— У меня на стипендиальной карте нет столько. Я же в субботу пропила свою стипендию, — смущенно проговорила Татьяна. — А отцовской я не могу расплатиться, он что-нибудь заподозрит.

Вадим рассмеялся.

— Ладно, отдашь потом, когда получишь стипендию, — махнул он рукой и вышел к двери, за которой уже стоял доставщик пиццы. — Заглянешь в бар. Тебе, видимо, по пути.

Парень с коварно-игривой искринкой в глазах посмеялся ей в лицо. Она еще больше смутилась и вмиг взбесилась, пожалев, что, вообще, пришла к нему в бар и вернула деньги за такси. Теперь твердо решила, что за пиццу ничего отдавать не будет. При этом подсознательно девушка была уверена, что он и не потребует.

Выйдя в прихожую, он принял заказ, расплатился и пожелал курьеру хорошего дня. Татьяна куксилась, сидя на диванной подушке и бессмысленно пялясь в красочную картинку, вырисовывающуюся из мозаики. Вадим поставил перед ней две теплые плоские коробки, уже с развязанными веревками. После вскрытия обеих комната наполнилась вкусным запахом приправ, сыра и выпечки. Девушка тут же изменилась в лице: недовольство сменилось на детский восторг. Пиццы были идеально круглыми, еще дымящимися от жара, порезанными каждая на восемь равных долей. У нее свело желудок, и проснулся животный аппетит. Хозяин галантно преподнес ей стакан с апельсиновым соком и тарелку, чтобы она могла положить туда куски пиццы. В ящике стола волшебным образом оказались салфетки — видимо, он частенько ел в мастерской. Работу с мозаикой они пока приостановили.

— Хочешь, испорчу аппетит? — спросил Вадим и заглотил добрую половину куска.

Расплавленный сыр при этом вытянулся в длинную кривую веревку, соединяющую его рот и оставшуюся часть пиццы.

— Мой аппетит ничто не может испортить, — самоуверенно ответила Татьяна и тоже надкусила тесто, правда, смогла отделить только пятую часть.

— Спорим? — усмехнулся Вадим.

Татьяна вызывающе на него посмотрела.

— Мой друг как-то съел пиццу с чужой блевотиной.

— Что? — ужаснулась девушка, сморщившись, но все равно продолжила жевать.

Аппетит все еще был в порядке.

— На спор?

Вадим повертел головой, потому что в этот момент совал в рот вторую половину куска и технически не мог ответить словами.

— А зачем тогда? — нахмурилась Татьяна и сделала еще один надкус.

— Короче, слушай, — парень вытер руки бумажной салфеткой. — Собрал он в честь своего дня рождения на даче человек двадцать. Заказал кучу пицц. Все, естественно, набухались в доску.

Он сделал глоток сока и взял следующий кусок пиццы, уже «Баварской». Татьяна жевала и слушала.

— Его, разумеется, набухали больше всех, — продолжил парень, не прикрывая набитый рот. Татьяна из вежливости опустила глаза вниз, хотя парня ничего не смущало. — Короче, он отключился. Валялся где-то под диваном. А мы с ребятами решили конкурс устроить, кто больше пицц съест, потому что их реально дохрена было. Выбрали трех счастливчиков. Одна из них девушка. Ну, короче, где-то на третьей она не выдержала и блеванула прямо в пиццу, которую ела.

Татьяна снова поморщилась, но пока и это не испортило ее аппетит. Она слопала уже половину куска «Четыре сыра».

— Ну, все давай ржать. Повеселились и забили. Дальше стали бухать. К утру все было съедено и выпито. Под конец праздника именинник очухался. Захотел пожрать. Долго искал что-нибудь съедобное, пока не наткнулся на эту пиццу, почти нетронутую. Он взял кусок и съел сразу половину. Такой жует, задумался, остановился, посмаковал, сунул в рот вторую половину и говорит: «Вау, какой интересный соус».

— Фууу! — завопила Татьяна и чуть не подавилась куском, который почти проглотила.

Она судорожно схватила салфетку и выплюнула туда не дожеванный комок пищи. Парень расхохотался. Девушка дрожащими руками схватилась за стакан и выпила все до дна, как будто это бы ее спасло. Оказалось мало, и она выпила залпом сок из стакана Вадима.

— Эй, — смеясь, он попытался отобрать стакан.

— Фуу, какая отвратительная история!

Татьяна поднялась, вытирая салфеткой рот. В желудке стало нехорошо. Она не знала, куда себя девать, поэтому начала просто ходить по комнате, положив на губы ладонь.

— Гордись собой. Тебе удалось испортить мне аппетит.

— Да ладно, — все еще смеялся парень. — В эту-то точно никто не блевал. Ну, может повар только плюнул разок.

На Татьянином лице выступила гримаса ужаса, сменившаяся отвращением, и Вадим расхохотался пуще прежнего.

— Видела бы ты свое лицо.

Он так хохотал, аж выронил тарелку с пиццей на пол. Татьяна сверлила его рассерженным взглядом. Успокоившись, парень легко поднял упавший кусок «Баварской» и с еще большим аппетитом сунул его в рот. Девушка сморщилась, как полежалая картошка.

— Не бойся, никто туда не плевал, — улыбнулся уже спокойно. — Я постоянно у них заказываю. Еще ни разу не отравился.

Это должно было утешить, но аппетит вернуть не помогло. Пока Вадим доедал третий кусок, Татьяна вернулась к дискам. Она выбрала еще четыре и посчитала, что этого должно хватить до спектакля. Упаковав коллекцию в любезно одолженный хозяином пакет, девушка решила, что пора собираться. Отец приходил с работы к семи, а ей следовало быть дома до его возвращения, чтобы не возникло никаких вопросов. Она сказала об этом Вадиму. Ей показалось, что он погрустнел, но не особо выдал себя внешне.

Татьяна собиралась неторопливо. Сначала тщательно разглаживала и стягивала вниз платье. Потом еще с минуту поправляла волосы, сложенные в пучок, закрепляя шпильками непослушные торчащие клочки. Затем медленно застегивала плащ, расправляя его и перепоясывая. Самым ответственным моментом было натяжение шляпы. К нему она всегда подходила со всей щепетильностью. Хотя сейчас уже настала такая пора, что шляпу можно было не носить, но девушка жертвовала комфортом ради стиля и красоты. Она несколько раз повертелась перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон.

Вадим все это время стоял в проеме двери в комнату и смотрел на нее. Она чувствовала его открытый и прямой взгляд, без стеснений, без задних мыслей. Он просто наблюдал, как она двигается и что делает, с легким, но не навязчивым любопытством. Сложно было понять, о чем он думал в этот момент, но неприятно от этого взгляда не было.

В сотый раз убедившись, что шляпа села хорошо, Татьяна с неохотой признала — пора уходить. Она повернулась к парню всем корпусом, сжимая в пальцах сумочку. Он смотрел то на руки, то на лицо.

— Спасибо за диски, — улыбнулась девушка и потянула пакет за ручки двумя пальцами.

— Не за что.

Он тоже улыбнулся, скрестив руки на груди. В воздухе как будто витала недоговоренность. Татьяна переминалась с ноги на ногу, поджимала губы, быстро обегала всю прихожую глазами и снова возвращалась к полу. Хотелось что-то еще сказать, но говорить было нечего. Она набрала воздуха и направилась к двери. Когда девушка уже стояла на пороге, Вадим негромко спросил:

— Ты же их вернешь? Чем скорее, тем лучше…

Татьяна обернулась с широкой улыбкой на лице, встретив его ожидающий взгляд. Теперь стало ясно, чего не хватало. Воздух сразу полегчал. Неловкость спала. Девушка решила, будет красиво, если она оставит его вопрос без ответа, поэтому просто закрыла за собой дверь и, порхая, словно поющая стрекоза, сбежала вниз по лестнице в темноту пролетов нижних этажей.

Дни проходили напряженно. Время репетиций все удлинялось. Но Татьяна заметила, что просыпаться стало легче. Засыпала она позже, но энергии все равно хватало. Она полагала, что все дело в приближающемся лете и раннем восходе солнца. Отец, видя ее подъем, то, как дочь после занятий до полуночи все время проводила у станка, не мог налюбоваться. Он все хвалил ее и приговаривал, что рад ее возвращению, намекал, что все дело в прекращении пагубного влияния бармена. Отец, конечно, не понимал, что, на самом деле, этот подъем был напрямую им вызван.

Во время домашних тренировок Татьяна смотрела мультики Вадима. И каждый раз вспоминала их последнюю встречу, а заодно и все предыдущие. Мысль за мыслью в голове перематывалось то, о чем он говорил в баре и у себя на кухне, то, что она о нем узнала, о чем сомневалась сама. Пыталась задуматься о своей жизни, об отце, окружении и балете. Она вдруг осознала, что считала свою жизнь нормальной просто потому, что по-другому никогда не жила, не знала иных правил и других игр.

Ее воспитывал один отец. Дедушка с бабушкой, его родители, умерли еще до того, как она поступила в академию. У Татьяны всегда было только одно мнение — папино. И она, естественно, с ним всегда соглашалась. Но опыт общения с Вадимом подсказывал, что хотя бы насчет мужчин и барменов он ошибался. Как минимум, одно исключение из правил встречалось. А что, если отец ошибался и по поводу других вещей? Балета, например? И что, если ей не обязательно стремиться быть такими, как подружки, и делать то, что делают они?

Она всегда посещала с Дашей все проходящие в городе выставки современного искусства, которое никак не могла понять, потому оно ее не интересовало. Даша все упрекала подругу в невежестве, убеждая, что в современном искусстве сокрыты великие тайны познания бытия. А Татьяне нравились мультики, понятные всем и каждому, с очевидными, но очень полезными мыслями и идеями. Ей не хотелось тратить время на тщетные попытки постичь непостижимое современное искусство, в котором, очевидно, было много смыслов и подкожной философии, но слишком скрытых. Она всегда задавалась вопросом: зачем искать такие витиеватые, сложные и бескомпромиссные пути познания этих смыслов, если, по сути своей, те же идеи изложены в мультиках? И доносились эти смыслы куда более доходчиво и увлекательно. Пытаясь размышлять над этим, девушка сама путалась в логической цепочке, потому что установки, закрепляемые годами, не позволяли ей мыслить шире и глубже.

До выпускного спектакля оставалась неделя. Татьяна растягивалась на полу в своей комнате. На ноутбуке проигрывался японский мультфильм из коллекции Вадима. Отец снова стряпал. По всей квартире распространился запах печеного творога. Заурчал живот, ведь она, придя домой, не чувствовала аппетита и сразу пошла заниматься. Отец цокнул ей вслед, но ничего не сказал, просто не успел. А теперь желание есть пылало огнем в пустом желудке.

Вдруг раздался короткий перезвон колокольчиков — звук уведомления о новом сообщении. Татьяна встрепенулась. Ей редко кто писал. И точно не в такое позднее время. Она взяла телефон и прочитала:

«Уважаемый (-ая) Татьяна! Антикварный магазин «Никому не нужные диски» благодарит Вас за то, что выбрали нас, и в рамках программы лояльности дарит Вам бесплатный билет на сеанс анимационного кино великого Уэса Андерсона «Остров собак», который доступен по ссылке...».

Дочитав смс, Татьяна непроизвольно расплылась в широкой улыбке. По ссылке она увидела всю необходимую информацию: QR-код, адрес кинотеатра, дату и время сеанса, а также ряд и номер места. Сеанс был назначен на 18:30. Татьяне следовало уйти чуть пораньше с занятий, чтобы успеть на него, либо опоздать минут на пятнадцать. И она долго колебалась, что из этого выбрать, опоздать или уйти пораньше. Но сам вопрос, идти или не идти, перед ней не стоял.

Сбежать незаметно с репетиции девушке не удалось, хотя она предприняла одну неловкую попытку. Но преподаватель в этот самый момент подозвал ее к себе и попросил сделать несколько прыжков. Татьяна с легкостью выполнила все просьбы, лишь бы поскорее закончить. Преподаватель недоумевал, приговаривая: «Ведь может, когда хочет!».

После репетиции девушка стремглав понеслась в кинотеатр, успев снять с себя только пачку и пуанты. Она подумала, что все равно будет в плаще, поэтому ее трико и лосины никто даже не заметит. Застегивалась тоже на бегу. Подружки хихикали над ней за спиной, но Татьяне было наплевать. Только в автобусе она поняла, что зря так волнуется и спешит, что не престало девушке так торопиться на свидание. И сама на этой же мысли осеклась. «Свидание ли это будет? Вдруг его, вообще, там не будет? Может быть, это просто розыгрыш?» — сомневалась душа. Но отступать на полпути не хотелось. Она решила, что, в любом случае, стоит удовлетворить любопытство.

Фильм уже шел, когда Татьяна появилась в зале. Экран освещал зал достаточно, чтобы видеть ступени рядов и спокойно по ним подниматься. Ее место оказалось самым центральным, поэтому пришлось протискиваться меж сиденьями, портя тем самым другим обзор. Дойдя до места, она встретилась взглядом с Вадимом. Он ей улыбался во весь рот, наверно, наблюдал за ней с самого захода в зал. Она замерла на мгновение, встав в полный рост, чем загородила людям, сидевшим на ряд выше, просмотр. И этого мгновения хватило, чтобы ей сделали замечание. Девушка резко опустилась в кресло. Вадим смотрел на нее, не отрываясь.

— Привет, Подсолнух, — шепнул он. — Какой приятный сюрприз.

— В смысле? — недоумевала Татьяна. — Ты же сам...

— Я просто не рассчитывал, что ты придешь, — быстро проговорил парень и отвернулся к экрану.

Она на него с любопытством посмотрела, улыбнулась еще шире и тоже уставилась на картинку. В душе порадовалась, что все-таки опоздала на сеанс и дала ему возможность разочароваться, чтобы еще сильнее обрадоваться после.

Больше Татьяна от мультфильма не отвлекалась, смотрела как завороженная, словно видела такое впервые. Картина давала очень простой и понятный посыл, что ей больше всего и нравилось: надо не бояться мечтать и быть собой, а еще любить братьев наших меньших. Зато сюжет был чуть сложнее и интереснее. Все это сдабривали нестандартные герои и качественно продуманная анимация. Больше всего ей нравилось, как, казалось бы, простые куклы превращаются в характерных персонажей, имеющих свои черты, свои манеры и свой образ мышления. Они были даже эмоциональнее и характернее, чем реальные люди.

Иногда девушка замечала боковым зрением, как Вадим ей любуется. Она старалась игнорировать его взгляд и скрыть всеми силами свою реакцию на него, хотя улыбка против воли расползалась по лицу, потому что его внимание ощущалось приятным. Он мог смотреть по пять минут к ряду, не отрываясь и не стесняясь себя, как будто имел на это полное право, чем заставлял ее смущаться. Но и это смущение было приятно. Это не было неловкое смущение, которое человек испытывает, попадая в стрессовую или непонятную для себя ситуацию. Это было кокетливое смущение, которое показывало, что ей не все равно. Она старалась это скрыть, хотя понимала, что Вадим его все равно улавливает.

Пока шли титры, они сидели на местах, ждали, пока основная толпа выйдет из зала, чтобы не толкаться на лестнице. Обсуждали просмотренное. Мнения расходились в противоположные стороны. Татьяна восторгалась, Вадим разочаровался. И каждый пытался доказать свою точку зрения, приводя даже аргументы, не понимая, что смысла в этом никакого нет. Но оба находили в этом что-то веселое. Общались они легко, будто и не было недельного перерыва и, вообще, никаких других сложностей. Из кинозала оба вышли довольные, хоть ничего друг другу не доказали. Вадим, чувствуя, что страсти накаляются, вовремя охладил пыл и пошел на мировую. Татьяна посчитала себя победителем.

— Поужинаем? — спросил парень, когда они остановились напротив выхода из кинотеатра, пока не зная, куда идти дальше. — Или папа будет против?

Татьяна нахмурилась, но не стала возмущаться.

Выпускной спектакль близился, а вместе с ним нарастала и паника у Татьяны. Она по-прежнему постоянно сбивалась, хоть и тренировалась больше всех и в зале, и дома. Но вечно витала в облаках. Сконцентрироваться было невозможно. Как бы ни старалась, девушка не могла изгнать воспоминания о Вадиме. Она уже и злилась на него, и ненавидела себя за это. Но ей не давала покоя мысль, что все вот так закончилось. Сохранялось стойкое ощущение, что еще не закончилось и что не она одна ждет продолжения.

В вечер перед генеральной репетицией спектакля, Татьяна поняла, что так и не успокоится, если что-нибудь не предпримет, потому решила написать ему смс, а дальше будь, что будет.

Это оказалось сложным занятием. Девушка уже второй час сидела, формулируя простое предложение. Наконец, осознала, что лучше все равно не придумает, поэтому на сто двадцать первый раз оставила, как есть: «Уважаемый (ая) Вадим! Студенческое объединение шоу-балет «Подсолнух» приглашает Вас завтра в 14.00 на генеральную репетицию спектакля «Лебединое озеро», которое состоится по адресу: …. Вход бесплатный по промокоду: «Татьяна Буравина».

Еще минуту она не могла нажать на кнопку отправить. Сердце колотилось с бешеным ритмом, будто она только что пробежала стометровку за восемь секунд. Кажется, она так не волновалась с момента, когда сдавала вступительные испытания в академию. Но, собрав всю волю в кулак и закрыв глаза, все-таки нажала на стрелочку. И наступило облегчение — теперь от нее ничего не зависело.

Через двадцать секунд зазвонил телефон. Татьяна переполошилась. Она сидела на кухне, пила чай с очередным кулинарным изыском отца. Тот читал в гостиной, но мог прийти сюда в любую минуту, поэтому девушка испугалась. Еще не подняв трубку, соскочила со стула и пулей устремилась в свою комнату. Только заперев дверь на внутренний замок, ответила.

— Я же просила не звонить мне самому! — сразу прошипела Татьяна в трубку.

— Ты же мне сама написала, — оправдывался Вадим.

— Ну, и что. Я же именно, что написала.

Парень устало вздохнул, потом улыбнулся. Это слышалось в голосе.

— Я спросить хотел, что да как. Я на балет-то никогда не ходил. Там что, костюм нужен? Туфли? Галстук? Все, как положено?

Татьяна тихо рассмеялась.

— Совсем не обязательно. Это же всего лишь репетиция. Просто генеральная. Но там будет полноценное представление с костюмами и декорациями.

— Отлично. А меня точно впустят?

— Должны, если назовешь мое имя. Многие приглашают туда своих родных и друзей.

— То есть я теперь твой друг?

— Это в благодарность за кино, — быстро ответила Татьяна, надеясь, что не дала ему возможности убедиться в своих словах.

— Блин, меньше всего хотел угодить в твою френдзону, — Вадим наигранно погрустнел. — Оттуда, вообще, выбираются?

Ее мини-план провалился, но Татьяна заулыбалась, точнее не смогла удержаться. На его риторический вопрос, который тем не менее прозвучал с надеждой, она отвечать не стала.

— Только, пожалуйста, не опаздывай. Этого никто не любит. А если раньше придешь, будет возможность сесть в первых рядах.

— Прям аншлаг будет?

— Нуу... не весь зал, конечно, но самые лучшие места точно будут заняты.

— Ясно. Ладно, пойду дальше работать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Девушка нажала на красный кружок с трубкой в центре на экране и тоже продолжила заниматься. Только теперь у нее все гораздо лучше получалось. Она сама себе поражалась и все пыталась понять, как это работает. В рамках курса анатомии они мимоходом проходили, как функционируют гормоны, как некоторые из них увеличивают работоспособность организма в определенных ситуациях, а другие, наоборот, помогают расслабиться или получать удовольствие. Что из этого в ней сейчас кипело, Татьяне было неведомо. Но было ведомо, что что-то кипело и вырабатывало много положительной энергии, которой ей давно не хватало. Но разум по-прежнему отказывался связывать все эти следствия с Вадимом. Хотя в памяти фоном, словно рисунок на рабочем столе компьютера, постоянно стояли его добрые улыбчивые глаза.

Татьяна волновалась сильнее, чем ожидала от себя, поправляя тени на веках перед зеркалом. Нервозности добавляла торжественность обстановки настоящего театра. Все здесь было таким великим, императорским, старинным и наполненным духом балета. Изысканная лепнина, высоченные потолки, канделябры, колонны и красный бархат — все это одновременно восхищало и угнетало, потому что такому месту нельзя было не соответствовать.

— А ты говорила, к тебе никто не придет. Я твоего отца видела, — сказала Даша, вбегая в гримерку. — Он с моими в третьем ряду.

— Что?!

От внезапной плохой новости Татьяна только больше размазала тени на правом веке. Даша стерла лишнее ватным тампоном, который взяла для себя.

— Ты не рада?

— Он только на выпускной собирался, — тихо и медленно проговорила девушка, опуская взгляд на столик с косметикой.

Сердце заколотилось с двойной силой. Она и так себе от волнения места не находила, пошла подкрашивать глаз, который и без того был хорошо накрашен, лишь бы чем-то заняться в последние минуты перед выходом на сцену. В итоге, еще больше разволновалась и только испортила себе макияж. Даше пришлось взяться за нее. Пока она красила Татьяну, говорила:

— А еще там какой-то высокий красавчик в первом ряду сидит, один, с букетом подсолнухов. Чей-то кавалер, однако. Но почему-то никто не признается. Не твой ли случайно, а, Тань?

На последнем предложении Даша, сузив глаза, присмотрелась к подруге. Девушка поняла, о ком она говорила, но тоже не призналась, помотав головой. Подруга, кажется, поверила.

— Неужели Муравьевой? — задумалась она. — Откопала же где-то такого недоумка. С букетом. Ха! Еще и подсолнухов. Где он только их достал?

Мимо пробежали близняшки Лиза с Верой. Даша поделилась с ними информацией об ухажере Муравьевой, и они все прыснули ехидным смехом. Татьяна молча их слушала, боясь, что Вадим как-нибудь ее выдаст.

«Блин, подсолнухи?! Какие подсолнухи? Зачем он их припер?» — думала она с досадой и злилась на парня за то, что он поставил ее в такое положение на грани позора. Если девчонки так смеялись над Муравьевой, то над ней и подавно будут издеваться. Они высмеивали его простецкий вид, глупую улыбку на лице и сами подсолнухи. Им все казалось смешным, но больше всего то, что парень принес букет на репетицию. Это ведь даже не был сам спектакль, еще не с чем было поздравлять, тем более цветами, тем более подсолнухами. «Да как он только до этого додумался?! — бесилась в душе Татьяна, а внешне показывала безразличие к разговору подружек. — Пригласила на свою голову. Еще и папа...».

На сцену она выходила с каменным от напряжения лицом. Все тело хотело застыть в нервозности, но нужно было двигаться, то плавно, то быстро, да еще и синхронно с остальными. Букет подсолнухов, большой, объемный, бросался в глаза. Его, наверняка, заметила сразу вся труппа. Но Вадим сидел в первом ряду, широко улыбаясь, по своему обыкновению, ни на кого не обращая внимания. Букет положил на колени, поддерживая их одной рукой, а второй подпер подбородок и пристально смотрел на Татьяну. Она чувствовала его завороженный взгляд, и это еще больше раздражало. Она также ощущала на себе взгляд отца, пока спокойный, подбадривающий и любящий.

Пришлось собрать все остатки воли, чтобы сконцентрироваться на спектакле. Спасало хотя бы то, что это была всего лишь репетиция, но Татьяна чувствовала на себе такой груз ответственности, будто от ее исполнения зависела жизнь миллионов младенцев. А по факту, она танцевала в самом конце сцены, без партнера, все в массовке были как один на лицо, поэтому на нее внимания никто, кроме Вадима и отца, не обращал.

Наконец, спустя два часа мучения закончились. Репетиция прошла хорошо. Преподаватель всех похвалил, Муравьевой восторгался. В конце вся труппа вышла на сцену поклониться под гул небольших аплодисментов родных и близких. Татьяна стояла в углу сцены, прячась от всех, в надежде на то, что Вадим ее не заметит. Но он не мог ее не заметить, ведь смотрел только на нее. Когда все захлопали, он встал со своего места и понес букет к сцене. Среди труппы раздались негромкие смешки. Она сначала не хотела выходить, хотя парень явно указывал на нее. Труппа уже расступилась, чтобы она вышла. Девушка почувствовала на себе тяжесть тысячи прикованных взглядов и онемела.

— Смотри-ка, Подсолнух-то Танькин оказался, — шепнула подружкам Даша, и девчонки засмеялись, прикрывая рты ладонями.

Лиза с Верой буквально вытолкнули Татьяну вперед. Она, шатаясь, подошла к краю сцены и с ужасом посмотрела парню в глаза. Его, казалось, ничто не смущало. Вадим стоял спокойно, уверенно, улыбался открыто и доброжелательно. Его не настораживали смешки, хотя он их слышал, потому что иногда глазами обегал труппу, но ни одной мышцей лица не выдал негодования. Он искренне ей улыбался, протягивая большой букет подсолнухов. Вскоре они полностью скрыли его лицо, тогда девушка решилась действовать. Она сделала твердый шаг к букету, взяла его в обе руки и с силой швырнула на пол. Вадим опешил. Однокурсники уже не сдерживали смеха, как и немногочисленные зрители в зале.

— Зачем ты приперся? Еще с этим дурацким веником! Я же тебе говорила уже тысячу раз: перестань за мной бегать, как придурок! У тебя нет шансов! И никогда не будет.

К артистизму прибавилась злоба и волнение, поэтому все выглядело натурально, хотя параллельно сердце Татьяны обливалось кровью. Она спустила всех собак на несчастные подсолнухи, с усердием топча их ногами. Тут свой выход объявил отец. Он быстро выбежал из третьего ряда и за доли секунды оказался возле сцены, встав напротив Вадима.

— Опять этот надоедливый бармен! — воскликнул мужчина. — Хватит преследовать мою дочь! Это уже смахивает на преступление. Я полицию вызову, если ты от нее не отстанешь.

Его худая фигура в темно-сером костюме с переливами вся дрожала от злости. Он широко расставил ноги, чтобы казаться шире и мощнее, сначала растопырил пальцы на ладонях, а потом сжал их в кулаки. Зрители наблюдали с интересом. Драма разыгрывалась не на шутку. А Татьяна хотела провалиться сквозь землю и, вообще, никогда не существовать на этой планете.

Вадим тоже широко расставил ноги и сжал руки в кулаки. Он всем корпусом повернулся к отцу Татьяны. Лицо его приобрело недоброе выражение. Ноздри расширялись от учащенного дыхания. Было видно, что кровь в нем тоже кипит, но говорить он начал относительно холодным тоном:

— Здесь вы мне не указ.

— Каков наглец! Я ее отец. И именно я тебе здесь указ. Смотри, сколько неприятностей ты ей доставляешь. Я тебе уже говорил, что не желаю тебя с ней видеть, — театрально, как и всегда, высказался отец.

— Мне плевать, чего вы не желаете, — решительно ответил Вадим и взглянул на онемевшую от ужаса происходящего Татьяну, которая прикрыла рот рукой, услышав его дерзкие слова.

В голове промелькнула мысль: «Как можно так разговаривать с папой?». Но Вадим спокойно продолжал:

— Мне нравится ваша дочь. И я не отступлю только потому, что вам не нравлюсь я.

— Ты ей не нравишься! — вскричал отец, поставив ударение на последнее слово, вместо второго, растерявшись больше от его самоуверенности, чем от наглости. Получилось истерично. — Очнись! Она ведь сама тебе об этом каждый раз говорит. Что за спектакль ты здесь устроил?

— Спектакль устроили вы. Это ваша стезя. А я всего лишь бармен.

— Куколка, ну, скажи ему в сотый раз! — отец в бессилии развел руками в воздухе, повернувшись к дочери. — Я же тебе говорил с барменами не связываться. Они все тугодумы. Еще и навязчивые.

Кто-то над этим посмеялся, но большая часть как труппы, так и зрителей, взволнованно молчала в ожидании, что ответит на это девушка или что вытворит парень. Подружки тоже замерли, кто в «охах», кто в «ахах» от этого реалити-шоу. Вадим посмотрел на Татьяну. Взгляд его казался спокойным и неколебимым. С таким можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Но она испугалась этого взгляда. Больше потому, что видела в нем отражение своего желания смотреть туда вечно.

— Уходи, пожалуйста, — тихо сказала она, опустив голову. — Я устала это объяснять.

Несколько секунд, пока Татьяна еще чувствовала на себе его взгляд, в зале стояло сильно заряженное напряжение. Очень тихо по сцене пробежался шепот. Потом послышался тяжелый вздох и приглушенные ковролином одинокие шаги. Когда девушка подняла глаза, Вадим уже проходил последние ряды. Шел он уверенно, своим привычным шагом, не быстро и не медленно. И все это время, пока он не хлопнул дверью, остальные молчали.

— Чего замерли? Репетиция окончена, — громко сказал преподаватель, ударив в ладоши.

Только тогда все начали расходиться.

Татьяна хотела реветь навзрыд, но толпа вокруг ее останавливала. Горло словно сковала колючая проволока. В памяти эхом еще отдавались равномерные глухие шаги. Лицо продолжало краснеть, наливаясь кровью, а сердце неистово стучать. В гримерке сильно не хватало кислорода, ведь окон там не было. Вентиляции тоже. Татьяна схватила свои вещи, сняла пачку и, не переодеваясь, просто накинула плащ сверху, чтобы как можно скорее уйти отсюда. Но подружки остановили ее в проходе.

— Ну, ты даешь Танька! А че не признавалась, что это твой ухажер? — спросила Даша, вталкивая девушку обратно в гримерку. — Ну, вы, конечно, устроили шоу. Ты его специально что ли надоумила букет принести? Чтоб хоть какие-то лавры словить?

Даша осмотрела кругом всех подружек, и они все дружно рассмеялись. Татьяна выдавила из себя слабую усмешку.

— Я, вообще, не знала, что он придет, — тихо врала она, отворачиваясь. — Мне пора, отец ждет.

Она оглядела всех четверых подруг разом, нигде не найдя понимающего взгляда, а только усмехающиеся, и выбежала из душной комнаты. Убегая по длинному коридору к выходу, она еще долго слышала их громкий смех. Слов разобрать уже не могла, но была уверена, что смеялись именно над ней, Вадимом и отцом.

Татьяна так жаждала выбежать из этого здания, но самое неприятное ждало впереди. Встретив отца, она пожалела, что убежала. Гораздо легче было выслушивать насмешки Даши и остальных, чем разговаривать с ним. Но этого не удалось бы избежать. Ей все равно нужно было возвращаться домой, возвращаться к репетиции, возвращаться в привычную жизнь. Ведь ничего и не произошло. Только в душе начинало что-то переворачиваться.

Она пока не понимала ничего. Просто чувствовала, как ей невыносимо здесь. Везде. Ведь весь ее мир сводился к дороге от академии до дома и обратно. И лишь однажды стоило сойти с этого маршрута и заглянуть в первый попавшийся бар, как все закончилось крахом. Раньше в ее жизни была система, была рутина, были стандартные встречи и разговоры, привычные занятия и единственная цель. А теперь ничего не осталось. Все стало сразу чужим, непривычным, ненужным и запутанным. Это ощущение отстраненности Татьяна сравнивала с ощущением призрака человека, лежащего в коме: сознание его цело, но жизнь уже не принадлежит ему, точнее оно не принадлежит жизни, хоть и окончательно связь с миром еще не потеряна.

— Бедная моя Куколка! А этот бармен настырней, чем я думал, — с презрением говорил отец, взяв дочь под руку, как он обычно делал, когда они вместе куда-нибудь шли. — Но стоит отдать должное, упертости ему не занимать. Но подсолнухи!

Отец искренне расхохотался. Татьяна сжалась и, насколько это было возможно, отвернула лицо в другую сторону, чтобы спрятать свой стыд или негодование, а точнее смесь этих двух эмоций, что вырисовывались в некрасивую мину.

— Вот умора! Еще и на репетицию, — чопорно посмеивался отец, а потом вдруг удивился. — Как он, вообще, там оказался?

— Я… случайно проговорилась, — тихо призналась Татьяна. — Но не думала, что он осмелится туда явиться. Да еще и с цветами.

— Оригинальный, конечно, молодой человек.

Отец расплылся в веселой усмешке.

— А ты почему пришел? Ты же вроде бы не хотел, — спросила она, хоть теперь это и не имело значения.

— Как это не хотел? Я всегда рад посмотреть на свою Куколку. Просто у меня сначала из-за работы не получалось, но вчера выпал удачный шанс.

Они подошли к машине. Татьяна не хотела лезть в еще более замкнутое пространство наедине с отцом. Ей было неприятно, если не противно. Отец так же насмехался над ней и Вадимом, как и подружки, не подозревая, что причиняет ей этим боль. А сердце до сих пор болело. Парень сглупил с цветами, но точно не заслуживал такого обращения. Но больше всего она страдала из-за того, что сама поставила его в такую ситуацию.

Всю дорогу до дома отец читал Татьяне лекцию об отношениях, все ту же, что она слышала не один десяток раз. Нового в ней не было абсолютно ничего. Отец снова внедрял в нее уже давно внедренные образы идеального партнера, учил, как правильно принимать ухаживания и как понять, что за ней правильно ухаживают. Естественно, Вадим ничего из папиного списка не делал и не имел, но все равно не давал ей покоя. Она только под отцовскую лекцию, после пережитого позора, смогла признаться самой себе, что не может оставаться к нему равнодушной. От этого ей совсем поплохело. Татьяна решила погрузиться в мысли, чтобы абстрагироваться от отцовского монолога. А он продолжал с чувством, выражением и расстановкой вещать простые истины, не замечая, что дочь давно потеряла интерес к этой теме и ко всему остальному тоже.

Татьяна плохо спала, но как только проснулась начала танцевать. Аппетит не проснулся даже к обеду. Она поела только перед самым выходом просто для того, чтобы были силы оттанцевать спектакль. Теперь девушка не волновалась так, как вчера перед генеральной репетицией. Ей даже нарочно хотелось все испортить: где-нибудь упасть, что-нибудь перепутать, как-нибудь помешать другим.

Она схватила с окна фарфоровую статуэтку и сжала ее с силой, надеясь почувствовать боль. Гладкая и холодная керамика выскользнула из расслабленных рук. Татьяне хотелось, чтобы куколка упала на пол и разбилась, как тарелки в мастерской Вадима, но фигурка беззвучно плюхнулась на пачку, что девушка сбросила с себя до этого. Маленький бунтарский дух противился всему внутри Татьяны, обжигая мелкими вспышками сердце и душу, но вырваться наружу ему так и не удалось.

В машине отец снова держал речь, которая теперь должна была мотивировать Татьяну на балетные подвиги. Это заметно приглушило костер восстания.

— Как быстро летит время, — начал он. — Столько лет и трудов. Твоих, моих. Ох, Куколка! Пусть ты не исполняешь сольную партию, но все равно... ты у меня умница! Многие ведь даже до выпуска не доходят. И дело вовсе не в таланте, а в упорстве. Я верю, ты, если захочешь, всего добьешься. А неудачи делают нас только сильнее. И мудрее. Нам сейчас нельзя унывать. Скоро перед тобой откроется настоящий мир балета, настоящие репетиции, настоящие спектакли, настоящая публика. Знала бы ты, какое это удовольствие, получать цветы от благодарных зрителей, а нет от каких-то тупоголовых барменов.

Стоило только отцу вспомнить о Вадиме, как Татьяна нахмурилась. До этого момента речь действовала позитивно. Она набиралась понемногу мотивации, хотя бы для того, чтобы завершить начатое. Но слово «бармен» теперь резало душу.

На счастье Татьяны, доехали они быстро. Из машины сразу разошлись каждый по своему пути: она — через служебный вход в гримерку, а отец — через парадный в центральный холл.

Сегодня все казалось Татьяне еще более торжественным и величественным. В театре было тепло и уютно. Теплоту, в основном, создавал желтый цвет ламп накаливания, что использовались почти во всех люстрах и светильниках. В гримерках все так же было тесно и душно. Общий свет здесь тоже тускнел под потолком, но у каждого зеркала горели яркие лампочки, обрамляющие его по периметру, чтобы краситься с удобством.

Муравьева держалась особняком, как и всегда, пританцовывая на цыпочках. Ее партнер старался быть поблизости. Но она пока не обращала на него внимания. Остальные разбились по кучкам и общались между собой. Все обсуждали только предстоящий спектакль и волнение по этому поводу. Зал потихоньку набивался зрителями, основную часть которых составляли родственники и друзья выступающих, преподаватели и не выпускающиеся студенты академии.

— Ну, что Тань, сегодня твой тоже придет? Надеюсь, додумается в этот раз нормальные цветы принести. Не репетиция все-таки, — ехидничала Даша. Остальные выдавили по легкому смешку.

Татьяна тяжело вздохнула, закатив глаза, и отвернулась к зеркалу. Перед тем, как попасть к визажисту, надо было подготовить на лице основу под макияж. Она молча достала косметичку и выдавила специальный крем на подушечки пальцев.

Подружки продолжали посмеиваться, уже не обращаясь к самой Татьяне, будто ее и не было. Чудесным образом за соседним столиком оказалась Муравьева, которая заговорила первой:

— На самом деле, ты зря с ним так жестоко. Бедный парень сглупил, конечно, но от любви умнеют только глупые, а умные, наоборот, тупеют. И тупят, — надавила она на последнее слово.

Татьяна удивленно посмотрела на ее уже разукрашенное визажистом лицо. Муравьева выдавила слабое подобие улыбки. Все равно приятно было увидеть искреннюю доброжелательность, пусть не полноформатную, но зато без издевок и подвохов. Особенно на фоне тупоумных замечаний подруг, продолжавших мусолить вчерашний случай.

— Спасибо, — не совсем кстати ответила Татьяна, но именно это слово четко описывало ее чувства.

Муравьева хмыкнула, тоже заметив, что ответ оказался невпопад, но не стала это вслух подмечать, за что Татьяна благодарила ее вдвойне.

Потом все разбежались по своим зеркалам, начали надевать пачки и пуанты. Затем шла разминка. Татьяна самая последняя попала к визажисту, потому что ее меньше всех остальных волновал внешний вид. Она сама себе удивилась, ведь раньше внешний вид на сцене был самой важной для нее вещью. Позже она тоже присоединилась к разминке, которая помогла снять часть напряжения и сконцентрироваться на спектакле.

Выходя на сцену, Татьяна снова испытала волнение. Весь предыдущий опыт ее жизни в один миг свалился на плечи, давя на больные места. Вдруг проснулась ответственность перед отцом, преподавателями и однокурсниками. Надо было брать себя в руки и станцевать этот спектакль без изъянов, даже если она не знала, что будет дальше. Принимать важные жизненные решения девушка не умела, но придерживаться принятого ей помогала хорошо развитая сила воли.

Спектакль прошел на ура. Довольны остались все, особенно их преподаватель. Все, в целом, было как обычно на репетициях. Муравьева блистала, все остальные ее не подводили. Татьяна пряталась в тени, поближе к кулисам, но ощущала себя так, будто танцевала ведущую партию. Ответственность и напряжение распространились на всех, плавно от центра и солистов до периферии.

По окончании самого главного события всего их многолетнего обучения можно было выдохнуть свободно. За кулисами все громко обсуждали свои страхи и эмоции на сцене. Кто-то где-то чуть не споткнулся, у кого-то подкашивались ноги, кто-то еле удержал партнершу, но все смеялись, потому что все было на грани, но не случилось.

Даша предложила подружкам отпраздновать успешное выступление, как делали все остальные небольшими группами. Без компании оказалась только Муравьева. Неожиданно для всех Даша предложила подругам пригласить ее с ними. Татьяна обрадовалась, что в компании будет хоть кто-то, кто не станет смеяться над ней и Вадимом, когда Даша опять начнет остроумничать по этому поводу. Муравьева удивилась, оглядывая всех четвертых девушек, подошедших к ней в гримерке.

— А куда вы хотите? — еще не до конца осознав ситуацию, спросила она.

— Не знаем, в какой-нибудь бар, где-нибудь по пути, — пожала плечами Даша.

— Главное, чтобы танцплощадка была, — уточнила Вера.

Все, кроме Татьяны, тут же подхватили эту идею. Муравьева заулыбалась и согласилась. Решение позвать ее казалось странным. Но Татьяна подумала, что, возможно, после окончания академии Даша все-таки решила перестать соперничать и сгладить их сложные отношения.

Сама Татьяна не очень хотела развлекаться, в баре, с подружками. Ей хотелось пойти домой, лечь в родную постельку и уснуть крепким и долгим сном, сном свободного человека. Но особенной свободы она не ощущала, а по традиции как-то отметить выпускной спектакль было необходимо, тем более что они давно затевали это мероприятие, поэтому согласилась.

Еще больше ее стал интересовать этот вечер после приглашения Муравьевой. Татьяна никогда с ней близко не общалась, знала только то, что происходило на занятиях и рассказывала Даша, причем зачастую эти вещи противоречили друг другу. Татьяна подозревала, что подруга наговаривала. Особенно, она укрепилась в этом мнении после сегодняшней короткой беседы с Муравьевой.

Они все вместе вышли из театра и отправились вдоль набережной. Близняшки искали на карте ближайший бар с танцплощадкой. Даша писала кому-то сообщение, уйдя назад. Татьяна с Муравьевой шли впереди всех.

В лицо ударил свежий речной воздух остывающего дня. Солнце уже было на закате. Небо окрасилось в теплые краски: желтый и оранжевый с розоватыми оттенками. На горизонте плавала небольшая кучка туч, но они уже не представляли угрозы. Было светло, свежо и тепло. Приятнее вечера для прогулок не дождаться. Татьяна вдохнула полной грудью городской воздух. Он, как и всегда, был сперт, немного токсичен и плотен, но благодаря легкому ветру, несущему влагу с поверхности реки, казался свежим.

Как выяснили близняшки, ближайший бар с танцплощадкой находился неподалеку от академии и назывался «Дирижабль». В памяти Татьяны всплыло огромное мозаичное панно, изображающее дирижабль, на стене в баре, где работал Вадим. Это ее насторожило, хоть она и не запомнила название.

— Ты чего такая напряженная? — спросила Муравьева.

— Да нет, ничего, — нелепо ответила Татьяна, отвернувшись.

— В этом баре твой парень работает?

Муравьева спросила негромко, но остальные это услышали.

— Ага, вот в чем дело! — воскликнула Даша и приобняла Татьяну за плечи. — Значит, идем к твоему поклоннику с подсолнухами!

Даша с близняшками посмеялись. Глаза подруги при этом загорелись дьявольским огоньком. Татьяне стало нехорошо.

— Я не знаю, где он работает, — устало ответила она. — Может, и не там.

— Ты нас не обманешь, Буравина.

Даша погрозила ей пальчиком. Вероятность попадания в точку казалась высокой, поэтому Татьяна молилась, чтобы бармен сегодня не работал.

Набрав в грудь побольше воздуха, она тут же его выдохнула. Внутри досадовала, что Муравьева это спросила и заставила ее выдать себя, но делать было нечего. Девчонки теперь загорелись идеей пойти именно в бар «Дирижабль». Им все было потехи ради, а Татьяна с этим ничего не могла поделать. Просто взять и уйти она тоже не могла себе позволить. Оставалось только надеяться, что у Вадима сегодня выходной.

Близняшки с трудом вдвоем открыли входную дверь. Уши оглушила громкая музыка. Столы все заняли большие и маленькие компании. Однако у барной стойки оказалось достаточно места для пятерых. Девушки, все как на подбор изящные, грациозные, в ярком вечернем макияже, оставшемся после спектакля, стройным рядом прошли к стойке, привлекая к себе всевозможные взгляды посетителей. Татьяна перед самой барной стойкой закрыла глаза, чтобы отдалить ужасный момент и в последний раз обратилась к небесам с просьбой, чтобы Вадим сегодня не работал. Но вселенная не услышала ее и в этот раз.

Как только они подошли к бару и уселись на стулья, парень вынырнул из-под барной стойки и чуть ли не уткнулся лицом в Татьяну. Он сам опешил от такой внезапной встречи ровно, как она, когда пришла сюда в первый раз. Все, кроме Муравьевой, засмеялись из-за забавного маневра. Осмотрев пятерых девушек, Вадим все понял и тяжело вздохнул. Правая рука его крепко сжала в кулаке вафельное полотенце. Он несколько секунд смотрел Татьяне в глаза, а потом, видимо, вспомнив о работе, спросил у девушек, что они будут пить.

— А мы тебя помним, — игриво сказала Даша, чуть вытягиваясь вперед, чтобы лучше видеть бармена. — Ты вчерашний Танькин фанат с подсолнухами. Ты нас повеселил.

— Спасибо, я старался, — холодно ответил Вадим. — Что все-таки будете пить?

— Мне интересно, где ты взял подсолнухи? Наверное, половину своей зарплаты на них потратил, — насмехалась Даша. — Как тебе повезло, Танька! Настоящий фанат. Ничего не пожалел ради кумира.

Близняшки прыснули от смеха. Муравьева даже мускулом не пошевелила, молча глядя с Татьяны на Вадима и обратно. Татьяна смотрела в сторону, боясь снова зацепиться за пристальный взгляд бармена, от которого у нее дубело сердце. Сначала он взглянул на нее, но, не поймав глаз, стал молча глядеть на Дашу в ожидании, пока она успокоится и закончит хохотать. После он еще раз спросил, что она будет пить. Подружки заказали коктейли, каждая разный. Муравьева сказала, что пьет только сухое вино. Когда очередь дошла до Татьяны, девушка разглядывала интересные часы, сделанные из труб и круглых лампочек, что висели над входом в служебную зону. Вадим снова смотрел на нее пристально, но не в глаза, а разглядывал фигуру в целом, то есть часть от бюста до макушки, что возвышалась над стойкой.

— «Секс на пляже», — смущенно ответила Татьяна, не глядя на бармена, хотя глаза непроизвольно стремились к приятному для себя, каким было его лицо, даже если оно приняло неприветливое и отчужденное выражение.

Парень молча отправился исполнять их большой заказ. Татьяна проводила его долгим печальным взглядом. Она не хотела смотреть ему вслед, как собачонка, которую бросил хозяин, но вся его фигура действовала силой магнетизма, о природе которой она только начала догадываться.

— Какой суровый, — с ехидством подметила Даша. — А вчера с подсолнухами таким милым казался.

Девчонки опять посмеялись. Татьяна не могла найти в этих замечаниях ничего остроумного, но они все равно ее кололи, хоть и обращены были не совсем к ней. Она сейчас ненавидела их за это. Подруги специально вели себя так, чтобы смутить и ее, и его. Это было так по-детски вредно, но ругаться прилюдно по этому поводу казалось более смешным и бессмысленным.

Бармен принес по очереди каждой их бокалы с напитками и ушел в другой конец болтать с коллегами. Татьяна проводила его грустными глазами. Но он выглядел бодро, ни капельки не смущенно, так же свободно, как чувствовал себя всегда до этого. Весело смеялся с коллегами, протирая бокалы под вино. Через какое-то время один из барменов присмотрелся к Татьяне и что-то спросил у Вадима. Тот кивнул. Тогда коллега похлопал его по плечу по-дружески, как будто в знак утешения. Вадим снова остановил свой взгляд на девушке. Взгляд этот не был больше ни веселым, ни холодным. И ни грустным. Скорее, задумчивым. Потом, поймав внимание Татьяниных подруг, Вадим развернулся к ним спиной и начал что-то делать руками.

Поняв, что бармен для издевок пока недоступен, Даша переключилась на Муравьеву и неискренне и с подковырками похвалила ее сегодняшний дебют. Муравьева, в отличие от Татьяны, вела себя достойно, не краснела и не пыталась увиливать от взглядов. Она по-прежнему держала спину прямо, подбородок чуть выше обычного и просто скромно улыбалась на все их нападки. Даша из-за этого бесилась, но заметить это можно было только по едва дрожащим уголкам глаз и губ.

Потом стали обсуждать будущее. Татьяна снова не участвовала в разговоре. Муравьеву пригласили в театр, в котором они сегодня выступали. Близняшки мечтали перебраться в столицу. Спрашивая у всех обо всем, про свои планы Даша ничего не рассказывала.

Вечер нельзя было назвать веселым. Они пили уже по третьему коктейлю. Татьяна потратила большую часть стипендии. Сначала Даша пыталась обсудить со всеми очередную новомодную выставку-перфоманс, проведенную на днях на главной площади города, но мало кто заинтересовался этой темой, потому что все были заняты только подготовкой к спектаклю и о событиях внешнего мира не знали ничего. Потом они с близняшками стали обсуждать парней. Эта тема явно являлась животрепещущей для сестер, зато Даша при этом заметно поскучнела. Татьяна с Муравьевой по большей части сидели молча. Первая чувствовала легкое опьянение. Вторая выглядела трезвой как стеклышко.

— У тебя интересный отец, — сказала она совершенно неожиданно.

— Если ты про его ориентацию, то в этом мало чего интересного, — ответила Татьяна.

— Нет, конечно. Я о его артистичности и чувстве стиля. Он тоже танцовщик?

— Да. Сейчас преподает, точнее, руководит студией.

— Руководит студией, а даже на репетицию пришел, — усмехнулась она, как будто говорила себе, а потом снова повернулась к Татьяне. — А мама твоя?

Татьяна ожидала такого вопроса. Незнакомые люди даже не подозревали, что это для кого-то может быть больной темой. Не то, чтобы она страдала из-за отсутствия матери, но говорить о ней не любила, хотя бы потому, что совсем ее не помнила.

— Она тоже была балериной. Они с папой вместе учились. Но она умерла, когда мне было три.

— Прости, — сникнув, сказала Муравьева.

— А твои родители?

Татьяне попросту хотелось о чем-то поговорить, пусть даже о родителях, хотя она всегда избегала подобных разговоров.

— Они в другом городе живут. Бедно. Не смогли даже приехать на выпускной спектакль, хотя копили специально деньги, но отец пропил благополучно.

По гладкой белой щеке Муравьевой потекла скупая слеза. Кажется, девушка достигла предела эмоций.

— Очень жаль.

Татьяна почувствовала острую неловкость. В каждой семье были свои потемки, в которые она не любила погружаться, и, тем более, необычно было говорить об этом с Муравьевой. Та казалась идеальной, успешной, сильной. Татьяна никогда даже не думала об ее семье, что у нее могли быть там проблемы, да и не должна была думать. И сейчас тоже не хотела вдаваться в подробности ее тяжелого детства. Она сделала последний глоток третьего «Секса на пляже». Муравьева выпила красного вина. Тоже до дна. По профессиональной чуйке перед ними возник Вадим.

— Повторить? — спросил он, глядя то на одну, то на другую девушку.

— Да, пожалуйста, — ответила Муравьева.

— Таня? — спросил бармен, видя, как девушка выворачивает шею, лишь бы не смотреть на него.

Произнесенное имя заставило ее обернуться. Вадим обратился к ней как будто без обиды, почти ласково. В конце туннеля сверкнул луч надежды.

— Еще будешь?

— Текилы, пожалуйста.

Парень едва заметно улыбнулся. Надежда снова замелькала перед глазами. Через минуту у Муравьевой бокал наполнился вином, а перед Татьяной стоял шот с прозрачной жидкостью и блюдце с лаймом и солью. Вадим приготовил шот и для себя. Он поднял его в сторону девушек и, сказав: «За мое растоптанное сердце», выпил залпом. Муравьева, элегантно сделав небольшой глоток, улыбнулась и посмотрела на Татьяну, которая буквально вбросила в себя неприятно жгучую смесь, закусив после долькой лайма. От горячей текилы на душе потеплело. Татьяна хотела так думать, хотя догадывалась, что первопричиной являлась его улыбка, широкая, добродушная и искренняя. Вадим подмигнул девушкам и удалился работать. Надежда озарила весь Татьянин горизонт.

— Я думаю, на самом деле, каждая в нашей труппе тебе вчера немного завидовала, — заметила Муравьева, сделав еще глоток. — Себя я тоже не исключаю.

— Ты о чем?

— О нем. Редко такие встречаются... которые приходят на твои репетиции с букетом подсолнухов и дарят их, несмотря на то, что все остальные смеются.

Татьяна опять нахмурилась, потому что снова затронули больную тему. На этот раз продолжать ей не хотелось. Она предпочла бы неловко молчать, что и делала. Муравьева долго с интересом смотрела на нее в ожидании ответа либо в желании что-то еще добавить, но Татьяна уткнулась в пустое дно маленького стаканчика, снова переживая вчерашний позор. Муравьева поняла, что Татьяну не разговорить.

— Мой вот даже на выпускной не пришел, — через несколько минут сказала она.

Хоть с виду девушка и казалась трезвой, по разговорам чувствовалось, что алкоголь уже вовсю завладел ее мозгом. Татьяна не нашла, что ответить. Она даже с подружками не говорила о парнях, потому что ей нечего было сказать. Подруги просто иногда жаловались на своих кавалеров. Она их выслушивала молча. Обычно этого хватало. Все нуждались во внимательных ушах. Подруги знали, что совета от Татьяны ждать не следует и, тем более, следовать ему не стоит. Муравьева, наверно, этого не знала. Татьяна опьяненной головой пыталась соображать.

— Наверное, он занят был.

— Навееерное, — протянула Муравьева и набрала вина полный рот.

Разговор явно не клеился, потому что Татьяна не знала, о чем говорить дальше. Она не хотела пачкаться в личных проблемах Муравьевой, путаться в лабиринте ее сложных отношений с парнем и все время придумывать, что сказать на это и на то. Молчание по-прежнему было ее приоритетом. Муравьева же восприняла это как желание послушать и рассказала совершенно ненужную Татьяне информацию. Но все равно ее история была интересней и приятней глупых шуточек подруг, которые все никак не могли отпустить вчерашний случай с подсолнухами. Татьяна в такие моменты не любила Дашу. Та обожала зацепиться за какую-нибудь слабость человека и могла мусолить это днями, а то и неделями. Скверный у нее был характер. Но Татьяна всегда терпела, потому что думала, что друзей не выбирают, что ничего в этой жизни не выбирают, что у каждого просто есть судьба, которой нужно следовать. А все остальное отдается на откуп везению.

— Но у меня никого, кроме него, сейчас нет. Наверно, поэтому я так за него держусь, так боюсь отпустить. Видимо, я этим своим страхом все сама же и испортила, — рассуждала Муравьева над своими отношениями. — Он, наверно, просто устал, захотел немного свободы. Я вроде бы все понимаю умом, но не могу ничего с собой поделать. У тебя такое было?

Татьяна отрицательно покачала головой. Всегда после долгого откровения наступала стадия вопросов: к собеседнику, миру, судьбе или богу. По большей части, такие вопросы были риторическими, что спасало, но иногда приходилось как-то отвечать, чего Татьяна не любила. Поняв, что вопросительная часть началась, девушка пожелала отойти в туалет.

Она не без труда слезла с высокого стула, взяла сумочку и отправилась искать дамскую комнату. Танцпол наполнился людьми. Играла веселая мелодия на грани рэпа и рока. Это было странное, но танцевальное сочетание. Площадка сразу расширилась под увеличившуюся толпу танцующих. Пришлось пробираться сквозь плотную массу дрыгающихся тел. Татьяна старалась обойти танцпол по краешку, чтобы не угодить в эпицентр. Шла стремительно и ловко, пока не увидела своих подруг. Даша прыгала в куче со всеми в пьяном угаре. Вокруг нее вились два молодых человека, оба в вареных джинсах и в белых рубашках с клетчатыми жилетами. Рубашки у горла были распахнуты. Лица и шеи у всех троих лоснились от пота, но им было весело.

А потом Татьяна обомлела. У края танцующей толпы, возле недлинного ряда столиков, она увидела Вадима, целующегося с Лизой. Одну его руку занимал поднос с пустыми пивными кружками, а вторую — ведро с бутылкой от шампанского. Как только Лиза от него отстранилась, парня развернула к себе вторая близняшка и тоже поцеловала. У Татьяны чуть челюсть не выпала. Она не знала, что думать, а чувства забурлили в груди жгучим месивом, приправленные текилой. Вера целовала его долго, с жадностью и с явным намеком на продолжение. Татьяне было больно на это смотреть, но она впивалась в пару глазами.

Как только Вера отцепила от него пухлые губы, Вадим махнул кому-то головой и перед девушками возник второй парень, коренастый брюнет, в черном фартуке, тот самый коллега, что хлопал сегодня его по плечу. Он очень легким касанием приобнял девушек, улыбаясь нарочито, и увел в сторону от Вадима. Наконец, парень увидел Татьяну. Взгляд у него был не просто злой, а бешеный, красный от напряжения и метающий молнии. Он головой показал девушке на выход. Она забыла, что хотела в туалет и, медленно кивнув, направилась к двери.

На улице веяло прохладой. Дул порывистый ветер, принося неведомо откуда не летний холод. У Татьяны пробежали мурашки по спине, ведь она была в легком ситцевом платье и босоножках. Летнее ночное небо темнело не густо, приближаясь к сумеречному зимой. Кое-где проглядывали тающие звезды. За Татьяной выбежали две девушки, обе потные, веселые, тяжело дышащие, отплясавшие не менее десяти песен подряд. На тротуаре возле бара стояло уже немало освежающихся. Многие курили и вели пьяные беседы.

Татьяна отошла подальше ото всех, чтобы дым сигарет не дул ей в лицо. Вскоре перед ней появился Вадим. На мятном поло образовалась дыра в районе живота. Фартук был в пятнах. Джинсы он носил все те же потертые. Татьяна догадалась, что это его рабочая форма. На ногах красовались разноцветные кроссовки для бега. В лицо она боялась ему смотреть, потому что каждой фиброй души чувствовала его негативную энергию. Вадим взял девушку под руку и завел за угол. Там было гораздо спокойнее. Только деревья над головой шумно шуршали ветками.

— Ты надо мной специально издеваешься? — громко, но еще не криком спросил парень, пытаясь поймать Татьянин взгляд, который она прятала в тротуарной плитке.

Он вставил в зубы сигарету и поджог кончик зажигалкой. На девушку поплыл серый вонючий дым. Она откашлялась.

— Прости за веник, я... — начала Татьяна, все еще не глядя на него. — Я растерялась... Отец не должен был быть на репетиции.

— Да хер с ним с веником! — нервно вскричал Вадим и сделал глубокий вдох, а потом выдохнул клубы дыма в сторону, чтобы девушка им не дышала. — Даже хер с ним, что ты подруг своих сюда привела. Но они ебнутые на всю голову... Как ты, вообще, до такого додумалась?

— Что?! Я?! — возмутилась Татьяна и прижалась спиной к стене здания.

— Знаешь, как это неприятно?! — Вадим ее не слушал. — Когда тебя трогают против твоей воли, а ты ничего с этим даже сделать не можешь? Ты на что рассчитывала? Что, я как кобель последний поведусь? Сбагрить меня на них решила? Типа, не нужен, на-те, разбирайте!

— Да что ты такое говоришь? — в Татьяне вскипел гнев. — Неужели ты думаешь, что я ...? Ты идиот? Зачем мне это делать?

Она, наконец, посмотрела ему в глаза.

— Откуда мне знать, зачем тебе это? Однако ты посмотреть специально пришла.

— Я, вообще, в туалет шла. И случайно на вас наткнулась. Думаешь, мне приятно было на это смотреть? Я сама в шоке. Иду и вижу, как ты с кем-то целуешься. И сразу с двумя!

Они встретились глазами. Оба возмущались, злились и тяжело дышали. Долгий и открытый взгляд друг другу в глаза помог обоим успокоиться.

— Какого хера тогда? — сдвинул брови Вадим.

— Близняшки могут иногда... эксцессы вытворять, — негромко ответила Татьяна. Ей стало стыдно за подруг.

— Бля... Извини... Я думал, ты меня окончательно добить решила.

Вадим попытался добродушно улыбнуться, но вышло плохо. Улыбка не лезла на его лицо. Татьяна ему ответила тем же.

— Это ты меня извини, — сказала она еще тише и потупила взгляд в землю. — За вчерашнее.

— Проехали, — легко произнес парень.

Он встал с ней рядом и тоже оперся спиной о стену, продолжая дымить в сторону. Но ветер все равно приносил дым обратно к Татьяне. Молчание длилось секунд двадцать. Потом Вадим усмехнулся и повернул к ней голову. На красивом лице снова сияла торжествующая улыбка.

— То есть ты приревновала? Мои страдания были не зря?

— Что? — снова возмутилась девушка, но улыбка еще оставалась в уголках губ. — Я так не говорила! Я просто испытала... неловкость... за подруг...

— Ясно, — кивнул Вадим, широко улыбаясь. — Я так и хотел сказать. Слова перепутал просто. Как ты чувства.

Татьяна в немом возмущении раскрыла рот, но не смогла быстро сообразить, что ответить, поэтому просто толкнула его рукой в плечо. Парень пошатнулся, но не упал. Зато сигарета выскользнула из пальцев. Но оба продолжали улыбаться.

— Как ты, вообще, додумался принести подсолнухи на репетицию? — спросила она, наблюдая за тем, как парень выбрасывает выпавшую сигарету в урну, стоящую на углу тротуара.

— Ну, на сам спектакль ты бы меня, по-любому, не пригласила. Когда еще у меня была бы возможность подарить тебе цветы?

Он заглянул ей в глаза. Они тоже улыбались. Добродушие в его глазах ее успокаивало и заставляло всматриваться в них все дольше и глубже.

— А почему именно подсолнухи?

— Ну, а что я должен был подарить? Желтые тюльпаны, вестники разлуки?

— А что? Слишком обычно для тебя? — смеялась Татьяна.

— Нет, слишком обычно для тебя.

Вадим встал напротив нее в полуметре, разглядывая лицо. Странно, но она не ощущала неловкости, какую обычно испытывала, когда парни испепеляли ее глазами. Их взгляды ей не нравились. Они не были добрыми или внимательными. Они, наоборот, смотрели, чтобы привлечь внимание к себе, зачастую в таких взглядах читались задние пошлые помыслы или вызов по типу «Ты — самка, я — самец, почему бы нам не совокупиться?». Вадим смотрел по-другому. Он щепетильно разглядывал каждую ресничку на ее веке, каждую пору на коже, каждую складку на губах, будто стараясь все это запомнить, чтобы потом воспроизвести. Татьяне казалось, что так художники разглядывают натурщиц, красотой которых восхищаются и по образам которых затем создают шедевры. В эти минуты было хорошо. О душу никто не точил когти, все прошлые обиды были стерты и пугающее будущее пока не давило своей тяжестью.

Вадим приблизился к ней на один маленький шаг. Татьяна вся встрепенулась и приготовилась к самому страшному. Она уже представила, как он сейчас прижмет ее к стене, упрется руками с обеих сторон так, что ей некуда будет деваться, и против ее воли поцелует. Хотя она не хотела сопротивляться, но подумала, что должна. Так обычно делали девушки в мелодрамах. Но парень остановился, продолжая разглядывать ее и улыбаться. Не весело. По-прежнему искренне и по-доброму, но серьезно. Казалось, такая улыбка появляется, когда человек смотрит на что-то для себя приятное и успокаивающее с желанием защищать и заботиться. Руки он положил на бока, ноги поставил в свободной позе примерно на ширине плеч, будто готовился к разминке. Было не похоже, что он собирается на нее накинуться. Татьяну постигло небольшое разочарование.

— Ты все равно собираешься вернуться к подругам?

Это был странный вопрос. И он был некстати.

— Они же мои друзья все-таки, — пожала плечами Татьяна.

— Ты уверена, что друзья ведут себя так?

— У меня других нет, — с грустью ответила девушка и снова опустила взгляд. — И отца у меня другого нет. И не будет.

Она тяжко вздохнула. В этом вздохе выразилась вся скорбь в отношении ее бедственного положения меж двух огней. Неожиданно Вадим притянул Татьяну к себе и обнял. Она услышала притупленный ритм бьющегося сердца в груди и на несколько секунд прислушалась к нему, успокаиваясь. Ее сразу обдало теплом его тела и ароматом ментола и хвои. Сначала он просто ласково поглаживал ее по голове, потом поцеловал в макушку. Затем горячими губами прижался к гладкому лбу, после чмокнул в носик и поднял ее лицо к себе. Татьяна улыбалась. Наконец, парень нежно приложил губы к ее губам. Но едва он их коснулся, как раздался громкий звук рингтона. Девушка отпрянула и полезла в сумочку за телефоном. На экране светилась надпись «Папа». Вадим устало закатил глаза.

— Он со спутников за тобой следит, что ли? — саркастично спросил парень, явно недовольный таким наглым вмешательством.

Татьяна только улыбнулась, облизав губы. Она ответила на звонок. Вадим поцеловал ее в голову и шепнул, что пошел работать.

— Куколка, как вы проводите время? — спрашивал отец в телефоне таким тоном, будто стягивал маску с лица, которую всегда делал перед сном.

— Хорошо, — бодро ответила Татьяна, вспоминая свой первый, так и не случившийся, поцелуй.

— Ну, ты до самого утра-то не задерживайся. Давай, до трех ночи, а потом на такси домой.

— Да, пап. Я и не собиралась.

— И если ты там все-таки решила выпить, то не злоупотребляй. Ты это еще не умеешь делать без последствий. Парочки легких коктейлей тебе должно хватить.

Татьяна усмехнулась в уме.

— Конечно, пап.

— И если вы там с парнями будете знакомиться, — девушка представила, как отец грозит ей пальцем, — не поддавайся ни на какие соблазны и уловки! Помни, мужчинам доверять нельзя!

— Хорошо, пап.

— Ну, ладно, Куколка! Отдыхайте, заслужили, — ласково сказал отец и чмокнул телефон в область возле микрофона.

— Спасибо, спокойной ночи, — Татьяна завершила вызов.

Только теперь она почувствовала холод. Кожа вся покрылась мурашками. Захотелось сжаться и побежать. Войдя в теплый бар, где температура раскалилась из-за активного движения на танцполе, девушка словно оттаяла и расслабилась. Подружек за барной стойкой уже не было. Вадим указал на большой стол у окна в правом углу бара, где сидела большая компания из семи человек, трое из которых оказались ее подругами, а четвертой — Муравьева. Остальные трое были молодыми людьми, все как один, в джинсах, белых рубашках и клетчатых жилетиках. Татьяна вспомнила, что с ними танцевала Даша. Очевидно, знакомство затянулось, и парни пригласили девушек за свой стол. Все разбились по парочкам или даже по трио в случае близняшек. Они проделывали ту же штуку, что и с Вадимом, с одним из «клетчатых жилетиков» — Татьяна не могла на это смотреть. Весь стол был заставлен грязной посудой: там и тут валялись тарелки с приборами и стаканы для сока, в центре возвышалась опустошенная бутылка водки, а по краям обстановку дополняли наполовину полные бокалы вина.

— Ты точно хочешь туда? — Вадим поднял одну бровь.

— Не очень, — поджала губы девушка.

— Еще текилы?

— Нет, мне сегодня хватит пить.

Она с отвращением взглянула на рядом стоящую колонну из шести шотов, приготовленных для соседей по стойке.

— Черт, мой план провалился, — с фальшивой досадой произнес бармен.

— Какой план? Напоить меня и увезти к себе?

— Я думал, и рабочая коморка сойдет, — он указал на черные шторки, что скрывали вход в служебные помещения.

— Я не буду с тобой спать! — воскликнула Татьяна с таким же возмущением, как и тогда, когда Вадим впервые предложил ей «Секс на пляже», а потом более спокойным тоном добавила. — В коморке.

— Окстись! — притворился оскорбленным парень и вытаращил глаза. — Я, вообще-то, оригами имел в виду. У меня есть инструкция, как делать слоника.

Он достал из кармана бумажку и там, действительно, изображалась пошаговая инструкция по созданию фигурки слона из листа бумаги. Татьяна расхохоталась. Потом стали болтать ни о чем. Бармен приготовил ей кофе, чтобы она не засыпала и развлекала его во время работы, а то ему было скучно общаться с «пьяными мордами». Хотя, скорее, это он ее веселил, говорил какие-нибудь забавные глупости или просто рассказывал случаи, которые происходили в этом баре за годы его работы. Татьяна хохотала, как никогда. Даже при просмотре юмористических передач она так не смеялась. Так искренне, так громко и от души.

Время от времени ему приходилось отходить, исполнять заказы тех самых «пьяных морд», иногда разносить блюда по столикам, в том числе за стол ее подружек. Она слышала, как Даша и остальные подтрунивали над ним, называя «подсолнечным официантиком». Каждый раз эти шутки кололи ее в самую печень. Ей было обидно за себя и за Вадима. Она со злостью вспоминала, как близняшки, которые сейчас смеялись над парнем, над его работой и букетом, некоторое время назад сами к нему приставали. Но он возвращался такой же задорный, уверенный в себе и легкий. Казалось, его эти шуточки ничуть не трогали. Он продолжал широко улыбаться, и это сглаживало все остальное.

Пока Татьяна болтала с Вадимом, бар потихоньку пустел. Она совсем забыла, что обещала отцу вернуться в три ночи, но окончательно потеряла счет времени после первой же шутки. Девушка даже успела протрезветь за это время не без помощи крепкого кофе и свежего воздуха.

Они снова вышли на улицу: парень — покурить, Татьяна — подышать. Уже начинало светать, но воздух еще оставался по-ночному холодным. Девушка ждала, когда он начнет действовать, чтобы закончить начатое, но Вадим закурил сигарету. Ей пришлось отворачиваться от дыма, который настырно поддуваемый ветром все равно проникал в ее легкие.

— Каковы мои реальные шансы? — спустя минуту молчания спросил парень, делая затяжку, при этом щеки глубоко впали внутрь, осклабляя высокие скулы и мощные жилки.

Обыкновенно веселое лицо приняло серьезную мину. Даже глаза не улыбались. Губы сжимали сигарету, а могли целовать ее. Желание снова попробовать их на вкус с каждой вспышкой разгоралось в душе Татьяны все сильнее.

— На что?

Она, действительно, не понимала, о чем он говорил.

— Иметь с тобой десять внуков к концу жизни, — усмехнулся Вадим и снова затянулся.

Татьяна уставилась на него глупо. Холодный ветер начал проникать в душу вместе с дымом. Стена здания вибрировала от мощных басов очередной композиции. Девушка скрестила руки на груди, недоуменно глядя парню в глаза. Он опустил свой взгляд в землю, сделал еще одну затяжку, медленно выдохнул густой дым.

— Ну, чье мнение для тебя важнее: твоего отца или твое собственное?

Как всегда при нежелательных вопросах, Татьяна сжалась, втянула голову в плечи и потупила глаза в землю. Оголенная ключица сильно выступила из грудной клетки, образовав глубокие ямки в плечах. При ее худобе это смотрелось не очень эстетично. Вадим подумал, что она замерзла, и накинул на нее свой фартук, который обладал малой согревающей способностью, но от ветра немного защищал.

Девушка не смотрела на него, думала. Ей хотелось ответить сразу, но она чувствовала в этом что-то неправильное, хотя всегда ей казалось наоборот. Вадим был бы не рад такому ответу. И это ее останавливало. Его реакция для нее теперь тоже стала важна.

Он уже докурил и направился к урне на углу тротуара. Татьяна молчала в задумчивости. В момент, когда Вадим тушил окурок о бетонный край урны, она услышала знакомые голоса. Вскоре из-за угла показались три стройные фигуры, чуть пошатывающиеся. Даша шла впереди всех и выглядела самой трезвой. Она первой увидела Татьяну и, как всегда, ехидно подметила:

— Воркуете, голубки?

Парень с девушкой ничего не ответили, потому что ни «да», ни «нет» не были правдой, которая всегда крылась где-то посередине.

— Как же на это отреагирует твой отец, Буравина? — продолжала Даша.

Татьяна на секунду вспыхнула. Это была искра ненависти, которую подруга сама в ней зажгла змеиной ухмылкой. Кажется, та же искра попала на Вадима, потому что он тоже бросил в сторону Даши злобный взгляд.

— Ладно, не будем вас отвлекать, — быстро сказала она и потянула подружек за собой вперед.

Девчонки криво-косо помахали им руками в знак прощания.

— А где Муравьева? — крикнула им вслед Татьяна.

— Осталась, — не оборачиваясь, бросила Даша.

Татьяна нахмурила брови и посмотрела на Вадима. В груди возникло нехорошее предчувствие. Они побежали к бару, но напротив входа наткнулись на двух «клетчатых жилетиков», которые затаскивали бессознательное тело Муравьевой в автомобиль. Третий уже сидел в водительском кресле.

— Стойте! — во все горло от испуга крикнула девушка и сама остановилась.

Вадим, напротив, побежал вперед к машине. Он успел схватить последнего и отбросить назад. Парень упал на спину и распластал ноги, но быстро поднялся. Вадим полез в салон вытаскивать девушку. Татьяна подбежала и крикнула: «Помогите! Помогите! Человека похищают!», но улица была пуста. Парень в клетчатом жилете схватил ее сзади и закрыл рот рукой. Вадим резко обернулся, все еще держа Муравьеву за руку. Взгляд, которым он одарил сегодня Татьяну после поцелуя с близняшками, был добрейшим из добрейших по сравнению с тем, как он сейчас смотрел на парня, державшего ее.

Из автомобиля послышался голос:

— Это моя девушка, я ее домой везу, а вы кто такие?

Татьяна пыталась выбиться из цепких рук «клетчатого жилетика» и прокричать, что тот лжет, но рука плотно прилегала к ее челюсти и не позволяла издавать внятные звуки.

— Я ее знаю. И знаю, что ты не ее парень, — сказал Вадим, не двигаясь.

Тут Татьяна услышала стон боли за ухом и почувствовала послабление. Парень отпустил ее. Оказалось, подоспел коллега Вадима, тот самый коренастый брюнет. Он ловким движением руки влепил «жилетику» в промежность между ребрами и тазом, отчего тот согнулся от боли и попятился назад, скрючившись почти вдвое.

— Дэн! — крикнул Вадим коллеге и головой кивнул на дверь автомобиля с другой стороны.

Тот через секунду оказался там и с силой открыл дверь. Одним рывком он вытащил за талию парня, что сидел на заднем сиденье и держал Муравьеву. Третий тоже вылез и накинулся на Вадима сзади, но парень с рывком наступил ему на носок, отчего тот завизжал и запрыгал на одной ноге, прямо как злодеи в детских мультиках. Первый пришел в себя, выпрямился и ринулся на Вадима сбоку в помощь своему товарищу, в которого Вадим направил правый кулак. Первый «жилетик» уткнулся головой ему в бок, тем самым повалив на землю.

Дэн скрутил руки своему противнику и приволок на тротуар, где боролись те трое. Он несколько раз хорошенько влепил третьему по морде и пошел помогать коллеге. Ловкости в драке Дэну было не занимать. Все его движения казались отточенными, судя по всему, многоразовой практикой, а удары приносили «жилетикам» острую боль, будто вместо костей в кулаке у него крылось железо. Он поднял первого «жилетика» и откинул назад. Вадим переключился на второго, сев ему на живот и стал бить обоими кулаками в лицо, грудь, шею, в общем, куда попало. Дэн одним ударом ноги с разворота оставил первого «жилетика» без сознания. Татьяна, поддерживая голову Муравьевой своим животом, за подмышки вытаскивала ее из автомобиля прямо на землю, потому что нормально поднять не могла. Бармены быстро раскидали похитителей и усадили их на тротуар возле машины. На улице образовалась небольшая толпа из оставшихся посетителей бара.

— Ментов только не вызывайте, — говорил один из «клетчатых жилетиков», вытирая кровь с лица. — Мы ей снотворное подсыпали. Самое обычное, безвредное. Сама проснется через пару часов. Нам ее подруга заплатила. Даша. Сказала просто прикольнуться хочет. Мы фотосессию с ней должны были устроить. Ну, знаете, интимную... Мы как бы ничего не собирались с ней делать! Вы что! Мы не маньяки какие-нибудь.

Татьяна невольно ахнула, узнав правду, и прикрыла рот рукой. Так и замерла. Дэн сплюнул кровь. Вадим едва сдерживал омерзение, слушая и морщась.

— Она дала нам адрес студии, куда мы должны были ее привезти. Вот бумажка. Она написала.

Он достал из кармана жилета мятый клочок клетчатого листка, капнув на него небольшую кляксу крови. Татьяна взяла бумажку и прочитала. Там, действительно, был написан адрес и указано время, к которому следовало привезти Муравьеву. Почерк Татьяна сразу узнала.

— Это Даша, — выдала свое заключение девушка.

Парни опустили плечи.

— Дебилы, сами не поняли, что херь какую-то творите? — с отвращением спросил Вадим.

— Ну, мы бабло поднять хотели. Главное, без криминала.

— Похищение человека — это преступление, придурок.

— Да мы ее не похищали. Мы ее только отвезти должны были. Даша, типа, за фотиком поехала.

Все лицо парня залилось кровью. Он сплюнул кровавую слюну на землю. Второй сидел с поникшей головой, такой же побитый и пристыженный, а третий вовсе валялся без сознания, распластавшись на асфальте в позе звездочки. Они все были невысокие, но плотные, мускулистые и ухоженные, с явно сделанным профессионалом маникюром. На отъявленных киднэпперов совсем не походили. Возраста были студенческого. По говору — не местные.

— Че делать будем? — спросил Вадим у Татьяны.

Та все еще пребывала в небольшом шоке от случившегося. Все происходило как в каком-нибудь дешевом НТВ-шном сериале. Муравьева лежала без сознания, холодная, бледная, прямо на земле. Татьяна только сейчас подумала о ней.

— Давайте, ее сначала отнесем куда-нибудь в теплое место.

— А с этими? — спросил Дэн. — Убегут же.

В похитителях проснулась надежда.

— Да хер с ними! — в отчаянии махнула рукой Татьяна. И это, кажется, был первый случай, когда она позволила себе употребить нецензурное слово. Вадим при этом улыбнулся.

Парни не стали ей перечить, хотя оба с презрением взглянули на неудавшихся преступников, но молча подняли Муравьеву и понесли в бар. Толпа из оставшихся посетителей расступилась перед ними. Бессознательную девушку положили на диван, на котором еще час назад сидели подруги Татьяны в обнимку с похитителями. В окно она видела, как двое впопыхах запихивают третьего в машину и уезжают в неизвестном направлении.

— А с ней точно все хорошо? — поинтересовалась девушка.

— Ну, спит, как младенец. Если это обычное снотворное, то проснется здоровой и невредимой, — ответил Дэн, а потом усмехнулся и добавил. — Через двое суток.

Татьяна вытаращила на него глаза. Она впервые оказалась в такой ситуации. И все еще пребывала в шоке, поэтому не чувствовала в себе ни паники, ни страха, а только недоумение.

— Надо ждать, когда проснется, — сказал Вадим и сел на еще не убранный стол, пододвинув почти пустые бокалы и недопитую бутылку вина.

Татьяна подошла поближе к Муравьевой, чтобы получше рассмотреть ее безмятежное лицо в попытке найти признаки пробуждения.

— Ей надо где-то отоспаться. Ты можешь ее взять с собой? — Вадим обратился к девушке.

— Домой?! Нет, ты что. Отец не поймет. И он ее тоже не любит.

Это «тоже» покоробило парня. Он вздохнул.

— Ну, не здесь же ее бросать.

— А ты?

Татьяна с мольбой посмотрела на Вадима. Тот отрицательно закачал головой.

— Нееет. По-твоему, у меня что, постоялый двор для пьяных девиц?

— Но я не знаю, куда еще ее девать.

— А родители у нее есть? Муж? Дети?

— Родители в другом городе. А парня я ее не знаю.

— Да блядь, — раздосадовался бармен.

Дэн захихикал.

— Я тебе сразу сказал, что ты попал, брат.

Вадим грозно на него посмотрел и снова выругался. Татьяна сделала по-кошачьи жалостливые глаза. Парень долго в них вглядывался и все-таки растаял.

— Ладно, тогда ты тоже поедешь ко мне.

— Что?! Зачем? Ты же знаешь моего отца!

— А что мне с ней делать, когда она проснется? Она обвинит меня в похищении. А тут хотя бы ты будешь. Тебе она поверит.

Дэн переводил веселый взгляд с друга на Татьяну и обратно. Девушка снова вся вжалась в себя, как черепаха в панцирь. Только панциря у нее не было, и защищать ее было нечему.

— Ну, у тебя только два варианта. Решай, кого твой отец не любит больше, меня или ее.

— Ладно, поехали к тебе, — выдохнула Татьяна, вспомнив, что Даша все равно их видела вместе и почти наверняка расскажет все отцу.

Вадим округлил и без того круглые глаза. Дэн выдавил смешок.

Ребята должны были закрыть бар, все прибрать и посчитать кассу. По настоятельной просьбе Вадима Татьяна помогла им в зале: перетаскала вместе в мойку грязную посуду, протерла влажной тряпкой пару столов и даже подмела пол.

Муравьева лежала без сознания на диване у окна. Рот смешно приоткрылся, шея чуть вывернулась, голова запрокинулась. Когда Татьяна подметала рядом пол, к ней с совком подошел Вадим и, с ухмылкой глядя на Муравьеву, предложил разукрасить ей лицо ягодным сиропом. Предложение казалось по-детски безобидным и таким же глупым, что Татьяна чуть было не согласилась. Муравьева, и правда, смешно спала, так комфортно и так глубоко, что, казалось, даже удара кулаком в лицо не почувствовала бы. Через полминуты подбежал Дэн с початой бутылкой красной вязкой жидкости. Они явно намеревались осуществить коварный замысел, но Татьяна снова спасла Муравьеву от шаловливых рук, уже второй раз за ночь.

Закончив все дела, они вызвали такси. Пока Татьяна закрывала дверь в бар на ключ, парни укладывали Муравьеву на заднее сиденье автомобиля. Таксист все это время с недоверием на них косился, но, когда Татьяна села сзади, положив голову бессознательной девушки себе на колени, более-менее успокоился. Вадим сел спереди. Он попрощался с Дэном сложным ритуальным кулако-бито-рукопожатием, и они поехали.

Татьяна все время в пути думала, что скажет отцу, и казнила себя за то, что снова оказалась в такой ситуации, ведь это могли быть не ее проблемы. Она могла не задерживаться здесь допоздна, уйти вовремя, как наставлял отец, пока здесь еще были девчонки, не видеть, как Муравьеву собираются увезти неизвестные парни и, как результат, не ехать сейчас в такси к Вадиму.

Парень тоже казался не очень довольным. Ему, наверняка, не нравилось принимать у себя на ночь бессознательных девиц, которых он даже не знал, но о которых ему поневоле приходилось заботиться. Он, наверняка, устал, хотел спокойно прийти домой и лечь спать, но теперь был вынужден возиться с двумя балеринами, которые ему никто. Татьяна одновременно пожалела его и порадовалась за себя, что ей было на кого положиться. Если бы не гостеприимство бармена, она бы не знала, что делать с Муравьевой, но однозначно не могла ее там бросить.

А своих вчерашних подруг девушка успела возненавидеть за такую низость, в то же время пытаясь, понять их мотивы. Мотивы Даши. Остальные, наверно, были ни при чем, ведь всегда все — и плохое, и хорошее — в их компании затевала Даша. В ее умной голове часто водились недобрые мысли. Больше всего Татьяну поражало не то, на что способна подруга, а то, что она этому не удивляется. Узнав, что именно Даша заплатила похитителям Муравьевой, она не восприняла это как новость, перевернувшую ее мир. Подсознательно она догадывалась, что такое легко могло произойти. Она поражалась себе, что жила с этим знанием долгие годы и ничего с ним не делала, все равно дружила с Дашей, даже в чем-то пыталась быть похожей на нее. Это по-настоящему пугало. Теперь она точно знала, что не хочет больше иметь с ней ничего общего. Какой бы плохой ни была Муравьева, Дашу это никак не оправдывало.

Войдя в уже знакомую квартиру, Татьяна плюхнулась на обувную скамейку, что стояла под зеркалом, и зевнула. Усталость только теперь навалилась. Она прокручивала в голове этот длинный день, но мысли путались. Вадим внес на руках Муравьеву и сразу положил на диван. Потом снял ботинки, надел тапочки, подал гостевые тапочки Татьяне. Они молча совершали стандартные гигиенические ритуалы перед сном. Разговаривать никому не хотелось. Девушка переживала из-за отца. Бармен просто выглядел очень уставшим, но, когда они случайно встречались глазами, он ей улыбался, так же по-доброму, так же ласково.

— Вам постельное поменять? — спросил Вадим, когда они вошли в спальню-гостиную. — Оно так-то свежее. Я только позавчера сменил.

Он с надеждой посмотрел на Татьяну. Девушка улыбнулась и отказалась от этой услуги. Парень молча возликовал. Ему явно не хотелось возиться с наволочками и пододеяльником, особенно при том неудобстве, что Муравьева трупом валялась на диване. Он разложил кресло, бросил на него декоративную диванную подушку и накрыл сверху покрывалом — приготовил себе постель. Татьяна остановилась в замешательстве. Ей хотелось снять с себя неудобное обтягивающее платье, колготки и бюстгальтер, чтобы спать с комфортом. Она ведь так уже почти сутки ходила. Вадим заметил ее неловкость.

— Я выйду, позови, как ляжешь, — бросил он, закрывая за собой дверь. — Возьми футболку какую-нибудь в шкафу.

Татьяна восхитилась его понятливостью, скинула с себя все мешающее и подошла к большому трехстворчатому купе. Все тело задышало свободой. От колготок и бюстгальтера на теле остались красные вмятины, которые зудели. Открыв шкаф, она не сразу разобралась в этом бардаке. Там вперемешку лежала и одежда, и книги, и какие-то инструменты. Купе больше походил на кладовую, чем на платяной шкаф. Наконец, она откопала в конце одной из полок белую футболку из обычного хлопка и напялила на себя. Теперь можно было спокойно спать.

Чуть сдвинув распластавшуюся на диване Муравьеву, которая уже похрапывала, Татьяна залезла под одеяло и взбила подушку. Постельное белье еще пахло свежестью некачественного кондиционера, который сильно отдавал химикатами. Но среди этого искусственного запаха девушка различила ароматы морского бриза. Положив голову на подушку, Татьяна почувствовала еще один знакомый запах. Это был живой, теплый и приятный аромат Вадима. Она не могла описать его словами, потому что, казалось, ничто в мире так не пахло, кроме него. На самом деле, наверняка, этот аромат представлял собой компиляцию тысячи других запахов, но нигде больше нельзя было встретить точно такой же состав. Она невольно уткнулась носом в подушку и вдохнула в себя побольше его аромата. Губы сами расплылись в широкой улыбке.

Опомнившись, девушка легла на спину прямо и разрешила хозяину войти в комнату. Он, не глядя в ее сторону, прошел к креслу и задернул шторы. Татьяна не хотела за ним подсматривать, но любопытство взяло свое. Первой парень стянул футболку, оголив мощную спину с фигурными плечами, покрытыми неразборчивыми татуировками. Мышцы при рассветном полусумеречном освещении казались еще более рельефными, чем, возможно, были на самом деле. У Татьяны внизу живота что-то вспыхнуло. Потом он скинул штаны. На нем остались только черные боксеры. На длинных ногах тоже играли твердые мускулы. И вся фигура в целом в приглушенном свете казалась сошедшей с античного греческого пантеона. Богатое воображение Татьяны чуточку приукрасило Вадима в ее глазах, потому что сильно разыгралось при виде голого мужского тела, но он явно ее привлекал. Потом, когда парень, накрывшись покрывалом, отвернулся к стене, девушка пристыдила себя, закрыла глаза и снова уткнулась в подушку, так и уснув на животе.

Впервые за долгое время Татьяна хорошо спала. Старый диван с недорогим наполнителем явно не предназначался для постоянного использования в качестве кровати, но спать на нем было удобно. Жестковато, как Татьяне нравилось, и ровно. Зато мягкая перьевая подушка, будто в качестве компенсации, хорошо держала форму. Ни жаркое, ни холодное одеяло согревало ровно настолько, насколько это требовалось в предлетний переменчивый период.

Девушка не могла определить точное время, но солнце вовсю пыталось пробить сквозь плотные шторы яркие лучи. В комнате все было по-прежнему. Даже бардак остался тем же самым. Она здесь находилась одна. Потянувшись, Татьяна продолжительно зевнула и поднялась с кровати. Ей захотелось в туалет, и она вышла в прихожую. Дверь в кухню была закрыта. Оттуда доносился гул включенного чайника и приглушенные голоса. Вдруг раздался смех, и чайник выключился.

— Но, если серьезно, я ей порой завидую, — говорила Муравьева. — По ней видно, что ее всегда любили. Уж в этом она недостатка не испытывала.

— Угу, — задумчиво отвечал Вадим. — Зато теперь никому, кроме отца, ее любить нельзя.

Наступила пауза. Больше ни звука не прорывалось через кухонную дверь. Сперва Татьяна поймала себя на мысли: «Неужели у Муравьевой может быть повод мне завидовать?». Это поднимало самооценку. А потом ее оцепили слова Вадима. Они стрельнули прямо в сердце. Молниеносно, остро и неуловимо.

Татьяна решила разбить тишину и отворила дверь. Аромат крепкого кофе вмиг наполнил легкие. Вадим, увидев ее, замер на пару секунд и тут же отвернулся, как будто солнце слепило ему глаза. Муравьева, переведя взгляд с парня на Татьяну, весело улыбнулась и глазами показала девушке посмотреть на себя. Вадим с трудом отворачивал взгляд, который словно тянуло к ней магнитом, но как только он достигал цели, врезался в невидимую стену и убегал восвояси.

Татьяна взглянула вниз и не сразу поняла, в чем дело. Она чувствовала себя вполне комфортно и не видела ничего зазорного в том, что ходит без бюстгальтера и в одной футболке. Только потом ей стало понятно, что футболка оказалась короткой и даже живот закрывала не до конца, из-за чего на всеувидение представлялись упругие, костлявые в тазу, бедра с завышенной ниточкой трусиков по бокам, что удлиняло стройные ноги. Зону бикини закрывал маленький треугольник нежно-розовых стринг. Сквозь тонкую ткань вычурно выступали замерзшие соски. Татьяна не сразу сообразила, что это может быть сексуально и раздражать кого-то.

Вадим поднялся из-за стола, неловко глядя в пустую чашку из-под кофе, и отошел к раковине. Боялся даже голову повернуть в сторону Татьяны, которая стояла на месте, не двигаясь.

— Тань, оденься, пожалуйста, — не выдержал он, бросив чашку в раковину.

Муравьева рассмеялась. Татьяна насупилась. Голос парня приобрел сердитый тон. Он до этого всегда был с ней вежлив и деликатен, а сейчас очень груб. Девушке это не понравилось. Она сначала хотела воспротивиться, лишь бы сделать назло, но потом поняла, что сама поставила его в неловкую ситуацию.

— Дай мне что-нибудь тогда, — слегка обиженно попросила Татьяна.

— Что найдешь в шкафу, все твое, — по-прежнему не глядя на нее, ответил Вадим и включил воду.

Она развернулась и вышла, краем глаза заметив, как парень украдкой смотрит ей вслед. Муравьева негромко посмеивалась, прикрывая рот рукой.

При ярком солнечном свете ориентироваться в шкафу было гораздо легче. Девушка нашла среди сваленной кучи одежды, большую длинную футболку, которая снова стала для нее платьем, и надела поверх той, в которой спала. Потом отправилась делать утренние процедуры. Она уже чувствовала себя здесь, как дома. Запомнила, что и где лежит, поэтому даже не спрашивала у Вадима, если в чем-то нуждалась, а просто брала.

После душа Татьяна почувствовала себя совсем бодрой и живой. Моясь под струей горячей воды, она вспоминала растерянное лицо парня, когда он увидел ее на кухне, и его смущение. Это забавляло и одновременно возбуждало. Ей нравилось, что он смотрит на нее так: с желанием, но не пошло. Нравилось, что он проводил ее взглядом, когда она пошла переодеваться, просто потому что не мог удержаться. Нравилось, что она могла его смутить одним своим видом. Она чувствовала женскую власть над ним, и это ей тоже нравилось.

Вернувшись на кухню, Татьяна обнаружила приготовленную для нее тарелку с горячей рисовой кашей и порезанными туда кусочками банана. Вадим стоял у кофеварки и переливал кофе в чашку. Муравьева сидела расслабленно на стуле, упершись в жесткую спинку, и тыкала пальцами по экрану, писала кому-то сообщение. Парень, услышав шаги, осторожно обернулся и, увидев Татьяну уже в приличном виде, расслабился. Поставив перед ней чашку с горячим молочным кофе, он улыбнулся. Снова дружелюбно и легко. Девушка засияла. Она предвкушала вкусный завтрак, прекрасно помня, каким он был в прошлый раз. Желудок довольно заурчал. Облизав губы, она посмаковала кусочки фруктов во рту.

— А вы уже поели?

— Мы проснулись полтора часа назад, — ответил Вадим.

— Лен, а ты себя нормально чувствуешь?

Муравьева подняла отстраненный взгляд от экрана телефона.

— Да, вполне. Кстати, Вадим мне все рассказал. Спасибо вам большое.

Она оглядела обоих и улыбнулась уголками губ, а потом внимательно посмотрела на Татьяну, чуть прищурившись, как бы анализируя.

— Следовало ожидать подвоха, когда Даша меня пригласила с вами. Почему я согласилась?

Вопрос она задавала невидимке в окне, повернув туда голову, и уставилась в солнечный день сквозь пространство. Татьяна не обратила на это внимания, ела дальше.

— Это у вас такая конкуренция? За что? За место в театре? — спросил Вадим, прослеживая взгляд Муравьевой.

— Не знаю. Место в театре ей и так обеспечено, разве что солировать не светит. Даша просто всегда считала меня соперницей, хотя я ее как таковую не воспринимала.

В голосе Муравьевой было нечто высокомерное, из-за чего парень усмехнулся. Татьяна все это уже знала, поэтому слушала невнимательно. Ее больше интересовала каша.

— Иногда я думаю, что я занималась балетом ради единственного человека, который ко мне хорошо относился, — бабушки. Она и помогла мне поступить в академию и очень хотела посмотреть выпускной спектакль. Но умерла месяц назад, так и не увидев. А я из-за этого самого спектакля даже на ее похороны не смогла приехать. И для кого я тогда танцевала? Она любила говаривать в последние годы: «Ты еще на моей могиле спляшешь» и смеялась, как сумасшедшая. А мне от этой мысли хочется разучиться танцевать. Совсем.

Это был внезапный откровенный монолог уставшей от жизни балерины, по крайней мере, выглядела Муравьева именно так: депрессивно, отстраненно, угнетенно. Такой вид не сочетался с тем ослепляющим солнечным светом, пробивающим окно с улицы, по которой широким шагом ходила поздняя весна. Все уже расцветало и оживало после зимней спячки. Весь город пребывал в состоянии праздника, весеннего фестиваля, когда даже многотонные дома приплясывали под беззвучную мелодию майского солнца.

— Мне кажется, это глупости, которые у тебя вызывает тоска по ней, — резко ответила Татьяна, сделав глоток пряного кофе. — А танцевала ты, потому что талант. Она его просто увидела. Тебе повезло, что вовремя.

Муравьева со слезами на глазах посмотрела на нее пристально, поджав губы. В этом взгляде, действительно, было много тоски и ума. Муравьева всегда была сама по себе, но только теперь Татьяна поняла, почему. Собственный мир сильно поглощал ее. Она постоянно анализировала целую кучу комплексов и проблем, и, чтобы это не выходило наружу, старалась мало открывать рот, часто прятать глаза и подолгу быть наедине с собой. Но выговориться порой хотелось даже ей. Это Татьяна еще вчера в баре поняла. Не поняла только, почему вдруг ей. Просто потому что оказалась рядом? Она ведь все-таки была из противоположного лагеря, дружила с Дашей, хотя после сегодняшней ночи и сама не знала, относится ли к этому лагерю и хотела ли к нему относиться. А Муравьева предстала перед ней искренней, уязвимой и больной, чего она раньше не могла и представить.

— Вот я всегда танцевала для отца, — через маленькую паузу продолжила Татьяна. — Он так верил в меня, что мне казалось, что и талант, и желание у меня есть. А ты мне как-то сказала, что это не мое...

Тут у нее самой навернулись слезы.

— Мне было обидно тогда. Но, может быть, ты была права, — с грустью заключила девушка и склонила голову.

— Прости, — тихо сказала Муравьева, крепко сжав ее руку. Татьяна легонько вздрогнула от такой горячности. — Я бросила, не подумав. И не со зла. Это было вырвавшееся предположение. Просто мне тогда показалось, что тебе плевать на балет, что ты где-то в облаках витаешь. Я не могла понять, как может быть что-то важнее балета, экзаменов и спектакля, к которым мы, считай, с пеленок готовились. А теперь понимаю...

Муравьева взглянула на Вадима и грустно улыбнулась. Парень неловко замял плечами.

— Он здесь не причем! — воскликнула Татьяна. — Я просто ощущала на себе груз ответственности, который не могла больше выносить. Ты не знаешь, каково это не оправдывать ожидания, потому что ты их всегда превосходила. А я всегда старалась им хотя бы соответствовать. Но не выдержала. И разочаровала отца, который только этим и жил. Тебе никогда не понять, каково это так проваливаться. Прилагать все усилия и все равно проваливаться.

— Я не проваливалась только потому, что было не перед кем, — все более дрожащим голосом говорила Муравьева. — В меня никто не верил, поэтому ничьих ожиданий я и не боялась не оправдать. И я, правда, не знаю, хорошо это или плохо. Но мне от этого плохо. В тебе хотя бы есть, кому разочаровываться. Они будут любить тебя, даже если ты будешь никем. А мне, чтобы заслужить любовь, хоть какую-нибудь, надо быть лучшей. А моим родителям даже в этом случае плевать…

Голос ее надломился, веки уже не могли удерживать слезы. Она разрыдалась, согнувшись пополам на стуле и обхватив голову руками. Татьяна сама была на грани, поэтому легко разревелась следом. Вадим опешил. Он стоял у раковины, выпучив глаза, не двигаясь, не зная, что делать с двумя плачущими девушками. Руки в бессилии опустил по бокам. Поняв, что ничего не может сделать, парень решил удалиться с кухни и аккуратно прикрыл за собой дверь. А Татьяна с Муравьевой рыдали навзрыд, громко, не сдерживаясь, стеная и всхлипывая. Плач каждой прерывался то глубокими вздохами, то сильной дрожью. Зато после обеим сильно полегчало.

Они вытерли слезы бумажными полотенцами, что висели возле раковины. Татьяна помыла за собой посуду. Муравьева протерла кухонный стол тряпкой. Девушки встретились глазами и рассмеялись в продолжение истерики, только смех этот был легким, словно высвобожденным после долгого сдерживания.

В кухню вошел Вадим, неся в руке, как на подносе, Татьянин вибрирующий телефон. Девушка увидела на экране, что отец звонил уже пятнадцать раз, но она до этого не слышала и, вообще, забыла о существовании сотовой связи. По всему телу пробежал разряд отрицательно заряженной энергии. Она быстро собралась, прокашлялась, чтобы привести горло после плача и смеха в норму, и подняла трубку.

— Ты где опять шляешься? — тут же обвалился шквал волнений и страхов отца. — Я же тебе сказал возвращаться домой. Еще в три ночи. Уже половина двенадцатого! Где ты опять пропадаешь? Ты меня так до инфаркта доведешь своими гулянками! И мне плевать, что у вас был выпускной спектакль!

— Паап, все в порядке... Я... я у Веры с Лизой... — Татьяна быстро взглянула на Муравьеву, требуя от нее поддержки. Та недоуменно смотрела в ответ, не понимая, чего Татьяна добивается. — Мы немного выпили, и я поехала к близняшкам. Я дам тебе Веру сейчас.

И она передала трубку Муравьевой. Та молча возмутилась, вздохнула, но ответила. Татьяна шепотом подсказала ей имя и отчество отца.

— Доброе утро, Николай Сергеевич, — стараясь подражать Вериной расслабленной манере речи говорила Муравьева. — Вы не ругайтесь на Таню, она у меня... у нас. Мы решили устроить пижамную вечеринку. Но Таня уже собирается домой.

Затем телефон опять перешел к Татьяне. Голос у отца был злой. Он коротко приказал возвращаться и бросил трубку. Девушка выдохнула. Хотя осадок остался нехороший. Слишком странно звучал голос отца.

— Мне кажется, он не поверил, — заметила Муравьева.

— Все равно спасибо, — Татьяна заметила, как Вадим закатывает глаза.

Надо было собираться. Она завидовала Муравьевой в том, что ей не нужно ни перед кем отчитываться и никому врать, а Муравьева, наоборот, завидовала Татьяне в том, что кто-то ее ждет, беспокоится, где и с кем она ночевала и почему так вышло. Ей никто не предъявлял претензии и не спрашивал, чем она занималась и с кем. У одной была свобода, сопровождаемая одиночеством, у другой — зависимость от одного человека. И это их, как ни странно, сблизило.

Пока девушки собирались, хозяин копался в телефоне на кухне. Сборы шли медленно. Татьяна хотела как можно дальше оттянуть момент прощания с Вадимом и разговор с отцом, а Муравьева просто скучала. Татьяна предложила вместе поехать на такси, но та захотела прогуляться. Стольким временем девушка не располагала, хоть всеми возможными способами и старалась его растянуть: то она надевала платье не той стороной, то колготки, несколько раз переодевала бюстгальтер, пытаясь усадить его идеально, потом долго расчесывала волосы, смотрясь в зеркало шкафа-купе.

Муравьева уже закончила и спокойно ее ждала. Говорили ни о чем. Муравьева, обычно молчаливая и редко начинающая разговор сама, здесь почему-то все время норовила поболтать. Она что-то спрашивала про отца, про планы на будущее, пыталась что-то узнать о Вадиме, но все это были вопросы, на которые Татьяна не могла ответить. Или не хотела. И потому не отвечала. Но разговор странным образом все равно продолжался.

Всему хорошему приходил конец. Татьяна, вызвав такси, застегивала салатовый плащ, пока Муравьева зашнуровывала ботинки. Вадим стоял в проеме кухни и ждал, когда они соберутся, украдкой наблюдая за Татьяной. Снова приходилось прощаться, чего она так и не научилась делать. Такси приехало. Пора было выходить.

— Спасибо за гостеприимство, — сказала Муравьева Вадиму.

— Пожалуйста, — улыбнулся он и, скрестив руки на груди, уперся плечом в косяк двери.

Татьяна тоже чувствовала необходимость что-то сказать, но считала, сегодня благодарить его не за что. Он ведь сам настоял, чтобы она поехала к нему. Только стало жаль, что они так и не поцеловались. «Интересно, жалеет ли он об этом сейчас?» — задавалась она вопросом. По его внешнему виду девушка не могла этого определить, но в целом не было похоже, чтобы он вообще о чем-нибудь жалел. Муравьева с нескрываемым любопытством наблюдала за обоими, едва заметно улыбаясь. Наконец, Татьяна решила сказать ему просто «Пока». Вадим ответил тем же. И через секунду девушки покинули квартиру.

Солнечный ветер обдул лицо и придал свежести. Они попрощались у подъезда и разошлись в разные стороны. Муравьева ушла под арку, а Татьяна села в такси. Впереди снова ждал тяжелый разговор. На этот раз, действительно, тяжелый. Она готовилась к худшему, чувствуя ужасную усталость от того, что приходится врать, что нельзя того, другого и третьего, что она должна даже от собственных чувств отказываться по велению отца. Это казалось весьма затруднительным, если вообще выполнимым. Как бы Татьяна ни твердила себе, что Вадим — бармен, бесперспективный и никчемный, с которым у нее не может быть будущего, который, по общему правилу, должен оказаться пустым, ограниченным и похабным козлом, это не могло уложиться в ее голове. Ведь он не был таким. Даже допустив, что это всего лишь пелена влюбленности, девушка не могла представить, что он может стать таким. Она вспомнила, как он смутился, увидев ее сегодня в одной футболке. Похабный козел бы не вел себя так. И не было похоже, что Вадим притворялся.

— Как ты смеешь мне лгать?! — крикнул отец, не успела Татьяна захлопнуть входную дверь. — Разве я учил тебя лгать, да еще так нагло?! Заслужил я такого отношения? Скажи!

Он драматично закинул голову, прикрыв глаза рукой, при этом оттопырив безымянный палец и мизинец. Одет был не по-домашнему, одновременно строго и вычурно. На голове красовался парик, но на ногах еще были тапочки, его любимые, со львом. Дочь догадалась, что он собирался на свидание.

— Нет, — просто ответила она, покорно склонив голову и приготовившись стерпеть любое наказание.

— Тогда почему ты мне так нагло врешь? Почему ты меня не слушаешься? Я что, тебя плохо воспитал? Неужели я все силы на тебя потратил для того, чтобы ты загубила свою карьеру, путалась со всякими барменами, а потом еще и врала мне?!

Лицо его лоснилось от крема и маски, но сквозь блеск начинала проступать краснота гнева и злости. Глаза сверлили Татьяну, как две буровые установки, что роют тоннели при строительстве метро. По ощущениям больно было так же.

— Ну? Как ты теперь выкрутишься? Что еще придумает твоя больная фантазия? — с вызовом говорил отец, скрестив руки на груди. — Облегчу тебе задачу. Даша мне рассказала, что видела тебя с ним в баре, когда уходила.

«Вот ведь подлюка!» — подумала Татьяна обиженно, будто только Даша была корнем всех ее бед. Придумывать ей ничего теперь не хотелось, и не было смысла, поэтому она выложила все как на духу. Рассказала, как девчонки сами повели ее в бар, в котором работал Вадим с целью подтрунить над ними, как Даша позвала Муравьеву и как хотела ее подставить, как бармен с другом помогли ей, и как она была вынуждена поехать вместе с Муравьевой к нему домой. Рассказала, что боялась сказать правду, потому что отец не любит ни Вадима, ни Муравьеву, и думала, что он еще больше разозлится, если узнает, что она была с ними. Уже плача, она рассказала, что не считает Муравьеву плохой, что за эту ночь она узнала ее получше и что даже стала ее жалеть, а еще о том, что предпочла бы дружить с Муравьевой, чем с Дашей. Девушка пыталась рассказать и о Вадиме, о том, что он не такой плохой, как отец думает, но он не дал ей договорить.

— Хватит! Еще скажи, что ты в него влюбилась! — отец сам осекся и впился глазами в лицо дочери, пытаясь уловить каждое микродвижение мимических мышц, которое могло бы выдать ее. — Это же не так?

— Нет, — коротко ответила Татьяна, вытирая глаза от слез.

— Куколка! Ну, пойми же ты, что я не назло тебе все это делаю, а во благо! Ты меня сама потом отблагодаришь. Уж я-то знаю. Сколько примеров таких.

— Да, да, ты рассказывал уже много раз, — перебила его девушка, не желая слушать в очередной раз долгие истории его знакомых, которые живут в счастливом браке по расчету уже много лет.

— Ну, вот! Ты же все это сама прекрасно знаешь, Куколка! Ну, даже если ты влюбилась, это мимолетно. Быстро пройдет. У тебя просто возраст такой. Влюбилась в первого встречного лишь бы влюбиться. Встретишь другого, получше, тоже влюбишься.

Он вдруг смягчился, распустил руки и обнял ее крепко, поцеловав в макушку головы. Татьяна понемногу успокаивалась. Отец обнимал ее несколько минут, то сжимая, то разжимая объятия, немного потряхивал дочь за плечи, чтобы взбодрить, и приговаривал:

— Куколка, я же тебя люблю, я о тебе забочусь. Все только ради тебя. Ты просто пока не можешь этого понять, слишком юна и наивна.

Татьяна успокоилась, подумав, что, действительно, обладает слишком ограниченным опытом, чтобы смотреть в перспективе на собственное будущее.

Они обнялись еще раз. Отец сказал, что прощает ее и за непослушание, и за ложь, но без наказания обойтись нельзя в воспитательных целях, поэтому период без интернета был продлен.

Потом отец ушел на свидание, не сообщая дочери, что идет именно на свидание, но у нее больше не было предположений, куда еще он мог идти в воскресенье днем такой нарядный. Татьяна проводила его, закрыв дверь изнутри на задвижку, и отправилась в свою комнату. Она поставила проигрываться диск с мультфильмом, который взяла у Вадима, и плюхнулась на кровать лицом в подушку.

Раздался звонок. Пришла домработница и принесла письмо. Отец всегда просил ее проверять почтовый ящик и чистить его от рекламного мусора, а домой приносить только то, что было похоже на важные письма. Татьяна удивилась. Она приняла конверт и внимательно его рассмотрела.

— Я не смогла определить, спам это или нет, — сказала немолодая низкая женщина в спортивном костюме.

— Да, не похоже, спасибо, — быстро ответила девушка и ушла в комнату.

Конверт был стандартный, почтовый, со встроенной маркой по России. Ни имени, ни адреса отправителя указано не было. ФИО и адрес отца написали от руки. Татьяна недолго думала, вскрывать его или нет, ибо любопытство затмило разум. В конверте оказались вырванные из клеточной тетради листочки. Текст автор выводил вручную дрожащим почерком. Татьяна и не знала, что кто-то в век информационных технологий пишет рукописные письма. Это заинтриговало ее еще больше, и она, не мешкая прочитала его.

«Здравствуй, Николай!

Да, знаю, что ты обзовешь меня старым дураком, нелепым романтиком, надоедливым поклонником, но мне нравится писать тебе письма. Именно от руки. Так раскрывается душа. И мне становится легче.

Хочу поздравить с нашей юбилейной не сбывшейся годовщиной. Знаю, я опоздал на три месяца. Я слал тебе письма все эти годы, стараясь не опоздать ни на день, но в этом году я специально решил подождать. Если я правильно рассчитал, твоя дочь уже окончила академию. Мы ведь из-за этого расстались. Восемь лет и три месяца! А я все такой же авантюрист! Пытаю свое счастье, надеясь, на чудо, хотя жизнь, конечно, постепенно превращает меня в прагматика, каким всегда был ты.

Уверен, она выросла чудесной балериной, красивой женщиной, лучшей дочерью. Жаль, что я не видел, как она взрослеет. Я и по ней скучаю. Она, конечно, уже и не помнит меня».

На этом моменте Татьяна попыталась покопаться в чертогах памяти, но перед ней возникла только темная бездна. Она и понятия не имела, кто это мог быть. У отца всегда было много знакомых, часто приходили гости, каждый из них играл с ней в детстве. Нет, даже если она и помнила его внешне, не смогла бы сказать, кто это, и тем более определить, кто именно написал письмо. Потому продолжила читать.

«Если тебе вдруг станет интересно, то у меня все неплохо. Бизнес растет. Тьфу-тьфу-тьфу. Тук-тук-тук. Уже практически без моего участия. А ты в меня не верил. Здоровья пока хватает на основное. Остальное не стоит упоминания.

Я давно научился жить без тебя, да так привык, что теперь не представляю, как может быть иначе. Мне даже страшно, а что если... ты вдруг ответишь? За восемь лет, разумеется, надежда должна была иссякнуть до конца, но я такой оптимист... Моя душа всегда наполовину полна надеждой. Поэтому я и достаю тебя этими письмами-поздравлениями с праздником, которого никогда не было.

Мне каждый день хочется тебе столько всего рассказать, а как сажусь писать, так слова покидают меня, словно устаревшие ненужные воспоминания. Пожалуй, я для тебя тоже лишь устаревшее, ненужное, стертое воспоминание.

Прости. Пока.

С любовью, Д.”.

Татьяна перечитала это письмо несколько раз. Оно ее тронуло, задев самые голые участки души. Письмо было написано как в романе. Эта история легко сошла бы за сюжет современной мелодрамы. Она сжалилась и над этим несчастным поклонником, и над отцом. Наверняка, это не был просто фанат. Он говорил о воспоминаниях, о любви, той самой, которую все постоянно ищут и так часто теряют. Татьяна удивилась, что этот человек не смог забыть отца за восемь лет. И до сих пор писал такие романтические письма, от руки, старательно, искренне. Он указывал, что они расстались из-за нее, из-за ее поступления в академию, но она не понимала, почему. Она ведь им не мешала. Отец никогда даже не пытался ее познакомить со своим партнером. «С чего он решил, что я буду против? А как бы я отреагировала восемь лет назад?» — спрашивала себя девушка, махая письмом как веером.

Ей стало обидно за отца, что он даже не попытался сохранить свои отношения, даже не спрашивал ее об этом. Он был так нацелен на то, чтобы сделать из дочери балерину, что пожертвовал любовью всей своей жизни. Ей хотелось узнать, что он чувствовал, получая такие письма. Может, как раз после их прочтения и жаловался на одиночество, напиваясь. На все эти вопросы ответы дать мог только отец, который никогда об этом не говорил.

Сжалившись и чувствуя перед ним вину, Татьяна решила, что должна пойти хотя бы на такую маленькую жертву ради отца — хотя бы отказаться от Вадима. Она это твердо решила, но решение не принесло никакого удовлетворения.

Когда отец вернулся, она вручила ему письмо, виновато признавшись, что прочитала его, чтобы проверить, не спам ли это. Отец, даже не открыв конверт, опешил. Глаза вышли из орбит и пристально смотрели на почерк, которым были выведены его имя и адрес. Он, несомненно, узнал, от кого письмо. Слезы, застывшие в глазах, говорили о том, что он ждал его. Не обращая внимания на дочь, отец схватил конверт и закрылся в своей комнате. Она решила его не беспокоить и тоже закрылась в своей. Только слышала потом, как он наливал себе вино, чокался бокалом о бутылку, что-то бормоча, и пил в безмятежном одиночестве, горько заливаясь слезами.

Все важнейшие контрольные мероприятия были пройдены. И хоть Татьяна завершила их не без труда и не совсем по совести, она все равно была счастлива. Счастлива, что все закончилось. Ей казалось, с этим и прекратятся ее мучения: постоянная боль, насмешки и замечания, необходимость кому-то подчиняться и ежедневно выполнять изнурительную рутинную работу. Хотя все вокруг, наоборот, вбивали ей в голову, что самое трудное еще впереди. Но до выпускного у них оставалось немного времени перевести дух.

Муравьеву уже пригласили работать в театр, тот самый, на сцене которого они играли выпускной спектакль. Даша устроилась туда же. Близняшки Лиза и Вера собирались поехать покорять столицу. А Татьяна не знала, что ей делать со своей жизнью. Предложения ей никакие не поступали. Впрочем, она и не ждала.

Теперь, когда свободного времени стало больше, чем необходимо, Татьяна много думала о туманном будущем, переживая, что делать, если работа не найдется. Вероятность такого исхода ей казалась высокой, хоть отец и пытался заразить ее уверенностью в обратном.

По привычке она тренировалась каждый день, в своей комнате, в который раз пересматривая диски с мультфильмами, что взяла у Вадима. Потом подолгу гуляла по городу. Пару раз с Муравьевой. Та сама звала, так запросто звонила и предлагала встретиться.

За время этих продолжительных прогулок они неплохо поладили. Муравьева была чистым флегматиком, обо всем говорила спокойно, без ярких эмоций. После того совместного плача у Вадима на кухне, она больше не раскрывалась так эмоционально перед Татьяной, но зато разговоры они вели вполне откровенные.

Как выяснилось, Муравьева страдала теми же проблемами, что и все девушки: переживала из-за отношений с парнем, пыталась избавиться от комплексов, жаловалась на одиночество и непонимание, сталкивалась с трудностями выбора хорошей косметики за приемлемую цену и невозможностью подобрать качественную подходящую обувь. Все это они обсуждали во время прогулок, блуждая по исхоженным центральным улицам, иногда забредая в какой-нибудь парк. С удивлением Татьяна обнаружила у Муравьевой неплохое чувство юмора, как минимум наличие самоиронии, поэтому они нередко хохотали, чего Татьяне в последние дни особенно не хватало. И никакие, даже самые остроумные стендап-комики не могли вызвать такой искренний и безудержный смех, как любая глупость, что попросту попадалась по пути или случалась с каждым, тот самый смех, вызванный у друзей необъяснимой смешинкой над вещами, которые со стороны или в другой ситуации смеха вызывать не должны.

Муравьева предложила Татьяне вместе пройтись по магазинам в поисках нарядов на выпускной. Обеим нужна была помощь в выборе и платья, и обуви, и украшений, поэтому Татьяна обрадовалась возможности заниматься изнуряющим шоппингом не в одиночку. Девушки гуляли по торговому центру в сердце города, в котором, посчитали, смогут найти сразу все. Переходя из магазина в магазин, много обсуждали академию, что-то вспоминали с теплотой, что-то с обидой. У каждой обиды были свои, но они все равно понимали друг друга, потому что лепили их из одного теста. Много говорили о работе, которой им придется посвятить следующие лет двадцать своей жизни. Не меньше говорили о парнях. Точнее Муравьева говорила о своем, жаловалась на него, оправдывала себя, а в конце заключала, что сама же во всем виновата. Татьяна ее слушала, думая, что хоть таким странным образом набирается опыта. Хотя Муравьеву вряд ли можно было назвать умудренной жизнью. Это были ее первые отношения, и она сама не знала, как в какой ситуации себя вести. И, казалось, говорила все это Татьяне, потому что больше ни у кого не могла спросить совета или поддержки. Татьяна не уставала ей напоминать, что сама ничего не понимает, но Муравьева это игнорировала.

После очередной тирады своих переживаний она осторожно спросила:

— Как там Вадим?

— Не знаю, — пожала плечами Татьяна и опустила взгляд в черную глянцевую поверхность плитки, припыленную тысячами следов.

Муравьева сделала вид, что удивлена, приподняв одну бровь, но остальные мышцы лица остались незадействованными, выдавая флегматичное равнодушие.

— Вы не общались с того раза после спектакля?

Татьяна только помотала головой, а про себя думала: «Зачем она это спрашивает? Если сама о себе все рассказывает, еще не значит, что я должна теперь тоже изливать душу».

— Впрочем, чуть больше недели прошло. Может, еще напишет, — предположила Муравьева, взглянув куда-то за горизонт.

Они шли по центральному коридору второго этажа, прорываясь сквозь толпу прогуливающихся покупателей. Коридор имел ширину почти в две дорожные полосы, но его все равно не хватало для такого количества гуляющих. Толпа знаменовала начало туристического, а, значит, и летнего сезона. Торговый центр кишел представителями разных национальностей, вероисповеданий, видов деятельности, городов, островов и стран. Татьяна с интересом наблюдала за наиболее колоритными из них, пытаясь понять, к какой культуре они относятся, на каком континенте живут, во что верят и чем занимаются. Она больше предполагала и придумывала, но опровергнуть все это фактами не могла. И ей это нравилось. Нравилось, что нет ограничений для фантазии. Но Муравьева настойчиво возвращала ее к нежелательному разговору.

— Не было похоже, чтобы он не хотел продолжения, — заметила она вдумчиво.

— Я не хочу, — резко ответила Татьяна, скорее, сообщая о своем нежелании продолжать этот разговор, чем об отношениях с Вадимом.

— Вот как? Мне показалось, он тебе нравится, — Муравьева, уверенная в своих словах, улыбнулась.

— С чего ты взяла?

Татьяна опешила от наглого предположения, но смутилась с румянцем на щеках. Та поймала ее взволнованный взгляд и улыбнулась еще шире. Только девушке показалось, что улыбка эта отражает все собранное в Муравьевой ехидство, которого, впрочем, там соскреблось немного.

— Видимо, показалось. Жаль. Парень классный. Такой недолго будет свободным.

Муравьева говорила это уже не в лицо подруге, а снова глядя куда-то вдаль, придавая тем самым себе напыщенной серьезности и мудрости. Девушке не понравилось это угрожающее замечание.

— Почему? — невольно вырвалось.

Муравьева одарила Татьяну самодовольным взглядом, ликующим.

— Ну, как почему? Парень видный, уверенный в себе. Романтик, к тому же. Проигнорируешь его сегодня, завтра он подсолнухи другой понесет. Дело-то нехитрое.

Татьяна задумалась, потому что никогда до не думала в таком ключе. Для нее это всегда было настоящим, которое не может стать ни прошлым, ни будущим. Она и не осмысливала, что все проходит. Все просто было сейчас. Девушка хотела это прекратить и одновременно радовалась тому, что оно не прекращается. Решив, что больше не будет с ним общаться, она в глубине души надеялась и даже была почти уверена, что Вадим все равно как-нибудь продолжит эту историю. Хотя, откуда набралась такой убежденности, сама не знала. «Действительно, с чего я взяла, что у меня безлимитный абонемент на его чувства?» — пришло ей вдруг на ум.

Из задумчивости обеих вызвал короткий сигнал о новом сообщении. Татьяна его сразу прочитала:

«Уважаемый (-ая) Татьяна! Антикварный магазин «Никому не нужные диски» приглашает наших постоянных клиентов на вечеринку в честь дня рождения магазина, которая состоится в ближайшие выходные. Для получения более подробной информации просим вас перезвонить по данному номеру».

Татьяна засияла, как фосфоресцентная водоросль при погружении в темную глубь, от чувства торжества, что ею овладело. Это сообщение являлось прямым доказательством, что Муравьева ошибается и Татьяне ничего не грозит. Не имей она необходимости блюсти приличия, девушка бы показала подруге язык, однако они являлись балеринами, находились в торговом центре и были окружены людьми. Но она посмотрела на Муравьеву победительным взглядом. Та заулыбалась.

— Он?

— Он, — четко и с выражением ответила Татьяна.

Улыбка еще долго не сходила с ее лица. Больше о Вадиме они не говорили, но Татьяна много о нем думала, пока искала платье, пока оценивала разные варианты Муравьевой, пока они примеряли украшения. На это ушел целый день. Обе устали, у обеих кружилась голова от яркости и насыщенности окружения вокруг. Все магазины слишком хорошо освещались, настолько, что порой слепили глаза на входе в них. Коллекции одежды пестрели жгучими красками, взгляду не на чем было успокоиться. К тому же, по торговому центру гуляло множество людей с разными лицами, фигурами, стилями. Мозг в течение всего дня принимал слишком много информации и не успевал ее осмыслить, оттого сильно уставал. А еще надо было вычленять из всего многообразия одежды и обуви то, что понравится. Задачи перед девушками стояли нелегкие, но к концу дня они справились. Муравьева купила себе длинное платье в пол в греческом стиле, белое, с золотым круглым воротником, а Татьяна выбрала короткое, до колен, с пушистой юбкой солнышком, золотого цвета с растительными узорами. Покупками обе остались довольны.

Выпускной бал был назначен на завтра. После, с субботы на воскресенье, они всем курсом, уже без родителей и преподавателей, собирались отправиться за город. Организаторы арендовали несколько рядом стоящих коттеджей на базе отдыха, где выпускники намеревались повеселиться от души, нажарить шашлыков и поиграть в подвижные игры.

Придя домой и свалившись на кровать в бессилии, Татьяна перечитала еще раз смс. Отец снова кулинарил на кухне, параллельно болтая с кем-то по телефону. Она решила воспользоваться моментом, пока он занят, и набрала номер Вадима. Тот ответил сразу.

— Привет, Подсолнух.

— Привет, — улыбнулась Татьяна, перевернувшись на спину, и уставилась в потолок, представляя его улыбчивое лицо. — Я за подробностями.

— Жду тебя в субботу в девять утра у себя, — быстро проговорил парень.

— И все?

— Ну, остальные подробности на месте.

— А где это будет? Кто там еще будет? Насколько это затянется? Надо ли тебе что-то дарить, в конце концов? — раздражалась девушка.

— Ладно, — вздохнул Вадим в трубку и отчеканил. — Поедем ко мне на дачу. Там будут мои самые близкие друзья со своими девушками. Всего нас будет восемь человек. Дэна ты уже знаешь. У меня там есть беседка, гриль. Просто потусим, поиграем во что-нибудь. С ночевкой. В воскресенье днем, наверное, разъедемся. Ты можешь приходить без подарка.

— С ночевкой?

Дилемма, ехать или нет, перед ней не стояла. Поход со своими однокурсниками она легко перенесла на второй план и даже порадовалась своей удаче: ей не надо будет ничего придумывать, она скажет отцу, что была с однокурсниками, а сама поедет к Вадиму. Девушка думала о том, что нужно туда взять, какую одежду надеть и есть ли у нее подходящая для дачи обувь.

— Отец не отпустит опять? — удрученно спросил парень, видимо, подумав, что она сейчас откажется.

— Нет. У нас с однокурсниками запланирован поход, тоже за город, на базу отдыха в эти выходные, после выпускного, — начала Татьяна, но приостановилась на мгновение, услышав в трубке недовольный вздох. Ее это позабавило. — Я скажу отцу, что поехала с однокурсниками. Думаю, он не должен ничего заподозрить. Главное, успеть вернуться до трех дня воскресенья.

— Шикарно! — он воспрял духом. — Тогда я жду тебя в субботу в девять?

— Да, — улыбнулась девушка и повесила трубку.

Предвкушение новой встречи взбудоражило ее. Она ворочалась на кровати, довольная собой, перечитывала сообщение по несколько раз подряд, потом тыкалась лицом в подушку и улыбалась в никуда.

Чуть позже отец заглянул в ее комнату, хотел посмотреть покупки. Наряжаться Татьяна любила, поэтому с удовольствием продемонстрировала отцу выпускное платье. Он его оценил, заметив, что отличный вкус и чувство стиля она переняла у него, чем он гордился. Сам отец весь сиял от счастья после того долгого телефонного разговора. Татьяне даже показалось, что он созванивался с тем самым Д., ибо она никогда не видела его таким воодушевленным.

Перед выпускным Татьяна отправилась в торговый центр за подарком для Вадима. Гениальная идея пришла ей в голову, как только они закончили телефонный разговор. Она уже выбрала сувенирную лавку и направилась сразу туда. На полках магазина стояли разные статуэтки, вазы, графины и отдельные предметы посуды из керамики. Напротив входа вся стена была заставлена фигурками разных форм и размеров. Большую часть из них составляли милые зверушки, классические ангелочки и балерины. Однако остатков стипендии ей не хватало даже на среднего размера статуэтку, а дарить мелкую ей показалось неуважительным. Из магазина она вышла разочарованной, зато в голову пришла другая хорошая мысль.

Выпускной бал прошел торжественно, как и положено. Преподавателей молодили яркие наряды и дорогие украшения. Родители гордились своими детьми. А выпускники радовались, что все закончилось. Впереди каждого ждала новая веха. Девушки пытались превзойти друг друга в красоте и оригинальности нарядов, парни — в элегантности костюмов. Но после стольких лет совместного обучения, когда до выпуска дошла только пятая часть из первоначально поступивших, они все казались друг другу закадычными друзьями. Много пили шампанского, фотографировались на память, дурачились. В этот день преподаватели их не журили, но в шутку требовали держать подбородок и правильно делать реверанс.

Неожиданно для Татьяны в разгаре вечера к ней подошел Прохоров. Он наставнически взял ее под локоть и повел вдоль стен актового зала, в котором проходил банкет, держась чуть в стороне от празднующей толпы. Девушка встревожилась. Такая близость самого ректора всегда пугала ее, хотя, казалось бы, они уже закончили академию и диплом артистки балета теперь был у нее на руках.

— Таня, милочка, поздравляю тебя с окончанием, — старческим хриплым голосом, но мягким тоном начал Афанасий Семенович, улыбаясь желтыми зубами. — Ты молодец. Сила воли твоя достойна похвалы. Я, честно признаюсь, до последнего сомневался, что ты дойдешь до конца.

Татьяну покоробило, но она застыла в немом и очень внимательном молчании. Глазами искала отца, но его сиреневый костюм нигде не примелькался.

— Я хорошо знаю Николая и тебя тоже хорошо знаю. Знаю, как он сильно влияет на тебя.

Старик вдруг остановился, перебирая деревянные бусинки в браслете на запястье, и направил на девушку взгляд, который испугал ее еще больше. Она едва скрывала дрожь.

— Поверь, я желаю тебе только добра. И хочу сказать это тебе сейчас, пока не поздно.

Татьяна впилась ошеломленными глазами в сморщенное временем лицо. Желтые глазницы, белесые зрачки, некогда бывшие насыщенно голубыми, неровные глубокие складки в уголках глаз, на лбу, вокруг носа и над верхней губой, маленькая бородавка на подбородке — все это придавало авторитетности и одновременно слабости. Тонкие губы, такие же белесые, как зрачки, продолжали говорить.

— Тебе не стоит тратить жизнь на балет. Это никогда не было твоей стихией. Я знал это с самого начала. И отец твой знал. Но он... — мужчина тяжело вздохнул, при этом грудь его, уже искривленная старостью, но хорошо развитая и еще мощная, расширилась и начала медленно сдуваться. — Твой отец, на самом деле, больше всего любит себя. И делает это тоже только ради себя. Это он уговорил меня дать тебе шанс, а потом умолял тянуть из года в год, хотя все преподаватели настаивали на твоем отчислении, а я каждый год шел всем наперекор ради...

Он посмотрел куда-то вдаль, как будто тоже ища в толпе ее отца, и, не найдя, вернул пустой взгляд Татьяне.

— Теперь я понимаю, что это было большой ошибкой. И раскаиваюсь в этом. Хочу, чтобы ты меня простила. И отца своего прости. Он все равно любит тебя. Жаль, что его никто не научил, как надо, на самом деле, любить.

Он опять задумался на полминуты, уставившись в абстрактную картину на стене. Со стороны можно было подумать, что он ищет в этой картине смысл жизни или ответы на другие извечные вопросы, но смотрел сквозь. Сквозь многие годы жизни, сквозь многочисленные воспоминания, сквозь время, которое утекло безвозвратно.

У Татьяны на глаза навернулись слезы. Она до боли поджала губы, прикусив щеки изнутри, лишь бы не разрыдаться. В груди застрял крик отчаяния, невозможно было даже выдохнуть. Увидев это, Прохоров слабо улыбнулся и сказал:

— Ты способная девочка, вполне можешь попробовать себя в чем-то другом. Только прошу, уйди из балета, начни что-нибудь новое. Балетное искусство — это трясина. Пока не утопла по пояс, выкарабкивайся.

Девушка онемела. Сдерживать слезы не осталось сил. Рыдания вырывались наружу. Прохоров аккуратно прижал ее к себе и утешил молчаливым поглаживанием по голове. По телу Татьяны пошли легкие конвульсии, слезы вперемешку с косметикой образовали большое мокрое пятно на его белоснежной рубашке. Хотелось вырваться и убежать в темное заброшенное место, где никто бы не говорил ничего обидного и, вообще, ничего бы не говорил.

Но потом одна строгая фраза Прохорова: «Ну, все прекрати быть тряпкой» привела ее в чувство. Татьяна утерла последнюю слезу. Шок сковал сознание. Она пыталась понять этот внезапный разговор и мотивы ректора. В голове кружилась уйма вопросов: зачем отец это делал, зачем искусственно заставлял ее верить, что у нее все получается, зачем унижался перед Прохоровым, почему сам ректор решил поговорить с ней, едва удавшейся выпускницей, почему говорил про отца и его неумение любить? Вопросы выстреливали в хаотичном порядке из темноты подсознания, и она не успевала их ловить.

Прохоров еще раз грустно улыбнулся и пошел типичной походкой, положа руки за спину, немного покачиваясь из стороны в сторону. И только теперь Татьяна поняла, почему тот мужчина в торговом центре, коллега, с которым отец ходил в кино, показался ей знакомым. Это был Прохоров. Его выдали точно такие же походка и лысина.

«Все эти восемь лет они встречались?» — с ужасом осознала девушка, а затем, опомнившись, убежала в туалет, чтобы привести себя в порядок, пока ее кто-нибудь не увидел.

Остальная часть вечера прошла скучно. Татьяна много думала, мало ела. Наблюдала за отцом, который выглядел счастливым и беззаботным, стоял в окружении матерей других выпускников и развлекал их одной из своих всегда работающих закулисных историй. Он получал удовольствие от такого внимания и одобрения, о чем свидетельствовал ликующий огонек в глазах. Плавно двигая кистями рук то вперед, то назад, то в стороны, мужчина как обычно много жестикулировал. За этот вечер девушка не видела даже, чтобы они с ректором хоть раз переглянулись, не то, чтобы общались. Они, в целом, вели себя так, будто и не знали друг друга. И это было странно. Каждый родитель подходил к каждому преподавателю, благодарил его, чаще они делали это вместе со своими детьми. Отец же подошел ко всем, кроме Прохорова. Хотя, по утверждению ректора, благодарить стоило именно его. Татьяна половину оставшегося вечера пыталась свыкнуться с этой мыслью, а вторую половину абстрагироваться от нее, но ни то, ни другое ей так и не удалось.

Она ни с кем особенно не разговаривала. С Дашей и близняшками ей не хотелось общаться, но она все равно сделала с ними фото на память, хотя бы в знак уважения их многолетней дружбы. Хотя теперь сомневалась, что это считалось дружбой, скорее, просто ежедневным общением, вынужденным и рутинным. После того случая с Муравьевой Даша вела себя отчужденно, но продолжала фальшиво улыбаться и делать вид, будто ничего не произошло. Муравьева даже смотреть в ее сторону не хотела, а та продолжала на нее фыркать и огрызаться, как моська на слона.

Ни отец, ни подруги не заметили Татьяниных слез. Только Муравьеву что-то навело на подобные мысли, но угрюмое молчание Татьяны быстро отвадило желание задавать неуместные вопросы. Радовало только то, что на следующий день она должна была увидеться с Вадимом.

Как и предполагалось, отец ничего не заподозрил. Татьяна взяла с собой косметику, гигиенические принадлежности, любимую пижаму и тапочки, уложила все это в небольшой рюкзак, а сверху засунула олимпийку. На себя надела спортивные штаны, простую белую футболку и кроссовки. Уже хотела выйти из комнаты, но вспомнила про подарок. Cхватив статуэтку маленькой балерины, она вгляделась в фарфоровую себя в последний раз и бросила в рюкзак.

Перед выходом отец уточнил время ее возвращения, а потом обнял и пожелал хорошего отдыха. Сам он тоже куда-то собирался, поскольку тщательно выбрился несмотря на выходной день. Татьяна догадалась, что на свидание. Ей даже показалось, будто отец рад ее отъезду на целых два дня.

Она взяла рюкзак и на автобусе доехала до Вадима, немного опоздав. Он стоял у подъезда и курил. Одет был в серые хлопковые штаны и приталенную белую футболку без принтов, которая выразительно обтягивала мышцы. В Татьяне проснулось жгучее желание упасть на его упругую грудь в объятия сильных рук, но парень без всяких приветствий сказал делать другое.

— Кидай вещи на заднее сиденье, — он указал на припаркованный возле дома старый немецкий хэтчбек грязно-зеленого цвета.

Татьяна, взглянув на полуржавую колымагу, засомневалась, что на ней можно куда-то уехать.

— Да, не «Бентли», конечно. Но еще ездит. Хотя бы пару часов протянет. Надеюсь.

Он нехорошо усмехнулся, и сомнения в девушке только укрепились, но она из вежливости ничего не сказала.

Докурив, Вадим сел на водительское место и пригласил ее сесть рядом на пассажирское. Несмотря на длительный срок потребления (Татьяна подозревала, что машина даже старше ее) в салоне было чисто и аккуратно. Обустройство и обивка обшарпались, бардачок сломался, кресла прохудились, но до всего можно было без неприязни дотронуться рукой. Внутри даже не пахло куревом. Татьяна, покатавшись в самых разных автомобилях такси, встречала и в относительно новых неприглядные последствия их нещадной эксплуатации. Здесь же находиться было приятно.

Вадим строго-настрого наказал Татьяне пристегнуться, что ей удалось далеко не с первого раза, и завел автомобиль, что тоже получилось не сразу. Девушку это немного беспокоило, но самоуверенная улыбка парня все стирала.

Мотор зашумел, и они двинулись в путь. Как сообщил водитель, ехать им предстояло два часа, но по дороге надо было заехать в гипермаркет, накупить продуктов и других принадлежностей для праздника.

— Ты только классику слушаешь? — спросил он, потянувшись правой рукой к круглому переключателю радио.

— Что за стереотипное мышление? — укорила его Татьяна. — Мы, балерины, такие же люди, как и все. Разумеется, я в двадцать первом веке живу, а не в девятнадцатом. И слушаю обычную музыку.

— Ну, просто ты первая балерина, с которой я знаком. До тебя некому было развеять эти мифы, — оправдывался Вадим. — Ладно, значит, послушаем «Дорожное» радио.

Он переключил на нужную волну, и вскоре в салоне заиграла попсовая музыка. Поначалу они ехали молча. Парню приходилось останавливаться на каждом светофоре и внимательно следить за дорогой, потому что на пути попадалось множество нерегулируемых пешеходных переходов, внезапно выныривающих из дворов велосипедистов и полуразрушенных лежачих полицейских.

Татьяна слушала музыку и думала о своем. Ей не было неловко от этого молчания. Наоборот. Она любовалась утренним городом, бурлящим как муравейник. Солнечное небо поблескивало в разноформатных окнах многоэтажек. На километры вокруг распространялись ароматы цветения сирени и яблонь. Сквозь приоткрытое окно и до нее доносились терпко-сладкие запахи, подтверждающие, что город теперь полностью под юрисдикцией лета. На улицы вывалило много людей и машин. На долгих светофорах образовывались небольшие пробки. Суббота кипела с самого утра.

Татьяна дышала прохладой июньского ветра, текущего сквозь узкую прощелину окна, и наслаждалась свободой. Именно свободу она сейчас ощущала. В первую очередь, свободу от отца, потому что не надо было напрягаться и придумывать новую ложь по возвращении домой. Он никогда не узнает об этой поездке к Вадиму, а их впереди ждали целых два дня. Они еще не проводили вместе столько времени. И тем более не проводили его так, когда никто не мог помешать. Во вторую очередь, она полноценно осознала, что с академией покончено. Сегодня ей можно было не заниматься репетициями и тренировками, посвятить целый день себе, провести его легко и весело без постоянного чувства долженства. Она просто радовалась этому дню, наслаждаясь примитивной, но прилипчивой песней из динамиков.

— А у меня вчера выпускной был, — сказала Татьяна, почувствовав, что водитель готов немного отвлечься.

— Поздравляю! — широко улыбнулся парень и посмотрел на нее. — У тебя в дипломе так и написано «Балерина»?

— «Артист балета», — гордо сказала она, а потом, погрустнев, добавила. — Между прочим, балериной далеко не каждый артист балета и даже не каждый солист может стать. Это уже высший пилотаж.

— Я и не знал, — пожал плечами Вадим.

— Правда, — вздохнула Татьяна, — ректор вчера сказал, что мне не стоит тратить жизнь на балет. Он даже удивился, что я вообще закончила академию.

Комок боли снова застрял в груди. Вадим с недовольным видом отвернулся к окну, посидел так недолго в задумчивости, а потом ответил:

— Тебя не должно волновать, кто и что говорит по поводу твоего выбора. Это только твое дело. Никто тебе не указ. Если ты хочешь быть балериной, ты ей будешь. Точнее, ты ведь уже артистка балета, разве нет? Какая тебе разница, что думает твой бывший ректор?

Татьяна вздохнула, пытаясь облегчить ту боль, что сжимала грудную клетку.

— Без него бы не получилось, — с сожалением произнесла она.

— Нуу... — протянул Вадим, бегая глазами по окружению за лобовым стеклом, соображая, что на это ответить. — Но диплом ведь ты получила? Теперь уже не важно, как.

— Ну, да.

Татьяна опустила голову. Говорить о непонятных догадках по поводу романтической связи отца и бывшего ректора она не стала, смутившись.

Солнце бесцеремонно впивалось ослепительно белыми лучами в глаза, заставляя жмуриться и отворачиваться. Сила нагрева увеличивалась за счет стекла, и кожу обдавало жаром. Спасали только прохладные струйки ветра из окна. Вадим опустил стекло со своей стороны до половины. Лавина свежего воздуха ввалилась в салон, а вместе с ней и оглушающие шумы трассы.

— На самом деле, я сама не знаю, чего хочу.

— Ты просто ничем, кроме балета, и не занималась, — быстро ответил парень, будто готовил эти слова с их первой встречи. — Попробуй разобраться в анимации. Хотя бы азы изучи. Обучающих роликов в интернете куча. Я сам так учился.

— Я — аниматор? — рассмеялась Татьяна, хотя хотелось грустить.

— Ну, Дисней тоже не родился с карандашом в руке, — усмехнулся он. — Все рождаются голыми, не умеющими даже говорить и ходить. Сначала их кто-то учит, помогает им, наставляет, а потом все дети неизбежно взрослеют и все делают сами. И выбирают тоже сами.

Наступила пауза. Татьяна не хотела продолжать этот тяжелый разговор, но задумалась над его словами. Она признала, что восемнадцать лет — это только самое начало взрослой жизни. Ей только в этом году стало разрешено голосовать, употреблять алкоголь и вступать в брак. Она только-только начала жить. Ее ровесники сейчас тоже только-только заканчивали школы и выбирали себе специальности. И большинство из них, наверняка, еще не знали, куда и на кого пойдут учиться, но жизнь уже заставляла их делать выбор. Но у них хотя бы был этот выбор.

Ее же, маленькую, глупую, когда-то поставили у станка и сказали, что здесь ее место. И она не могла сдвинуться с этого места всю жизнь. До сих пор. Но теперь повзрослела, могла голосовать за того политика, чьи взгляды ей ближе, была свободна вступать в брачные отношения с тем, кто ей нравится, могла работать, где ей интересно. Она могла много чего того, что было запрещено раньше. Наконец, выбрать для себя профессию, занятие, которому посвятит свою жизнь. Отец перестал быть ее законным представителем, теперь она сама могла представлять свои интересы. Именно, что свои интересы.

Вадим заехал на парковку крупного гипермаркета, где продавалось все необходимое и даже больше. Он поставил машину на сигнализацию — Татьяна недоумевала, зачем такой колымаге защита от угона. Они вошли в большое одноэтажное здание. Покупателей было много. Все ходили с тележками, толкаясь друг о друга, мешая сотрудникам работать, а себе совершать покупки.

Парень с девушкой тоже взяли тележку и отправились в раздел «Все для праздника». Он набрал там древесного угля, розжиг и другие штуки, необходимые для гриля. Потом они перешли к одноразовой посуде, где Татьяна схватила картонные стаканчики и тарелочки с разноцветными шариками. Затем пошли по продуктовым рядам набирать все, что можно было есть, особо не заморачиваясь с готовкой.

Пока гуляли меж стеллажей, Вадим рассказывал о том, что любит, спрашивал о ее вкусовых предпочтениях, советовался, какой кетчуп лучше и почему. Из-за последнего они чуть не поссорились. Девушка хотела взять супер острый, который всегда покупал отец, потому что соус шел к любому блюду, ведь был очень качественным и дорогим.

— Этот кетчуп идет к любому блюду только потому, что его острота не оставляет возможности языку прочувствовать какие-либо вкусы, парализуя все рецепторы напрочь, — опроверг Вадим экспертное мнение отца. — Смотри.

Он ткнул пальцем в состав на упаковке, в котором содержалось много вредных консервантов и добавок, а также глутамат натрия. Потом парень взял кетчуп, который любил сам, и сравнил составы. Его кетчуп оказался гораздо проще, поэтому, по мнению Вадима, полезнее.

— Ладно, — сдалась Татьяна, и это был первый случай, когда она с ним согласилась.

— Вау! — парень ликовал как ребенок и чуть не перевернул тележку с продуктами.

Девушка только рассмеялась.

Когда они выбирали печенье, она поймала себя на мысли, что ей нравится, чем они занимаются. Вадим со всей серьезностью подходил к выбору продуктов. Внимательно читал составы на всех упаковках, сравнивал цены, пытался по цвету и запаху определить, насколько испорчен или свеж продукт. Татьяна оценила его практичность и с удовольствием обсуждала эти простые вещи. Он не пытался показаться излишне щедрым, пресекая некоторые ее попытки купить какую-нибудь ненужную, но дорогую и красиво упакованную вещь, смело признавался, что из-за ограниченности бюджета не может удовлетворять все ее прихоти, но при этом в рамках дозволенного давал полную свободу. Единственное, что парень не мог ей доверить — это выбор алкоголя. И все это он делал в легкой, шутливой форме, заставляя ее смеяться.

Накупив целых три с половиной пакета продуктов, они вернулись в машину. Вадим нес три набитых битком мешка, а Татьяне вручил половинку, наполненную посудой и салфетками. Положив все это в багажник, они двинулись дальше. Ехать предстояло еще полтора часа.

В пути они не разговаривали ни о чем важном. Вадим рассказывал интересные факты про муравьев, которые узнал из передачи на «National Geographic», что смотрел вчера ночью. Оказалось, у муравьев велась насыщенная жизнь, достойная экранизации в форме эпичного блокбастера под руководством какого-нибудь именитого режиссера, наподобие Спилберга. В муравьином мире случалось немало баталий, плелись свои интриги и свершались катастрофы. Татьяна слушала все это с интересом. Приятно было поговорить о чем-то, кроме балета. Потом она рассказывала ему отрывки своих знаний из области биологии, ассоциативно вспоминала статьи, что читала давно, но которые ее впечатлили. Затем он чем-нибудь дополнял ее истории. Разговор протекал плавно, порой меняя русло, уходя далеко в степь и в сторону, но не иссякая. Так они договорились до обсуждения космологической теории струн, в которой оба ни черта не понимали, но каждый по отдельности, оказалось, посмотрел цикл серий научно-популярных документальных фильмов о вселенной, поэтому считал себя знатоком устройства мироздания.

А потом на приборной панели стрелка одного из показателей задрожала в сторону максимума шкалы, из-за чего Вадиму пришлось остановить автомобиль, съехав на обочину.

— Что случилось? — с тревогой спросила Татьяна, пытаясь подглядеть, что происходит на приборной панели, но заглушенный мотор выключил все значки и опустил все стрелки.

— По ходу, двигатель перегрелся, чтоб его.

Он недовольно отстегнулся и вышел из машины. Татьяна осталась сидеть на месте, внимательно за ним наблюдая в ожидании апокалипсиса. Вадим, посмотрев, что творится под капотом, сообщил прискорбную весть о поломке системы охлаждения. Татьяна подумала в этот момент: «Так и знала, что все кончится плохо!». На дне желудка уже нарастала паника.

Она тоже вышла из автомобиля. Они почти доехали до поселка, в котором находилась его дача, им оставалось где-то полчаса. Парень успел свернуть на обочину двух полосной деревенской дороги, окруженной казавшимся непроходимым хвойным лесом. Высокие толстые сосны, зеленые и непреступные, монументально возвышались над ними, нагнетая и без того малоприятную обстановку. Ни в ту, ни в другую сторону не было ни видно, ни слышно ни одного автомобиля.

— И что теперь? — встревожилась Татьяна, подходя к открытому капоту.

Под ним она увидела старые, ржавые и пыльные детали разных форм и размеров. Разобраться в таком, что к чему, было весьма затруднительным, особенно если смотреть на устройство двигателя в первый раз в жизни. Вадим пальцем показал ей на замасленный серый бачок, сообщив, что эта штука не дает двигателю нагреваться, но она сломалась, потому дальше ехать опасно. Татьяна кивнула, но ничего не поняла.

— Надо подождать полчаса, пока остынет. Потом я его заделаю, и поедем, — спокойно сказал парень и улыбнулся, дав понять, что переживать не стоит.

Татьяна осталась в недоумении, но его уверенная улыбка и добродушное спокойствие помогли не запаниковать. За их разговорами час, в течение которого они ехали от гипермаркета до этого места, пролетел совсем незаметно. Следующая половина должна была пройти так же быстро, поэтому девушка себя успокоила, что переживать, действительно, нет смысла.

Они вернулись в машину. Стояла глухая тишина, потому что вместе с автомобилем заглохло и радио. Вадим опустил спинку сиденья до самого максимума, превратив кресло в лежанку, и устроился на нем поудобнее. Сосны давали хорошую тень, поэтому обжигающие лучи солнца не могли к ним проникнуть. Девушка тоже захотела лечь, но не смогла сделать так же, потому что рычаг застрял.

— Его лет десять, наверное, не трогали, — заметил Вадим и принялся помогать.

Татьяна осталась сидеть в кресле. Парень перелез через коробку передач, уперся правым коленом в ее сиденье, а левую ногу поставил на площадку под бардачок. Одной рукой схватился за подголовник, а вторую протянул вниз, засовывая в пространство между сиденьем и дверью.

Он проделал все это легко и ловко, не чувствуя ни смущения, ни стеснения, а Татьяна вся сжалась от внезапной близости. Она снова учуяла ментолово-хвойный аромат. Шею и плечо обдало его горячим дыханием. Внизу проснулось малознакомое, но приятное чувство возбуждения.

Вадим резко дернул рычаг, и спинка кресла с грохотом упала вниз. Парень оказался над ней лицом к лицу, упершись левой рукой в заднее сиденье, а правой поддерживал ее голову. Глаза их встретились. Татьяна вся встрепенулась от нарастающего волнения. Сердце заколотилось в панике, в области таза все, казалось, жужжало. Он ей улыбнулся ласково и, закрыв глаза, медленно потянулся губами к ее лицу.

Погружение в поцелуй было постепенным. Он не стал сразу засовывать в нее свой язык. Сначала едва ли касался губ, потом делал это чуть сильнее, каждый раз выжидая реакции. Татьяна не сопротивлялась, в онемении ждала продолжения. Потом начала отвечать. Инстинкты подсказывали ей, как это делать, хоть никто ее этому не учил. Случайно первой она задела кончиком языка его губы. И тогда Вадим понял, что можно целоваться в полную силу.

Поцелуи становились все более страстными, эмоциональными и насыщенными. Так же постепенно, без нажима и спешки, он перешел с губ на щеки, затем на уши, потом добрался до шеи. Девушка таяла от удовольствия и даже не думала сопротивляться, хотя до конца еще не осознавала, к чему все идет. Дыхание учащалось. В нем слабыми нотками проявлялся глухой стон. Вадим долго целовал ее шею, ключицу, острые плечи, слегка растягивая круглый воротник хлопковой футболки.

Татьяна закрыла глаза, тяжело дыша. Возбуждение уже переполняло ее всю от кончика пальцев до макушки. Короткие влажные прикосновения губ разбивали защитное поле, словно оставляя на теле маленькие, но глубокие кратеры, раздражающие нервную систему. Она одновременно напрягалась и раскрывалась с каждым поцелуем все сильнее. Грудью почувствовала его мягкую большую руку. Пальцы сжимали и разжимали ее, посылая с нажимом приятный импульс по нервным окончаниям вниз. Рука нежно скользила по животу, щекоча и будоража одновременно. Легким движением пальцев он стянул с плеч лямки, грудь задышала свободнее, с глубоким вздохом приподнявшись наверх. Теплые руки ласкали упругие соски, губы целовали кожу между. Затем он опустился еще ниже. Живот напрягся, на нем выступили округлые кубики пресса. Он поцеловал их все. Затем остановился.

Татьяна жмурилась. Вадим поднялся на колени, аккуратно снял с нее кроссовки, стащил спортивные брюки, стянул трусики и продолжил целовать от пупка и ниже. Она стонала в изнеможении, не зная, куда себя девать от заряженного удовольствия. Все тело напряглось до предела, каждая клеточка готовилась взорваться, но потом пришло желанное облегчение. Девушка сразу вся расслабилась и размякла на сиденье.

Открыв глаза, Татьяна увидела довольное улыбчивое лицо. Парень поглаживал тонкими пальцами ее плечи, грудь и живот, не отрывая глаз от нагого тела, словно опять рассматривал каждую пору и каждую родинку на ней, чтобы запомнить все это навсегда. Она притянула его к себе и поцеловала в губы. Вадим быстро перехватил инициативу, сбросил футболку, перекинул поцелуи на шею. Девушка снова вспыхнула. С жадностью разглядывая голый торс, помогла ему снять штаны. Парень целовал ее грудь, а потом вдруг посмотрел в глаза.

— Я уже год этим не занимался. Я, скорее всего, облажаюсь сейчас. Не суди строго.

Татьяна рассмеялась. Он смутился.

— Я этим никогда не занималась. Не беспокойся, мне даже сравнить будет не с чем.

Вадим тоже посмеялся и воодушевленно поцеловал ее в лоб, а затем в губы.

— Я постараюсь быть нежным, но ты сразу говори, если будет больно, окей? — прошептал на ушко. — И не бойся, если будет кровь. Она вроде как должна быть.

Девушка опять рассмеялась. В любой другой ситуации слова «будет кровь» ее бы насторожили и заставили прекратить это действие, но сейчас она жаждала продолжения и ничего больше. Снова начались ласки, поцелуи, нежные поглаживания, страстные сжимания, притяжение. Как только он натянул презерватив, Татьяна воскликнула:

— Ой, больно!

Вадим опешил.

— Не настолько сразу, я даже не пытался.

— Ты мне ногу придавил, — хихикала девушка.

Парень понял ошибку и высвободил ее ногу из-под своей, а потом вошел в нее медленно. Ее хорошая растяжка им здесь пригодилась, поскольку помещение изначально не было продумано для таких нужд. Само действо продлилось недолго, через пятнадцать минут Вадим с прискорбием озвучил, что кончил. Боли она почти не чувствовала, только немного в начале. Но и ничего другого она тоже не испытала. Лишь легкие отголоски щекотания внутри. Татьяна осталась лежать, улыбаясь. Он посмотрел на нее виновато, завязывая узлом презерватив.

— Слушай, я не всегда такой скорострел. Просто практики давно не было. И я очень тебя хотел, что уж тут скрывать, — парень отвел взгляд в сторону, сквозь окно на дорогу. — У меня будет шанс реабилитироваться?

Он снова посмотрел на нее с наивной надеждой в глазах. Татьяна только рассмеялась, а потом резко поднялась и чмокнула его в губы. Вадим заметно приободрился. Ей нравилось, что он так чуток к ее эмоциям и чувствам. Во время секса она чувствовала всем телом, как бережно он к ней относится. Парень заботливо придерживал ее голову, чтобы она не ударялась о дверь, или тщательно проверял все рукой перед тем, как переложить в другую позицию, аккуратно убирал ее волосы, чтобы они не тянулись и не вырывались в порыве страсти. Все эти мелочи замечались даже в момент возбуждения и добавляли в простые физические действия щепотку романтики. Хоть она и не испытала того же, что при кунилингусе, ей понравилось и хотелось еще.

Татьяна всегда думала, что первый секс станет для нее величайшим событием, переломным моментом, который сильно изменит ее. Акт соития представлялся как некое таинство, окутанное туманами страсти, постигнув которое, она сможет открыть величайшие истины. Но никакие истины не открылись и, вообще, ничего не поменялось. Она была все той же Татьяной, только теперь не девственницей. А отец так переживал по этому поводу и считал девственность такой ценностью, которую нельзя разменять абы как. Опять он был неправ.

Лежа на сиденье, где все произошло, девушка вслушивалась в себя, но ничего не чувствовала. Физиологически. Эмоционально ей было и радостно, и спокойно. На грудь накатило облегчение, внизу живота еще бултыхалось легкое возбуждение — остатки не высвобожденных переживаний. Она грелась теплотой его глаз, то и дело скользящих по ее голому телу, и нежилась в собственной благодарности. Она чувствовала себя желанной даже после того, как все закончилось.

— Продолжая нашу тему про насекомых и неудачный секс, — Вадим натягивал трусы, — хотел порадоваться, что мы не пауки.

— Пауки? Почему? — Татьяна застегивала бюстгальтер.

— Потому что самка паука после спаривания сжирает паука. После такого ты бы меня точно не пощадила.

Она сначала рассмеялась, а потом заинтересовалась и даже испытала отвращение.

— Какой ужас, — девушка поправила закрученную резинку трусиков на бедре. — Впрочем, я слышала такое и про богомолов. Зачем природа так делает?

— Ну, природе не до сантиментов, — Вадим отвечал с ученым видом, надевая правую штанину. — Для нее главное — удовлетворение потребностей. Потрахался — хочется жрать. Вот она и придумывает всякое для оптимизации процесса воспроизводства. Самец-то больше не нужен. Зачем самкам далеко бегать и искать себе еду, если вот, еда под боком?

Татьяна хмыкнула, а парень продолжил:

— Но самое интересное, что пауки научились обходить это...

История предвещала интересную развязку, но парень резко остановился, глядя через заднее стекло на дорогу.

— Блин, Дэн, — воскликнул он и впопыхах начал одеваться. Быстро надел вторую штанину и сунул ноги в кеды. С сиденья схватил футболку и натянул ее, уже выходя из машины.

Рядом с ними, чуть позади, остановился черный седан. Татьяна успела только натянуть штаны, потому осталась лежать в машине, приложив оставшуюся белую футболку к груди. В окно она видела, как из седана выходит Дэн, коренастый, медлительный, раскачивающийся, словно медведь, в белых чиносах и черной обтягивающей широкие плечи футболке. С места водителя вышла невысокая девушка с полными бедрами и пышной грудью, в легком льняном платье, слегка приталенном, но не в обтяжку. В противоположность Дэну она шла шустро, бодро, немного пружинясь. Красно-рыжие волосы густо завивались, отдавая здоровым блеском. Татьяна подумала, что такие волосы на парик стоили бы целое состояние. По крайней мере, ее отец отдал бы много, чтобы иметь такую шевелюру.

Парни опять обменялись своим эксклюзивным рукопожатием, девушку Вадим обнял. Дэн чуть отстранился от друга и, обведя взглядом сверху вниз, заметил:

— Я смотрю, ты к празднику хорошо подготовился. Из последней коллекции «Дольче Габбана» прикид?

Парень поднял одну бровь вверх и усмехнулся. Девушка переводила смешливые глаза с Вадима на машину, из окна которой на них глядела Татьяна с голыми плечами. Вадим посмотрел на себя и с досадой выругался. В спешке он схватил ее футболку, которая едва ли доставала ему до пупка и почти расходилась по швам в плечах и груди.

— Вы все не так поняли! — поспешил оправдаться парень, замахав руками.

— Ну, разумеется, — посмеялась девушка и, указав на окно автомобиля с растерянной Татьяной, добавила. — Мы думали, у вас тачка сломалась, а вы, оказывается, остановились педикюр друг другу сделать.

Дэн с девушкой расхохотались. Татьяна смутилась, мгновенно залившись краской. Вадим не краснел, но взгляд, которым он посмотрел на нее, казался смущенным. В уголках губ обоих еле заметно замешкалась улыбка.

— Ладно, представь нам своего стилиста, — сказал Дэн, перестав смеяться, хотя довольная усмешка еще не сошла с его квадратного лица.

Татьяна отрицательно закачала головой, показывая, что она не готова выходить, потому что не одета. Вадим вздохнул.

— Может, на сосны полюбуемся? — предложил он, указывая на противоположную сторону дороги. — Пока у моего стилиста педикюр не высохнет.

Дэн с девушкой усмехнулись, но отвернулись в сторону красивых и одинаковых, выстроившихся сплошной стеной, деревьев. Татьяна быстро натянула на себя мужскую футболку, обулась и вышла из автомобиля. Услышав приближающиеся шаги, все трое обернулись. Вадим представил им девушку. Дэн просто махнул рукой, как бы говоря: «Виделись».

— Алиса, — назвалась рыжая и протянула Татьяне изящную кисть.

Та пожала ее неуклюже и быстро убрала руки за спину.

— У тебя изолента есть? — спросил Вадим друга. — Охлаждение не работает.

— Ща поищем, — протянул тот и отправился к багажнику седана.

С автомобилем парни возились еще полчаса. Первым делом выкурили по сигарете, а потом принялись копаться в капоте. В процессе починки все вчетвером болтали ни о чем. В разговоре Татьяна, в основном, не участвовала. Дэн с Алисой вели себя так, будто давно ее знают, не стеснялись говорить о своих проблемах, шутить и жаловаться. Но Татьяне все равно было немного неловко. Вадим тоже больше слушал. Пара рассказывала про отпуск в Греции, который не обошелся без приключений, блужданий и попрошайничества.

— Нам, оказывается, в другую сторону надо было, — попеременно то говорил, то смеялся Дэн. — В общем, уехали в какую-то глушь, где карты не принимают.

— И наличку еще в спешке всю потеряли, — вставила Алиса, безнадежно махая на своего парня рукой.

— Короче, стоим на площади, как два дебила, че делать не знаем, — парень протер лоб. — Вижу, на столиках у таверны пустые бутылки стоят. Сообразил кое-какое шоу.

— Ой, скромняга, — девушка закатила глаза. — Такой пилотаж там устроил! В одного из зрителей чуть не попал.

Оба захихикали. Вадим с Татьяной переглянулись.

— Короче, нам хватило ровно на обратные билеты, — закончил Дэн. — Публика попалась не богатая, зато благодарная.

— Хлопали ему полчаса, да все на бис просили. На халяву, еще бы, а этот рад стараться, — голос Алисы покрылся укоризной.

Вадим похлопал друга по плечу. Тот опустил глаза. Татьяна смотрела на него с любопытством.

После ремонта машина завелась сходу, и они поехали по пустынной дороге в ряд из двух автомобилей. Когда прибыли на место, наступил полдень. Дачный домик находился в самом начале небольшого одноэтажного поселка. Все дома здесь постарели. Некоторые казались заброшенными. Дачный дом Вадима тоже не блистал новизной и явно давно не ремонтировался.

Над двумя этажами деревянного здания из покосившейся крыши торчала ржавая труба. Прямоугольные окна, рамы которых рисовали букву «Т», некогда были окрашены белой краской, но сейчас приняли ободранный серый цвет. Пыль толстым слоем покрыла неровные поверхности стекол. С правого бока имелась веранда с широким остеклением до половины стены по всему периметру. Двор окружил кривой частокол, выкрашенный в коричневый. Краска на заборе тоже выцвела и превратилась в еще один оттенок серого.

Небольшой двор ничто особенно не захламляло. В дальнем левом углу стоял деревянный дощатый сарай с пологой крышей, а напротив него — квадратный туалет с тремя маленькими треугольными окошечками над дверью. Перед домом, почти сразу на входе, находилась круглая беседка с открытыми окнами и конусообразной крышей. Посреди нее стоял чугунный гриль. По всему двору естественным лугом цвела трава, за исключением исхоженных троп и площадки у беседки.

Они загнали машины внутрь двора, тем самым заняв добрую его половину. Хозяин вручил Татьяне ключи и попросил открыть дверь, а они с Дэном пока перетаскивали пакеты из багажника на крыльцо. Замок на двери висел старинный, массивный, заржавевший. Ключ был таким же. Она с трудом вставила его в замочную скважину и никак не могла повернуть.

Вадим подбежал к ней и встал сзади, почти прижимаясь. Одной рукой обнял за талию, положив ладонь на живот, а второй легким движением повернул ключ. Девушка удивилась, что ее больше не пугает такая близость с ним, что она абсолютно спокойно реагирует на его прикосновения и объятия. Он чмокнул ее в макушку головы, заставив улыбнуться, и открыл дверь, потянув ее за собой назад. Татьяна поражалась про себя, как с ним легко и просто.

Им предстояло стать первопроходцами на даче. Остальные четверо друзей ехали вместе на одной машине и обещали «подтянуться после двух». Поэтому именно на них перекладывалась вся грязная работа.

Обязанности консервативно поделили на мужские и женские. Девушки занялись подготовкой продуктов, а парни — грилем. Нужно было разложить скоропортящееся в холодильник, помыть посуду для готовки и салатов, протереть стулья, что стояли в пыли — обычные хозяйственные дела, необходимые для комфортного отдыха. Татьяна раньше такими вещами не занималась. Она ездила с отцом к его друзьям на дачи, но ничего подобного ей не доверяли делать. Девушка всегда исполняла роль приглашенной гостьи, которая пьет и ест, что дают, и делает только то, что дозволено. Здесь она сама могла влиять на исход событий.

Компания все делала сообща, обсуждая то заправку к салату, то приправу к гарниру, то посуду и другое. Ребята шутили по любому поводу и без, но не злобно, а с подколками. В процессе совместной работы находилось множество поводов подшутить друг над другом и над самим процессом.

Между делом Алиса что-нибудь рассказывала из своей жизни, об их совместных с Дэном приключениях, не забывая выуживать у собеседницы информацию про нее. Она задавала вопросы прямо, невпопад, но всегда конкретные. Татьяна порой терялась, но почему-то отвечала на все честно. Алиса располагала к доверию, потому что сама говорила обо всем откровенно, не утаивая, не без юмора, но и вполне серьезно. Татьяне она понравилась, хоть и задавала порой шаблонные вопросы про балет и балерин. Винить ее в этом было нельзя. Стереотипы ведь не брались из ниоткуда.

— Ну, просто балерины не валяются на каждом шагу, — Алиса вытирала вафельным полотенцем пластиковый белый тазик для салата. — Интересно, расспросить ведь, как оно на самом деле. Все только слышат. Вообще, балетный мир, говорят, очень закрыт. Живете там своим тесным кружком, хер что разузнаешь.

Грубая речь, особенно из уст такой миловидной девушки, резала Татьяне уши, но со временем она и к этому привыкла. А Алиса продолжала тему.

— Хотя во всех профессиональных кругах свои миры. Эти вон, бармены, тоже, — она небрежно кивнула головой на парней, что сейчас совместными усилиями промывали решетку гриля, смеясь над тем, как неуклюже у них это получается. Оба были снизу по пояс обрызганы водой. — Часами могут говорить о каком-нибудь апероле и спорить, что с ним лучше сочетается. Я вот и пыталась нащупать твою любимую тему.

— Я не люблю говорить о балете, — сказала Татьяна, нарезая кубиками огурцы.

— Да? — на секунду растерялась Алиса, застыв с ножом в руке. — А о чем любишь?

— О м-муль-тиках, — неуверенно произнесла Татьяна, то ли отвечая, то ли спрашивая.

— Оо, обожаю мультики. С сыном всех «Смешариков» пересмотрела. Кажется, мне больше понравилось, чем ему. У меня сынишка, вообще, шибко взрослый. И критикан невозможный. Кто его таким воспитал? Я вроде сама-то не такая. А отца он отродясь не видел.

Девушка рассмеялась, а Татьяна вытаращила глаза, услышав неожиданное. Она бы дала ей не больше двадцати трех. Обручального кольца ни на одном пальце не было, и никаких других колец тоже.

— Да-да, знаю, стремно, в мои двадцать восемь смотреть «Смешариков», — наигранно пристыженно Алиса опустила глаза и быстро продолжила. — Но они, хера с два, интересные! Между прочим, там много от философии, хотя я над такими вещами не запариваюсь.

— Да нет, — пришла в себя Татьяна, еле заметно тряхнув головой. — Я тоже «Смешариков» люблю.

Алиса не делала акцента на своем ребенке или его отце, поэтому и Татьяна посчитала, что ей не стоит задавать слишком личные вопросы, хотя, казалось, что собеседница ответила бы на все. Не было похоже, что ее что-то смущало в собственной жизни. И Татьяне это понравилось. Ведь сама она стеснялась говорить даже о том, что девственница, а об отце тем более, потому что считала это не нормой, а все, что не было нормой по мнению большинства, казалось ей заслуживающим насмешек. Девушка в уме посмеялась над собой, что это, скорее, у нее стереотипное мышление, чем у всех остальных, здесь присутствующих.

Еще больше ее поразила десятилетняя разница в возрасте, которая совсем не ощущалась. Алиса и выглядела моложе и вела себя по-простому. Татьяне всегда казалось, что в двадцать восемь она будет взрослой серьезной женщиной с богатым жизненным опытом, которая не позволит себе смотреть «Смешариков», смеяться над пошлыми шуточками и употреблять такие фразы как «хера с два!».

— Но тебе всего восемнадцать, — воскликнула Алиса. — Ты, считай, еще ребенок. Только-только вылупилась. Это я уже старуха дряхлая.

Она опять рассмеялась. Татьяна почувствовала острую необходимость опровергнуть ее самоироничный тезис, и с улыбкой сказала:

— Ты очень молодо выглядишь. Я бы не дала тебе двадцать восемь.

— Ооо, — умильнулась Алиса. — Спасибо, милая. Вообще, я надеялась, ты скажешь, что двадцать восемь — это еще не старость, но, видимо, с высоты восемнадцатилетних так оно и выглядит.

И она снова посмеялась, задорно, без толики реального сожаления. Татьяна лишь неловко улыбнулась.

Алиса перевела тему полностью на мультфильмы, рассказала про российскую анимацию в целом, про ее нынешнее состояние и будущее, сравнивала с развитием анимации в других странах. Татьяна с большим интересом слушала. Было видно, что Алиса неплохо разбирается в теме, приводит множество фактов и интересных цифр, рассказывает какие-то узкопрофессиональные вещи, о которых сторонний человек даже не догадывается. Параллельно в четыре руки, незаметно для обеих, они порезали все фрукты, овощи и другие ингредиенты для салатов, побросали все это по пластиковым тазикам, перемешали, заправили каждый салат своим соусом. Вадим с Дэном растопили гриль и уже приступили к приготовлению бургеров и хот-догов. Как заметила Алиса, они, действительно, говорили об алкоголе, точнее о том, что и с чем лучше всего не смешивать. Дэн рассказывал про свой самый неудачный опыт смешения какой-то ядреной смеси с другой ядреной смесью, после глотка которой он чуть не сжег себе желудок. Потом Вадим рассказал про свой. Наперебой они делились неудачами, соревнуясь, чей опыт был ужаснее. Татьяна полагала, что в их историях имелось немало вымышленного, но говорили они все это с серьезными лицами, не забывая посмеиваться друг на другом.

— Вообще, по первому образованию я — этнограф, — отвечала Алиса на вопрос Татьяны о том, чем она занимается. — Но кто сейчас работает по специальности?

Она махнула рукой, выдавив смешок.

— Я — журналист. Окончила краткосрочные курсы при одной газете и уже пятый год работаю в местном небольшом издании. У одного аниматора как раз недавно интервью брала, покопалась немного в теме, поэтому похвасталась перед тобой своими знаниями, пока они еще остались в памяти. А то знаешь, старость — не радость уже...

Она опять посмеялась. Татьяна заметила, что Алиса постоянно хихикала. Это было ее сорным действием, как у некоторых людей машинальное употребление слова «типа».

— Здорово! — воодушевленно воскликнула Татьяна, удивившись.

Девушка попросила поделиться этим опытом и подробнее рассказать о том, как Алиса меняла профессию в двадцать три года. Та с легкостью согласилась. Пока они готовили гарнир на квадратной плитке с одной конфоркой, она рассказала Татьяне, как устроилась на первую работу еще по специальности, как ей все там не нравилось, как заинтересовалась журналистикой, разными интернет СМИ, и стала ходить по конференциям, куда порой приходилось пробираться незаконно, ибо у нее не было журналисткой лицензии. Там знакомилась с разными людьми и спрашивала у них советов. Один из таких людей, как раз на конференции, на которую она проникла «зайцем», сжалился над ней и посоветовал курсы своего знакомого, по окончании которых предложил пройти стажировку в своей газете. Так и завертелось. Она поступила на эти курсы. На время обучения переехала в Москву. Как раз в этот период забеременела от парня, с которым не планировала ничего серьезного и надеялась бросить сразу после учебы. В итоге, бросил ее он. Аборт она не стала делать по настоянию родителей, о чем сейчас не жалела. Она благодарила маму, которая помогала ей одновременно воспитывать сына и строить карьеру в совершенно новой области. Стажировку прошла успешно и осталась там работать. Заметила только, что все-таки сын вышел слишком придирчивым ко всему, значит, в чем-то момент был упущен, и опять рассмеялась.

— С Дэном мы познакомились на работе, в «Дирижабле», через мою подругу. Я брала у него интервью, как у чемпиона России по флэйрингу, — продолжала Алиса, помешивая рис в вок-сковороде. — Знаешь, что это? Приготовление коктейлей с жонглированием бутылками. Ну, то, что он в Греции делал. Я обожаю на это смотреть. Это одна из трех вечных вещей для меня, помимо воды и пламени, на которые я могу зырить, не отрываясь. Я влюбилась в него еще до личной встречи, увидев на видео, как он жонглирует. Я вся потекла! Ты видела?

Татьяна отрицательно покачала головой.

— Ну, он — выпендрежник тот еще, сегодня, по-любому, увидишь.

И кухню снова наполнил ее звонкий смех.

Из-за ограды раздался шум мотора и тормозов. Двигатель заглох. Захлопали двери. Вскоре во дворе появилось еще четверо молодых людей: два парня и две девушки. Вадим с Дэном вышли из беседки к ним навстречу. Алиса с Татьяной вышли чуть погодя, дожарив рис. Хозяин представил всем Татьяну. Ей пришлось пожать руку каждому. Это были две сильно контрастирующие пары. На первый взгляд казалось, что они отличались друг от друга во всем, и было странно наблюдать их вместе, стоящих рядом и, тем более, едущих в одном автомобиле.

Первая пара выглядела старше, лет под тридцать. По большей части, старшил их серьезный внешний вид, строгие лица, очки, аккуратно причесанные волосы. Оба были как на подбор, вытянутые, костлявые, слишком плоские. Девушка собрала волосы в длинный хвост, а парень носил короткий ежик. Одевались обычно — синие джинсы без всяких дизайнерских изощрений, и однотонные футболки-поло, только разных цветов: красный у парня и белый у девушки. Летние мокасины парня и уточненный босоножки девушки не подходили для дачи. У них не было никаких татуировок и пирсинга, даже на мочках ушей. Весь их вид кричал о том, какие они минималисты. И рюкзак парень держал один на двоих, обычный городской, без тысячи ненужных кармашков, завязочек и накладок. Звали их Геннадий и Алена.

Вторая пара, напротив, представляла одно большое яркое месиво всех стилей и эпох разных народов мира. Девушка, худенькая, низенькая, с непропорционально большой головой, окутанной объемной шевелюрой из дредов, казалась ребенком. Пирсинг блестел по всему лицу. Тонкая талия выступала из-под короткого топика, больше похожего на купальник, а ноги утопали в шароварах, вобравших все цвета радуги и причудливые этнические узоры. Из-под торчали тряпичные слипоны. Запястья и на ключицу украшали маленькие вытатуированные бабочки. Смотрела она дерзко, с прищуром и, первым делом, оценила взглядом Татьяну с головы до ног, что той не очень понравилось.

Парень казался скромнее. Небольшое пузо выпирало из-под льняной рубашки со славянским узором на воротнике и манжетах. Если девушка увлекалась пирсингом, то парень обвесил себя аксессуарами. На обеих руках в смешанные кучи собрались браслеты: кожаные, жгутовые, силиконовые и даже металлические. Толстую шею огибали мелкие черные бусы из дерева, а на правой ноге, в районе лодыжки был повязан разноцветный шнурок. Парень носил шорты, походные, с глубокими карманами по бокам, цвета хаки, что носят все туристы, собираясь в горы. Обе икры были разукрашены цветными сложно узорными татуировками, теряющимися за сандалиями. Круглое лицо выдавало простоту. Их звали Андрей и Женя.

Познакомившись, они перетаскали всю еду на стол, что поставили возле беседки, между делом разговаривая и смеясь. Татьяна удивлялась разношерстности компании. Ей стало интересно, кто они, чем занимаются, чем увлекаются. Она перестала стесняться и расспрашивала каждого о жизни.

Алена общалась сухо и отвечала не подробно, но без раздражения или злобы. Такой у нее был характер, а лаконичность — ее кредо. Фразы девушки звучали обрывисто, но всегда имели смысл. Геннадий был разговорчивее, охотно сам задавал вопросы, но тоже не вдавался в глубокие подробности. Татьяне удалось узнать только то, что Алена работает спортивным аналитиком в букмекерской конторе, а Геннадий — инженером в области электроэнергетики. Свою работу он сам назвал скучной, но, когда Татьяна расспросила его поподробнее, заметила, с каким энтузиазмом он о ней рассказывал, хоть сама ничего не понимала.

Андрей, напротив, говорил много, в том числе лишнего, но Татьяна все внимательно слушала. Ей редко доводилось общаться с людьми иного круга, представителями других профессий и, вообще, с теми, кто далек от балета. Андрей занимался шахматами и тренировал детей в одной из самых престижных школ города, о чем не преминул сообщить Татьяне в первую же минуту разговора. По нему сразу было видно, что он свое дело обожал, хотя с первого взгляда она бы ни за что не связала его с таким интеллектуальным видом спорта. Женя получила диплом учителя английского языка, но еще в студенчестве увлеклась йогой и теперь проводила тренировки в популярной сети фитнес-клубов, планируя в скором будущем открыть собственные курсы. Татьяне повезло получить бесплатный мастер-класс по правильной технике дыхания.

Как только стол накрыли, все накинулись на еду. Татьяна тоже чувствовала дикий голод. Бургеры были жирными, сочными, вредными. Но она ела их с большим удовольствием, закусывая салатами, причем разными. Вместо большого праздничного стола ребята организовали «шведский»: каждый просто брал, что хотел, без чинного расположения и грамотного использования приборов. В силу профессии Вадим с Дэном наготовили коктейлей, немного, всего четыре вида, и «Поцелуй на пляже» среди прочей классики. Его Татьяна и пила.

Бургеры у всех в руках разваливались, частями падая на тарелки, оставляя на щеках жирные следы соусов и масла, но это становилось хорошим поводом для шуток. Вадим, заметив, с какой жадностью Дэн поглощает поочередно и бургер, и хот-дог, закусывая следом оливье, изобразил на лице ужас и воскликнул «Ааа, мы все умрем! Дэнзилла нападает!», что заставило всех рассмеяться и выбросить бургеры на тарелки. Тут же последовала следующая шутка от Андрея, потом эстафету подхватила Женя и пошло-поехало. Нормально поесть Дэну так и не дали. Зато Татьяна перестала стесняться и тоже откусывала большие куски, забыв про приличия.

Они сидели дружным кругом вдоль стен беседки. В центре остывал гриль. На табуретке рядом лежали в заводской упаковке салфетки. Тарелки с салатами пришлось ставить возле себя на скамью. Все разбились по парам. Парни обнимали девушек. Вадим с Татьяной тоже сели вместе. Совершенно естественно и без каких-либо неловкостей он обхватил ее левой рукой за талию и придвинул к себе, положа руку на бедро. Наевшись, она откинула голову ему на плечо, наслаждаясь сытостью и спокойствием. Он поцеловал ее в голову мимолетом и продолжил разговаривать с Андреем, который доказывал, что экранизация третьей книги про Гарри Поттера лучше оригинала. В эту жаркую дискуссию вскоре подключились все, поскольку история волшебника со шрамом касалась каждого. Даже Татьяна не обошла ее стороной, прочитав все семь книг уже после того, как вышел последний фильм.

Пока все яростно спорили, она лежала на Вадиме, поглаживая его руку, смотрела сквозь пустое окно беседки на ясное небо и наслаждалась моментом. В компании совершенно незнакомых ей людей она, как ни странно, чувствовала себя комфортно, как и наедине с Вадимом. Здесь можно было не церемониться и не бояться попасть впросак, потому что любой прокол тут же осмеивался и забывался навеки. Пожалуй, каждый здесь уже отличился каким-нибудь казусом. Все просто дружно смеялись, кто-нибудь как-нибудь смешно это комментировал, и разговор продолжался дальше, как ни в чем не бывало. Татьяна впервые находилась в такой разношерстной, но при этом дружной и тесной компании. Даже Женя, которая изначально показалась ей высокомерной, попадала в неловкие ситуации, смеялась над собой, шутила над другими и продолжала беззаботно веселиться, вызывая тем самым в Татьяне симпатию.

«Жаль, что это скоро закончится» — с горечью думала она, зажмурив глаза. Девушка прислушалась к общему гоготу, вычленив веселый негромкий смех Вадима. Он на автомате поглаживал ее набитый живот ласково, медленно и успокаивающе. Иногда чмокал ее в разные части головы: то в макушку, то в висок, то где-нибудь в районе лба — куда попадал, не глядя. Эти поцелуи и прикосновения, осязание близости, все это было одновременно необычно для нее и как будто естественно. Все новые приятные ощущения она пыталась запечатлеть в памяти, чтобы потом по возвращении домой в повседневную реальность, с полной точностью воспроизвести в душе. Но там же закрадывалась уверенность, что без реального осязания его руки, его плеча, его губ все эти ощущения быстро померкнут.

Когда еда утрамбовалась, Вадим предложил поиграть в «Жмурки». Все, кроме Татьяны, подхватили идею с энтузиазмом. Она не помнила, когда в последний раз играла в эту игру, но точно до академии. Ей показалось это таким детским, но взрослые мужчины и женщины в возрасте от двадцати до тридцати, все работающие, некоторые уже имеющие детей, как маленькие ребятишки, с удовольствием бегали по двору, визжа и хохоча, уворачивались от водящего, хлопали в ладоши у него за спиной и обзывались. Постепенно и Татьяна погрузилась в общие шалости, особенно после того, как ее схватил Вадим и сделал ведущей. Она долго бегала за каждым, никого не могла поймать, боясь на что-нибудь наткнуться, хотя хозяин убеждал ее, что земля чиста и здесь не на что напарываться. Она много визжала и вздрагивала от внезапных хлопков, раздающихся под самыми ушами, чем веселила остальной народ.

Незаметно день приблизился к вечеру. Еды осталось навалом. Набегавшись и накричавшись, все вновь проголодались. Но ели теперь не с таким животным аппетитом, как в обед. Опасность нападения Дэнзиллы миновала. Парни снова растопили гриль, достали новые котлеты и сосиски и принялись жарить. За ужином большей популярностью стали пользоваться хот-доги и алкоголь. Вадим сделал пару литров сангрии и на этом успокоился.

— Ты же бармен, — кричал ему Дэн, рукой показывая, что надо вставать и спаивать друзей дальше, но у Вадима не осталось сил.

Он только ответил ему:

— От бармена слышу.

Наполнив два стакана, парень сел рядом с Татьяной и вручил ей один. Напиток обжигал пальцы холодом — в нем плавало много мелкого льда. Сочетание оказалось терпким на вкус, пряным и газированным, и оставляло после вязкую сухость.

— Вызов принят, — бывший уже навеселе Дэн подошел к столу с бутылками.

— Шоу началось! — воскликнула восторженная предвкушением Алиса и захлопала в ладоши, как ребенок, впервые попавший в дельфинарий.

Дэн лихо жонглировал стеклянными бутылками, как силиконовыми шариками. Они то подлетали вверх, то чуть не касались земли, но ни одна капля не упала мимо. На это, в самом деле, можно было смотреть бесконечно. Движения казались легкими и отточенными, но Татьяна по себе знала, каким трудом и упорством приобретается такая легкость и как много напряжения требуется для трансляции этого ощущения окружающим. Он долго их крутил, вертел и подбрасывал, при этом танцуя и изворачиваясь сам. По очереди открывал каждую бутылку и сливал ее содержимое в большой шейкер, затем так же ловко нарезал фрукты, бросал их туда же и тряс все это ритмично под латиноамериканскую танцевальную музыку. В конце, пыхтя, но улыбаясь в поту, бармен красиво подал кувшин с коктейлем на стол. Восторженные зрители зааплодировали. Татьяна хлопала громче всех, потому что видела такое впервые, даже перехлопала Алису, в глазах которой любовь уже искрилась.

Дэн нескромно принял все аплодисменты и комплименты, откланялся и довольный собой сел рядом с преданной фанаткой. Алиса смачно чмокнула его в щеку. Лицо парня тут же озарилось счастливой детской улыбкой, показавшей всем, ради чего он так старался.

— Дамы, а кого впечатляет шах и мат в три хода? — Андрей заманивающим взглядом осмотрел всех девушек. — Могу продемонстрировать с глазу на глаз.

На последней фразе он показал указательным и средним пальцем вилку, придвинув ее к переносице, а затем обвел ей по кругу, прищуриваясь. Женя тут же стукнула его ладонью по плечу, пристыдив за любвеобильность.

— Я тебе продемонстрирую. И шах, и мат! С одного маху без ферзя останешься.

Все рассмеялись.

Потом еще недолго болтали о самом разном, пока Геннадий не предложил сыграть в игру, где нужно было разбиться по парам и на время объяснять друг другу слова разными способами, то рисуя, то жестикулируя, то словами. При этом иногда попадались особенные карточки с заданиями или наказаниями.

Лучше всех справлялись Алена и Геннадий. Их взаимопонимание с полузвука или полужеста вызывало зависть. Татьяна догадалась, что они часто практиковались, не зря именно Геннадий предложил эту игру. Во время своих раундов они ни на что не отвлекались, были предельно серьезны и методичны, как спецагенты на задании. В то время как все остальные много ругались, смеялись, шутили и снова смеялись, из-за чего времени на отгадывание слов оставалось меньше половины.

Каждый получал собственный кайф от игры. Кому-то нравилось изображать слова действиями, жестами и мимикой. У Татьяны это неплохо получалось. Вадиму больше нравилось рисовать, он всегда молил, чтобы выпала подходящая карточка, которая, по закону подлости, досталась ему всего один раз за игру. Алиса с Дэном обожали выполнять дурацкие задания наподобие: «Объяснить слова, как будто во рту вата». Андрею хотелось только говорить, используя синонимы, а Женя любила раздавать наказания игроку, которому выпала неудачная карточка или проигравшему раунд.

После третьего, не по своей вине, а из-за того, что Дэн прикалывался над Вадимом, а тот долго не мог перестать смеяться, Татьяна стала слабым звеном, объяснив меньше всего слов. Женя задумалась над наказанием для нее. Задача стояла непростая, ведь ребята знали ее плохо и не могли заставить, например, ползать по земле на четвереньках и, похрюкивая, напевать мотив известной песни словами «Я — свинка, свинка, свинка, а вовсе не Андрей». Более того Жене никто не хотел помогать. До этих пор она так ловко справлялась со своей работой, что все просто расслабились и ждали. Татьяна сидела, улыбаясь. Девушка впивалась в нее глазами, разглядывая со лба до стоп, и анализировала. На это ушло около двух минут. Наконец, она предложила станцевать с присказкой «Ты ж балерина!».

— Ты умеешь вертеться на одной ноге, ну, как все балерины делают? — спросила Женя, прикусывая уголками губ кончик указательного пальца.

— Ну, да, — пожала плечами Татьяна и поднялась со скамьи в готовности приступить к исполнению наказания немедленно.

— Подожди, — остановила девушка. — Ты еще что-то кричать должна.

И вновь задумалась.

— Пусть кричит «Вадим, я люблю тебя» — предложил Вадим, коварно улыбаясь. — Я хоть уши себе погрею.

Татьяну заставило улыбнуться приятное смущение. Ребята рассмеялись, но мнения разошлись. Кому-то это казалось не смешным, а кто-то хотел помочь Вадиму потешить самолюбие.

— Все-таки именинник, — поддержала его Алена. — Сжальтесь над этим неудачником. Пусть хоть так услышит признание в любви.

Такая интерпретация понравилась всем, за исключением самого Вадима, и Татьяне дали это задание. Она знала, что это просто наказание, которое ничего не значит, но ей все равно было трудно произносить такие громкие слова. На задворках сознания она понимала, что трудность эта вызвана правдивостью, но, как обычно, не хотела себе в этом признаваться. Больше ее пугало то, что Вадим тоже это понимает.

Девушка выбрала наиболее ровную поверхность, разминулась немножко и завертелась. Кричать при этом было нелегко, но она старалась делать это хотя бы на каждом втором повороте. Поверхность была не подходящая, что вдвойне усложняло задачу, но ей не хотелось ударить в грязь лицом перед его друзьями, особенно после ошеломляющего выступления Дэна. Она чувствовала на себе восторженный взгляд Вадима, ровно такой же, каким наблюдала за Дэном Алиса, и это помогало. В теле ощущались смешанные потоки чувств, будто из глаз вытекала теплая река благодарности, любви и волнения, разливаясь от пищевода по легким, сердцу и печени, согревая изнутри и облегчая физическую боль, которая пульсирующим встречным потоком разливалась от ног наверх. Она сама вошла в исступление и на последнем повороте воскликнула: «Вадим, я люблю тебя!» со всей силы своего голоса и чувств. Завершение получилось эффектным. Когда девушка обеими стопами коснулась земли, все зааплодировали, крича «Браво!», «Бис!».

— Я тоже люблю тебя, Татьяна! — крикнул Вадим, широко улыбаясь и раздвигая руки, готовый принять ее в объятия.

Она пошла к нему и окунулась в теплоту и мягкость сильных рук. Девушка тяжело дышала, но не переставала улыбаться. Кто-то из ребят засмеялся, кто-то просто с улыбкой радовался этому красивому союзу. Обняв Татьяну, Вадим крепко ее сжал и прошептал «Спасибо». Все это с виду походило на шутку, но после его благодарности она поняла, что правды в этой шутке было больше.

Они играли и пили до двух ночи. Игры менялись, но градус веселья с каждым часом все повышался. Татьяна и по себе чувствовала, как расслабляется сильнее, как шире раскрепощается, уже не стесняется делать юмористические замечания другим и спокойнее реагирует на их замечания к ней.

Все это время стояли поздние сумерки. Небо оставалось серым, как будто навеки приняло натуральный цвет. Рядом шумели деревья, где-то лаяли собаки, неподалеку чирикали птицы, возможно, жалуясь на громкость и невозможность уснуть из-за шумной пьяной компании. Кто-то на телефоне в качестве приятного фона включил легкую музыку.

Татьяна еще ни разу в жизни не проводила вечер так легко, весело и вкусно. Она мысленно благодарила Вадима за такой подарок, хотя день рождения был у него. Их взгляды часто встречались, и каждый раз он с теплом улыбался. Прочитать его мысли девушка не могла, но в глазах видела спокойствие, радость и возбуждение. Когда они сидели вместе, он ее всегда обнимал, поглаживал по руке или по бедру, целовал в разные места от шеи до макушки, а иногда вдыхал запах ее волос. Татьяна не осмеливалась делать то же самое, хотя часто ловила себя на мысли, что ей хочется погладить его лицо, сжать запястье или обвить руками туловище, прижавшись головой к груди, но даже алкоголь не придавал должной смелости, потому девушка довольствовалась только тем, что дарил ей он.

Почти перед самым концом ребята начали поздравлять Вадима, говоря ему всякие приятные вещи. В основном, приколы, а не стандартные пожелания счастья, здоровья и благополучия. Все подтрунивали по поводу его возраста, якобы ему осталось наслаждаться жизнью всего год, ибо в двадцать пять взросление обратится в старение. И абсолютно каждый пожелал любви, словно только этого ему не хватало, хотя именинник молил желать денег.

Абсолютно все подарки были сделаны из керамики. Дэн и Алиса подарили большой чайный сервиз сине-желтого цвета. Женя и Андрей вручили три огромных вазы в античном стиле. Алена и Геннадий подарили набор керамогранита. После таких больших и красивых подарков Татьяна постыдилась дарить свою маленькую балерину, но другой подарок взять было неоткуда. Не поднимая головы и вертя статуэтку в тонких руках, она негромко заговорила. Все смотрели на нее с большим вниманием. Вадим улыбался.

— Поздравляю тебя с днем рождения! Я не знаю, что тебе пожелать. Всего уже нажелали.

— Денег, денег, — шепнул парень, выставив ладонь возле рта, дабы звук лучше доносился до нее. — Хотя бы ты пожелай.

Девушка улыбнулась и, наконец, осмелилась посмотреть на него.

— Нет, денег ты сам заработаешь, — она вгляделась в радостные карие глаза. — На мозаике, которую склеишь из всего, что тебе надарили. Прими и мою маленькую лепту в твое будущее.

Татьяна торжественно вручила ему керамическую балерину. Вадим заулыбался еще шире, хотя это казалось невозможным. Он притянул ее к себе и смачно чмокнул в губы.

— Шикарный подарок, — сказал он после, внимательно разглядывая фигурку. — Постой, это ты?

— Да, — смутилась девушка.

Она надеялась, что он не догадается.

— Вау! Тогда я буду ее беречь, — воскликнул Вадим, восторженно вглядываясь в маленькое фарфоровое личико.

— Нет! Я дарю ее тебе в качестве материала для твоих работ. Ее нужно разбить.

— Нет, ты что, я не могу, — парень прижал статуэтку к груди.

— Тогда ее разобью я!

Татьяна воодушевленно выхватила фигурку и бросила в стенку беседки. Все опешили поначалу, а потом захлопали от неловкости. Девушка, счастливая и улыбающаяся, уже собирала осколки. Для нее это значило больше, чем просто статуэтка и материал для мозаики. Вместе с этой фигуркой она как будто разрушила свою оболочку, кокон, в котором пряталась всю сознательную жизнь.

— Впервые мне дарят подарок и тут же уничтожают прямо у меня на глазах, — заметил Вадим и усмехнулся.

Остальные тоже посмеялись, и все принялись помогать Татьяне.

После двух компания разошлась. До этого момента ребята громко смеялись и обсуждали что-то интересное, а потом все разом резко устали и отправились спать.

— А я утром еще переживал, как мы здесь устроимся. Здесь ведь всего четыре комнаты и четыре двуспальных дивана. Думал, разделить Дэна с Алисой сначала, но, видишь, как оно удачно все сложилось, — говорил Вадим, вдевая советское шерстяное одеяло в пододеяльник.

Они сидели на старом раздвижном диване-книжке, что стоял у стены напротив окна в бывшей спальне его родителей. В полупустом помещении осталось (или было так всегда) только самое необходимое: диван, комод и пуфик. Стены сохранили натуральный деревянный цвет без какой-либо отделки. Украшали их неумело нарисованные прованские пейзажи на холстах без рамок. Пока Вадим готовил постель, Татьяна разглядывала их со вниманием. Все они походили на работы импрессионистов, но девушка не знала, на какие именно. На каждом холсте в правом нижнем углу черными красками художник неаккуратно вывел три латинские буквы «VDM».

— Это я в детстве рисовал, когда в художке учился, — заметив ее заинтересованность картинами, пояснил Вадим. — Маме нравились мои работы, она их развесила по всему дому. Хотя они просто учебные. И нарисованы-то коряво.

Он сам себе усмехнулся.

— Нет, красиво, — задумчиво ответила Татьяна.

Потом он сообщил, что постель подана, и разделся. Девушка потушила свет и переоделась в пижаму. Это было так странно для нее — ложиться в постель вместе с кем-то, раздеваться при ком-то, чувствовать на себе жадный взгляд, пожирающий при сумеречном свете каждую деталь ее тела. Чувства неловкости и неуверенности снова настигли Татьяну. Хотелось прикрыть руками причинные места, хотя они и так были закрыты ночной рубашкой и шортиками. Она медленно подошла к дивану, немного волнуясь. Парень лежал у стены, подперев голову локтем, и не сводил с нее глаз. Девушка села на краешек аккуратно, не осмеливаясь залезть под совместное одеяло.

— Ты чего? — спросил Вадим, улыбаясь. — Это из-за утра, да? Ты все-таки не дашь мне шанс реабилитироваться?

Она рассмеялась.

— Чего боишься? Иди ко мне, — он обхватил ее одной рукой за плечи и положил на себя, заставив лечь целиком на диван.

Татьяна накрылась одеялом. Они легли на бок. Вадим обнимал ее сзади, повторяя изгибы тела в поясе и коленях. Он плотно прижал ее к себе и снова втянул запах волос. Девушка улыбнулась. Чувство неловкости пропало. Сразу стало уютно и безопасно.

— Я не шутил, когда говорил, что люблю тебя, — сказал парень тихо на ушко.

Татьяну пронзило приятное волнение. Эти слова были сказаны так нежно и так кстати, что ей захотелось расплакаться, но она только зажмурила глаза, ничего не отвечая. Вадим выждал какое-то время, а потом поцеловал мочку ее уха. К волнению прибавилось возбуждение, и она, повернувшись к нему лицом, ответила ему поцелуем в губы. В эту ночь он реабилитировался дважды.

Они не спали до самого утра. Татьяна и не подозревала в себе столько страсти. Она полностью и с жаром отдалась ему вся, забыв про все установки, нравоучения отца и границы этой комнаты. Девушка стонала от приятного изнеможения, к концу переходила на крик, а потом резко замолкала, расплавляясь в его руках. И стало плевать, что тонкие стены легко пропускали звук. Весь дом предался любви. Из других комнат тоже доносились стоны, скрипы и ритмичные стуки. Так что никому до других не было дела.

Проснувшись, Вадим пристал к ней еще раз. Утренний секс получился не таким страстным и громким, как ночью, но зато бодро заряжал на весь предстоящий день. Татьяна лежала на спине, голая, полностью расслабленная, без одеяла. Он поцеловал ее в живот и поднялся с кровати. Парень выглядел счастливым. И ей это нравилось. Тихонько напевая песню на английском языке, он растворил окно, впустив в заполненную страстью и потом комнату свежий воздух.

— Который час? — спросила Татьяна спокойно, перевернувшись набок, лицом к свету.

Вадим посмотрел на телефон и ответил, что до часа осталось семь минут.

— Черт, мне надо домой! — с тревогой воскликнула девушка.

На лице парня тут же выступила гримаса разочарования. Он развернулся к ней передом, присев на подоконник. Свет сильно затемнял его, поэтому Татьяна не могла прочитать настроение Вадима, но голос выдавал недовольство.

— Зачем спешить?

— Ну, как зачем? Успеть вернуться одновременно с однокурсниками.

— А какая разница? Вернешься, когда захочешь сама.

— Я хочу сейчас! — от нарастающего волнения вскрикнула Татьяна. — Их автобус должен быть в городе в три.

— То есть ты не собираешься отцу ничего рассказывать?

Вадим скрестил руки на груди.

— Что рассказывать? Зачем? Ты же знаешь, как он к этому относится.

— Ну, и что? Рано или поздно ему придется это принять. Или...

Он остановился и надолго замолчал. Татьяна отдала бы все, чтобы видеть его лицо полностью, но оно скрывалось в тени, а влетающий в комнату свет и ясное небо слепили ее. Она тоже ничего не говорила, потому что не знала, что сказать. Ей казалось совершенно логичным и нормальным ничего отцу не рассказывать. Она боялась себе представить, что будет, когда он узнает. «Ему нельзя знать» — повторяла девушка в голове.

— Ясно, — после нескольких минут молчания произнес Вадим, подходя к пуфику за одеждой. — А что дальше? До старости будешь прятать от него свою личную жизнь? Убегать, как подросток? Как ты себе это представляла? Вечно по закоулкам целоваться, а домой, к отцу, приходить девственницей? И в сорок лет так будет?

Он судорожно натягивал на себя трусы, штаны, футболку. Голос начинал дрожать от злобы. Лица она по-прежнему не видела. Татьяна съежилась на диване, зажав ногами одеяло. Дыхание стало прерывистым. Глаза наполнились влагой.

— Ладно, одевайся. Кофе попью и отвезу тебя. Минут через пятнадцать поедем, — бросил он грубо и вышел из комнаты.

Татьяна накрылась одеялом с головой и десять минут лежала так, сжимаясь от душевной боли, а потом, переборов себя, начала собираться. Быстро одевшись и покидав вещи комком в рюкзак, она умылась и вышла на улицу, где в беседке, стоя, Вадим пил кофе. Она хотела к нему подойти и крепко-крепко обнять сзади, но из туалета вышел Дэн и помахал всем рукой. Вадим пошел ему навстречу, игнорируя Татьяну. Друг дружелюбно протянул ладонь, готовясь совершить ритуальное приветствие, но тот, замешкавшись, посмотрел внимательно на руку и со словами «Обнимемся, брат» крепко прижал друга к себе. Дэн рассмеялся, поняв, в чем дело, Вадим посмеялся следом. Татьяне было не до смеха.

Вадим еще с минуту рассказывал другу, как закрывать дом и куда все убирать, а потом пошел заводить машину, по-прежнему, не глядя на Татьяну. Дэн понимающе наблюдал за обоими. Когда они встретились с Татьяной глазами, она покраснела. Парень подтянул правый уголок губ вверх и поджал подбородок. Из этого получилась странная, выдавленная насильно, измученная усмешка, которая вкупе с печальным взглядом показалась Татьяне удручающей.

Вадим вывел машину за пределы двора и жестом пригласил девушку садиться. Она махнула Дэну рукой и побежала к автомобилю.

Самым тяжелым было вытерпеть это угрюмое молчание в течение двух часов непрерывной езды, что Татьяне теперь казалось невозможным. Она не находила себе места в тесном салоне. Вадим специально громко сделал музыку, что заглушала даже мысли. Он смотрел только прямо перед собой на дорогу, а Татьяна, приложив лоб к окну, глядела на небо и быстро меняющиеся сосны. Руки она положила на колени, ноги свела вместе и склонила чуть вбок. Только в этой позе смогла усидеть дольше пяти минут. До этого девушка целый час елозила на сиденье, перебирала ногами, не знала, куда деть руки, только голова всегда была повернута к двери. Вадим казался спокойным, но хмурым.

На горизонте появлялись темно-серые и сине-фиолетовые тучи, грозовые, страшные, не предвещающие ничего хорошего. Хотя над ними небо продолжало сиять чистой голубизной, а солнце припекало сквозь стекло. Духота обволакивала. Ощущение, что она является курицей в рукаве для запекания в духовке, не покинуло Татьяну, даже когда она открыла окно наполовину.

Примерно на середине пути машина заглохла. Они резко остановились, протарахтели еще несколько метров и встали чуть наискось прямо на дороге. Из-под капота пошли струйки пара. Вадим выругался жестким матом. Татьяна вжалась в сиденье и в панике думала: «Неужели опять? Ждать еще час? Даже больше! О, черт! Я опоздаю. Отец все узнает». Вадим попросил ее сесть за руль, а сам вышел, чтобы дотолкать машину до обочины. К его счастью, покатая дорога клонилась в нужную сторону.

— Опять охлаждение? — жалобно спросила Татьяна.

— В этот раз, по ходу, совсем...

Парень достал сигареты и зажигалку. Она сидела на водительском сиденье и ждала, когда он начнет что-нибудь предпринимать. Но он пять минут просто курил, глядя в уходящий вниз конец дороги. Других машин здесь не было. Дорога явно не пользовалась популярностью, о чем говорило ее полуразрушенное состояние. Если ее и ремонтировали когда-то, то еще до рождения Татьяны.

Наблюдая за тем, как Вадим делает глубокие затяжки и выплескивает густые клубы серого дыма в атмосферу, девушка чувствовала, как нарастает в ней тревога. Она дрыгала ногой, положив одну на другую, а руки, одну в другой, сжимала в большой сцепленный кулак.

— Ну, и чего ты тянешь? — нервно спросила Татьяна, не дождавшись, пока он докурит вторую сигарету.

— А я никуда не спешу, — спокойно ответил парень, глядя на дорогу.

— Ты это специально? Ты специально хочешь меня подставить?! — девушка высунула голову. — Ты не понимаешь? Отец меня убьет! Если он узнает, что я провела с тобой эти выходные, а не с однокурсниками, он... он... — она начала задыхаться от волнения. — Он... Не знаю, что он со мной сделает.

— Он должен был тебя убить еще после нашей первой ночи, — ни на йоту не повысив голос, ответил Вадим и снова сделал затяжку.

— Тебе смешно?! А я серьезно. Мы с тобой тогда точно больше не увидимся!

Она закрыла лицо руками, не выдержав давления, и тихо заплакала.

— А смысл?

Татьяна сквозь слезы посмотрела в его пустые глаза, и ее пробил озноб.

— Как хочешь, — шмыгнув носом, ответила она и вылезла из автомобиля.

Истерика постепенно сходила на нет, но тревога оставалась такой же сильной.

— Как я хочу, не получается, — ответил Вадим с раздражением.

Он сделал последнюю затяжку. Сигарета возгорелась оранжевым пеплом, истлев до конца. От нее остался только фильтр. Парень бросил оба окурка в пепельницу в машине, сев на водительское место. Оставаясь в таком положении, он позвонил Дэну. Татьяна слышала недовольные протяжные возгласы друга, но Вадим просто и четко сказал ему, что надо, и повесил трубку.

— Часа через полтора будут.

Затем снова наступило молчание. Для Татьяны каждая минута была бесценна, а тут целых полтора часа. Они ведь и так выехали, чуть-чуть опаздывая, но разница в несколько минут была бы незаметна, но полтора часа… Отец точно начнет бить тревогу и звонить всем, тогда и узнает, что Татьяна поехала не с однокурсниками. Она нервно ходила взад-вперед, заламывая руки и кусая губы. Ее бесило, что Вадим ведет себя так спокойно, отстраненно и ничего не делает. Он сидел в кресле, не двигаясь. Она не могла видеть его лица, но была уверена, что оно сейчас не выражало никаких эмоций, только злорадное равнодушие. В панике ей казалось, что парень все делал ей назло, курил слишком медленно, лениво разговаривал с Дэном, даже сидел сейчас молча тоже ей назло.

— Ты решил мне так отомстить?

— За что? — устало спросил парень.

— За то, что я тебя отшила!

Татьяна ходила вперед-назад, быстрее и сильнее заламывая руки. Вадим приложил ладонь к лицу и опустил голову, мотая ей в отчаянии.

— А ты меня отшила? Я надеялся, что ты хотя бы задумаешься.

Он попытался посмотреть ей в лицо, но Татьяна не останавливалась. В ней кипела смешанная буря эмоций, самых очевидных и самых глубоко закопанных, в которых она не могла разобраться сама. То были страх, возбуждение, злость, отчаяние, сожаление и мелкие примеси всего остального. Девушка никак не могла вычленить что-то одно, чтобы сконцентрироваться на этом чувстве и попытаться его осмыслить. Сила этих эмоций была именно в смешении, диком, вихревом и хаотичном.

Они не разговаривали минут двадцать. Татьяна ходила вокруг машины, ничего не замечая. Дорога, сосны, небо — все закружилось в урагане эмоций и еще больше дезориентировало. Она наворачивала в обход хэтчбека прямоугольники большими, строгими шагами с таким видом, будто решает одну из семи задач тысячелетия. Вадим сидел внутри.

Потом он вышел, чтобы опять покурить. Татьяна, забывшись, уткнулась головой прямиком в его грудь. Парень немедля ее обнял, крепко прижав к себе. Тогда девушка разрыдалась. Она долго плакала, надрываясь, как будто ее сотрясали судороги. Рев приглушался его телом, которое быстро намокло под бурным потоком слез. Он не распускал объятий, не давая ей двигаться. Сначала она просто рыдала ему в грудь, опустив руки вдоль боков, а затем тоже его обняла и прижалась сильнее.

— Я не могу встречаться с тобой, вечно скрываясь от отца. Не хочу, чтобы в самом разгаре свидания ты брала и уходила, боясь спалиться. И тем более... — Вадим тяжело вздохнул, не распуская объятий. — И тем более не выдержу, если через три года, когда отец, наконец, обо всем узнает, ты просто придешь и скажешь: «Адьос, амиго! Папа не разрешает, так что прости».

Татьяна продолжала стоять неподвижно, уткнувшись в его теплую грудь. «Три года?! Какие три года?!» — думала девушка. Она ведь дальше трех дней не заглядывала в будущее, а тут целых три года. Он снова выдержал паузу, затем продолжил рассудительным и спокойным тоном.

— Меня уже бросали после трех лет отношений. Год мы жили вместе. После этого мне многое в жизни пришлось пересмотреть. Я долго отходил. И не хочу повторений, — говорил парень тихо, слушая, как приглушается ее плач.

— Я же не виновата, что тебя бросили, — подняв голову, в отчаянии ответила Татьяна, поскольку не знала, что еще может сказать.

Лицо Вадима приняло выражение горечи и недопонимания. Объятия его невольно разжались. Руки еще остались на ее локтях, но мысленно он полностью отстранился.

— Зачем ты поехала? О чем ты думала, когда трахалась со мной?

Он скользнул острым взглядом по ее лицу. Вульгарный язык прорезал ей уши. Но заболело сердце.

— Не знаю. Ни о чем, — девушка склонила голову.

Парень с досадой отвернулся. Она подняла на него заплаканные глаза. Их взгляды встретились. Вадим выглядел потерянным. Рот его под нажимом превратился в одну неровную линию. Брови нахмурились. Отведя глаза в сторону, он застыл на какое-то время, а потом полностью отошел. Снова в руке появились сигарета и зажигалка. Вскоре дым долетел до Татьяниных ноздрей. Она невольно вдохнула его глубоко и закашлялась. Только тогда он посмотрел на девушку, но быстро перевел взгляд на землю и отошел еще дальше, а через несколько мгновений развернулся к ней и произнес голосом молящего:

— Пойми, через это надо будет рано или поздно пройти. И лучше рано.

— Это ты пойми! Я не могу. Я не могу так с отцом поступить. Он ради меня жертвовал всем. Всем! И любовью своей тоже жертвовал.

— Ну, его ведь никто не заставлял!

— Меня тоже!

Вадим резко двинулся назад, будто невидимая волна прошла сквозь него. Татьяна смотрела растерянно, сжимая губы до боли. Хотелось наказать их за такие слова. Парень думал о чем-то, не переставая на нее глядеть. Его взгляд не был злым или обиженным, скорее, разочарованным, но с каждой секундой становился все более хмурым и озадаченным. Татьяна чувствовала, как последний уголек тепла тлеет на дне его глаз. Когда он совсем погас, Вадим на секунду закрыл их и снова уставился в землю, так ничего больше и не сказав.

Паника в Татьяне утихла так же резко, как и возникла. Слезы уже не текли. Дыхание восстановилось. Она осознала, что наговорила лишнего, но вынуть слова из его ушей и запихнуть обратно в глотку было невозможно. Она вся сникла и присела на корточки, обхватив голову руками.

Остаток времени они провели порознь, игнорируя друг друга, будто жили в параллельных вселенных. Татьяна, скрестив руки на груди, гуляла вдоль дороги, отмеряя сто шагов вперед, разворачивалась и делала сто шагов назад. Вадим то сидел в машине, то выходил покурить. Она не считала, но могла предположить, что он выкурил за это время не меньше половины пачки. Парень выглядел статичным издалека. Только частое и быстрое курение выдавало его нервозность. Опершись корпусом на кузов автомобиля сбоку, он смотрел на небо, прибавляя к тянувшимся с севера тучам клубы смолистого дыхания. Дым долго стоял в безветренном воздухе, плавно расплываясь во все стороны, постепенно становясь невидимым. Не успевал раствориться первый выдох, как в него уже врезался второй, еще более густой и плотный. Иногда он выпускал небольшие кольца, которые быстро превращались в рассеянный туман.

Татьяна старалась успокоиться, хотя хотелось рвать и метать. Она злилась на себя и на Вадима за то, что ей опять придется что-то придумывать, врать отцу, выкручиваться. Девушка искренне не понимала, какое право он имеет с ней ругаться, почему обижается и чего-то требует. Она ведь ничего ему не обещала. Она ведь с самого начала рассказывала об отце. Он ведь должен понимать, что ей грозит за непослушание.

«Почему я должна входить в его положение брошенного, а он — в мое нет? Ему никогда этого не понять. И, вообще, он — эгоист, думает только о том, как ему будет хорошо. И еще через целых три года! Да за три года в мире может случиться пять климатических катастроф и три ядерных войны! — размышляла она судорожно, шагая по мелкому неудобному гравию, что порой отдавался болью в ногах при неудачном попадании на выступающий камень. — Он ведь не знает моего отца. А я не знаю его. Может он своим эгоизмом заслужил, чтобы его бросили?». На этой мысли она ударила себя ладонью в лоб, сокрушаясь перед собственной несправедливостью.

Татьяна снова посмотрела на парня. Он сидел в водительском кресле, держа руки на руле, будто собирался куда-то ехать, и задумчиво смотрел на дорогу. На секунду они пересеклись взглядами, но тут же оба отвернулись в разные стороны. Опять возникло невыносимое чувство неловкости. Теперь ей и не верилось, что всего пару часов назад он мог спокойно поцеловать ее в любую часть тела и она бы отреагировала на это, как на прикосновение ветра. И от воспоминания об этом сердце сжалось, надув сосуды по всему телу.

Послышался звук мотора. На горизонте замелькала черная точка. Она быстро приближалась и вскоре полностью превратилась в полноценный автомобиль, за рулем которого сидел Дэн. Алиса с комфортом расположилась на пассажирском сиденье, заснув в позе эмбриона.

Татьяна ушла на сто шагов назад от автомобиля, поэтому не слышала весь их разговор. Она специально остановилась поодаль. Дэн негромко что-то спросил, Вадим с неохотой ему коротко ответил. Затем первый достал из багажника трос и соединил им автомобили. Все это время девушка оставалась в своей зоне отчуждения. Друзья разговаривали о чем-то отстраненном. Иногда до нее доносился негромкий смех. Она вертелась на одном месте, хмурилась, скрещивала руки и вновь их распускала, но не подходила. Так продолжалось минут десять.

Потом раздался крик:

— Таня, едем!

Вадим махнул ей рукой, приглашая садиться. Она снова скрестила руки и быстро направилась к парням. Дэн, не дождавшись ее, сел в свою машину. Вадим сидел на месте водителя. Татьяна села, не глядя на него. Он тоже не желал на нее смотреть. Потом, когда все пристегнулись, Вадим подал другу сигнал и тот стартовал, тягая за собой и их хэтчбек. Так они и поехали в угрюмом молчании, продолжая игнорировать друг друга.

Татьяна пусто смотрела на дорогу. Пейзажи почти не менялись по пути. Вдоль дороги росли только сосны. Изредка попадались небольшие деревеньки с полуразрушенными деревянными домами и дворами. А в остальном глазу не за что было зацепиться: сплошная хвойная зелень, серо-коричневый гравий и бесконечное синее небо.

Ближе к городу начались более оживленные поселки, крупные загородные торговые комплексы, склады и заводы. Татьяна чуть поуспокоилась. По Вадиму было непонятно.

— Скажи свой адрес, — спросил он, не глядя в ее сторону, когда они въезжали в город.

— Зачем? — испугалась она.

— Ну, хочешь здесь выходи, конечно, — саркастически ответил парень.

Девушка вздохнула.

— Я до тебя доеду, а там сама до дома доберусь.

Она заломала руки и снова поежилась на сиденье. Вадим только хмыкнул, не удостоив ее больше взглядом. Остаток пути они также проехали молча. Для Татьяны это было невыносимое молчание. Жара сжигала ее, как казненную ведьму во времена инквизиции, только пожар исходил не снизу, а сверху. Она на полную открыла окно и высунула наружу голову. Сильный ветер захлестал по лицу. И тут же ей вспомнилась казнь розгами. В ее представлении волосы красиво развевались на ветру, исходя плавными волнами, но на деле они только запутывались, превращаясь в рыболовную сеть. Солнце слепило глаза еще сильнее. В рот летела пыль. В общем, ощущение было не самым приятным, поэтому она быстро вернулась на место и закрыла окно на две трети. Тело лишь пару мгновений после ощущало прохладу.

Дэн завернул во двор под арку и припарковался с торца здания, притащив за собой Вадима и Татьяну. Мотор седана еще не заглох, а девушка уже открыла дверь. Она взяла с заднего сиденья рюкзак и, не оборачиваясь молча, направилась к выходу. Уже подходя к арке, она услышала громкий металлический звук удара чего-то хрупкого обо что-то твердое, маты и крик Дэна «Вад!». На секунду ей захотелось обернуться и посмотреть, что случилось, но она себя остановила и вышла на оживленную улицу.

На автобусной остановке Татьяна заказала такси и отправилась домой в паршивом настроении. Эта ссора с Вадимом уже вытрепала все нервы, но ведь ей предстоял еще более тяжелый скандал. Часы показывали половину шестого. Отец не звонил, но, наверняка, уже ждал ее с допросом. Он теперь не беспокоился, где она, он точно знал, с кем она. Это заставляло ее тяжело вздыхать. «Какая я дура! Я же решила, что не буду больше с ним видеться, — отчитывала она себя. — Почему я так легко согласилась?».

По лестнице до квартиры девушка поднималась как на эшафот. Медленно поворачивала ключ, словно с каждым разворотом экзекутор острее точил лезвие топора. Искры от трения разлетались в ее голове с металлическим звуком. Она отворила дверь, и в глазах помутнело, словно на нее надели холщовый мешок.

Перед ней возник отец, в черном фартуке палача, злой и готовый к казни. Татьяна быстро подняла на него стыдливый взгляд, но не успела даже моргнуть, как хлестким ударом костлявая ладонь рассекла ей щеку. Она качнулась назад по инерции и уперлась боком в дверь. Рот открылся в немом крике боли от неспособности воспринять ситуацию. Это случилось впервые. Щеку жгло. Она схватилась за нее рукой. Бросив испуганный взгляд на отца, девушка увидела, как тот пыхтит от гнева, сжимая кулаки до побеления костяшек. Глаза его налились кровью, лицо на пару секунд застыло в бессильной гримасе злобы.

— Ах, ты профурсетка! Какая же ты дрянь! — кричал он, грозя ей пальцем. — Ты меня опять обманула? Обхитрила? Думала, я не узнаю?!

Он сделал рывок вперед, но ноги остались на месте, а руки с кулаками ушли чуть назад.

— Можешь даже не стараться что-то придумывать. Я знаю, с кем ты была. И не важно, где. Мое терпение лопнуло! Мало того, что ты свою балетную карьеру загубила, так еще и личную жизнь хочешь. Я тебя не для этого растил. В отличие от тебя, во мне еще осталось немного разумности. И раз ты не хочешь по-хорошему, то будет по-плохому!

Он сорвал с ее плеча рюкзак и распотрошил его. Все вещи неряшливой кучкой вывалились на пол. Косметика разлетелась в разные стороны. Телефон залетел под тумбу. Отец дрожащими руками поднял его и с трудом вытащил оттуда сим-карту. Из ящика тумбы он достал ножницы и разрезал ее. Татьяна смотрела на это молча, держась за щеку. Она ничего в этот момент не чувствовала, сконцентрировавшись на боли от пощечины, и отказывалась что-либо понимать.

— Все! Месяц ты не будешь пользоваться ни телефоном, ни интернетом и никуда не будешь выходить. Я сажаю тебя под домашний арест.

Он выдернул из ее второй руки ключи и сунул их в карман фартука.

— Прочь с глаз моих! Сиди в комнате и думай над своим поведением. Подумай, каково отцу, когда его обманывают. Да еще так нагло!

Татьяна молча подчинилась. Она не стала ничего собирать, а просто проволочила ноги до своей тюремной камеры на ближайший месяц, закрыла на защелку дверь и плюхнулась на кровать, лицом в подушку. Она все уже выплакала днем, поэтому сейчас даже глаза не слезились. И на душе царило неестественное спокойствие, вызванное пустотой.

Первая неделя тянулась бесконечно долго. Татьяна ничего не делала. Часами сидела на кровати и смотрела в пол, перекручивая всю историю с начала до конца. Она переосмыслила все вариации событий, много рассуждала о своем поведении, эмоциях и чувствах, пытаясь понять собственную мотивацию. Потом пыталась понять и Вадима, и отца, но, в итоге, только сложнее все запутала и завязала сверху тремя морскими узлами. Проклиная себя и весь белый свет, один раз она заплакала в голос, когда отец ушел на работу.

Каждое утро девушка просыпалась как обычно, как все дни за последние восемь лет до этого, лежала в кровати, прислушиваясь к копошениям отца, вслушивалась в металлический звук поворота ключа в двери — единственным выходом для нее в мир. Потом вздыхала и поднималась с кровати, завтракала и умывалась, чтобы ничего не делать. Ей остро не хватало внимательных ушей, куда она могла бы сбросить балласт, высказав все за раз, или хотя бы не закрывающегося рта, который бы не позволял ей мусолить собственные переживания. Но она была в квартире совершенно одна большую часть дня. Затем приходил отец, и девушка закрывалась в комнате. Он не пытался к ней стучаться. За всю неделю они ни разу не встретились.

В воскресенье Татьяна долго не выходила из комнаты. За предыдущие шесть дней она заметно успокоилась и перестала злиться, поэтому с утра сделала привычную разминку. Проведя долгое время в полулежачем состоянии, ее тело жаждало движения. Она чувствовала, как кровь застывает в венах, замедляя все остальные процессы. Руки, ноги и спину ломило от застойности. Организм, привычный к изнуряющим тренировкам, напрашивался хоть на какую-нибудь нагрузку.

Девушка занималась целый день, повторяя одни и те же ритмичные повороты и взмахи. Отец снова стряпал что-то творожно-песочное. Татьяна не сразу определила, что это будет чизкейк. Из-за тренировок и голодовки к вечеру почувствовала, как начинает кружиться голова. Пора было остановиться и что-нибудь съесть. Ей очень не хотелось выходить на кухню и встречаться с отцом, но с голодом невозможно было бороться. Она осторожно приоткрыла дверь, сначала на треть, потом на половину, будто ожидала засады. Услышав, как журчит кран на кухне и гремит стеклянная посуда, девушка смелее распахнула дверь и медленно, на цыпочках отправилась на звук.

Отец в страшном инквизиторском фартуке стоял у раковины и мыл чашку в хозяйственных перчатках. Из приемника на холодильнике играла легкая фортепианная мелодия. Несмотря на вечернее время на кухне было светло как днем и без искусственного освещения. В духовке допекался белый круглый пирог с крапинками красных ягод. Увидев Татьяну, отец немного опешил и замер, чуть не выронив намыленную чашку.

— Проголодалась? — догадался он.

— Да, — смущенно ответила дочь и отвернулась к окну.

Сквозь открытую нараспашку створку в комнату поступал свежий воздух. Иногда течения ветра касались голых Татьяниных рук, приятно охлаждая. За окном стояла отличная погода. Тучи уходили за горизонт. Под солнцем плавали небольшими кучками легкие белые облака. Снизу доносились детские голоса и гул машин. Где-то вдалеке пищала сирена. «А мир-то продолжал существовать как ни в чем не бывало, — подумала Татьяна, улыбнувшись про себя. — Что бы ни казалось концом, это не конец. Это всего лишь точка, обозначающая вырванный из контекста отрезок». А потом заметила, что предшествовавшая неделя взаперти в полном одиночестве способствовала развитию философского мышления.

Отец украдкой поглядывал на нее, но все еще боялся смотреть открыто. Он, как обычно, с должной заботой наложил в тарелку тушеные овощи в сливках и сверху кинул запеченную индейку, разогрел все это в микроволновке и поставил на стол перед дочерью. У нее свело желудок. По всей кухне разнесся рокот журчащего живота.

Отец вернулся к мойке, а Татьяна набросилась на еду. Первые пять минут в комнате царило молчание, пока отец не прервал его.

— Прости меня, Куколка, за пощечину.

Он прочистил горло. Она положила нанизанную вилкой брокколи обратно в тарелку, думая над тем, как лучше ответить. Но отец, не дождавшись, продолжил.

— Знаю, я сильно перегнул палку, но я был в состоянии аффекта!

Он развернулся к ней всем корпусом.

— Ведь я прощал тебя до этого не один раз! Ты же знаешь, как я не выношу ложь.

— Да, — ответила девушка, разглядывая зеленые пучки капусты. — Ты меня тоже прости. Все это было зря. Я ошибалась.

— Вот видишь! Я знал, что все это плохо кончится! — воскликнул отец с самодовольной улыбкой и сел за стол напротив нее.

— Мы с ним больше не увидимся. Обещаю.

Татьяна не без труда подняла на отца грустный взгляд и всмотрелась в его заинтересованные глаза. На нее теперь смотрел не палач с топором, хоть фартук на нем остался тот же. Глаза снова принадлежали ее отцу, заботливо улыбались и глядели с любовью.

— Ты все-таки с ним переспала? — без злости, скорее, с сожалением протянул он, качая головой в стороны, как бы показывая «Ай-яй-яй!».

Девушка раскраснелась, но у него был такой доверительный тон, что захотелось ответить честно.

— Да, — боязливо произнесла она и почти прижалась подбородком к груди.

— Ой, Куколка моя! — вздохнул он театрально, почти по-чеховски. — Я же тебе говорил. Они все до единого козлы и кобеля в придачу. Получили свое и убегают. Тебе не стоило тратиться на него. Глупышка моя! Ну, что ж... Будет теперь уроком.

Татьяна хотела опровергнуть это, закричать, что Вадим не такой, но остановила себя. А потом подумала, что она не знает, какой он, Вадим. Она не читала его мысли и не знала, о чем он думал в постели с ней. Он ведь мог хорошо притворяться.

Отец поднялся со стула и продолжил мыть посуду, причитая, как глупо она поступила, как перепутала любовь с любопытством, как ей стоит слушаться отца, ведь он знает, он ведь все это уже пережил. А Татьяна вспоминала то письмо с поздравлением от бывшего любовника и задавалась вопросом: «Неужели и тот «Д.» такой же козел? Почему тогда он восемь лет спустя шлет тебе признания в любви?», но вслух не осмелилась это произнести.

Примирение они отметили вишневым чизкейком и пряным чаем, за которым провели долгий разговор ни о чем серьезном. Отец рассказывал все, что произошло с ним за неделю, потом пошло-поехало. В конце они пересмотрели условия ее наказания. Отец разрешил пользоваться интернетом, за исключением социальных сетей, а также решил, что сидеть безвылазно дома она не должна, поэтому по вечерам предложил прогуливаться вместе по городу. Татьяна обрадовалась доступу хоть к какой-то информации, а то уже была готова грызть обои от тоски и самокопания.

Утром в понедельник, после разминки, девушка сидела в растерянности, не зная, чем заняться. Она открыла браузер, но не знала, что искать. Сначала хотела посмотреть мультики, а потом вспомнила совет Вадима и нашла то, как стать мультипликатором. Веб-серфинг увлек ее на весь день. Она перечитала множество статей, просмотрела кучу видеороликов, наткнулась на большой пласт информации об обучении и обнаружила богатый ассортимент предлагаемых курсов для людей, которые не умеют даже рисовать.

Так и прошел весь срок ее заключения. Днем она смотрела обучающие ролики, искала информацию о курсах и программах, иногда отвлекаясь на мультики и просто развлекательные видео, делала перерывы на аэробные упражнения, которые нашла в интернете, потому что балетные ей осточертели. Вечером, после ужина, они с отцом отправлялись гулять в близлежащий парк или просто по улицам города. Иногда ужинали в уютном ресторане неподалеку, разговаривали ни о чем и возвращались домой под руку.

Татьяна старалась делать вид, что не унывает, что ей интересно, о чем говорит отец, что она прислушивается к его нравоучениям, но внутри ощущала себя скованной чугунной цепью. Поначалу и не думала, что ей вообще нужна какая-то свобода передвижения, ведь все необходимое дома всегда было, но теперь остро испытывала ее нехватку, хоть и некуда было идти. Она даже не знала, куда бы повернула на следующем перекрестке, но само ощущение невозможности выйти, когда захочешь, угнетало. И это наваливалось каждый день, утяжеляя плечи и нагрузку на сердце. Девушка старалась не отвлекаться и постоянно что-то делать, читать, слушать, смотреть, но все равно иногда просто абстрагировалась от всего и улетала с потоком расстроенных мыслей, подолгу сидя неподвижно в задумчивости. Из такого своеобразного транса — путешествия вглубь себя, ее выводила либо внезапно возникающая тишина, либо наоборот громкий звук, либо уборщица, которую она старалась не замечать.

Спустя месяц отец вернулся с работы довольный и с двумя билетами в театр. Походом на спектакль, где будет играть Муравьева, он решил отметить окончание срока ее ареста. Татьяна не воодушевилась этой идеей, но отказать тоже не могла. В то же время, она уже истосковалась по городу и, неожиданно для себя, по балету. Благодаря связям, которыми отец всегда хвастался, ему удалось заполучить билеты в самой середине четвертого ряда, откуда открывался шикарный вид на сцену. Дочь делала вид, будто бесконечно рада этой новости. А в душе ей было плевать, где сидеть и что смотреть.

Отец специально ушел пораньше с работы, чтобы успеть подготовиться к театру. Он собирался около двух часов, как обычно делал перед важным мероприятием. Татьяне казалось, что даже перед ее выпускным спектаклем он так тщательно не готовился, как теперь. Отец долго выбирал костюм, наносил косметику чересчур аккуратно и потому медленно, приводил в идеальный порядок парик. Татьяна за месяц сидения дома даже краситься разучилась. Она не стала наносить макияж и надела первое попавшееся платье — белое с подсолнухами, то самое, в котором она пошла в бар. Это навеяло больные воспоминания, но при отце она была гораздо сдержаннее, потому быстро отсекла их. За месяц одиночества она о многом успела подумать, передумать, додумать и, наконец, успокоиться.

За полчаса до начала они сели в машину, и отец, вписав педаль газа в пол, погнал автомобиль к театру. Доехали они быстро, по дороге нарушив пару правил дорожного движения, но без чрезвычайных происшествий, и вбежали в зал буквально за три минуты до последнего звонка. Потом приглушили свет, и заиграла музыка. Первые минуты еще раздавались шорохи то там, то тут, но как только на сцене появился первый артист, все притихли.

Из зала все актеры казались на одно лицо. Только костюмы указывали на ту или иную роль, что играет артист в спектакле, или на его причастность к массовке. Разумеется, солисты привлекали к себе внимание сразу. Татьяна смотрела на них и пыталась понять, заметит ли обычный зритель подвоха, если на исполнение главной партии поставить балерину из кордебалета и пришла к выводу, что даже она, постигнув тонкости этого искусства за восемь лет академии, не всегда могла бы заметить такую подмену. Муравьева сейчас танцевала в кордебалете в третьем составе. Она была чуть выше всех остальных, поэтому приметнее. Но Татьяна узнала ее по характерному движению рук, которое она тысячи раз наблюдала на занятиях, хоть со стороны и казалось, что она двигается синхронно с остальными.

Спектакль прошел быстро. Татьяна отвлеклась от ставших привычными дум, которые накопились в ней за месяц, и получила удовольствие от просмотренного, несмотря на постоянные замечания отца. Он то и дело выискивал ошибки актеров, но в конце хлопал вместе со всеми, стоя.

Когда раздались аплодисменты, поклонники балета направились к сцене с цветами. В основном, букетами одаряли солистов, но доставалось и некоторым из кордебалета. Татьяна увидела, как высокий парень несет огромный букет подсолнухов к сцене. Он подошел с правого бока, выискивая в толпе кого-то. К краю из труппы вышла Муравьева и широко заулыбалась поклоннику. Тот улыбался в ответ. Татьяна видела его профиль. Это был Вадим. Отец тоже его заметил, потому что такой букет подсолнухов трудно было не увидеть. Муравьева наклонилась к парню. Они весело разговаривали.

Татьяна замерла на месте. Она не сомневалась, что потом почувствует острую боль между левым легким и желудком. Из глаз ручьями потекут слезы. В горле застрянет шипастый ком, а душа свернется в неприятный узел и будет давить на грудную клетку. Но сейчас шок ее заморозил.

— Смотри-ка! Благоверный твой объявился! Что я говорил! — злорадно возликовал отец, указывая на парня с подсолнухами пальцем. — Стоило тебе всего на месяц пропасть, как он уже другой балерине подсолнухи несет. Вот ведь кобель! Убедилась теперь? Хоть собственным глазам поверь. Он тебя поимел и бросил. Ты ему только для этого и нужна была. Он, судя по всему, просто падок на балерин. Фетишист хренов!

— Хватит! — вскрикнула Татьяна, сжав кулаки.

Сознание вернулось в привычный ход времени. Она сразу почувствовала всю ту боль, что должна была испытать. Стало душно в этом зале. Особенно душили счастливые улыбки Муравьевой и Вадима, которые продолжали под гул аплодисментов что-то накрикивать друг другу в уши. Татьяна взяла сумочку и, грубо проталкиваясь сквозь хлопающую толпу, выбежала из зала. Аплодисменты громогласно били по и без того искалеченной душе, словно тысячами кувалд, с каждым ударом сильнее вкапывая ее в землю. Девушка бежала по ковровой лестнице, спотыкаясь и падая беззвучно, будто и не существовала. Волнение охватило мозг паникой. Слезы затмевали обзор. Она с силой распахнула двери театра и, оказавшись на прохладном воздухе, глубоко вдохнула. Это помогло справиться с нарастающей тревогой.

На улице стояли светлые сумерки. Люди топали по тротуарам туда-сюда, не замечая ее. Небо постепенно бледнело, превращаясь в синеватый оттенок серого. Асфальт серел под ногами, сухой и жесткий, в некоторых местах пыльный. Атмосфера в центре города всегда была спертой, но теперь показалась Татьяне совсем непроницаемой. От боли в груди она не могла нормально дышать. Приходилось с усилием делать глубокие вдохи и выдохи, будто переламывая собственное тело.

Немного придя в себя, она побежала вдоль набережной, надеясь, что там людей будет меньше. Так оно и оказалось. Рядом с водой дышалось легче, хоть и пахло не самым свежим речным бризом. Из глаз безудержно текли слезы. На вибрирующий телефон минут пять она не обращала внимания, а потом все-таки ответила на звонок отца, поняв, что бежать ей в этом городе некуда. Отец увез ее домой, в клетку, где она ощущала себя питомцем, за которым хорошо ухаживали и кормили, о котором заботились и которого обожали, но все равно держали как домашнее животное, как игрушку, как имитацию жизни, и лишь для собственного удовольствия.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, что нужно слушать папу? — с важным видом сказал он, глядя на дорогу.

Отец не столько спрашивал, сколько утверждал. Самодовольство так и порывалось выйти из него вместе с усмешкой. Татьяна вжалась в кресло и ничего не хотела отвечать.

— Да, Куколка, ты серьезно оплошала. Но ничего, папа все наладит. Папа тебя и в театр устроит, какой надо, и замуж выдаст, за кого надо. Папа решит все твои проблемы, одним ударом убив двух зайцев сразу. Но ты! — он резко повернулся к ней, впившись глазами в хрупкую фигуру. — Ты больше не имеешь права меня подводить.

Несколько секунд стояло молчание. В это время в Татьяне нарастала буря, которая после пробежки по набережной лишь притихла на время, но теперь грозилась разразиться с большей силой. Девушка не выдержала и тоже решила высказаться.

— Я тебя не подводила! Я не виновата, что ты мечтал, чтобы я стала балериной. Я этого не хотела. И всю мою жизнь ты заставлял меня делать то, что хочешь сам. Я не при чем, если какие-то твои надежды не сбылись! Ты сам все это специально подстроил. Прохоров мне все рассказал. Ты спал с ним, чтобы я училась в академии, да?

Отец с ужасом и злобой посмотрел ей в глаза, с нажимом обхватив руль пальцами обеих рук. А Татьяна уже переходила на крик.

— Ты меня так же в театр хочешь устроить? Сбагрить какому-нибудь старику, чтобы я спала с ним за место на сцене? Ты сам так всю жизнь жил. Пожертвовал своей великой любовью, которая до сих пор тебе письма пишет. Бедный страдалец! Я тебя не просила жертвовать ради меня. Не я этого хотела! Ты не для меня это делал!! Я ведь лишь куколка для тебя!!!

Она скрестила руки на груди, тяжело дыша, и отвернулась к окну. Ей хотелось вырвать с силой дверь и вывалиться из автомобиля, лишь бы не чувствовать на себе его гневный, полный ненависти и разочарования, взгляд. Отец тоже тяжело дышал.

— Моя личная жизнь тебя не касается, — рявкнул он.

— Так и моя тебя тоже, — гавкнула в ответ Татьяна.

Отец задыхался от возмущения. Лицо его вытянулось в попытке что-то сказать, но по растерянному взгляду было видно, что слов он не находил. Они пропускали один поворот за другим, пока ссорились. Только через несколько минут отец более-менее пришел в себя и свернул в сторону дома.

Остаток пути оба успокаивались. Татьяна не могла говорить, потому что ком, словно шар булавы, впился иглами в глотку, и вытащить его, не разодрав шею, было невозможно. Отец смотрел то на дорогу, то в боковое зеркало, стреляя злыми взглядами в стороны. Грудь его часто поднималась и опускалась, как всегда, когда он был зол. Татьяне на секунду показалось, что он плачет, но слез не было. Просто его вечно влажные глаза стали чуть-чуть влажнее.

А девушка размышляла о сегодняшнем вечере и о том, как ей с этим всем жить. Она представляла перед собой красивое лицо Вадима, которое улыбалось не ей. Букет подсолнухов, который он подарил Муравьевой, был явно больше того, что он принес ей на репетицию. И эта мелочь сильно резанула по сердцу. «Неужели отец прав?» — повторяла Татьяна про себя, но что-то нерациональное отказывалось принимать эту мысль.

Вернувшись домой, она закрылась в комнате и в бессилии уснула.

«Деньги сниму на вокзале и там же выброшу карту», — думала Татьяна, упаковывая в маленький чемодан для ручной клади самые необходимые вещи. Она запихнула туда несколько платьев, брюки, футболки, кардиган, нижнее белье, носки и колготки, тем самым почти забив чемодан полностью. Ноутбук вложила в специальную сумку. В рюкзак поместились документы, косметика и другие гигиенические принадлежности, могущие ей понадобиться в пути. По сути, брать больше было нечего. Девушка ничего не имела и ничего не хотела иметь больше. Иначе было бы тяжело сбегать. Телефон она тоже специально оставила в комнате.

Татьяна решила действовать сразу, как только отец ушел на работу, впервые после ареста оставив ей ключи. Плотно позавтракав, она посмотрела на сайте расписание поездов до Москвы и цену билетов. Поезда ходили часто, поэтому торопиться не было смысла. Она приценилась к стоимости аренды жилья, пытаясь, рассчитать, сколько денег ей нужно снять на первое время. Посчитала, что пятидесяти тысяч должно хватить до первой зарплаты. Она не сомневалась, что быстро найдет работу, ведь это Москва. А потом предстояло поступить на курсы. Девушка уже выбрала школу.

Надев спортивный костюм и кроссовки, она собрала перед зеркалом прихожей волосы в пучок, который делала всегда перед занятиями. Сердце колотилось с бешеной скоростью, хотя внешне она старалась сохранять спокойствие. Татьяна не знала, почему так волнуется, ведь все сто раз обдумала и предусмотрела.

Она возьмет свои вещи, выйдет из квартиры, доедет до вокзала, снимет с отцовской карты пятьдесят тысяч рублей, сразу купит билет и первым поездом уедет из этого города. Там отец ее уже не найдет. Он, конечно, заметит пропажу в таком размере, но что он с ней сможет сделать? Она ведь будет недосягаема. Она никому не сказала, куда собирается, никто и не знает об ее плане. Отец, наверняка, спохватится не сразу. Только вечером. К этому времени она приедет в Москву.

Девушка успокаивала себя, проговаривая план перед зеркалом, но сердце не собиралось принимать привычный темп. Оглядев комнату, она подумала, что еще могла бы взять с собой, но голова была пуста. Волнение не давало сосредоточиться. Впрочем, она ведь все это обдумала еще ночью. Но решительность покидала ее, как только пугающие мысли об одиночестве, незнакомом городе и оставлении всего, что было, за спиной, не врезались в стройные размышления.

Приступ паники охватывал душу. Она снова садилась на кровать, судорожно бегала глазами по комнате, пытаясь соображать, что могла не предусмотреть, о чем еще стоит подумать, не забыла ли она что-нибудь очень важное. Именно последнее ее останавливало. Татьяну не покидало ощущение, что как раз что-то очень важное она и забыла. Она несколько раз вставала, проходилась по комнате из одного угла в другой и снова возвращалась на кровать. Так прошло несколько часов, пока она не проголодалась. Перекусив бутербродами на скорую руку и выпив кофе, девушка осознала, что больше не может оттягивать. Сейчас или никогда. Еще пара часов, и отец может вернуться.

Она снова отправилась в комнату, в последний раз все оглядела, крепко обхватила ручку чемодана пальцами и аккуратно закрыла дверь, будто боясь разбудить кого-нибудь. Достав из косметички духи, девушка опрыскала запястья и шею и бросила флакон в боковой кармашек рюкзака, предназначенный для бутылок с водой. Она еще раз посмотрелась в зеркало и испугалась своей решительности, а потом, положив сверху на чемодан сумку с ноутбуком, подтянув лямки рюкзака и перезастегнув олимпийку, вылетела из клетки.

Вокзал был полон людей. Татьяна сначала потерялась в многочисленном и многосоставном потоке пассажиров, но по указателям нашла кассы дальнего следования. Рядом оказался и банкомат. Она сняла необходимую сумму, разломала карту и выбросила ее в мусорное ведро рядом. Потом с паспортом подошла к кассе, за которой сидела приятная женщина, улыбчивая, в приподнятом настроении. Она попыталась наладить с Татьяной короткий непринужденный разговор, расспрашивая о поездке, но девушка только больше зажалась, не став раскрывать своих целей и мотивов. Женщина все равно пожелала ей счастливого пути. Купив билет, она отправилась в зал ожидания. Это были самые мучительные полчаса ее жизни. Девушка вся дрожала от страха, что отец вот-вот ворвется на вокзал и силком потащит ее обратно. Она начала строить разные высокотехнологичные теории о том, как он по банковской операции мог бы узнать ее местоположение. Но этого не произошло.

Через полчаса Татьяна благополучно зашла в поезд, прошла по полупустому вагону к своему месту и села на нижнюю полку, облокотившись на откидной столик. Нервы напряглись, готовясь взорваться каждую секунду. Из приоткрытого окна уже веяло свободой, но девушка с опаской оглядывалась по сторонам, встречая и провожая взглядом каждого проходившего мимо, боясь узнать в ком-нибудь разгневанного отца. Но все, кто проходил мимо нее, суетились и занимались собственными делами. Они даже не смотрели на нее, лишь некоторые под пристальным взглядом невольно отвечали тем же.

Поезд двинулся, и сердце Татьяны на секунду замерло, будто испытало мимолетную, но острую тоску по утраченному. «Хотя что мне здесь терять? — подумала она, глядя в окно на уезжающий назад город: почти опустевший бетонный перрон, неприглядные полуразрушенные задние фасады окружающих станцию домов, нарисованное бездарными художниками граффити на стенах. — У меня здесь ничего и не было».

Но острое непонятное чувство одновременно и боли, и радости сжимало грудь, не давая нормально дышать. Татьяна несколько раз глубоко вздохнула, чтобы снять спазм, и это подействовало. Выпрямившись и потянувшись, она ощутила, как кровь снова растекается по венам. Сердце продолжало беспокойно стучать. Его будоражили новые ощущения, совершенно незнакомые, такие волнующие и приятные. Это были легкие ощущения, трепетные и хрупкие. Это было ощущение свободы, которое ее опьяняло.

Она была вольна идти, куда хотела, жить, где хотела, заниматься тем, чем хотела. Пожалуй, только встречаться с тем, с кем хотела, не могла. Но и его она оставила позади.

Хоть на вопрос «Что будет дальше?» Татьяна так и не могла ответить четко, но теперь и это давалось ей легко. Раньше будущее казалось одним большим черным туманом, а теперь она воспринимала его как свет в конце туннеля, пробивающийся сквозь небольшую дыру, которую она выбила своим уходом из прошлой жизни. Что именно будет, она не знала, но точно знала: что-то будет, и это что-то будет зависеть от нее.