© Логунова Е.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

– Елена! – донеслось снизу.

– Итс ми, – пробормотала я, колотя по клавиатуре в темпе, соответствующем стремительному развитию сюжета. – Ай эм Элена, йес…

Мой ГГ, что в переводе на нормальный язык означает «главный герой», вплотную приблизился к финалу и уже набирал в широкую грудь воздуха, чтобы на прекрасном – не как у меня – английском произнести свое знаменитое: «Встретимся в следующей жизни, беби!»

Да, вот такой он, мой ГГ. Пафосный любитель банальщины.

– Елена, спустись ко мне, пожалуйста, если тебе не очень трудно. – Голос тети Иды сделался язвительным.

Мне, конечно же, нетрудно к ней спуститься. Во всяком случае, гораздо легче, чем ей ко мне подняться. Возраст 80+ и артритные суставы не располагают к штурму крутой высокой лестницы, а я-то почти вдвое моложе, я еще и по перилам съехать могу.

Ступенька лестницы скрипнула.

– Иду, иду! – прокричала я, испугавшись, что тетя Ида все-таки решится на опасное восхождение. – Встретимся позже, беби, – это я сказала уже своему ГГ, вынужденно оставляя его на произвол судьбы.

Впрочем, ничего с ним в мое отсутствие не случится. За это моя авторская душенька спокойна.

Я закрыла ноутбук, дробно пересчитала ногами два десятка степенек, сбежав на этаж ниже, и доложилась:

– Рядовой Логунова по вашему приказанию прибыла!

Вообще-то я не рядовой, а целый младший сержант – давным-давно получила это воинское звание вместе с дипломом филолога. Довольно странный комплект, но это факт: в университете у нас была военная кафедра.

Однако рядом с тетушкой лычками козырять бессмысленно, она-то минимум полковник, если вообще не генерал. Наша Ираида Львовна совсем не простая старушка – она много лет командовала конструкторским бюро, где проектировали подводные лодки. Подробностей я не знаю, но чем-то очень серьезным занималась тетя Ида, раз выезжать из страны ей разрешили только несколько лет назад, аккурат под восьмидесятилетний юбилей.

– Я не приказывала, а вежливо попросила. – Тетушка приподняла ниточки бровей и плавно повела рукой, предлагая мне присесть.

Стул она загодя выдвинула и развернула так, чтобы с него открылся лучший вид на середину комнаты. Я поняла, что сейчас состоится очередная презентация, подавила вздох и заняла отведенное мне место восторженного зрителя.

Тетя Ида важно просеменила на условную сцену, встала под люстрой, жестом фокусника извлекла из рукава какую-то блестящую штуку и осторожно потрясла ею в воздухе, добиваясь эффекта непрерывного слепящего сияния. Грамотно занятая ею позиция под люстрой а-ля Эрмитаж этому очень способствовала.

Я послушно прижмурилась и восхищенно воскликнула:

– Ух ты!

– И это все, что ты можешь сказать? – не удовлетворилась тетя Ида.

– Роскошная штука! – добавила я восторга. – Шик, блеск, красота! А что это?

– А ты не видишь? – Тетушка решила потянуть, поинтриговать.

И я бы ей подыграла, конечно, но у меня наверху в макбуке ГГ замер в дико неловкой позе – с полной грудью воздуха, уже открытым для финальной фразы ртом и наведенным на цель пистолетом. А я же не мучительница какая-то, я добрый автор и желаю максимально приблизить хеппи-энд.

И момент получения мною заслуженного гонорара.

Поэтому я поторопилась спросить:

– Это новый ошейник для Вольки?

Волька – любимый четвероногий друг тети Иды, здоровый серо-полосатый зверь хулиганской наружности.

Волькой кот назван не потому, что своеволен и свободолюбив, хотя он именно таков. Это сокращенное на старинный манер человеческое имя Владимир: тетя Ида считает, что ее кот – вылитый поэт Маяковский.

И она права, какое-то сходство угадывается: тяжелый взгляд исподлобья, полосы на лбу подобием растрепанной черной челки… Волька – зверь роскошный и весьма харизматичный.

Хотя гламурный ошейник ему, конечно, не пойдет – не впишется в образ. Я, очевидно, ошиблась с предположением о назначении сверкающей штуки.

Сдвоенное фырканье, изданное одновременно котом и его хозяйкой, подтвердило, что моя версия неверна: мне представили вовсе не обновку для Вольки Владимировича.

– Это браслет, Елена! – Тетя Ида выступила на авансцену, чтобы настойчиво потрясти своей добычей перед самым моим носом.

– С Блошки, – уверенно предположила я.

Тетя Ира обожает блошиные рынки, знает в славном Питере все места, где периодически возникают развалы с милым ее сердцу хламом, и обходит их дозором регулярнее, чем Мороз-воевода – свои зимние владения. В любое время года выдвигается на тихую охоту и неизменно возвращается с добычей.

Потому-то тетина квартира больше похожа на захламленный музей, чем на комфортное человеческое жилище. У нас даже в санузле линогравюры на стенах и фарфоровые статуэтки на полочках! Мне это кажется весьма забавным – сидеть на унитазе с видом на целую толпу пастушек, балерин и собачек. На самом нижнем ярусе, кстати, помещаются фигурки кошечек – это чтобы и Волька, пребывая в своем кошачем клозете, заодно приобщался к прекрасному.

То есть это я так думаю. Тетя Ида ни мне, ни коту свой художественный замысел не поясняла.

– А вот и не с Блошки, не с Блошки! – Тетушка обрадовалась, что я не угадала. Ей нравится быть оригинальной и непредсказуемой. – Это мне Марфинька подарила! Винтаж, между прочим, и недешевый: серебро 875-й пробы со звездой и натуральный горный хрусталь!

– Супер. А вы чем отдарились? – Я не усомнилась, что по факту имел место какой-то бартер.

Марфинька, она же Марфа Ивановна, стародавняя знакомая Ираиды Львовны – из разряда заклятых подруг. В розовой юности эти барышни из благородных семейств кавалеров друг у друга отбивали, а на закате жизни истово соревнуются в богоугодных делах: у кого куличи на Пасху выше поднимутся да кто поболе облагодетельствует ближнего своего. Если Марфинька преподнесла Идочке ценный подарок, то наверняка получила симметричный ответ.

– А я ей – ту мраморную плакетку с серебряной с позолотой медалью Руффони, которую купила за восемнадцать евро на Блошке в Ницце.

– Которую Волька уже три раза с полки сбрасывал?

Кот, в отличие от хозяйки, не великий ценитель прекрасного. Как-то он нещадно подрал когтями картину маслом, о которой тетя Ида говорила, что это «убедительное подражание французским импрессионистам», а однажды расколотил надтреснутую тарелку Императорского завода с царским вензелем. Мраморную плакетку, по форме похожую на миниатюрную гладильную доску, Волька то ли сильно невзлюбил, то ли, наоборот, не мог обойти вниманием и постоянно распускал лапы, норовя смахнуть ее с полки на пол.

– У Марфиньки нет кота, плакетке ничего не грозит. – Тетушка подтвердила, что медаль работы Руффони нас покинула из-за Вольки.

Вспомнив о питомце, она заозиралась:

– Воленька, дружочек, а иди-ка сюда! Может, и в самом деле это будет тебе парадный ошейник, браслет ведь на очень широкую руку…

Смекнув, что сейчас начнется битва титанов – тетушка настойчиво станет украшать кота высокопробным серебром с хрусталем, а Волька будет яростно возмущаться и сопротивляться, – я поспешила откланяться. О ходе сражения его участники все равно проинформируют меня выразительными воплями, не обязательно мне при этом присутствовать.

У меня же ГГ застрял на последней странице романа, которого трепетно ждут и издатели, и читатели. И сам Питер Блейк-Воронцофф, чтоб его приподняло и шлепнуло, как ту многострадальную плакетку, подбитую кошачьей лапой.

Этого самого Питера Блейка я откровенно недолюбливаю. Ему это, грубо говоря, по барабану: у Питера такая армия фанатов, что мой невысказанный одинокий протест бесследно тонет в потоке комплиментов и восторженных отзывов. Мистер Блейк-Воронцофф – весьма популярный американский писатель русского происхождения, автор серии бестселлеров об агенте под прикрытием, специализирующемся на Восточной Европе.

И вот, собственно, причина, почему я без пиетета отношусь к этому Питеру Блейку: романы за него сочиняю я.

И платят мне за них намно-о-о-ого меньше, чем ему. А в выходных данных мое скромное имя вообще не указывают.

В общем, вы поняли: я бедный, беспощадно эксплуатируемый литературный негр. Жертва колониальной политики крупного заокеанского издательства и лично наглого Питера.

Тут я, конечно же, немного лукавлю, потому как условия сотрудничества со мной детально оговаривали, и я прекрасно понимала, на что шла. Я только не знала, что однажды так сильно устану от нашего с Блейком ГГ, что продолжать сосуществовать мы не сможем. Или я, или этот ГГ – один из нас должен будет уйти! Если не в мир иной, то из проекта – точно.

Попытки к бегству я совершала уже неоднократно, но до сих пор они не имели успеха. Сама виновата: не надо было сдаваться, малодушно соглашаясь на несколько улучшенные в материальном плане условия.

Но не все жирному американскому коту масленица! Теперь я твердо решила: заканчиваю очередной роман – и на этом финита ля мое литературное рабство! Хватит с меня, пусть теперь Блейк-Воронцофф, объявленный восторженными критиками чуть ли не гением, собственноручно строчит бестселлеры!

Не подумайте, однако, что я собралась коварно подвести Блейка, он же Воронцофф, поставив его перед фактом. Нет, я его заранее предупредила! Прежде чем взяться за последний роман, честно уведомила нанимателя, что это будет моя лебединая песня в качестве и. о. Питера. И теперь с не меньшим нетерпением, чем мой ГГ, дожидаюсь момента, когда сама уже смогу произнести, адресуясь к американскому коллеге: «Встретимся в следующей жизни, детка!»

Может, в очередной реинкарнации уже не я, а сам Блейк-Воронцофф будет заниматься литературной поденщиной и строчить романы под чужое имя ради кусочка хлебушка с маслицем…

Тут мое обоняние уловило доносящийся снизу запах чего-то вкусненького. Так, надо заканчивать финальную сцену…

Я занесла руки над клавиатурой, готовясь исполнить последний аккорд, но не успел наш с Питером злосчастный ГГ взвести курок, как затрезвонил мой мобильный.

– Есть минутка? – вкрадчиво спросила Ирка.

Я подавила тяжкий вздох, виновато покосилась на экран макбука с недописанным финальным абзацем и кротко ответствовала в трубку:

– Конечно. Слушаю, читай!

Таким взволнованным голосом с придыханием моя лучшая подруга разговаривает со мной лишь тогда, когда намеревается озвучить очередное сочиненное ею стихотворение.

Увы мне, Ирка несколько лет назад решительно подалась в поэтессы и упорно не желает покидать скользкую стезю рифмоплетства, несмотря на то, что ее никто нигде не печатает. Да и слушаю ее только я одна, и то не из любви к искусству, а по долгу дружбы.

– Вот, послушай, родилось у меня только что. – Обрадованная подруга откашлялась и с легким завыванием продекламировала:

– А ничего, неплохо, – задумчиво проговорила я, выдержав подобающую паузу – чтобы поэтеса не подумала, что я без должной серьезности подошла к литературному анализу ее шедевра. – Кажется, на этот раз ты даже обошлась без плагиата. Вроде Чуковский и Барто о бетономешалках не писали…

– Это потому, что у них башибузуков не было, – сказала Ирка голосом почтальона Печкина, признающегося, что он раньше был злым из-за отсутствия у него велосипеда. – А Масяне и Манюне про машинки всегда интересно.

Башибузуки, они же Масяня и Манюня, – это Иркины восьмилетние близнецы. Конечно, им интересны машинки – они сами две неутомимо действующие модели вечного двигателя.

– Как вы там? – поспешила спросить я, надеясь, что любящая мать переключится на рассказ о своих ненаглядных детках и не станет продолжать поэтические чтения.

Сработало!

– Ну, как… Вчера стянули мой французский лак для ногтей и посильно улучшали экстерьер кота. Тот потом долго грыз когти и плевался с непередаваемым отвращением…То есть все нормально у нас. А у вас? Когда ключи дадут, не сказали?

– На днях. – Я пожала плечами. – Ждем-пождем…

– Что за «на днях», что за «ждем-пождем»? – рассердилась подруга. – Мы с тобой как договорились? Узнаешь точно, когда дадут ключи, сразу мне позвонишь, и я примчусь!

– Да позвоню, позвоню.

– Что за «позвоню-позвоню»? Ты не понимаешь, как это важно – грамотно принять квартиру у застройщика? Нет, ты не понимаешь. Да ты хоть знаешь, с какими жуткими недоделками и огрехами сдают квартиры в пречистовой отделке?!

– Ира, я не стану принимать квартиру без тебя, обещаю! – клятвенно заверила я разгорячившуюся подругу. – В конце концов, это не в моих интересах.

– Ну то-то. – Ирка успокоилась. – А…

– Файф-о-клок! – покричала снизу тетя Ида и позвонила в колокольчик – бронзовый, тоже с блошиного рынка.

Тетушка всеми силами пытается привить мне благородные манеры. Не всегда получается – боюсь, я уже слишком взрослая и самостоятельная, чтобы на меня можно было результативно влиять, – но традицию пятичасового чаепития я принимаю безропотно и даже с благодарностью.

А почему нет? К полднику меня еще в детском саду приучили, и то, что эта уютная трапеза сдвинулась на часок и стала называться на аглицкий манер, вовсе не повод от нее отказываться.

Тем более к пятичасовому чаю тетя Ида имеет обыкновение подавать восхитительные сладкие гренки. И ведь делает их из каких-то черствых булок, а получается невозможная вкуснятина, вот как так?

Маленькой девочкой тетушка пережила блокаду и сохранила такое уважительное отношение к хлебу, которое даже в нынешние сытые времена не позволяет ей выбросить и крошку. Я не преувеличиваю, она действительно собирает в специальную баночку сухарики, корочки и даже обрезки из-под хлебного ножа, чтобы потом соорудить подобие запеканки или чизкейка. И получается вкусно!

– Все, Ирусик, меня тетя зовет, пока-пока! – Я торопливо распрощалась с подружкой.

Колокольчик задребезжал укоризненно.

– Бегу, бегу! – отозвалась я, спешно спускаясь из своих горних высей.

Наше с тетей жилище весьма необычно. Небольшая квартирка в старом доме на Петроградке хитро скроена из двух комнат, расположенных на разных этажах.

Судя по тому, что попасть к нам можно только по черной лестнице, а не из парадного подъезда, в свое время это были скромные помещения для прислуги. Уже в наше время кто-то ушлый сумел их объединить и, оставив одну наружную дверь в нижней части, связал уровни узкой и крутой деревянной лестницей. Наверху живу я, внизу – тетя Ида. Моя комната почти вдвое больше, зато у тетушки рядом санузел, микроприхожка и символическая кухня.

Выглянув в проем и не увидев строгую старушку у основания лестницы, я все-таки скатилась по перилам, с разгону влетела на тетину территорию и в последний момент затормозила, чтобы не сбить уже выдвинутый для меня стул (венский, винтажный, конечно же, с Блошки). На втором таком же чинно восседала, дожидаясь меня, тетушка. На третьем, обернув лапы пушистым хвостом, мохнатой пирамидкой высился Волька.

Выражение морды кот имел самое брюзгливое. Он не любит, когда кто-то опаздывает к трапезе.

Хотя, казалось бы, ему-то какая разница? Он не пьет чай и не ест гренки. И вообще, тетя Ида сервирует ему отдельно, на полу: кошачий сервиз – блюдце и миска лиможского фарфора – традиционно помещается в углу за холодильником.

– Прошу. – Тетушка указала мне на стул и благосклонно проследила, как я укрываю колени крахмальной салфеткой и беру в руки приборы.

В блокаду она осталась сиротой, попала в детский дом и вместе с другими малышами была вывезена в эвакуацию. И там, где-то в сельской глуши, воспитатели и няни сервировали малышам скромный стол по всем правилам хорошего тона, неукоснительно требуя от детей умения пользоваться столовыми приборами. Еда без ножа и вилки для тети – табу. В ее присутствии я даже яблоко чищу, режу и ем по кусочкам, хотя предпочла бы его с хрустом сгрызть.

– Как продвигается твоя работа над книгой?

За столом у нас положено вести легкую необременительную беседу.

– Не так быстро, как хотелось бы, – ответила я, перекладывая на свою тарелку румяную гренку, притрушенную сахарной пудрой и украшенную ягодами голубики. – Все время что-то меша…

Д-р-р-р-р-р! – протрещал телефонный аппарат – винтажный, проданный на блошином рынке не иначе как правнуками барышни-телефонистки Смольного. Той самой, которая лично с Лениным соединяла.

– Прошу меня простить. – Тетя промокнула губы салфеткой, встала и проследовала к круглому столику, на котором в тени раскидистого фикуса помещается раритетный телефон. – Ираида Сокольская, слушаю вас…

Пользуясь тем, что тетя повернулась ко мне спиной, я моментально расправилась с гренкой, залпом выпила чай и ловко, чтобы мебель не скрипнула, вывинтившись из-за стола, отступила к лестнице.

Сколько можно издеваться над несчастным ГГ, пора отпустить его на покой.

Тут я вдруг подумала, что допустила промашку: надо было в финале вовсе упокоить героя, тогда бы мне точно не пришлось писать продолжение!

Так, так, так…

Прокрадываясь к лестнице, я на ходу лихорадочно соображала.

Убить ГГ, какая прекрасная мысль, как же я раньше до этого не додумалась! Главное, сделать это так, чтобы он, упокоенный, никоим образом не подлежал восстановлению. А то беспринципный американский издатель в погоне за прибылью не затруднится поднять ГГ из гроба, объяснив это чудо успехами современной заокеанской медицины.

На кусочки бы его как-то, что ли… Или вообще в мелкий фарш…

Мои кровожадные мысли прервал негромкий вскрик тетушки.

Я мигом вернулась на исходную позицию, но оказалось, что тетя Ида шокирована вовсе не моим бегством из-за стола.

– Какой ужас! – сказала она, опустив на рычаг увесистую кривульку старинной телефонной трубки. – Марфинька стала жертвой грабителя, ты представляешь?

– Ма? – недоверчиво переспросил Волька.

«Марфинька? Да кому она нужна?» – так прозвучала бы кошачья фраза в развернутом виде.

– Да-да, я не шучу. Какие шутки, когда Марфинька в больницу попала! У бедняжки сотрясение мозга!

– Мо? – опять усомнился кот.

И снова я безошибочно поняла, что он хотел сказать:

«Мозга – у Марфиньки?»

Во всех смыслах старая подружка тети Иры страдает деменцией. Возрастная болезнь мешает ей, в частности, запоминать имена разных второстепенных персонажей, и нашего кота она почему-то упорно называет Мурзиком. Вольку это оскорбляет до глубины его кошачьей души. Стоит Марфиньке возникнуть на нашем пороге, как он разворачивается и удаляется куда подальше, нещадно хлеща себя по бокам пушистым хвостом.

– Но что случилось? – Я выдвинула стул и помогла разволновавшейся тетушке присесть. – Что за грабитель и где он на нее напал?

– В ее собственном подъезде, ты представляешь? Забежал следом за Марфинькой с улицы, толкнул ее, она ударилась головой о почтовый ящик и упала. А он схватил ее сумочку и удрал! Повезло еще, что на шум вышла соседка с первого этажа, она и вызывала скорую.

– На какой шум? – не поняла я. – Марфинька успела позвать на помощь?

– Нет, но я же тебе сказала – она ударилась головой о почтовый ящик, а он пустой, просторный и железный, загремел, как ведро! Соседка выскочила, видит – Марфинька лежит…

– А грабителя она не увидела?

– Нет, к сожалению. Но сумочку, которую он унес, нашли в ближайшей урне. Негодяй забрал только наличные из кошелька.

– А я вам с Марфинькой говорила: пользуйтесь картами, целее будут ваши денежки! – напомнила я.

– Думаешь, если бы у Марфиньки в сумочке были карты, а не деньги, это уберегло бы ее от налетчика? – съязвила тетушка. – Ну, может быть, если бы она загодя крупными буквами на лбу написала: «Не трудитесь меня грабить, я не располагаю наличными».

– Резонно, – пробормотала я. – И что теперь? Налетчика будут искать?

– Кто? И как? Поди найди того, кого никто не видел. – Тетушка фыркнула.

Я открыла рот.

– И не говори, что на сумочке должны были остаться его отпечатки пальцев! – упредила мою реплику тетя Ида. – Марфинька едва услышала, что ее ридикюль достали из мусорки, протерла его антисептическими салфетками, ты же знаешь эту ее новую манию – все неистово обеззараживать… Как ей, наверно, нравится сейчас в больнице – все вокруг такое стерильное. – Тетушка немного успокоилась. – Так, давай-ка все же пить чай, он с травками, они полезны для нервов.

Я безропотно вернулась за стол, налила себе еще чаю, и с полчаса мы с тетей укрепляли нервы. Потом старушка пожелала прилечь, а я убрала со стола, вымыла посуду и снова вернулась к своему многострадальному ГГ.

Существенно переделывать сюжет не хотелось, и я решила дать герою высказаться, метко выстрелить и победить всех врагов… И уже потом уронить на него бетонную плиту с высотного строительного крана.

Очень необычный финал получится!

И у издателя при всех успехах передовой медицины вряд ли выйдет полноценно восстановить победоносного ГГ из того мокрого места, которое от него останется.

Утро началось с глухого мягкого удара, от которого содрогнулись доски пола и сотряслась моя кровать.

Значит, кот опять уходил гулять по крышам, на которые из моей светлицы можно выйти, просто перешагнув подоконник. Надо бы форточку закрывать, чтобы этот мохнатый бродяга не шнырял туда-сюда, беспокоя мирно спящую меня.

– Волька, зар-раза, поймаю – шапку из тебя сделаю! – беспомощно пригрозила я, прекрасно понимая, что рукопашную с этим зверем мне не выиграть.

– Ме-е! – ехидно молвил кот, неторопливой трусцой пробегая мимо моего ложа к лестнице.

«Меньше спать надо!» – так это надо было понимать.

Я с тоской посмотрела на потревоженные шторы, которые с вечера плотно задернула, потому что в питерские белые ночи плохо сплю – слишком светло мне.

Я привыкла, что темное время суток – не фигура речи, а факт. У нас на юге ночь как ночь – плотный черный бархат, а не жидкая белесая кисея.

– Мы! – мявкнул кот и посыпался по ступенькам на первый этаж, где кто-то настойчиво звонил в дверь.

– Мыться, бриться, жениться, – пробормотала я, без труда расшифровав кошачий приказ.

Судя по слепящей белизне просвета между полотнищами штор, утро нового дня уже не только наступило, но и довольно далеко продвинулось.

Я вздохнула.

Вчера вечером я все-таки пристукнула ГГ и теперь морально страдала.

С персонажами своих собственных романов я никогда так не поступаю, никого из тех, кто дорог сердцу читателя, не убиваю. Наоборот, веду героев и героинь из книжки в книжку, обеспечивая им долгую и полную веселых приключений жизнь…

Собственноручно совершенное жестокое убийство – будем честны и назовем вещи своими именами! – не давало мне покоя. Совесть меня так мучила, что мне даже снился этот несчастный ГГ, погребенный под бетонной плитой межэтажного перекрытия. 1200 на 2400 на 120 мм – это вам не баран чихнул…

Стандартные размеры многопустотной ЖБ плиты марки ПК мне любезно подсказала Ирка, она по первому образованию инженер-строитель.

Я выбралась из постели и подошла к столу, открыла макбук, а в нем – файл уже законченного романа. Перечитала еще раз последний абзац.

Может, зря я так? Пусть бы этот ГГ еще пожил, помучился…

Я уже занесла руки над клавиатурой, почти решившись переписать финал, но мне опять помешала тетя Ида.

– Елена! – строго позвала она снизу. – Почему не спускаешься, ты ведь уже встала?

– Волька доложил? – фыркнула я, спешно меняя пижаму на домашний наряд, в котором позволительно явиться к столу.

– Я сама догадалась! – ответно фыркнула тетушка. – Когда на стол побелка с потолка посыпалась, прямо в тарелки!

– Это не из-за меня! – возмутилась я, сбегая по лестнице. – Волька с форточки на пол бухнулся – земля и содрогнулась!

– Ми! – пискнул кот, состроив невиннейшую морду.

– Милый котик? Ты? – Я закатила глаза к потолку, с которого действительно облетали белые порошинки. – Да ты настоящий мо!

– Монстр? – догадалась тетя и хихикнула, но тут же сделала строгое лицо. – Так, довольно препирательств, все садимся и завтракаем, а потом я попрошу тебя об услуге. Ты ведь не откажешься навестить со мной Марфиньку?

– Ма, – брюзгливо буркнул Волька и спрыгнул со стула, чтобы удалиться в свою личную трапезную за холодильником.

– Да, Марфиньку! – вслед ему с нажимом повторила тетушка. – Она уже дома, но еще нездорова, и я просто обязана ее проведать. Специально заказала немного фруктов…

Я огляделась и увидела внушительного вида пакет, бугрящийся разнокалиберными выпуклостями и увенчанный сине-зеленым хвостом ананаса.

Понятно, значит, в дверь звонил курьер службы доставки. Какой-нибудь крепкий молодой человек, вместо которого дальше – к Марфиньке – пакет с дарами природы потащу я.

– Ей точно нужно так много фруктов? – Я кивнула на пакет.

На глазок он тянул минимум на полпуда.

– Не могу же я прийти с одним апельсином! – с достоинством ответила тетя, переставляя на стол тарелку со свежей выпечкой.

Понятно, значит, к мешку фруктов будет еще корзина печенья.

Тележку бы нам. И Вольку в нее запрячь. Отличный ездовой кот получился бы!

– Мо! – будто услышав, что я о нем думаю, подсказал Волька из своего угла.

– Можно машину взять! – подхватила я. – У меня в этом месяце как раз кэшбек на оплату такси.

– Можно, – благосклонно согласилась тетя. – Тогда еще журнальчики для Марфиньки захватим. Читать ей пока не стоит, при сотрясении глаза напрягать ни к чему, а вот картинки она посмотрит с удовольствием. В таком случае жду тебя через полчаса после завтрака, ты ведь успеешь?

– Конечно, успею, – кивнула я. И не удержалась – съязвила: – Мне же телегу с дарами не собирать.

– Мо! – высунув из-за угла половину хмурой морды, упрекнул меня Волька.

– Молода ты еще мне дерзить! – Тетя развила мысль кота.

– Ай эм сорри, – покаялась я и взяла печенье.

– Ле-на! – Тетя постучала серебряной ложечкой по боку фарфоровой чашки.

– Что? – не поняла я. – Печенье можно есть руками!

– Конечно, можно и даже нужно. Но есть один нюанс: кусать его не стоит. По правилам этикета, если печенье или пирожное нельзя целиком положить в рот, нужно разламывать его на кусочки. Вот так. – И тетушка подала мне пример.

Я посмотрела, как красиво и аккуратно она ест, и подавила усмешку. Если я в кругу семьи буду демонстрировать хорошие манеры, мне не то что печенья – даже крошек от него не достанется! Муж и сын, почти двухметровые гиганты, все слопают раньше, чем я рот открою.

Тут я слегка опечалилась, вспомнив, что не увижу своих любимых еще месяц, если не больше.

В начале июня мы вынужденно разделились: Колян и Колюшка поехали в Крым помогать деду подновлять к сезону фамильный летний дом, а я отправилась в Питер, чтобы принять у застройщика купленную еще на этапе котлована квартиру. Ипотека была оформлена на меня, мне и предстояло подписать акт приемки, но вышла неувязочка: оказывается, застройщик без соответствующего объявления коварно поменял нумерацию корпусов, наш первый внезапно сделался третьим, и я, не зная об этом, приехала слишком рано.

Застройщик уверял, что и последний корпус сдаст со дня на день, но время шло, а получение ключей все откладывалось. Возвращаться домой в Краснодар, чтобы потом по сигналу снова лететь в Питер, смысла не было, и я сидела в северной столице уже третью неделю.

Изначально, думая, что мой визит в Санкт-Петербург будет краткосрочным, я сняла на пару суток номер в гостинице, но тетушка, едва мы встретились, потребовала, чтобы я перебралась к ней.

Вообще-то Ираида Львовна мне не родная по крови. Она вдова двоюродного брата моей мамы.

Тут вот какая история: давным-давно один питерский профессор прижил ребеночка не то с горничной, не то с кухаркой, которой была моя прабабка. Родившуюся девочку Таню он вроде как признал, но растила ее одна мама, поскольку у папы имелась другая семья, а в ней уже был сын Ваня.

Несмотря ни на что, Таня и Ваня относились друг к другу по-родственному, как и положено брату с сестрой.

Таня, когда выросла, стала учительницей, вышла замуж за военного врача, уехала с ним из Ленинграда и после долгих скитаний по гарнизонам осела с мужем и детьми на родине супруга – в кубанской станице.

Ваня стал инженером, женился, родил с супругой сына Витю. Тот, когда вырос, пошел по папиным стопам, вступил в брак с однокурсницей Идочкой, работал вместе с ней на каком-то секретном предприятии, но рано умер, оставив жену, дочь и сына. Дети их выросли и уехали из России: дочь – в Израиль, сын – в Америку. Чтобы помочь им встать на чужбине на ноги, Ираида Львовна продала роскошную фамильную квартиру на набережной канала Грибоедова и купила себе эту маленькую двушку фасона «затейливый скворечник», в которой и живет одна уже много лет.

То есть я к этой недвижимости вообще никакого отношения не имею, однако тетя, подозреваю, ощущает нелепую смутную вину за то, что наша ветвь семейства утратила корни на родине предков. Когда мы купили скромную квартирку в Мурино, ее радости не было предела! «Наконец-то!» – повторяла она, утирая слезы. И бормотала что-то невнятное про воссоединение семьи, возвращение к истокам и круг, который должен был замкнуться.

Из сказанного я поняла только одно: Ираида Львовна ужасно одинока. Ее взрослые дети далеко, внуки, тоже вполне зрелые люди, выросли, вовсе не зная свою бабушку. В Америку она смогла съездить только несколько лет назад, и там ей не понравилось. По сути, у нее остались только кот и подруга Марфинька, тоже старушка.

– Через тридцать минут выходим, – напомнила тетя Ида, звякнув сложенными в стопку тарелками.

Я очнулась и огляделась. Стол опустел, тетушка с посудой в руках переместилась к мойке. Волька сидел посреди комнаты, задрав заднюю лапу в таком высоком и прямом батмане, которому позавидовала бы прима-балерина Мариинки, и старательно вылизывался, всем своим видом показывая, что завтрак закончен, но у нормальных людей и котов еще полно важных дел.

– Буду без опоздания, – пообещала я, встав из-за стола, и пошла собираться к выходу.

Зная, что тетушка не одобрит незамысловатый наряд джинсы-майка, я в скоростном режиме отутюжила приличное платье, собрала волосы в благородный низкий пучок и даже бусики на шею повесила.

Марфинька, сердечная подружка тети Иды, бывшая актриса, большая любительница и ценительница красивых модных нарядов. В свои изрядно за 80 она одевается так, что некультурные граждане на улице на нее засматриваются, разинув рты, а вежливые интуристы постоянно просят разрешения ее сфотографировать. С визитом к такой персоне в чем попало не явишься – не комильфо.

Тетушка тоже принарядилась, облачившись в длиннополое сатиновое платье в мелких ромашках по лазоревому фону, белый приталенный пиджачок и шляпку из серебристой соломки.

– Как думаешь, сюда лучше жемчуг или бирюзу? – обернулась она от зеркала.

– Бирюза немного не в тон, – рассудила я.

– Тогда жемчуг. – Тетушка привычно ловко обмотала вокруг шеи длинную нитку и пожаловалась: – Хотела надеть серебряный браслет с хрусталем, он подошел бы идеально, и Марфиньке было бы приятно увидеть, что я ношу ее подарок, но, как на грех, забыла снять его с Вольки.

– Он ушел на прогулку в новом парадном ошейнике? Ну, теперь точно все окрестные кошки его, – пошутила я и взяла приготовленную тетей хозяйственную сумку.

Взвесила ее в руке – не полпуда, слава всевышнему! Килограммов пять, можно и без такси обойтись, донесу.

– Волька в новом ошейнике очень хорош, – подтвердила тетушка. – Посмотри у себя в телефоне, я переслала тебе фото. Но настоящему мужчине, даже если он кот, не нужны украшения. – Она подхватила лаковую сумочку и сделала руку кренделем, предлагая мне взять ее под локоток. – У нашего Вольки харизма, брутальная красота, порода и стать…

Обсуждая несомненные достоинства кота, мы неторопливо спустились со второго этажа, вывернули из двора-колодца через арку и двинулись по улочкам Петроградской стороны, машинально присматриваясь к попадающимся на глаза усатым-полосатым.

Всем им было далеко до нашего Вольки. Тот действительно выдающийся зверь.

Неизвестно, какой он породы. Определенно помесь мейн-куна, но с кем? Я бы предположила, что со сказочным Серым Волком – такой котяра здоровенный и умный, почти говорящий. Тетя Ида подобрала его все на той же Блошке, где Волька чинно сидел на расстеленной газетке, как бы предлагая сам себя. Никаких хозяев при коте не было, и тетушка беспрепятственно увела его с собой.

Несмотря на облагораживающее влияние хозяйки, без устали прививающей хорошие манеры всем вокруг, в полной мере домашним зверь не сделался. Так и остался полудиким – с неистребимой тягой к странствиям по подворотням и крышам, на которые он практически беспрепятственно выбирается через форточку в окне моей светлицы.

День был ясный, солнечный – редкость для Питера. Благосклонно жмурясь на сияющую золотым шпилем Петропавловку по правому борту, мы с тетей чинно доплыли до Александровского парка, спустились в метро и вскоре выбрались из него на станции «Невский проспект», чтобы выйти сразу на канал Грибоедова, где живет Марфинька.

У тетиной давней подружки нет и никогда не было детей, она никому не приносила весомых материальных жертв, всегда жила для себя и, в отличие от тетушки, сохранила родительскую квартиру. Четыре комнаты с кухней, санузлом и балконом в старинном доме на первом этаже, который благодаря высокому цоколю кажется вторым, – роскошные апартаменты! Тетя Ида, заглядывая к подружке в гости, всякий раз сокрушенно вздыхала: ее бывшая квартира, не менее прекрасная, находилась в соседнем доме.

– Вот тут и жили твои предки. – Тетушка и на этот раз притормозила у знакомого здания, кивнула на высокие окна и вздохнула: – Ах, все-таки не следовало мне продавать эту квартиру, уж как-нибудь Миша с Машей справились бы сами в своих заграницах…

– Да что уж теперь об этом, продали – и ладно, главное – все у всех хорошо, – грубовато ответила я, не желая, чтобы тетушка закручинилась. – Идемте, Марфинька небось все окно носом протерла, высматривая нас.

Тетя, конечно же, заранее предупредила подружку о нашем визите, а это означало, что принимать нас будут по полной гостевой программе – с приветственными объятиями-поцелуями, охами-ахами по поводу принесенных гостинцев, чаепитием и застольной беседой.

Я заранее морально готовилась к роли благодарного слушателя: уже знаю, в моем присутствии дамы будут особенно сладострастно предаваться воспоминаниям. Сами-то о себе они давно все знают, а тут – свежие уши, прекрасно подходящие для развешивания на них ностальгической лапши.

– Ну наконец-то, я чайник уже дважды подогревала! – встретив нас в прихожей, проворчала Светочка – не то компаньонка, не то домработница Марфиньки, а может, какая-то дальняя родственница – я не выясняла.

Светочка – дама формата «Фрекен Бок»: рослая, крепкая, неизменно одетая в цветастое платье и фартук с одним большим карманом, из которого она то и дело извлекает что-то ситуативно уместное. Я все жду, когда из него появится детеныш кенгуру – очертаниями фигуры и походкой с подскоком Светочка очень похожа на это австралийское животное.

Возраст Светочки определить сложно, но она старше меня и моложе Марфиньки. Я так думаю, потому что Марфа Ивановна на укоризненное ворчание заботливой Светочки любит заявлять: «Ах, не учи меня, сначала поживи с мое!», а сама Светочка пару раз по случаю говорила то же самое мне.

– Здравствуй, милая, это все на кухню, фрукты немытые. – Тетя Ида, не обращая внимания на привычное ворчание Светочки, указала той на пакет в моей руке, сбросила балетки, сунула ноги в персональные тапочки и посеменила, выжимая из старинного паркета ритмичный музыкальный хруст, в гостиную.

Я с пакетом проследовала за Светочкой в кухню. Хотела помочь ей там, но она угрюмо буркнула:

– Чего удумала? К мадамам иди!

И я пошла к «мадамам».

Марфа Ивановна в честь нашей встречи облачилась во что-то длинное, струящееся, слепяще отблескивающее и навертела на голове тюрбан из шелкового шарфа. Его край, украшенный бисерной бахромой, колыхался над ее плечом, отвлекая внимание от лица. То было бледным, видно, бабуля чувствовала себя неважно, хотя и старалась держаться молодцом – щебетала, как чижик-пыжик. О чем – я не прислушивалась, тетя Ида и одна справлялась с ролью отзывчивой публики, так что я просто сидела, ела плюшки и любовалась «мадамами». Была бы художником – непременно написала бы с натуры жанровое полотно с названием вроде «Кумушки» или «Душеньки-голубушки».

Однако в какой-то момент меня царапнуло нехарактерное обращение: Марфа Ивановна назвала подругу бабушкой Люсей! И тетя Ида, которая слово «бабушка» по отношению к себе любимой не приемлет категорически, не возмутилась, не поправила Марфиньку, а только слабо покривилась.

Я прислушалась и поняла, что дело плохо. Марфинька взахлеб рассказывала «бабушке Люсе», какая это прелесть – капроновые чулки и как жаль, что достать их так трудно. «Бабушка Люся» в ответ делилась лайфхаком, доверительно признаваясь, что ей не раз приходилось имитировать отсутствующие чулки, рисуя стрелки на голенях карандашом для глаз.

Я припомнила, что эта дамская хитрость датируется серединой прошлого века, и, улучив момент, тихо выскользнула из-за стола.

Светочка на кухне яростно пластала большим ножом ананас без кожицы. Глазки она не вырезала, но я не стала ей на это указывать. Не все еще в нашем отечестве знают, как именно предписывают обращаться с экзотическими фруктами правила хорошего тона. И не у всех есть такая тетя, как у меня.

– Что это с Марфой Ивановной? – спросила я. – Ираида Львовна у нее сегодня почему-то бабушка Люся.

– А я вообще Клавка! – рявкнула Светочка и рубанула по ананасу. – Хотя кто такая Клавка – убей, не знаю!

– А бабушка Люся кто?

– Ираидина тетка, наша мне про нее много рассказывала. Они с Ираидой девчонками на ту Люсю чуть ли не молились, такая она красивая да моднявая была.

– То есть у Марфы Ивановны совсем уже… – Я запнулась, не решившись брякнуть, как думала, – «крыша поехала». Сказала по-другому: – …Все в голове перемешалось?

– Так башкой же бедолага стукнулась, мозги и сотряслись! – Светочка переложила ананасовые кружочки с разделочной доски на блюдо. – Ничего, авось еще улягутся как надо. Вы ей там не перечьте. – Она неожиданно встревожилась. – Побудем пока Люсями да Клавками, чай, не облезем.

– Да мне-то что, меня она вообще не узнала, похоже. – Я взяла блюдо и понесла его в гостиную.

«Мадамы» уже обсуждали способы домашней завивки волос. Марфинька агитировала тетушку обязательно как-нибудь накрутить бигуди на свежее разливное «Жигулевское» пиво, уверяя, что при этом локоны получаются крепкими, но эластичными, не то что при использовании обычной сахарной воды. Тетя Ида с кислой улыбкой обещала при случае непременно попробовать. Я понадеялась, что она это не всерьез – где я ей свежее разливное «Жигулевское» найду?

Странный разговор, похожий на светскую беседу доброго психиатра с тихим сумасшедшим, продолжался минут сорок. Потом тетушка решила, что правила хорошего тона уже позволяют нам откланяться, и сердечно распрощалась с подругой. «Мадамы» расцеловались в душистые мягкие щечки, я ограничилась улыбкой и подобием малого реверанса – от личности, которую гостеприимная хозяйка явно не сумела идентифицировать, большего и не требовалось.

– Уф-ф-ф, – выдохнула тетя Ида, когда обитая красным дерматином высокая дверь закрылась за нами с мягким чавкающим звуком. – Это было серьезное испытание нервов на прочность!

– А вы действительно так похожи на эту бабу Люсю? – поинтересовалась я.

– Я плохо помню ее пожилой дамой, но Марфиньке в этом смысле можно доверять, у нее отличная память на лица и костюмы, – сухо ответила тетушка.

– Отличная память – это уже не про Марфиньку, мне кажется, – не удержалась я.

Тетя Ида вздохнула, но ответить мне не успела. Дверь квартиры Марфы Ивановны снова открылась, и на площадку тихо выступила Светочка.

– Пс-с-с! – призывно посвистела она нам. – Я что сказать-то хотела: неладно у нас.

– Да, мы заметили, – вздохнула тетушка.

– Я не про это. – Светочка оглянулась на дверь квартиры, в которой осталась Марфинька, и покрутила пальцем у виска. – Наша-то давно уже не дружит с головой, к ее провалам в памяти я привычная. А что не так у нас, так это вот: в квартире кто-то чужой побывал. Кто – не представляю! Знаю только когда: нынче утром, пока я нашу из больницы забирала.

– Из квартиры что-то пропало? – спросила я.

– Вот то-то и оно. – Светочка сокрушенно вздохнула, всколыхнув могучую грудь, и стиснула руки на кармане передника. – Платья я что-то не нахожу! Того самого. – Она с намеком посмотрела на тетю Иду.

Я глянула на тетушку вопросительно.

– Потом расскажу, – отмахнулась она и снова обратилась к Светочк: – Только платья нет? А украшения целы?

– Вроде все на месте, но в ларце точно шарились, некоторые цацки не в своих гнездах лежат.

Тут я и без объяснений поняла, о чем она. Марфинька неоднократно демонстрировала мне свою коллекцию «цацек», она у нее хорошо систематизирована: каждое украшение хранится в отдельной ячейке с биркой-подписью.

– А вот этого у нас раньше не было, нашла, когда полы перед вашим приходом намывала. – Рука Светочки нырнула в кармашек и извлекла оттуда какую-то мелкую вещицу.

Пытаясь ее разглядеть, близорукая тетушка клюнула носом:

– Это что?

– Пуговка. – Я потянулась и забрала у Светочки ее находку. – Металлическая, с буковками. Я бы сказала – с какой-то джинсовой одежки.

– Мы джинсов не носим, – с большим достоинством молвила Светочка и оправила на себе передник. – Так что это точно не наше.

– Вторженец потерял, – предположила я. – Отлично, вот и улика для полиции…

Тетушка и Светочка посмотрели на меня одинаково скептически и синхронно затрясли головами. При этом на тетиной шляпке из серебристой соломки весело заплясали цветные солнечные зайчики, просочившиеся сквозь витражное окно над подъездной дверью.

– Вы что? Надо же сообщить! – возмутилась я.

– Очень нужно полиции разбираться с закидонами сумасшедшей бабки, – прямо высказалась Светочка и, сочтя разговор законченным, повернулась и скрылась за дверью.

Мы с тетей остались стоять на лестнице: она – с печалью во взоре, я – с пуговицей в руках.

– Неправильно это, – неуверенно сказала я, не видя поддержки. – Надо же разобраться…

– Идем, ты хотела про платье узнать, я тебе расскажу по дороге. – Мудрая тетушка сменила тему и двинулась к выходу из подъезда.

Обещанного рассказа мне пришлось подождать: повествовать на ходу или в метро тетя Ида не пожелала, чтобы не смазать впечатление. Наконец мы присели на лавочку в тенистом Александровском парке, и только тогда тетушка соизволила начать былинный сказ:

– Давным-давно, когда Марфинька была еще молодой и красивой…

– Это при царе Горохе, что ли? – не выдержала я.

– При каком царе? – обиделась тетя. – Марфинька тридцать восьмого года рождения, а я даже моложе, – она кокетливо поправила шляпку, – Брежнев тогда у нас был, вот кто, а никакой не царь. А у Марфиньки как раз случилась очередная любовь, ее сердечным другом стал один видный московский партиец, она даже перебралась в столицу… на пару лет, пока у них все не закончилось.

Я покивала, поскольку тетушка сделала паузу, явно дожидаясь моей реакции, а мне ее намеки вполне понятны. Марфинька по молодости лет была той еще кокеткой-сердцеедкой и романы крутила – как сельский пастух хвосты коровам: с завидной регулярностью.

– А Марфинькин амант имел какое-то отношение к отечественному кинопроизводству, что-то там курировал, контролировал, одобрял или, наоборот, не санкционировал. Короче, был влиятельной персоной на «Мосфильме».

Она снова сделала паузу, и я опять покивала – на сей раз уважительно.

– А Марфинька же, ты знаешь, актриса, – продолжила удовлетворенная сказительница. – Она всегда мечтала попасть в кино, а ее почему-то не брали.

«Потому что плохая она актриса!» – захотелось сказать мне, но я, конечно, удержалась.

Ни на экране, ни на сцене я Марфиньку не видела, а те маленькие домашние представления, которые она устраивает на публику в нашем со Светочкой лице, все же не позволяют уверенно судить о масштабе актерского дарования.

– И вот Марфинька как-то упросила своего Викентия – это ее кавалера так звали, – пристроить ее в новый фильм. Да не к кому-нибудь, а к известному режиссеру. Он как раз снимал кино про летчиков, которое потом во всех кинотеатрах показывали, а недавно, я видела, продолжение сняли, но оно послабее, чем первый фильм, я считаю…

– «Экипаж», что ли? – перебила я, не дожидаясь, пока рассказчица глубоко погрузится в критический анализ. Вытаскивай ее потом оттуда, как из болота бегемота…

– Совершенно верно! – Тетя Ида обрадовалась. – Ты смотрела?

– Все смотрели.

– Смотрели-то все, – согласилась тетушка, – но не каждый увидел: там в одной сцене наша Марфинька мелькнула. Короткий эпизод, но примечательный…

Она опять замолчала, тонко улыбаясь.

– Чем же? – подала я ожидаемую реплику.

– А тем, что Марфинька специально для своего кинодебюта выпросила в костюмерной «Мосфильма» особое платье. Оно за пару лет до этого в «Служебном романе» снималось и было очень, ну просто очень… Как сказать? Популярным, легендарным, знаменитым…

– Культовым, – подсказала я правильное слово.

– Да! Об этом платье мечтали все женщины Советского Союза! – Тетушка прикрыла глаза и поцокала языком. Видно, тоже мечтала, как все. – Алиса Фрейндлих в нем снималась, когда ее героиня перестала быть мымрой…

– Это такое клетчатое, с крупными пуговицами и отворотами на воротнике и карманах?! – оживилась я.

– Оно самое!

– Так я его помню, хотя еще ребенком была!

– Я же говорю – все женщины Советского Союза, от мала до велика… – Тетушка улыбнулась, радуясь успеху своего рассказа.

– Марфинька снималась в «Экипаже» Митты в платье экс-мымры Фрейндлих из «Служебного романа» Рязанова, круто! – Я не могла успокоиться.

– И это ты еще главного не знаешь. – Былинный сказ, оказывается, еще не закончился. – Потом, после съемок, Марфинька нажала на своего Викентия, и тот как-то устроил, что платье списали, оно так у нее и осталось!

– Да, я читала, что актеры так делали – не возвращали в костюмерную модные наряды, в которых снимались. Дефицит же, красивую одежду достать было трудно, – поддакнула я.

– Неужто помнишь? Как будто тоже при царе Горохе жила, – запоздало съязвила тетушка.

– Я уже в школе училась, когда Брежнев умер, – напомнила я. – Потом, кстати, с тряпками ничуть не лучше стало, это только последние лет двадцать пять…

– Ах, что такое двадцать пять лет! – отмахнулась тетушка. – Хотя… как посмотреть, конечно. Если мы говорим о возрасте предметов, то четверть века – это уверенный винтаж. От двадцати до шестидесяти лет, если быть точной. А тому самому платью, вернемся к нему, уже сколько? Посчитай, «Служебный роман» вышел в семьдесят седьмом… Да, винтаж, а скоро уже и антиквариатом будет. Причем, прошу заметить, с провенансом!

Провенанс – это история владения художественным произведением или предметом антиквариата, его происхождение. Мне это слово хорошо знакомо – тетушка, завсегдатай Блошки, его частенько употребляет. На художественных и антикварных рынках провенансом подтверждается подлинность предметов. Провенанс обычно приводится и в аукционных каталогах…

И тут я, кажется, догадалась:

– Намекаете, что то самое платье имеет такую стоимость, что его могли похитить?

Тетушка развела руками:

– Я, конечно, не знаю, сколько может стоить этот наряд… Но, например, платье, в котором Мэрилин Монро спела свое знаменитое «Хеппи бёздей, мистер президент», было продано на аукционе в Беверли-Хиллз за 4 миллиона 800 тысяч долларов!

– Ого, – охнула я.

– Ну, Марфинька наша, прямо скажем, не Монро, – хмыкнула тетушка, – да и клетчатое платье вообще-то не ее, а Алисы Фрейндлих, звезды отечественного кинематографа. Это чего-то да стоит… Ты знаешь, что наряды Катрин Денёв ушли с молотка за миллион, а свадебное платье Шэрон Тейт – за пятьдесят тысяч, и это в долларах?

– Я не знала… А вы-то откуда? – У меня зародилось подозрение.

– Так, проясняла историю вопроса… Для себя и для Марфиньки, – уклоничиво ответила тетя Ида.

Понятно. Значит, ушлые старушки, освоив блошиные рынки, подумывали замахнуться уже и на «Кристи» с «Сотбисом».

– Ах, ну что же мы тут сидим, тебе же работать надо! – Хитрая тетушка встала со скамейки, положив конец разговору, который мог принять нежелательный для нее оборот.

Досекретничаются они с Марфинькой, две старые авантюристки. Одна уже получила по голове, а им все мало – ищут волнительных приключений!

Я все-таки сделала попытку урезонить тетушку, заметив – мягко, поскольку нотаций она не терпит:

– Опасное это дело – поиски сокровищ. Вы бы с Марфинькой…

– Ах, оставь, мы же не расхитительницы гробниц! – перебила меня тетя Ида досадливо и польщенно одновременно. – И не морские флибустьеры, живем себе мирно в культурном городе, питаем интерес к предметам старины, оно и понятно – сами уже антиквариат. – Она хихикнула над собственной шуткой и снова коварно сменила тему: – А что там Ирочка, когда ее ждать?

– Ее не надо ждать, Ирка же как любовь: она нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, – ответно отшутилась я и послушно подцепила тетушку за подставленный мне сдобный кренделек локотка. – В самом деле, пора домой, я сегодня еще даже свою программу-минимум не выполнила.

Надо сказать, я из тех неудобных для окружающих людей, которые органически не выносят безделья.

Если мне нечем заняться, я затеваю авантюры разной степени опасности. Наверное, поэтому мой ангел-хранитель заботится о том, чтобы у меня всегда было много работы.

В Питер я приехала, не имея никаких срочных трудовых задач, кроме скорейшего завершения очередного бестселлера мистера Блейка, однако стоило мне вынужденно задержаться на брегах Невы, как тут же подвернулась интересная подработка.

Бывшая коллега-журналистка, давно уже перебравшаяся в Северную столицу, предложила мне конвертировать избыток свободного времени в деньги, заняв вакансию в новом СМИ под названием «Криптаймс». Это электронное средство массовой информации возникло, как Афродита из пены морской, на волне растущего интереса публики к блокчейну и криптовалюте, а я в них кое-что понимаю – мой муж как раз по этой части специалист.

Экс-коллега предложила мне работу редактора-копирайтера, условия меня вполне устроили – удаленка, свободный график, необременительные пять новостей в сутки, оплата на криптокошелек в стейблкоинах USDT, надежно привязанных к доллару. Я согласилась и вот уже пару недель вношу свою лепту в продвижение в широкие массы идеи принятия криптовалюты.

Чем просто так скучать, рискуя вляпаться в неприятности, лучше уж заняться чем-то полезным и заодно денежек на предстоящий ремонт подкопить, правильно?

Мы с тетушкой вернулись домой, и она объявила, что, пожалуй, приляжет немного отдохнуть, а я поспешила подняться к себе, торопясь избавиться от неудобного узкого платья. Уже переодевалась в спортивный костюм, когда услышала звуки какой-то возни за окном.

– Объявился, гуляка?

Полагая, что это Волька вернулся с прогулки по крышам, я сунулась к окну и едва не столкнулась лбом совсем не с котом! Хотя – нет, мы не могли столкнуться, ведь между нами было стекло…

Подумав об этом, я машинально толкнула створки, открывая окно. И заодно отбрасывая подальше непропеченный блин незнакомой бледной физиономии.

Физиономия и все остальное, тоже незнакомое, исчезли, перестав загораживать мне романтический вид на питерские крыши. Но желание любоваться ими у меня почему-то пропало.

Очень медленно и осторожно, как проржавевшая кукушечка из старинных (с Блошки!) ходиков, я высунулась в окно по пояс и посмотрела на яркое пятно под моим подоконником.

Говорят, все в истории повторяется дважды, сначала как трагедия, а потом как комедия… Или наоборот? Не помню точно. Но вчера я легким движением руки обрушила на героя свеженького бестселлера Питера Блейка кару небесную в виде бетонной плиты, превратив любимца читателей в мокрое место, – а сегодня на крыше за моим окном обнаружилось алое пятно с распластавшимся в нем недвижимым телом!

Да нет же, стоп машина, красная блестящая лужа – это вовсе не свежая кровь! Я отважно пригляделась к пугающей картине: алая шелковая подкладка то ли куртки, то ли пиджака…

«В белом плаще с кровавым подбоем…» – хорошо поставленным актерским голосом затянул кто-то начитанный в моей голове.

– Цыц! – велела я ему и не глядя нащупала справа от подоконника длинную палку, которую использую для того, чтобы задвигать шторы, – потолки в моей светлице почти четырехметровые.

Я осторожно потыкала ею этого, в плаще с подбоем. Тот ойкнул, повернулся на бочок, поджал ноги и замер в позе зародыша.

Живой пока. Уже неплохо.

– Лена, что там у тебя? – спросила снизу не по возрасту чуткая тетя Ида.

Не иначе, услышала, как я открыла окно. Она не любит сквозняков и всемерно с ними борется.

– Какой-то мужик, – ответила я лаконично, но честно.

Обалдела немного, признаться, иначе соврала бы, чтобы не тревожить старушку.

– Какой еще мужик? – Голос тетушки сделался громче – она явно переместилась к основанию лестницы. – Откуда?!

– Очень, очень хороший вопрос, – пробормотала я и снова высунулась за борт, на этот раз взглянув не вниз, а на окно соседа сверху.

Надо мной проживает Василий Кружкин, классический питерский маргинальный интеллигент – художник-алконавт. По причинам, мне неведомым, он хранит скоропортящиеся продукты не в холодильнике, как все нормальные люди, а в специальном ящике за окном. Однажды оттуда уже упала кастрюля с борщом, тогда под моим подоконником тоже образовалась красная лужа с пугающе крупной мозговой костью в центре.

«Думаешь, на сей раз Василий сварил борщ из целого мужика?» – скептически вопросил тот же голос в моей голове.

Я, разумеется, отбросила эту нелепую версию и выдвинула другую, более резонную:

– Может, это какой-то приятель Василия. Напился, забылся, свалился…

«Упал, очнулся – гипс», – подхватил внутренний голос, не утратив скепсиса.

Я снова посмотрела на незнакомца. Он выглядел целым.

– Так что там с мужиком-то? – точно в тему покричала снизу излишне любопытная тетушка. – Он влез к тебе в окно?

– Что за инсинуации? – Я сочла необходимым оскорбиться. – Я вам кто, влюбленная Джульетта? Я честная женщина со стойкими моральными принципами!

– Тогда откуда у тебя там мужик?

У меня с принципами все хорошо, а у тетушки – с логикой.

– А он не тут у меня! Он там, на крыше! – ответила я.

– Трубочист, что ли?

Я отошла от окна, чтобы выглянуть в лестничный проем:

– Какой еще трубочист?!

– Лена, в городе тысячи квартир, оборудованных газовыми водонагревателями, в них есть дымоходы, зачастую они сделаны из красного кирпича, а он имеет свойство разрушаться. Вентиляционные каналы засоряются, и их прочищают трубочисты, – не затруднилась с обстоятельным ответом тетушка. – Посмотри, у него есть при себе гиря?

– Какая еще гиря?! Зачем?

– Для прочистки дымоходов, зачем же еще! Если есть, это точно трубочист! – Снизу донесся скрип – тетя ступила на нижнюю ступеньку лестницы.

– Не вздумайте сюда подниматься! – крикнула я нервно. – Свалитесь – тоже убьетесь, хватит с меня одного трубочиста!

– А он убился?

Говорю же, с логикой у тети все в порядке.

– Не знаю.

– Посмотри! Может, он еще жив и нуждается в медицинской помощи, так я скорую вызову!

– Куда – на крышу? Какую скорую? Айболита на орле?

Делать нечего, надо лезть на крышу и спускать с нее этого, с подбоем, если он относительно транспортабельный. Иначе к нему не скорую, а МЧС вызывать придется, вот морока-то…

– Ждите там, я попробую переместить его в дом! – сказала я тете Иде и по характерным звукам снизу поняла, что старушка кинулась готовить аптечку – у нее это средних размеров чемодан в нижнем ящике комода.

Тихо радуясь тому, что на мне удобный спортивный костюм, я вылезла в окно и склонилась над лежащим на крыше мужиком, прислушиваясь, дышит он или нет.

Тот засопел, дернулся и вдруг открыл один глаз и сказал:

– Сорри…

Переключатель в моей голове щелкнул, не дожидаясь команды, и я брякнула по-английски:

– Are you okay?

И сама же смутилась: блин, сколько раз мы с Иркой ржали над тем, как в штатовских фильмах добрые люди заботливо спрашивают полумертвого героя: «Вы в порядке?» – и сама повторила ту же глупость!

– Speak English? – Полумертвый открыл второй глаз.

– Иногда, в случае крайней необходимости, – пробурчала я.

– Я на край? – Он заволновался, неловко сел и опасливо огляделся. – Нет, далеко.

– И высоко, – подсказала я, помогая ему подняться. – Это третий этаж, спускаться лучше по лестнице.

– Нет лестница, – сказал он с сожалением. – Много крыша. Идти, идти… Тур.

– А, вы с экскурсией приперлись? – догадалась я.

Прогулки по питерским крышам – популярная альтернативная экскурсия, на Невском на каждом углу стоят ушлые мальчики и девочки, готовые организовать гостям города такое развлечение. Это интересно, только безопасность экскурсантов «левые» гиды не обеспечивают. Вот и интурист, похоже, пострадал…

– А гид ваш где? – спросила я пострадавшего, увлекая его к открытому окну.

Не бросать же интуриста на крыше. Что он подумает о традиционном русском гостеприимстве!

– Гад, а не гид! – сердито выдохнул интурист, и я посмотрела на него внимательнее.

Как фразу-то построил, будто и не иностранец!

Интурист засомневался:

– Не гад? Как есть? Разбойщик?

Нет, все-таки с русским у него беда.

– Разбойник, – поправила я, установила импортного товарища в шатком равновесии у подоконника, залезла в комнату и потянула его туда же. – Welcome home… Home, sweet home…

– Thank you… – Мужик кое-как перевалился через подоконник и уже в помещении сунул мне холодную, как рыба, ладонь. – Very happy… I’m Warren.

– Я Елена. И не то чтобы очень рада, но куда деваться, добро пожаловать. Присядьте пока на кровать.

– Ну что там, Лена? Что?! – позвала истомившаяся в неизвестности тетушка.

– Живой! – доложила я ей. – Не трубочист. Похоже, иностранец. Уоррен зовут.

– Как интересно! – восхитилась она. – Уоррен сможет спуститься по леснице? Если да, я тут жду с аптечкой!

– Если нет, аптечка тем более пригодится, – пробормотала я, мысленно попросив своего ангеля-хранителя осенить крылом иностранного гостя.

Да не рухнет он с крутых ступенек, не расшибется и не окочурится!

Ангел не подвел. Уоррен не грохнулся с лестницы, и тетушке не удалось попробовать себя в роли сестры милосердия. Ран, которые требовалось бы врачевать, у нашего незваного гостя не было, только шишка на голове.

– Разбойщик – бам! – Напившись чаю с травками и взбодрившись, интурист выразительной пантомимой показал, как ему дали по голове.

С размаху, похоже. И чем-то увесистым.

– Денюжник – хап! – Уоррен вывернул пустой карман куртки.

– Бумажник, – машинально поправила я.

– Ах, боже мой! Это мог быть тот же грабитель, который вчера напал на Марфиньку! – округлила глаза тетя Ида.

– Или какой-то другой, – заметила я.

– Думаешь, в нашем прекрасном городе такая криминогенная ситуация, много грабителей? – Тетушка обиделась за родной Санкт-Петербург. – Ах, оставь. То ни на кого не нападали, а то вдруг каждый день кого-то по голове бьют и обчищают? Нет, у нас точно завелся налетчик, надо будет позвонить участковому.

– Полиц? – заволновался наш ударенный и ограбленный. – Не есть полиц!

– Есть не будем, просто сообщим, – пообещала я.

Но интуристу перспектива общения с полицией так не понравилась, что он поспешил откланяться. Хотя добрая тетушка предлагала ему немного отлежаться у нас или поехать в больницу – на выбор.

– Очень милый молодой человек, – заключила она, когда Уоррен наконец ушел и дверь за ним закрылась. – Надеюсь, он еще заглянет к нам до отъезда…

– Надеюсь, мы его больше никогда не увидим, – не согласилась я. И, поскольку тетушку это огорчило, добавила: – Во всяком случае, лежащим за моим окном.

Остаток дня прошел спокойно, без потрясений, но незадолго до ужина в дверь позвонили, и тетя обрадованно позвала меня:

– Елена, смотри-ка!

Я выглянула в проем. Тетя Ида зарылась носом в розовый букет и дышала, как астматик во время приступа, – аж бока ходуном ходили.

– У вас что, аллергия на розы?! – Я спешно спустилась.

– Наоборот! Подержи-ка. – Она сунула мне букет и засеменила к застекленной горке с посудой, чтобы выбрать подходящую вазу.

Я сдернула с ленточки привязанный к цветам бумажный квадрат. На картонке было написано: «Thanks – Warren». Лаконичненько.

– Цветы от Уоррена, – сообщила я тете. – В знак благодарности.

– Говорю же – очень милый молодой человек, – повторила она и поставила под кран круглую богемскую вазу, набирая в нее воду для цветов. Потом протянула мокрый стеклянный колоб мне: – Поставь у себя.

– Пусть лучше здесь стоят, у меня от аромата роз голова разболится.

– Какие мы нежные, – проворчала тетушка, но настаивать не стала.

Я увидела, как она рада цветам, и мысленно надавала себе оплеух. Что мне, трудно старушке букетик принести? А я ни разу этого не сделала.

После ужина я снова поднялась к себе и настрочила несколько новостей для «Криптаймса». Это не составило труда: биткойн – локомотив прогресса в блокчейн-индустрии – снова рос, и отрасль уверенно шагала в эру процветания.

Работала я до тех пор, пока у меня не зазвенело в ушах. Встревожиться по этому поводу я не успела: тетя открыла дверь прежде, чем я диагностировала у себя какую-нибудь типичную болезнь трудоголиков. Услышав внизу голоса, я сообразила, что к нам снова кто-то пожаловал.

Кто же?

Тетушка радостно охала, заглушая голос нежданного гостя. Я прислушалась, Волька, нагло спавший на моей кровати, сделал то же самое, пришел к какому-то выводу и резво ускакал на нижний этаж. Значит, это не Марфинька почтила нас ответным визитом.

– А кто это у нас такой красивый, шикарный, самый выдающийся кот современности? – донеслось снизу.

И мне сразу стало ясно – кто. В смысле, не выдающийся кот, тут у Вольки конкурентов нет, а кто к нам пожаловал.

– Максимова! Ты тут откуда, как и почему? – спросила я, осуществив свой фирменный скоростной спуск по перилам.

– И тебе привет, я тоже рада тебя видеть, – невозмутимо ответила моя лучшая подруга.

Тетушка и Волька посмотрели на меня одинаково строго, с немым, но явным укором.

Им Ирка очень нравится. Мне, впрочем, тоже. Я просто не люблю сюрпризных появлений, они мне все детство отравили.

Я росла в курортном местечке у теплого моря, и летом буквально дня не случалось, чтобы у нас в квартире не толпились какие-то родственники, друзья, знакомые, столетней давности приятели родителей. И все эти мамины семиюродные кузины и папины соседи по комнате в студенческом общежитии прибывали внезапно, без приглашения и предупреждения. Зато с супругами, детьми и домашними животными.

– Мы договаривались, что она приедет, когда я позвоню! – объяснила я тете и коту. – А она взяла и прилетела, как сосулька на голову!

– Сосуля, – автоматически поправила тетя.

– Вот кто так поступает? – не успокаивалась я. – В наше-то время, когда у всех есть мобильники!

– А что ж ты не звонила, если у всех есть мобильники? – упрекнула меня Ирка.

– Так не дают еще ключи! Рано было звонить!

– Лучше рано, чем никогда!

Ирка решительно подтащила свой чемодан к основанию лестницы и задрала голову, оценивая крутизну ступеней.

– «Я к вам пришла навеки поселиться»? – уважительно поглядев на ее объемистый баул, поинтересовалась я.

Начитанная тетушка хихикнула, узнав цитату из «Двенадцати стульев». Ирка же простодушно ответила:

– Ах, если бы! У меня всего две недели.

– На что? – Я слегка напряглась.

За две недели Ирина Иннокентьевна способна перевернуть мир. Особенно если у нее есть точка опоры в моем лице. Мы с Иркой в паре сокрушительны, как двойной торнадо, спросите хоть нашего друга полковника Лазарчука, которому вечно приходится разгребать обломки по завершении очередного стихийного бедствия.

– На тихий, мирный отдых в культурной столице, конечно! – Подружка округлила глаза, мол, на что же еще.

– А Моржик, а башибузуки? – Я напомнила ей о муже и детях.

– Они срочно улетели в Салоники – у Ваньки Петрова в экипаже внезапно места освободились, но только три, такая жалость! – Ирка вроде посетовала, но глаза ее сияли.

Ванька Петров – наш приятель, занимающийся организацией яхтенных круизов по Средиземноморью.

– То есть тебе на яхте места не хватило? – уточнила я.

– Увы! – Подруга расплылась в широченной улыбке. – Прямо не знаю, как я выдержу эти две недели – одна, совсем одна!

– Не переживай, Ирочка, мы тебя тут развлечем, обеспечим интересные каникулы, – пообещала добрая тетушка, приняв показные страдания за чистую монету. И тут же захлопотала: – Так, девочки и Волька, брысь отсюда, не путайтесь под ногами, через полчаса будем пить чай с шарлоткой!

Ирка потащила свой чемодан в мою светлицу, я ей помогала, кот мешал, но мы все-таки справились.

Наверху Ирка первым делом подошла к окну:

– Ух, красота какая!

Она окинула одобрительным взором нагромождение питерских крыш, залитых оранжевым светом прилипшего к горизонту солнца, широко потянулась и, застыв в гимнастической позиции «руки в стороны, ноги на ширине плеч», трубно, как пароход, загудела:

– Дремлет притихший северный город! Низкое не-ебо над голово-о-ой!

– Что тебе снится, крейсер «Аврора»? – надтреснутым колокольчиком донесся снизу высокий голос тети Иды.

И они дуэтом закончили:

– В час, когда солнце встает над Невой!

«Аврору» из наших окон не видно, хотя ее стоянка действительно недалеко, но до сих пор мы гимнов легендарному крейсеру не пели. Я порадовалась, как благотворно появление Ирки сказалось на настроении тетушки, и с чувством воскликнула:

– Как хорошо, что ты приехала! Нам так не хватало…

– Меня? – Подруга кивнула, отошла от окна, бухнулась на кровать и похлопала ладонью рядом с собой, недвусмысленно предлагая мне присесть и все-все ей рассказать.

– Позитива, – договорила я.

– Позитив – мое второе имя, – не смутилась Ирка. – Так что у вас случилось, почему лица встревоженные, глаза настороженные? О, это же прекрасная рифма! Ритм только поправить немного: «Лица все встревоженные, глазки настороженные…»

– Ты погоди поэмы сочинять. – Я отогнала от поэтессы некстати явившуюся музу. – У нас тут происходит что-то странное.

Я рассказала ей про наших ограбленных – Марфиньку и Уоррена.

– Так и знала, что надо мне поторопиться, – посетовала Ирка, видимо сожалея о том, что не успела к началу детективной истории. – Ну ничего. Теперь мы со всем разберемся. Тянем-потянем – распутаем клубочек.

– За что тянуть будем? – спросила я деловито и ассоциативно посмотрела на Вольку с его роскошным хвостом.

Умный кот резким движением подобрал его под себя.

– Надо подумать. – Ирка прикрыла ладошкой зевок. – Сегодня пораньше спать ляжем, ладно? Все равно утро вечера мудренее.

Я первой выскочила во двор, зажмурилась от мокрого ветра в лицо и обернулась к Ирке:

– Ох, дождь начинается!

– Спокойствие! – Подруга достала из своей сумки-самобранки зонт, открыла его и сошла с крыльца уже под прикрытием красного в белый горох «мухомора», походя втянув под него меня: – Подумаешь – дождь! Не метеоритный же.

Она, наверное, и к метеоритному готова. Ирка у нас такая – дивно предусмотрительная и запасливая. В ее торбе, как в закромах Родины, имеются стратегические запасы на любой случай.

– И вообще, мы сейчас где? В Питере, – рассуждала подруга, величественно выплывая со двора. – А он у нас что?

– Окно в Европу?

– Ой, да какое это теперь окно – так, форточка… И я не о том вообще. Питер у нас, как известно, город дождей. Ну и ничего, не отсыреем. К тому же под зонтом нас труднее заметить.

– Не под твоим, – возразила я. – Тут все с темными зонтиками ходят, вот они – согласна, прекрасная маскировка.

О маскировке речь зашла по причине того, что мы пошли не просто так погулять по городу дождей. Мы ступили на скользкий путь детективного расследования!

Утром, которое действительно оказалось мудренее вечера, Ирку осенило. За завтраком она вдруг застыла, не донеся до рта вилку, посидела немного, таращась в пустоту за моим плечом, перевела взгляд на наколотый кусочек сосиски и изрекла:

– Я знаю, что нужно сделать!

– Посолить? – Тетушка потянулась к набору специй в винтажных фарфоровых баночках.

– Э? Нет, с едой все в порядке, спасибо. Надо найти записи с камер наблюдения! – Ира победно посмотрела на меня.

Я отложила вилку и подперла щеку ладонью:

– С камер наблюдения за кем?

– За улицей, за прохожими! – Ирка тоже положила приборы. – Смотри, идея такая: эта ваша Марфинька, она же подверглась нападению у своего подъезда? Значит, грабитель шел за ней следом, так? И не по пустырям каким-нибудь, а по самому центру города, где наверняка есть камеры.

– И тысячи прохожих, – добавила я. – Как среди них узнать напавшего на Марфиньку? Или, ты думаешь, он крался за ней с самым зловещим видом, короткими перебежками, оглядываясь и на ходу разминая пальцы?

– Может, и крался, – не стушевалась подруга. – А если и нет, то достаточно будет высмотреть на видео с разных камер одного и того же человека, упорно идущего вслед за старушкой. Скорее всего, он и будет грабителем!

– В этом есть логика, – высказалась тетушка.

– Пожалуй, – согласилась я, понимая, что двоих не переспорю.

– Тогда решено: сейчас подкрепимся как следует и пойдем искать видеокамеры вблизи дома Марфиньки! – заключила Ирка и вернулась к завтраку.

Рассеянно наблюдая, как подружка с аппетитом ест, я обдумывала ее идею. В ней был смысл: Марфинька к своему подъезду не дворами-огородами подбиралась, подошла либо справа, либо слева, но точно по улице. А там с одной стороны канал, с другой – сплошная стена домов, значит, грабитель действительно какое-то время шел следом за бабкой. Вот только не помнила я, чтобы там где-то были камеры… Хотя… Я ведь не обращала на них внимания.

И после завтрака мы с подругой, оставив тетушку на хозяйстве, отправились на необычную прогулку. До Невского доехали, не утруждая себя особым вниманием к архитектурным деталям, а уже по каналу Грибоедова шли, как команчи по следу, высматривая в извивах лепнины на стенах и среди чугунных завитков на фонарных столбах характерный блеск оптики.

Дойдя до дома Марфиньки, мы не стали останавливаться и прошли еще полквартала.

– Что-то нет ничего. – Ирка расстроилась.

– Погоди-ка. – Я остановила ее и поправила зонт над нами, чтобы лучше видеть здания на другой стороне узкой улицы – мы шли по тротуарчику вдоль канала. – Видишь ту витрину?

– Нашла время присматривать сувениры!

– Во-первых, это не сувенирная лавка, а антикварная, – поправила я. – Во-вторых, подними глаза и посмотри на правый верхний угол.

– Это лампа подсветки?

– Что ей там подсвечивать? Это камера! – Я пригнулась, вынырнув из-под зонта, перебежала улицу и решительно толкнула дверь антикварной лавки.

Мелодично звякнул колокольчик. Крепкий мужчина у входа – должно быть, охранник, – коротко глянул на меня, безразлично отвернулся и снова замер в сонном оцепенении. Я не обиделась, а даже порадовалась, что не вызываю интереса у стража. Оно мне надо?

Был у меня такой печальный опыт: как-то вывели меня с мужем и сыном из одного приличного банка с позором и чуть ли не в наручниках.

Я тогда работала в администрации края и заскочила в банк через дорогу за что-то заплатить. А сын и муж – на тот момент десяти и тридцати пяти лет соответственно – шли, как обычно, меня встречать и по дороге пленились роскошной бейсбольной битой в витрине игрушечного магазина. Купили ее, а упаковывать не стали – зачем, мол? Пусть все любуются неземной красотой и завидуют!

Угадываете развитие сюжета?

…Инкассаторы подъехали минутой раньше. И когда, задорно помахивая приметной битой, в банк ворвался двухметровый мускулистый Колян, а за ним и Колюшка – с радостным криком «А вот и мы! Не опоздали?!», – все очень сильно напряглись…

Так что отсутствие внимания со стороны охраны – это, по-моему, благо.

Я прошла в помещение, огляделась и вздрогнула при виде чучела рыси с красными пуговичными глазами и острыми клыками. Боже, какие странные вещи люди продают и покупают!

Кроме меня и охранника, живых душ в лавке было еще три: благообразный пожилой мужчина за прилавком, девушка с селфи-палкой и рюкзачком за спиной и молодой человек в подобии стеклянной будки, занимающем дальний угол.

Снова звякнул колокольчик – явилась еще одна очень живая душа.

Бесцеремонно продавив меня глубже в лавку, Ирка огляделась, задержала взгляд на стеклянной будке, внутри которой горела настольная лампа, и пробормотала:

– В той норе во мгле печальной гроб качается хрустальный… Милое местечко. Что тут вообще продают?

– Ну ты же видишь, – я повела рукой, – антиквариат, винтаж и разный хлам с претензией на звание старинных ценностей. Включая бижутерию и ювелирные изделия, которые тут же можно и починить, и заложить.

– О, у меня как раз английский замок на сережке заедает, надо бы…

– Не сейчас. – Я жестом остановила подругу и прошлась туда-сюда вдоль витрин, искоса посматривая на седовласого джентльмена, обслуживающего одинокую покупательницу.

Он тоже глянул на нас с подругой раз-другой, но, как и охранник, не проявил интереса. Должно быть, опытный торговец, сразу видит, кто за покупкой пришел, а кто просто так, поглазеть на финтифлюшки и дождик переждать.

Я немного подумала и вышла из лавки.

– Ты куда? – Ирка выскочила за мной. – А спросить насчет камеры?

– Кого? – Я зашагала по улице, объясняясь через плечо. – Охранник ничего нам не скажет, старикан тоже, он явно тертый калач.

– Там еще мальчик есть!

– Да. – Я остановилась, и Ирка едва не налетела на меня. – Мальчик есть. Он не может не есть. – Я огляделась.

– Ты это к чему?

– Будешь кофе или чай? – спросила я. И, не дожидаясь ответа, шагнула к окошку крошечной кофейни с напитками навынос. – Добрый день, один маленький капучино, пожалуйста, и… – Я оглянулась на подругу.

– Один большой раф, – подсказала она.

Пока приятная девушка-бариста готовила наши напитки, мы помалкивали, а потом со стаканами в руках перебежали дорогу и устроились у парапета набережной. Я хлебнула кофе и продолжила незаконченную мысль:

– Судя по табличке на двери лавки, с часу до двух у тамошних тружеников перерыв. Мальчик наверняка пойдет обедать, тут-то мы и возьмем его тепленьким.

– В смысле? – Ирка поперхнулась кофе.

– В смысле, вопросы свои зададим! А ты что подумала? – Я посмотрела на озадаченное лицо подруги и объяснила: – Ясно же, что в присутствии старших пацан не разговорится, там атмосфера такая… – я пощелкала пальцами, подыскивая слово, – далеко не демократичная. Субординация, смирение, послушание, безропотное подчинение старейшине – все такое.

– И это ты поняла за две минуты? – восхитилась подруга.

– Ира, я пять лет отработала в средней школе и семь – в краевой администрации! – напомнила я. – Все эти структуры, где младшие бесправны и несвободны, сразу же узнаю!

– Верю. – Ирка посмотрела на наручные часы. – Сейчас половина первого. Ждем?

– Ждем, – подтвердила я и устроилась поудобнее.

Дождь закончился, ветер шустро вымел за горизонт клочья туч, под ясным солнышком умытый город заблестел, засверкал. По каналу один за другим шли низкие плоские катера, их пассажиры, переполняемые радостью и восторгом, махали нам, а мы – им.

– А хорошо тут, – сказала Ирка и подтолкнула меня локтем, – на родине твоих предков!

– Если учесть, сколько народу полегло в процессе строительства Санкт-Петербурга, тут у половины россиян найдется предок, – ответила я ворчливо, чтобы снизить пафос.

– Или потомок, – согласилась подруга. – Из нашего Краснодара детишки на учебу почему-то чаще в Питер уезжают, чем в Москву. Надо, наверное, и нам с Моржиком задуматься о квартире тут, башибузуки-то растут…

– Уже во второй класс пошли, – поддакнула я ехидно. – Пора, пора подумать о высшем образовании!

– А что ты думаешь? Не успеем оглянуться…

Тут она как раз оглянулась и сбилась:

– О, а это не он? Наш мальчонка из лавки?

Я присмотрелась и подтвердила, хоть и без уверенности:

– Вроде он…

В своем хрустальном гробу парнишка помещался в синем холщовом халате и черных саржевых нарукавниках. Сняв то и другое, он мог бы стать неузнаваемым, но я запомнила буйные кудри насыщенного каштанового цвета.

– В одной рубашке, хоть бы курточку надел! Куда только родители смотрят, – посетовала Ирка, не успевшая выйти из образа заботливой матери.

– Вот дорастут твои башибузуки до 18+ – узнаешь, легко ли заставить юного бунтаря одеться к месту и по погоде, – хмыкнула я и встала с парапета. – Идем, пока не потеряли парня из виду.

Народу на улице было много – самый центр, высокий туристический сезон, – но классическая белая рубашка выделялась из массы практичных нарядов типа джинсы-толстовка, как лебедушка среди утиц. Не теряя белое пятно из виду, мы вслед за молодым человеком дошли до одной из сетевых булочных.

– Я тоже люблю эти заведения, там недорого и большой выбор сладкого, – призналась я Ирке.

– Булочки, тортики, все такое? – Подруга нахмурилась и пытливо ущипнула себя за бочок, но потом махнула рукой: – Э-эх! Чего только ради расследования не сделаешь! Пойдем и мы есть вредное вкусное!

Мы вошли в небольшое кафе при пекарне. Наш мальчик уже сидел за столиком в уголке с курящимся паром картонным стаканом и сразу тремя тарелочками с выпечкой.

– Он не только одеваться, но и питаться правильно не умеет, – вскользь посетовала Ирка и солнечно улыбнулась продавщице: – Мне все то же, что вот тому юноше!

Я тихо фыркнула.

– Это психологический ход, – строго нашептала мне Ирка. – Я читала, чтобы расположить человека к себе, надо его копировать. Сидеть, как он, смотреть, как он…

– Толстеть, как он! – подхватила я, хотя худому угловатому парню вообще-то можно есть да есть, и демонстративно заказала себе одно ма-аленькое пирожное с вишневым желе – наименее калорийное.

– Никакой самоотверженности, – недовольно прокомментировала мой выбор подруга и направилась со своим нагруженным подносом в угол к мальчику.

Я не слышала, что она ему сказала – задержалась, расплачиваясь и получая свой заказ, – подошла, когда Ирка уже устроилась за одним столом с юношей. Причем она очень грамотно взяла его в осаду: парню было никак не вырваться из окружения, не перевернув стол.

– Добрый день! – Я приветливо улыбнулась юноше, явно напуганному нашей экспансией. – Приятного аппетита.

– Еще про хорошую погоду скажи, – уела меня Ирка, уже забывшая, что собиралась действовать по всем канонам популярной психологии. – Давайте обойдемся без прелюдий, чего тянуть, приступим сразу к делу.

Юноша побледнел. На длинном носу и острых скулах отчетливо проступили веснушки.

– К к-какому делу? – робко заикнулся он.

– К уголовному! – веско ответила Ирка и зловеще хрустнула укушенной слойкой.

Мне показалось, что паренек на грани обморока, и я поспешила вмешаться:

– Не будем преувеличивать, уголовное дело не завели…

– Пока! – многозначительно добавила Ирка.

Я поняла, что она решила играть в хорошего и плохого полицейского. Начитается всякой дряни из серии «Популярная психология для домохозяек» – и пугает честной народ выкрутасами.

– Простите, как вас зовут? – спросила я бледнолицего юношу.

– Бо-боря…

– Очень приятно, Боборя, я Ирина, а это Елена, – опять влезла Ирка – не просто плохой полицейский, но еще и неуклюжий, как слон.

– Вы не пугайтесь, Боря. – Я выделила имя, чтобы подружка его запомнила. – Ничего страшного не происходит. Нам просто нужны…

– Ваши свидетельские показания! – рявкнула моя подруженька голосом Терминатора-Шварценеггера, которому нужны были ботинки, одежда и мотоцикл.

– Понимаете, на одну нашу хорошую знакомую, очень милую пожилую даму, вблизи ее дома напал грабитель, а ваша лавка находится неподалеку, и вы могли…

Я не успела закончить – мальчик все-таки сомлел!

Хорошо, что он сидел в уголочке и не сполз на пол, а только к стеночке привалился.

– Блин, Максимова, ты инквизитор какой-то! – возмутилась я, удерживая обмякшего парня в сидячем положении.

– Да ладно, кто знал, что он нежный такой. – Смущенная Ирка сунула юноше под нос вонючий пузырек с нашатырем.

Говорю же, у нее в сумке есть средства на все случаи жизни.

Юноша слабо завозился.

– Что он пьет? – Я заглянула в стакан. – Зеленый чай, это слишком слабенько…

– Ну не коньяком же поить малолетнего! – возмутилась подруга. – Хотя…

– А у тебя есть коньяк?

– Спрашиваешь!

– Мне в кофе накапай, пожалуйста. А пацану возьми двойной эспрессо…

– Лучше горячий бульон с сухариками и котлету. – У Ирины Иннокентьевны свои рецепты бодрящих средств.

Она убежала делать новый заказ, оставив нас с Борей вдвоем, и, пользуясь случаем, я поспешила успокоить нежного юношу:

– Мы просто хотим узнать, не видели ли вы, как наша знакомая дама…

– Какая дама? – Боря взял себя в руки.

– Вот эта! – Я выхватила из кармана смартфон и открыла фотоальбом. – Ой, нет, это наш котик в праздничном убранстве… А это мое селфи… Вот, сюда посмотрите! – Я нашла фото Марфиньки с тетушкой.

На снимке нарядные улыбающиеся старушки позировали, взявшись за ручки, на фоне цветущего жасминового куста. Прекрасная фотография, я сама ее сделала.

– Она заходила… Она часто заходит, – слабым голосом сказал Боря и потянулся за стаканом с чаем.

– Сначала первое и второе! – Подоспевшая Ирка правой рукой несильно шлепнула парня по кисти, а левой подсунула ему под нос другой дымящийся стакан. – Пей бульон, сейчас котлету принесу. – И она снова умчалась.

Боря посмотрел на бульон, на меня, на удаляющуюся Ирку и решил не возражать. Мудро. Наверное, тоже читал книжки из серии популярной психологии.

– Марфа Ивановна заходила к вам в лавку? – уточнила я, с трудом дождавшись, пока мальчик сделает глоток горячего.

Меня охватил азарт. Вообще-то мы собирались уговорить парнишку дать нам посмотреть позавчерашнюю запись с камеры у входа, но оказалось, что он и сам видел Марфиньку, такая удача!

– Утром пришла, – кивнул Боря.

Он порозовел, веснушек на лице стало меньше, но пальцы еще подрагивали, поэтому стакан с бульоном парень держал двумя руками.

– Второе! – возвестила Ирка, ставя на стол очередную тарелку.

– Погоди со вторым, ты еще первое не слышала: Марфинька тем утром была в антикварной лавке! – скороговоркой выдала я подруге содержание пропущенной ею серии.

– Это очень интересно. – Ирка села и ласково улыбнулась Боре. Опять сменила амплуа: выключила режим «плохой полицейский» и включила другой – «заботливая матушка». – Ты ешь и рассказывай, только не подавись.

А парень, как бывает после пережитого стресса, расслабился, оживился и разговорился…

Борю Левензона растила мама, Римма Аркадьевна. Единственного сына она держала в полном подчинении, бдительно следя за каждым его шагом. Основанием для тотального контроля был печальный факт «половинчатости» Бори: помимо маминых генов он унаследовал и папины – по мнению Риммы Аркадьевны, если не вредные, то бесполезные.

Самого папу Бори Римма Аркадьевна сочла бесполезным и даже вредным меньше чем через год после свадьбы, еще до рождения сына, который появился на свет уже после того, как его родители развелись. Таким образом, папу своего мальчик никогда не видел. А то немногое, что Боря о нем слышал, было нелестным. Римма Аркадьевна считала свое замужество ошибкой, совершенной не иначе как в состоянии умопомрачения. А ведь говорили ей умные люди: Риммочка, не пара тебе этот поц!

Самым умным из тех, кто ей это говорил, был, конечно же, дядя Борух – старший брат Риммочки. Собственно, это в его честь был назван новорожденный Боря. Дядя Борух непутевую младшую сестру всегда поддерживал – и морально, и материально. Римма Аркадьевна очень старалась, чтобы покровительственное отношение дяди Боруха распространилась и на ее мальчика.

Когда пришла пора выбирать профессию, мама сказала:

– Боря, люди нашей фамилии могут быть врачами, юристами, музыкантами и ювелирами. Юрфак и мед я не потяну, это нынче очень дорого, скрипку ты забросил еще в третьем классе, что остается – сам понимаешь.

Послушный сын все понимал и соглашался со сказанным. Тем более что перед глазами у него был прекрасный пример в лице дяди Боруха: будучи как раз ювелиром, тот заработал достаточно денег, чтобы открыть собственный магазинчик сувениров и антиквариата в центре города, и жил, по определению Риммы Аркадьевны, «просто прекрасно».

Боре тоже все больше хотелось прекрасной жизни. В идеале – отдельно от мамы, забота которой парня душила. Ювелир – это звучало гордо и ассоциировалось с золотом и драгоценностями, позволяя надеяться на обретение финансовой независимости.

Боря безропотно отучился в Художественно-профессиональном лицее Санкт-Петербурга имени Карла Фаберже и спустя два года после окончания средней школы получил диплом ювелира. Мама попросила дядю Боруха, и тот взял мальчика к себе. Так Боря оказался в стеклянной будке мастера в дальнем углу антикварной лавки.

Старуха, о которой спрашивали, явилась в лавку спозаранку. Боря только успел повесить в шкаф курточку и надеть поверх свежей белой сорочки – дядя Борух не разрешал являться в лавку в футболках – синий рабочий халат и черные саржевые нарукавники.

Первым делом ему предстояло спаять цепочку, которую сдали в ремонт накануне вечером. Пустяковая работа, Боря запросто справился бы и с чем-то посерьезнее, но все серьезное дядя Борух оставлял себе. Для этого у него имелась специально оборудованная комнатка – бывшая кладовка без окон, но с бронированной дверью и толстыми стенами.

Итак, старуха забрела с утра пораньше. Дядя Борух вышел к ней – он всегда окружал подкупающим вниманием таких питерских бабок, и не только потому, что иногда они приносили в скупку или просто на оценку интересные вещи.

Колоритные старорежимные старухи имели ценность и сами по себе: странными нарядами и мелодичным щебетом они создавали такую атмосферу, в которой размякали самые жесткие и прагматичные покупатели. «Аутентичность – наше всё!» – говорил по этому поводу довольный дядя Борух.

Эта бабуленция заглядывала к ним уже не впервые, Боря запомнил ее по особенно экстравагантным нарядам. На сей раз она притащила винтажную безделушку – фрагмент ожерелья, края которого кто-то обрезал – наверное, чтобы выкроить еще и серьги-висюльки. Старуха желала сделать из бывшего ожерелья браслет.

Дядя Борух наметанным глазом оценил и украшение (серебро и горный хрусталь бриллиантовой огранки, добротная вещица, но ничего особенного), и сложность работы, после чего подозвал Борю, велел ему отложить цепочку и срочно заняться браслетом. Гостью он усадил на мягкий стул в витрине, которую бабуленция, манерно попивающая заваренный для нее чаек, так собой украсила, что уже через несколько минут в лавке было не протолкнуться от покупателей.

Дядя Борух переключился на группу интуристов, старуха хлебала свой чай, Боря возился с браслетом.

Справился он быстро. Довольная бабуленция забрала свою безделушку и ушла…

– Куда? – спросила я. – Ты не заметил, в какую сторону она направилась, когда вышла из лавки?

– И не шел ли за ней кто-нибудь? – добавила Ирка.

Парень покраснел, отвел глаза.

– Я не следил за ней, – признался он виновато. – Сразу за книжку схватился. Я, когда нет работы, читаю там, в своей будке.

– «Гарри Поттер и Ктототам Гдетотамский»? – предположила Ирка, приблизительно зная читательские пристрастия молодых людей.

Своему крестнику – моему сыну – она купила все книжки про юного волшебника.

– Комиксы? Манга? – добавила я, будучи в курсе того, что предпочитают мои собственные крестники – Иркины башибузуки.

– Нет, вы такого автора не знаете, наверное, он не наш, американский – Пит Блейк, про суперагента пишет, – застенчиво признался Боря.

Ложечка выпала из моих пальцев, громко звякнув о фаянс тарелочки. Ирка посмотрела на меня с легким испугом. Она-то знает о моей суровой рабской доле бесправного литературного негра.

– Даже не знаю, что сказать по этому поводу, – пробормотала я.

Я чувствовала себя польщенной и раздосадованной одновременно. Не кричать же, бия себя в грудь: «Это я! Я пишу про того суперагента, а не Пит мать его Блейк!»

– Так, о литературе как-нибудь в другой раз побеседуем. – Ирка взяла бразды правления в свои руки. – Сейчас про бабуленцию договорим, про Марфу Ивановну то есть. В котором часу она от вас удалилась?

– Около десяти.

– Что ж, большое спасибо за уделенное нам время. – Я встала и потянула подругу из-за стола. – Идем, я и так знаю, что было дальше.

– Что?! – воскликнули Ирка и Боря с одинаковым интересом.

– Марфинька направилась не к себе домой, а в пышечную, где встретилась с тетей Идой и подарила ей тот самый браслет.

– То есть имеет смысл поискать камеры на пути от пышечной до ее дома? – сделала правильный вывод подруга. – Ладно, пошли в пышечную, я там еще не была. – Она снова ущипнула себя за бочок, а потом махнула рукой.

Самоотверженная наша.

Пышечная на Большой Конюшенной – популярное городское кафе в советском стиле, где можно купить традиционные пончики, в Питере почему-то называемые пышками, а также кофе и чай. Это заведение очень любят туристы и, как ни странно, наши старушки-подружки Марфа Ивановна и Ираида Львовна. Не знаю, чем их так привлекает незатейливая забегаловка формата «махровый совок». Ностальгия у них, наверное, по временам далекой молодости.

Нам с Иркой повезло – очереди в пышечную не было. Случается, что хвост желающих совершить гастрономический экскурс в историю тянется на полквартала.

– Какая прелесть! – войдя и оглядевшись, умилилась Ирка.

В этот момент дородная тетка в белом халатике и кружевной наколке как раз рявкнула грозным басом: «Кто с картами, очередь не занимайте, терминал сломался, оплата только наличными!»

– У тебя есть наличка? – с беспокойством спросила я подругу.

Могла и не спрашивать!

– Есть доллары, евро и рубли – наши и белорусские, – доложила Ирка и вытащила из сумки пухлую косметичку, заменяющую ей кошелек. Она поймала мой ошеломленный взгляд и пояснила: – Что ты так смотришь? Да, я подготовилась! Ленобласть граничит с Финляндией, и Польша рядом, там евро, а в Беларуси – их рубли!

– А Америка у нас где? Зачем доллары?

– На всякий пожарный случай! – отчеканила подруга и, порывшись в своем денюжнике (понравилось мне это выразительное словечко интуриста Уоррена), вынула пятисотку. – Хватит?

– Вполне, цены тут демократичные. – Я рывком продвинулась к кассе, поскольку не все стоявшие в очереди перед нами оказались так же запасливы, как моя подруга, и вынужденно отступили перед лицом необходимости платить бумажными деньгами.

– Кофе больше нет! – гаркнула буфетчица и брякнула половник в опустевшую кастрюлю, из которой разливала по стеклянным стаканам бурую жидкость.

– И слава богу, – пробормотала я.

Что-что, а кофе в советском общепите был отвратительный.

Пончики же оказались вполне ничего. Мы взяли сразу дюжину, чтобы как следует распробовать, и переместились за столик, мокрый от того, что по нему только что проехалась влажная тряпка.

– Чего-то еще не хватает, – озираясь, пробормотала Ирка.

– Чего же? – Я критически осмотрела натюрморт из присыпанных сахарной пудрой жирных коричневых пончиков (ой, извините, пышек!), граненых стаканов с оседающими в янтарной жидкости крупными чаинками и подставки с бумажными салфетками, экономно нарезанными треугольничками.

– Не на столе, а вообще. – Подруга помахала рукой, не то разгоняя ароматизированный кухонным чадом воздух, не то щупая что-то невидимое.

Как по сигналу, рядом с нашим столиком материализовалась бабка в таком же, как у узника стеклянной будки Бори, синем халате. Плюхнув на пол сочащуюся влагой тряпку на швабре, она потребовала:

– Ноги уберите, не намоешь за вами, ходют тут, топчут…

Ирка просветлела челом и победно щелкнула пальцами поднятой руки:

– Вот оно! Теперь даже Станиславский поверил бы: это правильный советский общепит!

Умиротворенная, она впилась зубами в пончик.

Некоторое время мы вдумчиво дегустировали фирменное блюдо, потом Ирка вытянула ноги, которые спрятала под стул по требованию бабки-поломойки, пошевелила стопами и пожаловалась:

– Ноги болят. Давно я столько пешком не ходила, отвыкла. – Она запила этот печальный факт чаем и развила свою мысль: – Думаешь, Марфинька отсюда до дома на своих двоих топала?

– Думаю, нам есть кого об этом спросить, – ответила я и достала смартфон, чтобы позвонить тетушке.

Она могла знать, воспользовалась ли Марфинька после ухода из пончико-пышечной общественным транспортом. Наверняка старушки-подружки вместе вышли. Но тетя Ида на мой звонок почему-то не ответила, хотя утром говорила, что выходить из дома не собирается. Я выждала пару минут, позвонила еще раз – с тем же нулевым результатом – и встревожилась.

– Вернемся домой? – правильно поняла мое беспокойство Ирка.

– Старый человек, ты же понимаешь. – Я виновато развела руками. – Вдруг плохо стало…

– Тогда поспешим, – не стала спорить подруга.

Мы ускоренно завершили трапезу и пошли к метро.

В вагоне я перебирала ногами, как застоявшийся конь, по улице потом почти бежала, а у самого дома, когда мы уже гулко протопали под аркой и вырулили во двор-колодец, вдруг притормозила.

– А это что за садовый гном? В модном монохромном цвете? – Ирка тоже остановилась, присматриваясь к неожиданной картине.

На крыльце сидел Уоррен. Куртка на нем была вчерашняя, красная, а цветы он принес новые, сразу два букета мелких розочек – цвета фуксии и винно-бордовый.

– А это наш второй ограбленный, тот самый Уоррен, – со вздохом объяснила я.

– Интурист? – Подруга приосанилась и кашлянула с намеком.

Тут и Уоррен нас заметил. Он вскочил со ступеньки, распрямился, потом снова согнулся, потянувшись за букетами, – будто земной поклон отвесил.

– Ишь ты! Вежливый. – Ирка хихикнула.

Мне было не до веселья.

– Идем. – Я снова ускорилась, отмахнулась от незваного гостя с его букетами: – Это все потом! – И взмыла вверх по ступеням.

– В дом никто. Бабушка уходить? – лопотал, не поспевая за мной, интурист.

Слово «бабушка» он произносил как в голливудском кино: с ударением на «у».

– Да не дай бог, – на ходу перекрестилась Ирка.

Она прониклась моим беспокойством. Тетушка уважает армейскую дисциплину и без предупреждения могла уйти только на тот свет.

Ни стучать, ни звонить в дверь я не стала. С разбегу воткнула в замочную скважину ключ, хотела провернуть его, но не смогла – дверь оказалась не заперта. Я толкнула ее, ворвалась в тесную прихожую – и сразу же увидела тетю.

Она лежала у подножия лестницы – аккуратный пучок растрепан, одна нога неловко подвернута. Я подскочила к ней, хрустя рассыпанными шпильками под ногами, коснулась шеи – теплая! И пульс есть!

– Ира, скорую, живо! – гаркнула подруге.

Та уже прилепила к уху мобильник.

– Что помочь? Как делать? – бочком подобрался ко мне Уоррен.

– Делать так: сесть вон там и не путаться под ногами. – Я отмахнулась от него, заодно указав на табурет.

Ирка закончила короткий разговор с диспетчером скорой помощи и принесла мне подушку с дивана:

– Переносить ее не стоит, вдруг спина повреждена, но можно мягкое под голову…

В качестве мягкого тете под голову я уже использовала свои колени. Старушка слабо, но дышала. Однако приводить ее в себя я не рискнула, хотя помнила, что у Ирки всегда под рукой нашатырь.

Скорая приехала удивительно быстро. Наверное, это потому, что Ирка сразу сказала, что пострадавшая – старушка-блокадница, в Питере к таким отношение особое.

– Тут точно перелом и, я думаю, сотрясение, проверим на МРТ, – сказал молодой медик – фельдшер прибывшей скорой. – Придется ее в машину на руках, с носилками на вашей лестнице не развернуться…

– Развернемся не на нашей.

Я протолкалась сквозь небольшую толпу – доктор, Ирка, Уоррен, девушка-фельдшер – ко второй двери на нашей лестничной площадке, придавила кнопку звонка и договорилась с выглянувшей соседкой, что тетушку на носилках пронесут через ее квартиру. Она классической барской планировки – с черным ходом и парадным на широкую лестницу.

В больницу с тетей поехала я. Ирка и Уоррен трогательно махали отъезжающей скорой.

Я почему-то вспомнила, что не поставила в воду принесенные интуристом букеты. Тетя была бы этим очень недовольна.

Я погладила старушку по руке и осторожно разжала ее стиснутый кулачок.

На резиновый коврик выпала какая-то маленькая штучка.

Я машинально подобрала ее.

Это была пуговка – металлическая, с четырьмя дырочками и оттиснутыми по кругу буковками.

Я сунула руку в карман и достала вторую такую же – ее мне Светочка дала.

Пуговки оказались идеальной парой.

Мажорный запах наваристого кубанского борща я ощутила еще на лестнице. Открыв дверь, уловила еще и аромат творожной запеканки с ванилью и корицей.

Ирка – прекрасная хозяюшка, и в состоянии беспокойства она особенно рьяно наводит в доме уют. Так сказать, действует по принципу «В любой непонятной ситуации – вари борщ!». Сегодня беспокойство было высокой степени, так что я могла надеяться, что подруга и уборку в квартире сделала. Это меня приободрило. Терпеть не могу физкультуру с тряпкой и шваброй!

Но вид сияющего чистотой пола меня не обрадовал. Я вдруг сообразила, что с уборкой спешить не стоило.

– Всюду вымыла? И там? – Я кивнула на потолок, имея в виду свою светлицу.

– В твоем стойле? – ехидно ответила подруга, тоже обойдясь без приветствия. – Пыль стерла, пол помыла, окно не успела…

– Жаль. – Я сбросила кроссовки, прошла к столу и упала на свободный стул.

Два других были заняты Иркой и Уорреном. Интурист хлебал борщ. Глаза его блестели, щеки раскраснелись, дыхание опаляло лепестки роз в вазоне на столе: к борщу хозяюшка подала ядреный молодой чеснок и острый красный перец. Где только взяла? Не иначе, с собой привезла с родной Кубани, запасливая наша.

– Почему – жаль? Ты сама хотела расчистить авгиевы конюшни и морально готовилась к подвигу? – не поняла подруга.

– Жаль, что ты уничтожила следы.

– Чьи? – Ирка перестала ковырять запеканку, Уоррен – дуть на борщ. Ложка в его руке задрожала.

– Вот. – Я положила на стол один кружочек с дырочками, выждала пару секунд и поместила с ним рядом второй. – И вот. Одну пуговку мне дала помощница Марфиньки Светочка, она нашла ее в квартире после нападения на хозяйку, говорит – чужая вещица, откуда взялась – непонятно. Думает, в квартире кто-то тайком побывал.

Я легким щелчком подбила пуговку по столу к подруге, и та ловко поймала ее, прихлопнув ладонью.

– А вторая была в кулачке у тетушки, – договорила я.

– Что это значит? – Ирка нахмурилась.

Уоррен переводил взгляд с меня на нее и обратно, явно силясь понять то же самое.

– В нашем доме тоже кто-то был, – изложила я свою версию. – Тот же самый человек, который шарил у Марфиньки. Скорее всего, забрался через окно у меня, – взглядом я указала на потолок, – а тетя Ида услышала и полезла с проверкой. Ну и свалилась с лестницы, чего я всегда опасалась.

– Так, погоди! Надо проверить, не пропало ли что-нибудь! – Ирка вскочила, секунду постояла и снова села. – Но я не знаю, что тут на месте, а что – нет.

– Я посмотрю, – пообещала я. – Но могу сразу сказать, что у меня там искать нечего. Из относительно ценного только сережки, но в них бриллиантики микроскопические, недорогие, к тому же я их не снимаю. Деньги и ценности под матрасом не прячу, банковские карточки ношу с собой. Зачем кому-то залезать в мое окно? – Я вопросительно посмотрела сначала на Ирку, потом на Уоррена.

Он закашлялся – борщ не в то горло пошел.

– Так, погоди, – повторила подруга и энергично потерла лоб, массажем активизируя головной мозг. – Мы же не знаем, когда тут появилась эта пуговица. Может, еще вчера, а нашла ее тетушка уже сегодня…

– И почему это важно?

– Потому что вчера у вас тут еще кое-что приключилось. – Ирка кивнула на интуриста. – На Уоррена кто-то напал, когда он мирно гулял по крышам. Зря, конечно, без экскурсовода пошел, говорит – хотел насладиться процессом в одиночестве, но, я думаю, просто деньги экономил…

Я поняла, что она успела расспросить зарубежного гостя о его вчерашнем приключении.

– Я это к чему? Мы решили, что на Уоррена уличный грабитель напал. Высмотрел одинокого интуриста на улице, полез за ним на крышу, в укромном уголке стукнул по кумполу и стащил бумажник…

– Денюжник! – китайским болванчиком закивал интурист.

– Но что, если не в бумажнике было дело? И не следил тот хмырь за иностранцем. Он просто вылез из окна, а тут – свидетель! И вырубил Уоррена, чтобы тот его не выдал. – Ирка закончила несколько сумбурный рассказ и откинулась на стуле, жестом предложив мне высказать свои вопросы и замечания.

– Ты видел кого-нибудь на крыше? – спросила я Уоррена. – Вчера, когда тебя по голове стукнули?

– Крыша! – Ирка сложила руки островерхим домиком, потом обрисовала в воздухе прямоугольник. – Окно! – Нырнула в него ладонью, будто изображая дельфинчика, и поморгала вопросительно.

Я не поняла, сработал ли этот сурдоперевод, и спросила по-английски:

– You were walking on the roof. A man climbed out of the window. Yes?^[1]

Интурист поморщился. Должно быть, мой английский ему не понравился. Он ответил на своем корявом русском:

– Я не видеть.

– Ты не видеть, как он вылезать? Или как вылезать – ты видеть, а как бить тебя – не видеть? – вмешалась Ирка.

– Всё не видеть, – ответил Уоррен.

– Ничего он не видел, – резюмировала я. – Но версия с вчерашним проникновением в нашу квартиру вроде стыкуется с налетом на Марфиньку. Смутно угадывается какая-то связь…

– Две старушки. – Подружка принялась загибать пальцы, перечисляя общие моменты. – Два шмона в квартирах. Две одинаковые пуговицы…

– Насчет, как ты говоришь, шмона у нас я пока не уверена. – Я встала из-за стола и пошла осматривать невеликие просторы нашего с тетушкой жилища.

Уоррен, пользуясь случаем, дохлебал борщ, дожевал перчик и, сделавшись вовсе огнедышащим, заозирался. Я оценила его вожделеющий взгляд, брошенный на вазу с цветами, и подсказала подруге:

– Водички гостю дай, пока он не воспламенился от жаркого кубанского гостеприимства.

– Держи, бедолажка. – Ирка достала из холодильника бутылку минералки. Посмотрела, как «бедолажка» жадно пьет, и спросила сочувственно: – Имя-то у тебя человеческое есть? Как сокращать твое Уоррен – не Уор же? Звучит как «вор».

Интурист поперхнулся. Видно, его знаний русского хватило, чтобы понять: зваться вором нехорошо.

– Рен, – предложила я другое сокращение от «Уоррен».

– Как телеканал? – усомнилась Ирка.

– Warren is a surname, – откашлявшись, прохрипел зарубежный гость. – Name – Jonathan.

– Он говорит, Уоррен – это фамилия, – перевела я, закончив беглый осмотр мини-кухни и заглянув в санузел. – Так-то он Джонатан.

– Ну вот, нормальное имя, – обрадовалась подруга. – Будем звать его Джо. Или Натан?

– Его не нужно звать, он сам приходит, – проворчала я, устремляясь к лестнице.

В интерьере помещений первого этажа я никаких изменений не увидела.

А вот моя светлица – да, выглядела непривычно. Чисто очень, и вещички все на своих местах!

Я подошла к окну и подергала створки – закрыты. Но это ничего не значит, если тетушка поднималась сюда, она непременно закупорила бы все потенциальные источники сквозняка.

Тут я сообразила, что в окошко у нас не только свежий воздух проникает, но и кое-кто гораздо более материальный, и поспешила открыть форточку. Вовремя: ее тут же закупорил взлетевший с крыши кот. Истомился, бедняга, в ожидании доступа.

– Мне-е! – вякнул Волька с откровенно скандальной интонацией, бешено таращась на меня сверху вниз, как царь Петр.

– Что – тебе-е? Ключ на шею повесить? Или дырку в железной двери прорезать, чтобы ты шастал туда-обратно, когда заблагорассудится? – ответила я столь же неприветливо.

Кот бухнулся на пол, высоко взбрыкнув мохнатым задом. Я поймала его за пушистые бока:

– Кстати, насчет шеи. Снимай свой парадный ошейник, пока не потерял его, а то тетушка сильно огорчится. – Я зажала извивающуюся меховую тушу ногами, пошарила в густой шерсти на зверином загривке и попыталась расстегнуть браслет.

Как бы не так! Волька вырвался и, хамски мявкнув «Ма!» (явно что-то матерное), поскакал вниз по лестнице.

Я пошла вслед за беглым котом, на ходу доложив подруге:

– Вроде ничего у нас не пропало.

– И не прибавилось? – уточнила она.

– А чего у нас могло прибавиться? Блох разве что. – Я покосилась на Вольку. Тот уже занял стратегическую позицию у холодильника и вид имел самый скромный и кроткий.

Благонравный воспитанный котик из хорошей семьи, белой крахмальной салфеточки на груди не хватает и серебряных столовых приборов в лапках.

– То есть, например, взрывное устройство нам не подбросили? Уже хорошо, – оптимистично заключила Ирка и резко сменила тему, заворковав с котом, который единственный из ее собеседников не обалдел от такого неожиданного заявления. – А кто это у нас такой голодный, а кому мы сейчас вкусную курочку дадим…

– Мне? – понадеялась я.

– Мне-е-е! Мне-е-е! – разорался кот, мигом выпав из образа.

– Для двуногих есть борщ и запеканка, – напомнила подруга. – Налить, погреть?

– Давай. – Я села за стол, потеснив… как там его? Джона?

Интурист пил чай с вышеупомянутой запеканкой. Поймав мой взгляд, похвалил:

– Чизкейк по-русски – вау!

– Запеканкейк называется, – приветливо кивнула я. И шепотом спросила у подружки, наклонившейся над столом, чтобы поставить передо мной полную до краев тарелку с борщом: – Не пора уже выдворять иностранного оккупанта? Сидит как дома у себя.

– Чай допьет – и выдворим, – так же шепотом пообещала Ирка. И громко спросила: – Наташ, а ты где живешь?

– Кто-о?! – Я поперхнулась борщом.

– Натан, ласково – Наташ, Наташик, какие проблемы? – Подружка сердито зыркнула на меня и ласково воззрилась на Наташика.

– Нью-Йорк! – ответил тот гордо.

– А тут, в Санкт-Петербурге?

– В гостишница… Гостейница… – Интурист задумался. – Речница? Водянка? Морилка?

– Гостиница «Морилка» – это мощно, – одобрила я, с удовольствием хлебая борщ. – Это вещь посильнее «Фауста» Гете! Во всяком случае, тараканов и клопов там не должно быть…

– Ну что ты глумишься над заморским убогим, видишь же, какой у него русский, наверняка речь о какой-то другой морилке, – укорила меня Ирка.

– Море – морилка, – объяснил заморский Наташ. – Река – речница, вода – водянка… Но нет.

– Водянки нет – уже хорошо, – снова поглумилась я. – Здоровье – это самое главное, особенно у нас на Руси…

– О! – Гость не дал мне договорить. – Русь – русилка!

– Может, русалка? – подсказала добрячка Ирка. – Отель «Русалка», да? Лен, где такой?

– А я почем знаю? – Я отодвинула пустую тарелку и поставила на ее место полную. – Такси отвезет.

– Наташ, есть деньги на такси? – заволновалась подруга. – Тебя же вроде ограбили, бумажник увели?

– Денюжник, – напомнила я. Мне тоже стало интересно, откуда у ограбленного деньги на такси и букеты.

– Карт! – Интурист похлопал себя по нагрудному карману. – И телефон-бэнк!

– У него остались карты и мобильный банк в телефоне, – объяснила я Ирке. – Не пропадет на чужбине.

– Вот и славно. – Подруга успокоилась, и вскоре мы вежливенько, с улыбками и реверансами выпроводили нашего зарубежного гостя.

Быстро убрав со стола и перемыв посуду, Ирка выглянула в окно:

– Гулять пойдем? Боюсь, я сейчас не усну.

Солнце висело надо горизонтом как прибитое – точь-в-точь начищенный медно-красный брелок на гвоздике. Организм, привыкший к урочной смене дня и ночи, чувствовал себя странно: он ощущал усталость, но не мог расслабиться без отчетливого сигнала к отбою, каким обычно воспринималось наступление темноты.

– Как тут уснешь, – согласилась я.

И мы отправились гулять. Недалеко – по окрестностям.

Петропавловская крепость уже закрылась на ночь, и мы прошли мимо. Добрели до последней стоянки «Авроры», там Ирка долго фотографировалась, досадуя, что они с крейсером в лучших своих ракурсах не помещаются в кадр.

Потом ей вздумалось снова спеть песню про то, как дремлет притихший северный город, и мне пришлось снимать ее выступление на видео, подпевая за кадром – солистка непременно требовала бэк-вокала. Добиваясь идеального, по меркам Ирки, результата, мы сделали три дубля и всерьез рисковали разбудить дремлющий город в ближнем радиусе, но концерт пришлось прервать из-за телефонного звонка.

Мне позвонил главный редактор «Криптаймса» – Игорь Дедкин. Довольно противный мужичок, если судить по визгливому голосу, неприятно напоминающему мемеканье растревоженного козла. Так-то я этого Дедкина никогда не видела, мы с ним только по телефону и в мессенджерах общались – вот они, несомненные плюсы удаленной работы.

Дедкин снова был чем-то недоволен, он нервно взвизгивал и, кажется, даже плевался, так что я непроизвольно отодвинула трубку подальше от уха. Благодаря этому притихший северный город смог услышать новое выступление.

– Елена! – У визгливого Дедкина получилось «Йииии-лена!» – Ты что, совсем уже?! Я говорил тебе, предупреждал, просил, а ты!

– А что я? – озадачилась я, не помня за собой никакой вины. – По пять новостей в день, как договаривались, какие проблемы?

– Какие проблемы? Ты еще спрашиваешь, какие проблемы?! Ты лунатичка, нет? Запойная? Психическая? Шизофреничка с раздвоением? Левая рука не знает, что творит правая?

– Эй, эй, полегче! Без оскорблений, пожалуйста! Мало чьи руки действуют так слаженно, как мои!

– Издеваеш-ш-шься? Ш-шутиш-шь?

Визг сменился шипением, весьма зловещим, должна признаться. Я поежилась, и мои дурные предчувствия моментально оправдались:

– Ты уволена, Логунова.

– За что?!

– А за то, что не выполняешь условия нашего договора – пять новостей в день, да еще так издевательски, с хитроумностью психа со справкой…

Это было уже слишком. Я прервала связь.

– Беда? – осторожно посочувствовала Ирка, слышавшая этот разговор.

– Которая не приходит одна, – задумчиво проворчала я.

Неожиданное увольнение меня не столько огорчило, сколько привело в недоумение. Что за бред? Я свои оговоренные пять новостей в день честно-благородно выдавала, без исключений и пропусков на выходные и праздники.

Что-то путает Дедкин. Это наверняка не мои новости отсутствуют, а чьи-то чужие.

Дзынь! Дзынь! Дзынь!

Неугомонный Дедкин прислал мне фото главной страницы с заголовками опубликованных сегодня новостей. Я посмотрела и помрачнела. Моих новостей там не было. Выходит, правильно меня уволили.

– Как думаешь, бывает инфекционный маразм? – спросила я Ирку. – Не могла я заразиться провалами в памяти, к примеру, от Марфиньки?

– А чего именно ты не помнишь? – заинтересовалась подруга.

– В том-то и дело, что помню. Прекрасно помню, как я ровно полдесятка новостей делала. – Я потерла лоб. – Ничего не понимаю…

– Может, это машинный сбой. На сайте слетело что-то, ИИ накосячил… О, точно, это у их искусственного интеллекта случился приступ маразма, а не у твоего натурального! – Ирка очень постаралась меня успокоить.

– Или, наоборот, это человеческий фактор! – вслух подумала я. – Может, «Криптаймсу» специально вредят? Конкуренты, к примеру, их сейчас много появляется в нише СМИ о блокчейне. Кто-то с правами администратора запросто мог снести уже размещенные новости, чтобы другой ресурс опубликовал их первыми. Или чтобы «Криптаймсу» трафик понизить…

– Так или иначе – забудь! – посоветовала Ирка и, приобняв меня, развернула в сторону дома. – Не стоит переживать за «Криптаймс», не пропадет он. И ты не пропадешь, у тебя есть заказы от издательств, что тебе эта малооплачиваемая поденщина? Ты же за нее чисто от скуки взялась, а теперь я приехала и скучать тебе не дам, даже не надейся. – Умиротворяюще воркуя, подруга вела меня в глубь квартала. – Я хочу Питер посмотреть, в театр сходить, на кораблике по Неве прокатиться, ночной развод мостов увидеть, и – ты не забыла? – нам еще нужно разобраться, что за чертовщина происходит вокруг наших бабулек – нападают на них, в дома лезут… И с Наташиком мы договорились завтра вместе по городу погулять…

– Когда успели? – покосилась я.

– Когда ты в больнице с тетей была, а мы дома сидели, – легко ответила Ирка. – Уборку делали, обед готовили, болтали, хоть это и непросто, Наташ ведь русский плохо знает… Но я много чего выяснила.

– Ну, выкладывай, – вздохнула я.

Ясно же, что она все равно расскажет, неважно, хочу я того или нет.

– Наташик в Питер приехал по делам, у него какой-то бизнес по торговой части. Мелкий, видимо, потому что, я так поняла, он сам работает, без компании.

– Частный предприниматель, – кивнула я.

– Кто-то тут должен с каким-то решением определиться, а Наташик не то просто ждет, не то пытается посильно влиять, но при этом свободного времени у него очень много, вот он и бродит по городу. Причем экскурсии не берет, – она хихикнула, – похоже, жмотится. Или действительно хочет оригинальных впечатлений набраться, поэтому выбирает необычные маршруты…

– Угу, по башке получил – весьма оригинальное впечатление, – ехидно вставила я.

– Да, это он лоханулся. Питер, конечно, город культурный, но одинокому интуристу в укромные местечки лучше не соваться, – не стала спорить Ирка. – Думаю, именно поэтому он теперь ищет себе компанию. Решил, что мы будем прекрасными спутницами…

– Еще бы, заодно и переводчицами, и телохранителями! – снова съязвила я.

– Ну не дуйся! – Подруга остановилась и встряхнула меня. – Наташ ведь не виноват в ваших с бабками неприятностях, он и сам пострадал, прояви хоть немного сочувствия!

– Ладно, погуляем завтра с твоим Наташем, – сдалась я. – Но не с утра. Сначала нужно будет тетушку в больнице проведать.

Мы вернулись домой, и, пока Ирка готовилась ко сну, я полезла в макбук, торопясь кое-что проверить в своей учетной записи редактора, теперь уже бывшего.

Это не заняло много времени – свою учетку в «Криптаймс» я не закрывала, чтобы в любой момент, когда будет время, заходить на сайт и делать там публикации.

Судя по записям действий в учетке, Дедкин не зря заподозрил у меня раздвоение личности. На главной странице сайта моих новостей не было, но в моей учетке сохранилась информация о том, что я их размещала. Всю великолепную пятерку. А потом сама же их и снесла!

Со своего собственного компьютера.

Позавчера утром.

В то самое время, когда мы с тетушкой гостили у Марфиньки!

Интересное кино…

– Похоже, ты была права. – Я обернулась к Ирке.

Раскрасневшаяся после душа и восхождения по крутой лестнице, она обмахнулась широким рукавом пеньюара и охотно включилась в беседу:

– Когда именно?

– Когда предположила, что чужая пуговка появилась у нас не вчера, а раньше, просто мы ее не сразу заметили.

– Конечно, у тебя тут такой бардак был, одна лишняя пуговка общую картину не меняет!

– Получается, что меняет. – Я закрыла макбук. – Позавчера утром, когда мы с тетей навещали Марфиньку, кто-то проник сюда и с моего компа снял с публикации мои же новости на «Криптаймсе».

– Да ладно?! – Ирка ахнула, попятилась и осторожно, чтобы не промахнуться, села на свое спальное место – разложенное и уже застеленное кресло-кровать. – При чем тут сайт о криптовалюте и блокчейне? Как-то не сочетаются эти новомодные темы с подружками-старушками!

– То-то и оно. – Я встала из-за стола, подошла к окну и, привычно ловко управляясь со специальной палкой, плотно задернула шторы. – Ладно, давай спать. Как ты говоришь – утро вечера мудренее.

– И в этом я тоже оказываюсь права, – не преминула добавить подруга.

Я не стала ей возражать и вскоре услышала размеренное сонное сопение.

Развлекательно-деловую программу нового дня решено было начать с поездки в больницу, но не вдвоем, а втроем. Джонатан, которому Ирка позвонила с утра пораньше, чтобы передвинуть назначенную встречу на более позднее время, пожелал непременно тоже ехать к «гранмаман», как он ее величал.

– Тогда уж гранбабуль, – поправила Ирка.

Ее, как и меня, несколько удивило горячее желание зарубежного гостя почтить вниманием русскую старушку. Наша Ираида Львовна, конечно, дама эффектная, но мне казалось, что времена, когда она производила сокрушительное впечатление на мужчин в самом расцвете сил, давно прошли.

Наташ дожидался нас на Невском у Елисеевского магазина. Когда мы подошли, он внимательно разглядывал фигурки в витрине – героев волшебного «Щелкунчика», созданных Михаилом Шемякиным.

Было видно, что Мышиный король и его приближенные – кто с сосиской в лапе, кто с сырной головкой за плечами, кто с мешком копченостей – простодушного интуриста чрезвычайно впечатлили. Однако художественный замысел автора, поместившего августейшего крыса со свитой в витрину продовольственного магазина, он не понял и спросил у нас не без тревоги:

– В Россия едят мышь?

– А во Франция – лягуш, ты же не переживаешь? – отбрила Ирка. – Голодный, что ли, раз прилип к гастроному? Нет? Тогда не будем время тянуть, оно не резиновое.

Мы взяли такси и поехали вызволять из больничного плена нашу гранбабуль. Врачи оказали ей всю необходимую помощь, ночь продержали под наблюдением и утром выписали выздоравливать дома. Я опасалась, что после падения с лестницы у тетушки тоже возникнут проблемы с головой, но оказалось, что она повредила только ногу.

– Никаких провалов в памяти у меня нет, не волнуйся, – похлопала она меня по руке, с трудом дотянувшись с пассажирского сиденья.

Гранбабуль с загипсованной ногой мы устроили впереди, а сами втроем сели сзади.

– Я все прекрасно помню. Значит, дело было так: я почувствовала сквозняк, сильный такой, прямо ветром подуло. Тебя дома не было, пришлось самой подниматься. Там окно распахнулось. – Она повернула голову и укоризненно посмотрела на меня.

– Я же его закрыла! Только форточку для Вольки оставила…

– Значит, шпингалет не задвинула, ветер окно и распахнул. – Тетушка отвернулась от меня и повозилась, устраиваясь поудобнее. – Я его закрыла, пошла обратно, увидела на полу какую-то блестящую штучку и подняла ее. Не рассмотрела – без очков была, – посетовала она. – Забрала с собой вниз. И зря: с вещичкой в кулаке не держалась как следует за перила, вот и грохнулась. В общем, сама виновата.

Мы с Иркой разочарованно переглянулись. Надеялись, тетушка поведает нам что-то вроде: «А столкнул меня с лестницы человек злой, рябой, рыжий, один глаз карий, второй – голубой, а звали его так-то, а залез он к нам за тем-то» – и еще сообщит детали коварных планов злодея, услышанные от него лично.

Злодеи же всегда так поступают – подробно повествуют о своих гнусных замыслах, уничтожая жертву морально перед тем, как прикончить ее физически. Во всяком случае, в голливудском кино и в наших с Питером Блейком романах именно так и бывает.

И все же тетушке удалось меня шокировать, хотя и совсем другим заявлением.

– Нет, нет, не домой! – спохватилась она на полпути. – Везите меня к Марфиньке, я пока у нее поживу.

– С какой это стати?! – возмутилась я. – Думаете, мы не сможем окружить вас заботой?

– Думаю, я предпочту не попадать в окружение, – съехидничала тетя. – Да ты сама подумай, деточка, каково мне будет в нашем скворечнике сидеть? С ногой в гипсе я по узкой крутой лестнице не поползаю, а у Марфиньки первый этаж, в парадном хоть шестеро конных в ряд разойдутся, в квартире четыре просторных комнаты и окна на канал Грибоедова – даже телевизор не нужен, смотри себе, созерцай.

Я открыла и снова закрыла рот – возразить было нечего. В хоромах у Марфиньки тетушке будет куда как комфортнее.

– К тому же две хворые бабки – идеальная компания, вместе мы точно не заскучаем, – добавила тетушка. – Так что даже не спорь, уже все решено, Марфинька ждет меня.

Марфинька и впрямь ждала, даже праздничный стол накрыла, но я не стала у нее задерживаться. Передала гранбабуль с рук на руки Светочке и удалилась, сославшись на то, что меня ждут – Ирка с Наташем скромно остались в парадном.

– Нет, Леночка, так просто ты не уйдешь! – Марфинька погрозила мне пальчиком.

На этот раз она узнала и меня, и тетю Иду – временно пребывала в здравом уме и твердой памяти.

Светочка (сегодня не Клавка), повинуясь грозному шевелению бровей своей «мадамы», метнулась в кухню и догнала меня, уже распрощавшуюся с бабульками, на лестнице.

– Вот! – Она сунула мне в руки бумажный пакет. – Бери и иди себе, иначе отпускать не велено.

– Ну вот зачем это? – беспомощно вздохнула я, но непоколебимая Светочка уже скрылась за дверью. – И что тут? – Я сунула нос в пакет. – Круассаны с салатом, творожным кремом и семгой, шикарно, но они же без холодильника мигом протухнут!

Утро выдалось солнечное, день обещал быть жарким. В открытый проем подъездной двери уже сейчас хлестал поток горячего золота, на его фоне Ирка и Наташ смотрелись персонажами театра теней.

– Не протухнут! – успокоила меня подруга, протянув руку и забрав дары Марфиньки. – Мы сейчас купим кофейку и съедим по круассанчику с видом на воду, как в Париже.

– Там их шесть штук, – предупредила я.

– Значит, по два съедим, – не стушевалась Ирка. – А если не справимся, заглянем в ту лавку и подкормим нашего Борю. Сдается мне, старикан-хозяин держит мальчика в черном теле.

Я мысленно отметила, что мальчик Боря уже «наш», как и интурист Наташик, но воздержалась от комментариев. Не упрекать же подругу за то, что у нее большое доброе сердце и неуемный материнский инстинкт?

Мы выполнили обе части Иркиного плана: сначала съели по круассану с кофе, любуясь плывущими по каналу катерами, а потом зашли в уже знакомую антикварную лавку. К сожалению, угостить Борю вкусными круассанами с красной рыбкой не удалось: парнишки не оказалось ни в стеклянной будке в уголке, ни вообще в лавке. Присутствовали только сонный шкафовидный охранник и седовласый старец, как там его? Дядя Борух. Он был плотно занят разговором с нарядной дамой, которая недовольно выговаривала ему:

– Позавчера утром – нет, вчера утром – нет, сегодня прихожу – опять нет, это что за безобразие?!

Мы с Иркой обменялись усмешками. Дама возмущалась так, словно ее третий день подряд оставляли без какого-то жизненно важного продукта. Типа, прекратился регулярный утренний подвоз свежих бриллиантов с алмазной фабрики, как теперь жить?

– Я с вами согласен, это непростительно, я приму меры, но сейчас уже почти перерыв, обеденный час, – примирительно журчал седовласый хозяин лавки.

Мы бы еще понаблюдали-послушали – диалог был занятный, собеседники колоритные, – но нас отвлек Джонаташик. Он, воспользовавшись случаем, пошел рассматривать шкафы и витрины и приглядел себе кое-что:

– Русски сувернир!

Я обернулась на голос, полный торжествующего кряхтения. Интурист обнял и приподнял бронзовую лошадь с крыльями:

– Хорош?

– И пригож, – согласилась я. – Только почему именно этот русский сувенир, не скажешь?

– Птица-тройка! – объяснил ход своих мыслей Джонаташик.

– Эх, деревня ты нью-йоркская, – вздохнула Ирка. – Во-первых, это не птица, а конь, хоть и с крыльями. Во-вторых, в русской тройке лошадь вовсе не одинока. А в третьих, как ты это в самолет попрешь? Тяжесть неподъемная!

Джонаташик тут же оторвал крылатую лошадь от тумбы-подставки, доказывая, что не такой он слабак, каким кажется.

– Что-то мне это напоминает, – пробормотала я и внимательно посмотрела на интуриста с лошадью, склонив голову сначала к правому плечу, а потом к левому.

– «Служебный роман»! – подсказала Ирка. Она большая любительница мелодрам и хорошо помнит киношные лавстори всех времен и народов. – Сцена в лифте – Новосельцев тащит бронзовую лошадь, подарок от профсоюза юбиляру.

– Точно! «Это не лошадь, это мамонт какой-то»! – с удовольствием процитировала я. – Кстати…

Я вспомнила, что не рассказала подруге про пропажу винтажного платья из того самого кинофильма, но продолжить не успела – повышенное внимание интуриста к мамонтовидной лошади успел заметить хозяин лавки.

– Интересуетесь скульптурой? Прекрасный выбор, это работа французского ваятеля Эмиля Луи Пико, конец девятнадцатого века, бронза, сюжет классического древнегреческого мифа – «Персей и Пегас», – ласково зажурчал он, примкнув четвертым (пятым, если считать лошадь) к нашей маленькой компании.

– Ты слышал? Это французская скульптура, за русский сувенир не сойдет! – не слушая соловьем разливающегося дядю Боруха, сказала Ирка нашему интуристу. – Поставь кобылку на место, я покажу тебе, где недорогих матрешек продают. – И она решительно увлекла Джонатана к выходу.

– Пардон, месье, – пробормотала я разочарованному антиквару почему-то по-французски (не иначе, имя ваятеля навеяло) и тоже вышла из лавки.

Мы долго гуляли по городу. Вопреки моим опасениям, компания интуриста оказалась приятной.

Во-первых, у него имелось чувство юмора, и он смешно шутил. Хотя, возможно, в половине случаев мы с Иркой хохотали над его замечаниями не потому, что они были особенно остроумными, а потому, что косой-кривой русский язык нашего нового приятеля звучал ужасно забавно сам по себе.

Во-вторых, он проявлял живой интерес ко всему вокруг и искренне восхищался тем, что ему нравилось, то есть практически всем, что видел.

И в‐третьих, скупердяем Наташик не был, Ирка, ошиблась, интурист оказался почти транжирой – всюду норовил заплатить за троих и при каждой удобной возможности, если мы не успевали его остановить, покупал «русски сувенир».

– Кого это ты одаривать будешь? – не выдержала Ирка, когда сувениров набрался полный пакет.

В голосе подруги я отчетливо уловила нотки ревности. Она уже записала заокеанского гостя в «наши» и не желала им с кем-то делиться.

Совершенно не одобряя такую прихватизацию, я все-таки тоже спросила:

– Да, для кого сувениры?

Мне было особенно интересно узнать, кому предназначалась неподъемная бронзовая лошадь.

– Друзья, коллега, мама, – ответил Джонатан.

– Лошадку маме хотел? – участливо уточнила я.

Интурист кивнул и с горем пополам объяснил, что мама у него сама из России, сувенирными магнитиками и кружками-тарелками ее не порадуешь, нужно что-то основательное. Не поверхностное лубочно-русское, а из придонных слоев жизни в нашем отечестве.

– Из глубины сибирских руд, – поддакнула Ирка.

Я опять вспомнила про киношное платье и поспешила рассказать о нем подруге, пока меня снова что-нибудь не отвлекло.

– Забыла тебе сообщить одну деталь: у Марфиньки пропало винтажное платье. Можно сказать, историческое, даже с провенансом: в нем Алиса Фрейндлих снималась в «Служебном романе».

Что такое провенанс, Ирка знает – она почти такая же любительница блошиных рынков, как тетушка, это одна из причин их взаимной симпатии. А «Служебный роман» – один из ее любимых фильмов, она его наизусть знает.

– Неужто то клетчатое, с двойным рядом крупных пуговиц и отложным воротником? – встрепенулась подруга.

– И с отворотами на карманах, – кивнула я. – Да, то самое! Ты представляешь, оказывается, ушлая Марфинька тоже в нем снималась – в крошечном эпизоде у Митты в «Экипаже», а потом как-то выклянчила его себе в личное пользование. И вот теперь оно пропало.

– Ну, все понятно: сперли платьице. – Ирка расстроилась.

– Может, и не сперли, – не согласилась я. – Ты же видела Марфиньку, она с конкретным приветом. Могла сама куда-нибудь засунуть и забыть об этом. Но у нее бывают просветления, может, вспомнит и про платье.

– Тогда я купить! – заявил Джонатан. Он внимательно слушал нас и, надо же, понял. – Хороший русский сувенир. Лучший! Для мама.

– Да, пожалуй, такой презент пожилая дама из наших бывших оценила бы, – согласилась я.

– Но это будет дорого! – тут же вмешалась Ирка. Она у нас девушка экономная и деловая. – Намного дороже, чем бронзовая лошадь!

– Я богатый! – Наш интурист похлопал по нагрудному карману куртки, где, как мы уже знали, лежала банковская карточка.

– И это прекрасно. – Подруга расслабилась, а я – нет.

Мне не очень-то нравилось, что Наташик, упорно проявляя щедрость, сочувственно и жалостливо поглядывал на меня.

Ирка, оказывается, еще утром успела рассказать ему, что меня уволили из редакции, и американец, знакомый с нашей российской жизнью весьма поверхностно, явно склонен был чрезмерно драматизировать ситуацию. Должно быть, ему представлялось, что я всерьез рискую скатиться в глубокую финансовую яму со всеми ее «прелестями» вроде ночевок под мостом и добычей пропитания из мусорных баков.

Вчерашний несчастный случай с тетушкой, которую сердобольный интурист, наверное, счел моей единственной близкой родственницей, убедил его, что мои дела и вовсе плохи. Должно быть, у них в Америке остаться без работы, имея на иждивении нуждающуюся в лечении старушку, катастрофично.

Добрый заокеанский человек так сочувственно расспрашивал меня, что же я теперь буду делать, как стану жить… Пришлось объяснять самаритянину, что работа в «Криптаймсе» была для меня чем-то вроде хобби, а вообще-то я неплохо зарабатываю как писатель и редактор.

В доказательство я предъявила целую полочку своих произведений в Петербургском Доме книги. Специально настояла на посещении этого солидного и респектабельного книжного в историческом здании Дома Зингера в центре города на Невском, чтобы наш богатый Буратино из Нью-Йорка увидел: и мы не лыком шиты!

Джонатан впечатлился, Ирка возбудилась и пожелала устроить фотосессию. Пока она так и сяк щелкала меня в интерьере магазина с моими книжками оптом и поштучно, американец изучал ассортимент англоязычной и переводной литературы. Но выяснить его предпочтения по части книг я не успела: едва мы закончили съемку, Наташик быстро распихал рассматриваемые томики по полкам и потащил нас на улицу.

– Заметь, книжки на сувениры не покупал, – нашептала мне Ирка и показательно вздохнула: – Бездуховные люди эти заокеанские капиталисты!

В итоге с капиталистом мы расстались там же, где встретились: у Елисеевского гастронома.

Ирка с Наташиком договорились попозже созвониться, чтобы сверить свои туристические планы на завтрашний день, а я уже думала о другом.

Тетя Ида прислала мне в мессенджер список вещей, которых ей не хватало в гостях у Марфиньки, и я торопилась домой, чтобы позаботиться о старушке и обеспечить ей необходимый комфорт.

Без задержки вернуться домой не получилось: уже в подъезде меня остановил сосед сверху, художник-алконавт Василий. На узкой лестнице, где и без того нелегко разминуться, он преградил мне путь наверх, раскинув руки:

– Вы-то мне, Елена, и нужны!

– Это зачем же? – опешила я.

Никаких общих дел у нас с соседом не имелось, прежде мы даже не беседовали никогда, только вежливо здоровались. Внезапный интерес Василия к моей персоне смущал и даже тревожил, поскольку в руках у него имелись пластиковая баклажка с водой и поролоновая губка.

– Вам, что ли, спинку потереть? – озвучив наше общее недоумение, высунулась из-за моей спины Ирка.

– Зачем же? – Василий малость сдулся, но тут же снова напыжился. – Хотя… Если такая прекрасная дева…

Он опустил руки, повернулся боком и ловко протиснулся мимо меня, встав перед Иркой.

– Это что за Мойдодыр? – Подруга критически оглядела явление. – Из какой спальни выбежал?

– Из квартиры над нами, – объяснила я. – Это Василий Кружкин, он художник, знакомьтесь: Василий – Ирина.

– Какое красивое редкое имя – Ирина! – восхитился сосед. – Я определенно чувствую в вас родственную душу, Ириночка, вы явно творческая натура и тоже сразу же подумали о спальне! А давайте я вас нарисую? Напишу с вас ростовой портрет «Прекрасная дева ню»!

– Ну, я даже не знаю, – пробормотала Ирка, краснея.

Она явно была смущена и польщена одновременно. Нет, в том, что она прекрасная, подруга нимало не сомневается, но девой ее давно уже не называют даже льстивые продавщицы в бутиках.

– Василий, вы же сказали, что это я вам нужна. – Я попыталась вызвать огонь на себя.

– Да, но совсем для другого! – Сосед оглянулся, и лицо у него сделалось неприязненное.

Понятно, значит, я в прекрасные девы ню не гожусь.

Я не расстроилась, а невозмутимо уточнила:

– Для чего же?

– Для предъявления претензии, вот для чего! – Сосед развернулся ко мне всем корпусом. – Пора бы вам кастрировать кота, он терроризирует всю округу!

– Простите, а вам-то чем мешает сексуальный терроризм нашего котика? – поинтересовалась Ирка, похлопав Кружкина по плечу.

Он снова повернулся к ней и сразу потерял весь запал, заговорил мягко, почти мурлыча. Мы внимательно его выслушали.

Суть претензии художника-алконавта сводилась к тому, что местные усатые-полосатые – почему-то он видел их предводителем и главарем исключительно нашего Вольку – устроили шалман и бордель на территории, которую сосед привык считать своей персональной лаундж-зоной.

Это укромный закуток в углу двора, там под сенью старой ивы помещается древний деревянный стол со скамьей. Василий любит выйти туда, как он называет, «на пленэр». Это, как известно, подразумевает создание картин не в мастерской, а на природе, но у Кружкина своя концепция пленэра – не классическая.

Устроившись под сенью ивы, он если что-то и рисует, то исключительно в голове. Руки художника занимают не кисть и палитра, а стакан и бутылка.

Попросту говоря, Василий уединяется в глухом закоулке для того, чтобы без помех накатить на свежем воздухе.

Соседи, впрочем, относятся к этой маленькой слабости творческого человека с пониманием. Питер – он такой, здесь снисходительны к интеллигентным забулдыгам. Кружкину в его приюте спокойствия, трудов и вдохновенья никто не мешает.

В смысле, никто из людей. А вот котики внезапно на Василия ополчились!

– Как с цепи сорвались, – пожаловался он.

Я подумала: где он видел кота на цепи? Не иначе, на иллюстрации к поэме Пушкина «Руслан и Людмила». Интеллигентный все же человек, знаком с литературной классикой…

– Устроили там, прости господи, «Тиндер» какой-то! – продолжил интеллигент.

Ого, а он, оказывается, продвинутый!

– Стол, лавка – все смердит, повсюду клочья шерсти…

Наконец стало понятно, зачем Кружкину вода и мочалка: он идет отмывать свой поруганный рай.

– Ах, так вы с миссией клининга! – Ирка прижалась спиной к стене, без слов приглашая Василия продолжить спуск.

– Пр-р-екрасная дева! – прорычал он, закусывая губу, как режиссер Якин из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

Он протиснулся, прижимаясь больше к Ирке, чем к перилам, и ушел вниз, напоследок оглянувшись и звучно чмокнув воздух за плечом.

– Это он тебе воздушный поцелуй послал? – Я не поверила своим глазам. – А ты что же?

– А что я должна была? Отмахнуться, сбив его воздушный поцелуй, как навозную муху в полете? – сердитым шепотом огрызнулась подружка. Она шагнула к перилам и перегнулась через них, отследив уход Кружкина. – Какой интересный персонаж…

– Вот я Моржику позвоню, расскажу, какие у тебя тут интересы, – пригрозила я и продолжила подъем по лестнице.

– Не получится, как минимум неделю они там на яхте без связи, – вздохнула Ирка.

Оказавшись в квартире, она прилипла к окну в тетиной комнате – оно выходит во двор, и из него виден ивовый грот, облюбованный Кружкиным, – и, хотя я ее об этом не просила, периодически информировала меня о ходе борьбы Василия за чистоту и комментировала ее промежуточные результаты.

Из регулярных донесений я узнала, что Кружкин аж трижды вымыл лавку и стол, причем не ленился ходить менять воду. И все равно это мертвому припарки, потому что простой водой кошачью струю не победить, нужны специальные средства. К их числу относятся, например, перекись водорода и раствор йода. Совершенно случайно и то и другое есть у нее в сумке, так не помочь ли хорошему человеку в богоугодном деле?

– Ой, да иди уже, неси ему свои растворы, – не выдержала я.

И эта вертихвостка моментально умелась во двор.

Впрочем, очень быстро вернулась и сообщила, кокетливо подкручивая медный локон:

– Представляешь, я опоздала, Василий уже закончил с уборкой и умчался в магазин. Еще спросил меня, какие праздничные напитки предпочитает прекрасная дева. Мол, в ближайшей «Пятерочке» фин-шампань не купить, так не снизойду ли я до фанагорийского игристого? – Подружка хихикнула, как девочка.

Я посмотрела на нее с невольным уважением:

– Это как же ты впечатлила Василия, если он готов раскошелиться на фанагорийское игристое! Его обычные напитки – дешевая водка и пиво в пластике.

– Откуда знаешь? Пила с ним? – Подружка прищурилась.

– Да чур меня! Свят, свят, свят! – Я размашисто перекрестилась. – Я ж не какая-нибудь там… прекрасная дева ню! Я верная супруга и добродетельная мать. А предпочтения Кружкина относительно спиртного знаю потому, что он свои бутылки за окном держит.

Да, кастрюля с борщом была не единственной емкостью с жидкостью, грохнувшейся на крышу под моим окном.

– Ладно тебе, я тоже добродетельная, – устыдилась подруга. – И, разумеется, не пойду распивать игристое с этим галантным маргиналом… Давай по коньячку, а? Сами, вдвоем, как шерочка с машерочкой?

– А у тебя разве коньяк остался? Мы же вроде еще вчера его, когда Борю реанимировали…

– Вот сейчас ты меня по-настоящему обидела! – Подружка насупилась. – В самом деле думаешь, что у меня с собой всего одна стограммовая фляжечка?

– Нет, нет! – Я вскинула руки, как пленный фриц. – Ну прости меня, неразумную…

– То-то же. – Мигом подобревшая подружка притащила полулитровую склянку хорошего темрюкского коньяка, и мы с ней провели приятный вечер вдвоем.

Игривый Василий Кружкин скребся в дверь, призывно бормоча про прекрасную деву, фин-шампань и бессмертную живопись в жанре ню, но мы притворились, будто никого нет дома.

Разбудило меня затихающее сопение и пыхтение паровоза, который уже не летел вперед, а как бы прибыл в ту коммуну, где у него плановая остановка.

Я опасливо открыла один глаз. Шторы были раздернуты, и на фоне панорамы питерских крыш жизнеутверждающе высилась массивная фигура… не паровоза, нет. Его и. о. – моей любимой подруги.

Ирка в одних трусах и майке делала утреннюю гимнастику. Сцена очень напоминала известную картину Яблонской «Утро», с той разницей, что девочка была постарше и покрупнее. Прекрасная дева плюс-сайз!

Расставив ноги на ширину плеч и разведя руки, утренняя гимнастка напевала «Марш энтузиастов»:

– Здравствуй, страна героев! Страна писателей, страна ученых!

Текст Ирка переврала – в оригинале было «мечтателей», а не «писателей», но я не стала ее поправлять, решив, что это в мою честь. Я же у нас писатель, стало быть, это меня поприветствовали. Надо быть признательной, а не ворчать.

Я села в кровати, та скрипнула. Гимнастка с готовностью повернулась к зрителю и, не изменив мотив, выдала обновленный текст старой песни о главном:

– Утро! Уже настало! Вставайте, негры, вам пора рабо-отать!

– Уже не негры. – Я помотала головой.

– Да ладно?! Ты все-таки это сделала?! – Четкий ритм упражнения сбился – подружка всплеснула руками и схватилась за голову. – Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться…

– Или я – или он. – Я зевнула. – Пришла пора выбирать, на чьей ты стороне, Максимова.

Ирка, хоть она и моя верная подруга, из сонма поклонниц нашего с Блейком ГГ, царство ему небесное. Это как раз ее тип – лихой и придурковатый красавец. Это я про ГГ, разумеется, а не про Блейка, того я никогда не видела, но уверена – он не героический мужчина. Героический сам писал бы свои романы на основе личного опыта покорения суровой дикой природы.

– Я-то, конечно, за тебя. – Голос подруги звучал неискренне. – Но только представь, сколько женщин ты огорчишь, убив их любимца! Или уже огорчила? – Она заволновалась. – Ты что, успела и закончить рукопись, и сдать ее?!

– Вчера отослала, – похвасталась я.

– Бли-и-ин! – Ирка бухнулась рядом со мной на кровать. – То есть уже ничего нельзя сделать?

– Ни-че-го! – с удовольствием подтвердила я. – Знаешь, как я его? Бетонной плитой с тридцатиметровой высоты – шарах! Надежный вариант, никакая трансплантация органов не поможет. Разве что переселение душ…

Тут я задумалась, поскольку от издателя можно было ждать любого хитрого выверта, в том числе и такого – с реинкарнацией ГГ. Причем ускоренной, чтобы читателям не пришлось долго ждать продолжения.

Ирка же напряженно поинтересовалась:

– Какой плитой? Той самой, параметры которой у меня уточняла?

– Ею, да.

– Кошмар! – Она снова схватилась за голову. – Получается, я соучастница убийства!

Я недоверчиво покосилась на нее – притворяется или действительно так расстроена?

– Хочешь, я специально для тебя напишу другой финал? Эксклюзивный. Все, кроме тебя, меня и самого ГГ, будут думать, что он погиб, а он останется жив, просто уйдет от надоевших шпионских дел и поселится на каком-нибудь тропическом острове со стройной мулаткой? – предложила я.

– Лучше с фигуристой рыжей. – Подружка заправила за ухо выбившийся из пучка локон и приосанилась.

– Договорились. – Я встала и пошла к лестнице. – Чур, в ванную я первая!

– Эй, мы так не договаривались! – Ирка кинулась за мной, но опередить не смогла.

Я наловчилась очень лихо съезжать по перилам.

Уже за завтраком мы спохватились, что кое-кого не хватает: Волька не явился к своему условному столу. Это было странно, потому что урочные приемы пищи кот обычно не пропускает.

– И вечером мы его не видели! – встревожилась Ирка. – Как ушел котик… когда? Еще вчера днем, да?

Я попыталась припомнить:

– Вчера он с нами завтракал, потом мы ушли на весь день, а когда вернулись – кота дома не было. Должно быть, загулял наш Волька.

– Да, сосед ведь говорил про кошачий бордель где-то там. – Ирка открыла окно во двор, по пояс высунулась в него и позвала: – Волька! Волька, кис-кис!

– Брось, он на кис-кис не отзывается, – остановила ее я. – Очень независимый зверь. По зову не приходит, является, только когда сам захочет. Будем уходить – оставим ему в миске побольше еды, завтрак и обед в одном флаконе.

Сумку с вещами, которые попросила принести тетя Ида, я собрала еще с вечера. План на сегодня был такой: отнести тетушке ее пожитки, встретиться с Джонатаном и вместе съездить в Петергоф. Вечером я бы еще написала несколько страниц своего собственного романа – пары часов перед сном как раз хватило бы, на ночь глядя мне прекрасно работается.

Увы, стройный план полетел кувырком и разбился вдребезги через пять минут после начала его реализации.

Мы с подругой дворами шли к станции метро, когда я вдруг узрела то, что заставило меня на полуслове оборвать разговор и резко остановиться.

В низком арочном окошке на уровне ног в круге света от яркой лампы я увидела знакомое сияние!

– Подержи-ка! – Я сунула Ирке в руки тетину сумку, мешающую моей мобильности, и вильнула в сторону, сбежав по каменным ступеням в полуподвальное помещение без всякой вывески.

Видимо, кому нужно, те и так знали, что там находится: крошечная неопрятная каморка скупщика ювелирных изделий.

– Что тут, ломбард? – засопела у меня за плечом подруга. Она, конечно же, не осталась на тротуаре, прискакала вслед за мной.

– И ремонт ювелирки, – кивнула я, присматриваясь к кабинке с прорезанным в ней окошком.

Находящегося в ней человека рассмотреть не удавалось, но доносящееся изнутри жужжание говорило, что кто-то там есть и что-то делает.

Я бухнула в дверь кулаком.

– Ты что творишь?! – зашипела на меня Ирка. – Шумишь, как погромщик! Кстати, зачем мы здесь?

Я не стала ей ничего объяснять. Жужжание в кабинке прекратилось, послышался недовольный мужской голос:

– Что такое?

– Мы за хрустальным браслетом! – громко сказала я. – Хотим забрать его!

Дверь открылась, из нее вышел коренастый мужичок в холщовом фартуке поверх штанов с рубахой и таких же, как у нашего Бори, сатиновых нарукавниках. Голову украшала затейливая композиция из давно не мытых и не стриженых седоватых локонов и скрученной жгутом цветастой косыночки. Образованные ее концами «ушки» топорщились на виске двумя пестрыми лепестками.

– Данила-мастер на пенсии, – веселясь, нашептала Ирка, но мне было не до смеха.

– Какой браслет, серебряный? – уточнил Данила-мастер. – Его сдали в скупку, не заложили.

– Кто сдал? – требовательно спросила я.

Мастер пожал плечами, помедлил, но все-таки ответил:

– Мужик какой-то, плешивый, с крошками в бороде. Имя не знаю, я у него паспорт не спрашивал.

– Ароматный? Мужик тот? – уточнила я. – Олифой пах?

– О, точно, олифой! – Мастер хлопнул себя по лбу. – А я-то думал, чем от него несет!

– Василий Кружкин, – обернувшись, пояснила я Ирке. Та перестала хихикать и сурово засопела. – Когда он вам браслет принес?

– Да вчера вечером, под самое закрытие…

– Где взял, не сказал?

– Оно мне надо?

– Все ясно с вами, краденым промышляете! – вставила свое веское слово Ирка.

– А как докажете? – Мастер ухмыльнулся.

– А так! – Я вытащила смартфон, открыла фото Вольки в хрустальном ошейнике и показала его собеседнику. – Узнаете браслетик? Его наш котик носил. Он, кстати, пропал, и судьба его неизвестна, может, его убили, а не только ограбили!

– Кота жалко. – Мастер нахмурился. – Котяра классный. У меня у самого кошка, Луизой зовут, тоже дворянка полосатая… Ладно, браслет я вам отдам, выкупайте.

– Сколько? – Ирка рывком, как пистолет из кобуры, выдернула из сумки кошелек, наставила его на мужика.

– Ну, бородатому я дал ты… две тысячи.

– Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая… три! – передразнила я его известной киношной цитатой. – Давайте по-честному, не усугубляйте своей вины. Тысяча?

– Да ну вас! – Мастер развернулся, ушел в свой скворечник, хлопнул дверью, но через секунду высунул в окошко руку: – Полторы!

Ирка молча вложила в протянутую ладонь три пятисотки. Рука втянулась и снова высунулась, уже без денег, но с браслетом.

Я резко сдернула его с ладони во всех смыслах нечистого на руку мастера, зажала в кулаке, бросила подруге:

– Уходим!

Мы вышли из каморки и вернулись на улицу.

– А это точно наш браслет, в смысле, Волькин ошейник? – спросила Ирка. – Ты даже не рассмотрела его толком! Не напрасно мы деньги отдали, а?

– Не напрасно. – Я распустила и потрясла недлинную цепь сверкающих прозрачных горошин. – Это наша вещица, та самая, что на Вольке была. Только – видишь? – замочка нет. Видно, сдернули ошейник с кота, концы и оборвались.

– Замочек же не родной был, его совсем недавно Боря припаял, халтурщик мелкий, – припомнила подруга. – Так. Что делать будем?

Она зачем-то огляделась, а я посмотрела на часы в мобильнике, который так и держала в левой руке, прикинув время и расстояния.

– Тетушка может еще немного подождать свои вещи, давай вернемся в наш двор…

– И там набьем морду Кружкину! – с готовностью согласилась Ирка, кровожадно ощерясь. – Подумать только – обидел нашего кота! Художник, называется! Подлец он, а не мастер живописи в жанре ню! Да я его за Вольку… самого в натюрморт превращу!

– Только не сразу, сначала мы должны его допросить! – уточнила я новый план действий.

Пылая жаждой мщения, мы проследовали обратно, ворвались в наш подъезд, взлетели по лестнице на четвертый этаж и в четыре руки замолотили по двери приюта живописца.

Дверь, обитая потрескавшимся дерматином с торчащими из прорех клочьями серой ваты, приглушала звуки кулачных ударов. Мы это быстро поняли и энергично попинали ее ногами.

Дверной косяк осыпал нас крошевом штукатурки, а мужской голос из квартиры – ругательствами. В переводе с затейливого матерного на литературный русский смысл фразы сводился к вопросу о личности граждан, неожиданно явившихся в неурочный час.

– Мы это! – рявкнула я. – Соседи снизу!

– Прекрасные девы? – Голос за дверью подобрел.

Я мысленно отметила, что и меня удостоили почетного звания, но ничего по этому поводу не сказала, потому как Василий трагически ошибся. Девы к нему явились не столько прекрасные, сколько злые. Вроде фурий или гарпий.

Не зная об этом, Кружкин доверчиво распахнул нам дверь и свои объятия. Гарпия Ирка влетела первой, вонзила акриловые когти в хилые плечи Василия и пригвоздила того к стене.

– Какая страсть, какая экспрессия! – пробормотал живописец, продолжая трагически заблуждаться относительно цели нашего визита.

– Ты! – сказала я, шагнув в захламленную прихожку и захлопнув за собой дверь. – Признавайся, что сделал с Волькой?!

– С каким Волькой, не знаю я никакого Вольку, – забормотал Кружкин и вдруг замолчал. Видно, вспомнил, что одного Вольку знает – так звали мальчика-пионера из книжки про Хоттабыча.

Я молча вытянула из кармана хрустальную гирлянду и потрясла ею перед носом допрашиваемого:

– Узнаешь?

– Нет… да… а что? В чем проблема? – Он неожиданно вспучился, выгнув грудь колесом, и едва не оторвался от стены, но Ирка с уничижительным «Не дуйся, лопнешь!» притиснула его обратно.

– Проблема в том, что эта вещь была на шее у нашего кота, который бесследно пропал! – объяснила я. – Вчера ушел гулять в парадном ошейнике, а сегодня мы нашли его в скупке…

– Не кота – ошейник, – зачем-то вставила Ирка.

– Понятно, что ошейник, котов в скупку не сдают, – сердито заметила я и осеклась: вспомнила чучело рыси в лавке дядюшки Боруха.

– А я при чем? – ввинтился в образовавшуюся паузу Василий.

– А при том, что скупщик указал на тебя! – рявкнула я. – Это ты сдал ему браслет за тысячу рублей!

– Всего за восемьсот! – Кружкин возмутился напраслиной. – Едва хватило на пару бутылочек и закуску! Я еще, дурак, вместо второй водки игристое взял, а вместо сарделек – шоколад! – Он устремил разобиженный взор на Ирку и шмыгнул носом.

– А прекрасные девы – они такие: коварные, – съязвила я. – Но вернемся к нашим баранам…

– К коту, – опять влезла Ирка. – Где он? Ты что с ним сделал, развратник?

– С котом?! – Кружкин шокировался. – Да я его и пальцем… вообще ничем! Я его даже не видел!

– Не ври! – Ирка встряхнула допрашиваемого. – Ты нам сказал, что Вольку надо кастрировать!

– И надо! – Василий не пошел на попятную. – Хуже точно не будет! Коты, если их кастрировать, сразу спокойными делаются, домашними, тихими…

Подруга оглянулась на меня:

– Может, проверим эту версию? Но не на Вольке, конечно, а на том, кого не жалко. – Она снова встряхнула Кружкина.

Тот уловил намек и протестующе дернулся:

– Это угроза?!

– Это перспектива, – уклончиво ответила я.

– Да не снимал я бирюльку с кота, клянусь мольбертом! Не было там уже никаких котов, когда я пришел, одни следы их присутствия: вонь, шерсть и вот это. – Василий кивнул на браслет, который я так и держала перед его глазами, как гипнотизер. – Бирюлька валялась под столом, я ее подобрал. Не знал, что ваша, иначе занес бы, отдал…

Ирка снова глянула на меня, оценила выражение моего лица и, поняв, что я склонна верить сказанному, отпустила задержанного.

– Уфф! – Незафиксированный Кружкин сполз по стене на несвежий линолеум и нервно пригладил плешь. – А с вами не соскучишься…

Я молча распахнула дверь и вышла за порог, Ирка – за мной.

– Может, по бокальчику игристого, а? – крикнул нам вслед неугомонный живописец. – С шоколадочкой… За кота, а?

– Кастрировать, без вариантов, – буркнула Ирка, даже не обернувшись.

Мы спустились к себе, заглянули в нашу квартиру, выяснили, что Вольки там нет, а количество еды и воды в его посудинах не уменьшилось, и снова вышли.

Тогда мы спустились во двор, проследовали в тихий закуток под ивой и внимательно огляделись. Несмотря на то что Василий пытался очистить свой поруганный рай, котами там все-таки пахло. И чем-то еще, тоже ядреным.

– Ты это чувствуешь? – Ирка чутко пошевелила носом.

– Что-то знакомое. – Я тоже принюхалась. – И конкретно ассоциируется с кошками.

– Ну, еще бы! – Подружка звонко шлепнула себя по лбу, полезла в сумку, извлекла маленький стеклянный пузырек и вручила его мне. – Вот же оно!

Я присмотрелась к склянке:

– Валерьянка? Точно, она самая!

Ирка, кряхтя, опустилась на корточки, полезла под стол и заглянула под лавку. Повозившись там, она сообщила придушенным голосом:

– Понятно, почему коты сбежались. – И вынырнула с таким же пузырьком, только уже лишенным пробки и пустым. – Кто-то разлил тут валерьянку! Зачем, интересно?

– Чтобы напакостить Василию, – предположила я. – А может, это случайно вышло. Вон в той пристройке на первом этаже супруги-пенсионеры живут, она придурочная, а он припадочный…

– Какой-то размытый диагноз.

– Так и я не психиатр. – Я села на лавку, предварительно пытливо понюхав ее. – Но старички реально странные. Бабуся вроде как блаженная, то босиком по двору ходит, то эту иву обнимает – энергетически подпитывается. Причем когда без обуви гуляет, здоровается со всеми подряд, а если в башмаках – даже знакомых игнорирует. А дед у нее эпизодически буйный, ему как примерещится что-то, он давай в белый свет подручными предметами кидаться. Обычно сырой картошкой пуляет, а то консервными банками. Запросто мог и аптечный пузырек метнуть.

– Вот она, жизнь петербургских кварталов, – хмыкнула подруга. – Жаль, Достоевский помер, какие характеры, какие типажи! Ты тут можешь с натуры писать.

– Как Кружкин? – съязвила я и встала. – Все, двигаемся к тетушке, доставим ей ее пожитки. Только, чур, о том, что Волька пропал, а его ошейник, наоборот, странным образом нашелся, пока помалкиваем! Не будем раньше времени тревожить старую больную женщину. Надеюсь, к нашему возвращению кот уже будет дома.

– А если нет? – На входе в арку Ирка притормозила и обшарила прощальным взглядом двор-колодец. – Если Волька сам не вернется, что тогда?

– Тогда объявим его в розыск, – пообещала я и сразу же начала думать, как это сделать.

Удачно, что у меня в телефоне есть прекрасное фото кота, можно будет распечатать листовки с его портретом и расклеить их по окрестностям…

У Марфиньки нас ждал сюрприз, неприятный, но не сказать что неожиданный: хозяйка дома снова была слегка не в себе и меня не узнала, зато Ирку кинулась обнимать, как родную. Называла она ее при этом Верочкой, и тетушка, болезненно морщась, украдкой нашептала мне:

– Даже я не знаю, кто это такая.

Светочка у Марфиньки снова была Клавкой, зато тетя Ида – самой собой.

– Как причудливо тасуется колода, – прокомментировала она это знаменитой фразой булгаковского Воланда, имея в виду, видимо, некую картотеку знакомых персон в голове у старинной подружки.

Моей лучшей подруге не понравилось зваться чужим именем. Она хоть и не противилась, откликалась на эту загадочную Верочку, но очень хотела поскорее выйти из навязанной ей неясной роли, порывалась откланяться и удалиться. С большим трудом нам удалось убедить Марфиньку, что у Верочки есть очень, очень срочные дела, из-за которых она вынуждена сократить их радостную встречу. Ирке пришлось пообещать, что вскоре она непременно явится с более продолжительным визитом.

– Например, завтра, – подсказала я подходящее время.

У Марфиньки странности чередуются. Сегодня она не в себе, а завтра может оказаться вполне нормальной. Жаль, что у нее не имеется четкого расписания прибабахов, было бы очень удобно: по четным дням бабуля как огурчик, по нечетным – как перчик: жжет.

Кое-как отделавшись от хозяйки, мы с Иркой с ускорением сбежали по невысокой лесенке и, оказавшись на улице, дружно выдохнули:

– Фуххх!

– Я как будто снова попала в школьный театральный кружок, – пожаловалась Ирка. – У нас там было странное упражнение – «Сыграй некий предмет». Мне как-то пришлось изображать рояль, и, я тебе скажу, это было легче, чем представлять какую-то Верочку. Рояль я хотя бы видела и знала, что это музыкальный инструмент. А кто такая Верочка? Как можно убедительно войти в образ без всяких вводных?

– У тебя прекрасно получилось, детка, даже Станиславский не придрался бы, – прозвучало над нашими головами.

Мы запрокинули лица – за москитной сеткой открытого окна, как под вуалью, пряталась тетушка.

– Подойдите ближе, я должна вам кое-что сказать. – Она оглянулась, придвинулась к окну и зашептала, прикрываясь ладошкой: – Я тут осмотрелась и выяснила, что пропало не только платье! Ну, то, которое винтажное, из кинофильма…

Мы с Иркой дружно кивнули – поняли, мол, о каком платье речь.

– Еще нет столового серебра, фужеров муранского стекла и кружевной скатерти, но ими Марфинька сто лет не пользовалась, так что установить, когда они пропали, вряд ли получится. Я даже не стала ей пока говорить…

Мы с Иркой снова кивнули – мол, какой смысл сообщать об этом бабуле, чья главная пропажа – память.

– Возможно, это не все, я еще посмотрю потихоньку, откровенно проводить ревизию как-то неловко, – сказала тетушка. – Но уже можно с уверенностью заключить: Марфинька лишилась не только налички из сумочки.

Она снова оглянулась и совсем другим голосом, громко и оживленно, заговорила с кем-то в глубине комнаты:

– Смотрю, как герань поживает, тебе не кажется, что ее надо бы подкормить?

При этом ладонью за спиной тетя сделала отмашку, и мы с Иркой шустро шмыгнули вдоль фасада, торопясь удалиться.

– Нравится мне твоя тетка, – сказала подружка, когда мы отбежали на полквартала. – Наш человек!

– Человек, да… А я все про нашего кота думаю: что с ним случилось?

– Разберемся. – Ирка помрачнела.

С Волькой у них почти любовь: коту очень нравится, что Ирка его нахваливает и балует, а подружка, мне кажется, воспринимает тетушкиного усатого-полосатого как близкого родственника своего собственного питомца. Иркин Макс, вывезенный нами из Антальи, такой же здоровенный мохнатый зверь с чрезвычайно выразительной кошачьей речью. Его «мо», «ма» и прочие мявы тоже понятны, как телепатические сигналы, при наличии должной чуткости и фантазии их несложно расшифровать, развернув в полноценные фразы.

Мысли о пропавшем коте угнетали, и к условленному месту встречи с мистером Уорреном мы подошли не в лучшем настроении. И странным образом совпали с приятелем-интуристом: он нынче тоже был угрюм и взирал на Медного всадника с таким мрачным видом, словно имел какие-то претензии к Петру Первому. Или к его коню – точно проследить направление взгляда Наташика не представлялось возможным, ибо тот был расфокусирован.

– Эй, да ты пьешь тут, что ли?! – возмутилась Ирка, заметив под боком у нашего заокеанского приятеля бумажный пакет с предательски выглядывающим из него бутылочным горлышком. – В одиночку, как последний алкаш?!

– Почему же, он соображает на троих – с Петром и его лошадью. – Я попыталась пошутить, но никто даже не улыбнулся. Тогда я села рядом с Уорреном на травку и сменила ехидный тон на сочувствующий: – А что за повод?

– Печальный, я так понимаю. – Ирка плюхнулась с другой стороны от американского товарища, бесцеремонно сунула нос в пакет и скривилась: – Фу, вискарь. – Манящим голосом она сообщила: – А у меня коньячок есть…

– Мы разве не выпили его вчера? – машинально удивилась я.

– Обижаешь!

– Прости, прости! – Я вскинула руки, подумала секунду и осторожно опустила левую на плечо Уоррена, приобняв его по-дружески. – Так что у тебя случилось-то?

Он дернулся, сбрасывая мою руку, схватил бутылку в пакете, побулькал и неохотно признался:

– Плохой новость. Мужчина мертвый.

Он откинулся назад и снова глотнул из бутылки, а мы с Иркой качнулись вперед и обменялись выразительными взглядами. В моем, я надеюсь, читалось: «Нужны нам чужие проблемы, своих, что ли, мало?», в подружкином разгоралось неуемное любопытство.

– Что значит – мужчина мертвый? – Конечно же, Ирка не могла не уточнить. – Ты нашел труп? Сам кого-то убил?

– Кино посмотрел, книжку прочел? – Я поспешила выдать менее пугающие варианты.

Интурист вздрогнул и покосился на меня без приязни.

– Кто мертвый-то? – спросила я его устало. Нам в нашей детективной истории только покойников не хватало! – Какой мужчина?

– Хороший, – ответил он жалостливо. – Героиновый. Нет, героевый?

– Героический? – подсказала я.

– На войне погиб? – участливо спросила Ирка.

– Ноу! От женщина.

– Яснее не стало, – не одобрила подружка лаконичный сказ. – Как это понимать – он умер от женщины? Скончался от истощения в борделе? Или от какой-то нехорошей болезни, полученной половым путем?

– Или самоубился из-за бабы? – вмешалась я, упростив и сюжет, и речевую конструкцию.

Джонатан снова недобро зыркнул на меня и ответил Ирке, как более сочувствующей:

– Его убить.

– Ой, беда-а-а. – Подружка показательно пригорюнилась. – А он кто тебе был, тот мужик? Друг?

– Он… Я родитель.

Тут мы ахнули.

– Твой сын?! – ужаснулась Ирка. – Ты его отец?

– Не отец. – Интурист помотал головой, и бейсболка на ней перекосилась. – Родитель. Родимчик.

– Родственник? – подсказала я правильное слово. – Близкий?

– Не очень.

Американец перешел на английский, затарахтел горестно – я разбирала одно слово через два. Объяснила подруге, как сама поняла:

– Короче, этот его родственник долго путался с какой-то стервозной бабой, она его гнала, он уходить не хотел, и в итоге она его пристукнула.

– Да-а-а… бывает. – Ирка погладила Уоррена по согбенной спине.

Я ничего не сказала. В сериалах, которые обожает моя подруга, действительно бывает и не такое.

– Так что, в Петергоф мы едем? Или все не в настроении? – тактично выдержав минуту молчания, спросила я.

– Ну вот какой ему сейчас Петергоф, а? – накинулась на меня Ирка. – Человек родственника потерял, он в печали, а ты его тащишь любоваться помпезной садово-парковой архитектурой!

– Я тащу?!

Вообще-то поездку в Петергоф придумала сама Ирина Иннокентьевна. Это она у нас совладелица преуспевающей компании, специализирующейся на товарах для сада и ландшафтного дизайна, и ей приспичило поучиться на высоких образцах паркового искусства.

– Может, человек, потерявший родственника, хочет попечалиться в одиночестве? Джонатан, нам тебя оставить? – Я попыталась избавиться от общества угнетающе мрачного Уоррена.

– Я тебе оставлю! – Ирка погрозила мне пальцем, встала и потянула с травы интуриста. – Отложим Петергоф, займемся делами. У нас, Наташик, чтоб ты знал, тоже беда. Пропал кот!

– Кэт? Вольга?

– Волька вообще-то, не Вольга. Но твой вариант ему даже больше подходит. – Подружка умело забалтывала скорбящего, переключая его мысли на другой предмет. – Веет от этого имени чем-то былинным, старорусским… Ленка, кто такой Вольга?

– Вольгá, ударение на последней гласной, – поправила я и отбарабанила, как на экзамене по фольклористике: – Вольга Святославич – богатырь, персонаж русских былин. Основными отличительными чертами этого героя являются способность к оборотничеству и умение понимать язык птиц, рыб и зверей…

– Ну, точно про нашего кота! – обрадовалась Ирка и на ходу подпихнула Уоррена локтем. – Это ты здорово придумал! Смотри, как угадал! Или знал? Ты что же, в русской литературе разбираешься?

Джонатан приосанился. Доброе слово и интуристу приятно.

– Литература – гуд. Хороший! – убежденно сказал он. Я не поняла, только русская литература или вообще. – Большой деньги. Бизнес.

А, точно не о русской. Во всяком случае, не о современной. Где она, а где большие деньги? Я вот уже двадцать лет издаюсь, по четыре книжки в год строчу, а денег за них получаю – кот наплакал…

– Кот! – Я вспомнила о Вольке и устыдилась. Болтаем тут впустую, вместо того чтобы искать пропавшего зверя. – Народ, вы как хотите, а я к метро – и домой. Напишу объявление о пропаже кота, сверстаю его с фотографией и пойду искать, где распечатать.

Ирка поглядела на Джонатана – тот был уже не скорбен, но еще не бодр – и решила:

– Иди, я отконвоирую интуриста в его отель и догоню тебя.

– Да-да, мы же в ответе за тех, кого приручили, – съязвила я, но дискутировать не стала.

Мы вместе дошли до ближайшей станции метро и там разделились.



Признаюсь, я надеялась, что к моему возвращению Волька уже будет дома – живой и здоровый.

Увы, кот по-прежнему отсутствовал. Более того, судя по неизменному состоянию его посудин, зверь и не появлялся. Напрасно я оставляла форточку призывно распахнутой во всю ширь – над ней только кумачового транспаранта-растяжки «Добро пожаловать домой, дорогой котик!» не хватало.

С некоторым запозданием я подумала, что безмолвным приглашением запросто мог воспользоваться какой-нибудь вор-домушник. В славном Питере, похоже, весьма криминогенная обстановка.

Я прикрыла форточку, но не стала ее запирать на защелку.

Сев за стол, я открыла макбук. Минут пятнадцать у меня ушло на сочинение текста объявления – я постаралась, чтобы он был пронзительным и душещипательным, как мексиканский телесериал. Тетя меня не одобрила бы, она никогда не козыряет своим статусом, но я все-таки написала, что хозяйка пропавшего котика – одинокая старушка-блокадница. Авось добрые люди проникнутся и помогут найти Вольку.

Я как раз заканчивала с объявлением, уже скопировала его на флешку, когда явилась моя подруга – и не одна, а снова с Уорреном. Тот выглядел заметно лучше: взор избавился от пасмурной поволоки, мокрые волосы были аккуратно причесаны. Судя по закатанным рукавам Иркиного пиджака, это она его беспощадно освежила, сунув головой под кран.

Да, у Ирины Иннокентьевны Максимовой методы перевоспитания такие же смелые и действенные, как у Антона Семеновича Макаренко.

Тем не менее я посмотрела на подругу с немым укором.

– Да не могла я его одного там бросить, – оправдываясь, объяснила она. – Видишь, плохо человеку, что ему делать в таком состоянии? Только искать компании других людей…

– И котов, – я напомнила, зачем мы все сегодня собрались. – Ладно, в шесть рук мы быстрее объявления расклеим, чем в четыре. Надо только найти, где листовки распечатать.

– По пути к метро есть магазин канцтоваров, там на двери объявления «принтер» и «ксерокс», значит, оказывают соответствующие услуги, – подсказала Ирка.

И мы пошли в тот магазин. По дороге на всякий случай кис-кискали на два женских голоса. Мистер Уоррен тоже звал нашего кота, но по-своему: «Кити-кити».

– Вот же нерусь, какой кот на это откликнется? – ворчала Ирка. – Разве что британский вислоухий!

– Да нет, в Англии кошек подзывают другим звуком – «Пуси-пуси», – возразила я. – Но наш Волька отчасти мейн-кун, а это аборигенная порода кошек Северной Америки, так что Наташик не так уж неправ.

Так или иначе, Вольку Владимировича мы не вызвали. Зато не скучали в пути в магазин.

Он располагался в нижнем этаже старого здания. Помещение было узким и длинным, как кишка. Точнее, даже как гирлянда сосисок, потому как по сути представляло из себя анфиладу комнат. Я с извлеченной из кармана флешкой направилась прямиком в последний закуток с офисной техникой.

– Мы пока клей купим, – не дождавшись, пока я заберу готовые листовки и расплачусь, Ирка увлекла Уоррена в секцию канцтоваров.

– Лучше скотч! – покричала я им в спины.

– Я скотч не пить! – оглянувшись, возразил перевоспитанный по методике педагога Максимовой интурист.

– И не есть, – согласилась Ирка, продолжая тащить его в выбранном направлении. – Это, брат, такой скотч, который и не выпивка, и не закуска, но все равно очень нужная вещь. Мы на него бумажки лепить станем. Дешево, быстро, эргономично.

– Рогоно… ват?

– Глуховат!

– Не смейся над убогим. – Я подошла к ним, на ходу запихивая в пакет пачку свежих объявлений. – Чего вы телитесь?.. Девушка, дайте нам две катушки широкого скотча и канцелярский нож, пожалуйста.

– Нож не надо, у меня есть. – Ирка поспешила отменить мой заказ.

– Странно, что у тебя нет скотча, – заметила я.

– Есть, но другой.

– Который пить?

– Который узкий! Но с ним нам неудобно будет.

Вообще-то на широкий скотч лепить листовки оказалось тоже несподручно: просторные бумажки на ветру трепыхались, вырывались, скотч слипался, а его край постоянно бесследно терялся. Хоть мы и действовали втроем, но умаялись, пока расклеили три десятка объявлений. А Ирка еще и ноготь сломала.

– Даже не помню, когда я последний раз так нескучно коротала вечер, – ворчала она, взбираясь по крутой лесенке в нашу светлицу.

Уоррена мы в гости не позвали, посадили в такси у подъезда и отправили в его отель. К этому моменту интурист, надо сказать, уже не возражал против исключения из нашей дружной компании. Он умудрился порезаться краем бумажного листа и отбыл, оттопырив заклеенный пластырем палец. К счастью, указательный, а не средний, так что его жест не мог быть принят за выражение отношения к ситуации вообще и к нам с Иркой в частности.

Денек, надо признать, выдался утомительно хаотичный. Мы с подругой так устали, что даже отказались от мысли нормально поужинать. Хлебнули чаю с остатками запеканки и отправились на боковую.

Я думала, что провалюсь в сон, едва коснувшись головой подушки, но не тут-то было. В голове раздражающим калейдоскопом крутились обрывки мыслей, не желающих складываться в цельную картинку.

– Ты долго еще будешь вздыхать и ворочаться? – рассердилась подруга. – Чего тебе не спится, а?

Я охотно включилась в разговор:

– Да я все думаю – кому это выгодно?

– Что именно? Есть какой-то бизнес-проект, о котором я не знаю? – Судя по тону, Ирка сменила гнев на милость. Про бизнес ей всегда интересно, она у нас деловая.

– Нет, я говорю про загаженный райский садик Василия Кружкина, – объяснила я. – Никак не пойму, зачем кому-то понадобилось совершать этот акт вандализма.

– Там коты набезобразничали, при чем тут чья-то выгода?

– А ты вспомни, как наш Лазарчук говорит: хочешь раскрыть преступление – ищи того, кому оно выгодно.

– Ну, тогда давай подумаем. – Ирка села на своем кресле-кровати – лежа ей хорошо спится, но плохо думается. – Я, правда, мало понимаю в психологии четвероногих преступников, но если бы речь шла не о котах, а о людях, то какие могли бы быть версии?

– Ну-ка, ну-ка, – подбодрила ее я.

– Первое, что приходит в голову: группе потенциальных потребителей подбросили наркотики, чтобы подсадить их на эту дрянь и сделать постоянными покупателями.

– В случае с четвероногим контингентом не работает, – раскритиковала я это предположение. – Коты, конечно, за валерьянку душу продадут, но они неплатежеспособны.

– Ладно, версию с наркодилерством вычеркиваем. – Подружка не стала спорить. – Хотя справедливости ради нужно заметить, что как раз наш Волька был вполне состоятельным котиком. У него при себе – непосредственно на шее – имелось украшение, за которое даже жадный мастер в первой попавшейся скупке без вопросов восемь сотен отстегнул. Согласись, для кота это деньги.

– Это и для Василия деньги, и для другого маргинала тоже, – согласилась я. – И можно было бы предположить, что валерьянкой приманили персонально Вольку, чтобы снять с него ошейник, если бы в итоге украшение не осталось лежать под столом. Значит, все затевалось не ради него.

– Может, ради самого Вольки? – Ирка возбужденно заворочалась. – Слушай, а это мысль! Вдруг он не простой кот, а особенно ценный? Или чрезвычайно дорогой для кого-то. Давно ли он у тетки? Откуда вообще взялся, ты знаешь?

– Она говорила, что нашла его на блошином рынке, – припомнила я. – Он там сидел сам по себе, один, бесхозный. Она его и усыновила… А ты права, в этой версии что-то есть! Ценный кот, которого кто-то потерял, а потом нашел и выкрал…

– Да, блошиные рынки – они такие. – Довольная Ирка снова улеглась. – Там среди мусора настоящие сокровища попадаются… Брошки с Блошки… – Она зевнула и замолчала.

– Эй? Ты уже спишь, что ли? – позвала я после минуты молчания.

– Хр-р-р…

Нет, все-таки ночь – не лучшее время для мозгового штурма.

Ладно, продолжим утром. Оно ж мудренее…

Утро началось с визита, которого мы не ждали. Я была в ванной, а Ирка крутилась у плиты, когда в дверь позвонили.

Звонок был длинный, настойчивый и печально-безнадежный: ровный, как пароходный гудок, без поторапливающих хозяев дома дополнительных нажатий. Так – гордо и печально – мог приветствовать свою последнюю стоянку пресловутый крейсер «Аврора».

Ирка помчалась на зов, буквально теряя тапки, и успела первой. Когда я вышла в прихожую, она уже открыла дверь и замерла, глядя в пустоту за ней. Мне же с некоторого расстояния было видно шевеление у подножия монументальной фигуры подруги.

Я подошла ближе, склонилась, рассматривая из-за крутого бедра Ирины Иннокентьевны ворочающийся на пороге куль, и увидела коленопреклоненную бабку.

Ирка тоже ее заметила, ошарашенно пробормотала:

– Давно к моим ногам не бросались. – И оглянулась на меня, вопросительно выгнув брови: мол, это что за явление?

Явление тем временем включило голос и тоскливо заныло:

– Ой, прости ты меня, Ираидушка, дуру старую, да кабы знала я, разве стала бы…

Ирка нервно переступила с ноги на ногу и даже сделала шаг назад, отступая от блаженной. А та, видать, как раз разглядела свежий педикюр на ногах, к которым пала, и сообразила:

– Ты не Ираида! – Она подняла голову и сменила тон с покаянного на подозрительный. – А кто?

– Здравствуйте, уважаемая, простите, не знаю вашего имени-отчества. – Я отодвинула замершую подружку и помогла подняться смутно знакомой бабке. – Ираида Львовна из больницы в другое место поехала…

– Она в больнице! – Бабка снова осела на пороге, и теперь мы с Иркой вдвоем потянули ее вверх. – А все я виновата, дура старая…

– Кто это? – одними губами спросила меня подруга.

– Та придурочная, которая босиком ходит и деревья обнимает, – тихим шепотом ответила я.

– У которой дед – психованный гранатометчик? – Ирка не забыла, что я ей рассказывала о колоритных обитателях старого питерского двора.

Я кивнула подруге и улыбнулась бабке:

– Вы не волнуйтесь так, с Ираидой Львовной все хорошо будет, у нее всего лишь перелом ноги…

– Не инфаркт? – Бабка вроде как удивилась и сразу же успокоилась.

Она вытерла тряпочкой, которую тискала в руках, слезинки со щек и натянула ее на голову – оказалось, это берет.

Но теперь уже я встревожилась:

– А с чего быть инфаркту?

– Ох… – Бабка вздохнула, огляделась, прошла к ближайшему стулу, села на него и сложила руки на коленях. – Рассказываю…

День был жаркий, особенно для этого города, как его ни назови – Ленинградом, Санкт-Петербургом…

– Испохабили климат, поганцы, – бурчал Леонид Игнатьевич, нервно обмахиваясь газетой.

Особого облегчения это не приносило: газета была неправильной – цветастой, но тощей и недостаточно просторной.

Периодику поганцы тоже испохабили.

– Когда такое было, чтоб в июне месяце у нас африканская жара стояла! – негодовал Леонид Игнатьевич.

– А в прошлом году, Лень? – примирительно напомнила Татьяна Викторовна.

– Я про былое время! – не унялся ее рассерженный супруг. – Когда поганцы не похабили!

– Так в две тыщи десятом тоже… – начала и не закончила Татьяна Викторовна.

Дед энергично помотал головой, давая понять, что благословенное былое время – это и не две тысячи десятый тоже. «Допоганцева эпоха» для него закончилась с развалом Советского Союза.

– Да что ж ты делаешь, зачем башкой трясешь, и так уже красный весь, – заволновалась Татьяна Викторовна. – Вот я тебе сейчас кваску холодного…

Она заторопилась на кухню, где в низком пузатом холодильнике родом еще из былых времен стоял трехлитровый баллон с домашним хлебным квасом.

Дед отбросил неправильную газету и настежь распахнул двустворчатое окно пристройки. Он высунулся наружу, жадно глотнул воздух и плюнул: во дворе-колодце неподвижно стояла влажная духота. Никакой свежести не ощущалось, да еще одуряюще пахли цветущие под окном настурции.

– Как на кладбище! – снова плюнул Леонид Игнатьевич.

Разноголосый кошачий вопль разорвал душную тишину резко, как когтями. Зря дед говорил про кладбище: кое-кто во дворе и в такую убийственную жару был живее всех живых.

– Вот поганцы! – Леонид Игнатьевич присмотрелся.

В закутке под старой ивой волнами ходила давно не кошенная трава, тряслись ветви дерева, даже вкопанные в землю лавка и стол крупно вздрагивали.

– Тань, а дай-ка мне яблочко! – покричал дед жене.

– Леня, яблоки я неудачные купила, прям деревянные, им полежать бы, – повинилась Татьяна Викторовна, бренча на кухне посудой. – Я вот лучше кваску тебе кружечку…

– Лучше холодной водицы, да сразу ведро!

Из сводного кошачьего хора вырвался особо звучный голос солиста.

– Да чтоб тебя! – Нервный дед пошарил вокруг себя и, найдя подходящий предмет, с силой запустил его в окно…

– Обычно-то он картофелинами пуляет, – вздохнула рассказчица. – Но тут картошка как раз закончилась, а гирьки на полке стояли…

– Какие гирьки? – Мне поплохело, кольнуло сердце.

– Ну, какие? Обыкновенные. Для весов. В былое время во всех магазинах такие имелись, или вы уже не помните? – заморгала бабка. – А я ж до пенсии продавщицей работала, когда нас списали в утиль – и меня, и весы, – забрала их домой вместе с гирями. Вроде как на память.

– Гиря – лучший сувенир, – брякнула Ирка.

Я не поняла, это она съязвила или всерьез одобрила, но прозвучало веско. Как гиря.

– Они ж красивые, – стеснительно пояснила бабка. – Когда в рядочек стоят – чисто слоники на комоде!

Мне невольно вспомнились школьные лабораторные по физике. Или по химии? Неважно, главное, для этих работ нам выдавали весы с двумя чашами и к ним набор гирек. Разнокалиберные, одна другой меньше, они пленяли изяществом формы и сверкали светлым металлом – и впрямь красота! Самая маленькая гирька была такая хорошенькая, что хотелось ее утащить и носить как украшение, повесив на цепочку…

Так, о чем это я вообще?

– И какую же гирьку запустил в белый свет как в копеечку ваш гневливый супруг? – спросила тем временем Ирка.

В отличие от меня, она не потеряла нить рассуждений.

– Трехсотграммовую… – прошелестела бабка, опуская голову.

– Договаривайте уже, – попросила я, потирая область сердца. – Он бросил гирю, и что дальше?

– Я это увидела, обругала дурня старого. Нашел чем швыряться, таких гирек теперь не найти, а он разбрасывается! – Бабка всплеснула руками. – Скорей побежала во двор – поднимать, пока кто-нибудь не забрал, а то много разных ушлых. – Она перевела дух, покачав головой.

– Нашли? Гирю-то? – не выдержав паузу, спросила Ирка.

– Нашла… И гирю, и его, бедняжку… – Бабка снова замолчала.

Но я уже сама догадалась:

– Гиря попала в кота?

Ирка ахнула.

Бабка тяжко вздохнула и кивнула:

– Они рядом лежали. Наша гиря и тот котик. И я…

– И вы? – В моем голосе прорезались прокурорские нотки.

– Ну, что было делать? Я гирю в карман халата сунула, а кота в свой фартук завернула, тот все равно уже старый был, ветхий, да и прожгла я его в одном месте, давно пора было выбросить, – зачастила бабка.

– И выбросили? Вместе с котом? – Мне хотелось зареветь, но я сдерживалась.

Бедный Волька! Погиб во цвете лет, убитый шальной гирей! Погребен в прожженном фартуке!

– Так я ж как думала? Хозяева не узнают, будут надеяться, что котик загулял, еще вернется, да постепенно и забудут, – объяснила бабка. – Опять же, нам с Игнатьичем неприятности зачем? Его уже стыдил участковый: сосед нажаловался, что у него от картофелины вмятина на крыле образовалась…

– Тут есть соседи с крыльями? – озадачилась Ирка.

Изрядно впечатлил ее старый питерский двор.

– На крыле его машины, – отмахнулась я от тугодумки. – Все с вами ясно, бабушка, вы мне еще только одно скажите: вы куда его выбросили?

– Мой фартук?

– Нашего кота!

– А… Так это… В бак мусорный, куда же еще? Но не в наш, а в соседнем дворе.

– Идемте, покажете. – Я сдернула гостью со стула и потащила к двери, на ходу сунув ноги в кроссовки.

– Так это… Какой смысл? Больше суток прошло, – на ходу лепетала бабка. – Контейнеры каждый день вывозят, полный забирают, пустой ставят. А если вдруг не вывезли, там же мусора будет гора, не копаться же в ней…

– И покопаемся, – односложно отвечала Ирка, поспешая за нами с бабкой с чем-то металлическим и сверкающим в руке, вроде сабли.

Я не сразу сообразила, что она прихватила с вешалки в прихожей стальной рожок для обуви. Видно, заранее настроилась копаться.

Увы, бабка оказалась права. Контейнеры на площадке для мусора, на которую она нам указала, оказались пустыми и чистыми. В одном уже круглилась пара черных мешков, но ни фартуков, ни котов не имелось…

– Я же говорила. – Бабка выбросила в контейнер одну из наших листовок (вот, значит, как она узнала, что прибитый кот принадлежал тетушке) и бочком, бочком пошла от нас, сказав на прощанье: – Вы уж Ираиде сами все расскажите…

Мы отпустили ее с миром – а что было делать? Кота уже не вернешь.

– Даже не знаю, как сообщить это тете, – уныло сказала я, провожая взглядом семенящую прочь соседку.

– Наверное, лучше не говорить, – так же уныло ответила Ирка. – Права эта старая мымра, пусть лучше любящая хозяйка ждет и надеется.

Мы помолчали. Тоскливую паузу прервал телефонный звонок.

– Это твой, – безразлично сказала Ирка.

– Это мой, – вяло согласилась я и достала смартфон.

Я вздрогнула при мысли, что это звонит тетя, которой придется что-то соврать про кота, но вызов оказался с незнакомого номера.

Местного, питерского.

– Слушаю, – мрачно молвила я.

– Здрасте, это вы котика потеряли? – спросил детский голос в трубке.

– Да. Потеряли навсегда. – Я поняла, что готова расплакаться.

– А мы нашли, – контрастно радостно уведомило меня дитя. – Посмотрите, может, это ваш? Он раненый…

– Что? Что еще случилось? На этот раз что-то хорошее, да? – сообразила Ирка, глядя, как я на глазах расцветаю. – Да не молчи ты! Кто звонил и что сказал?

– Какие-то дети, дай им бог здоровья, сказали, что нашли кота! Похожего на фото в объявлении и – внимание! – раненого, а не мертвого!

Дзынь! – бодро звякнуло поступившее сообщение: дитя прислало мне адрес.

– Это тут рядом! – Быстро сориентировавшись, я потрусила в глубь квартала.

Строгая девочка лет семи – в очках и с гулькой на затылке – встретила нас на входе в подворотню.

– Тут, – она указала на асфальт под ногами, – вот тут мы его нашли.

– Живого? – быстро переспросила я.

– Полуживого, – сурово ответила девочка.

На нагрудном кармане ее джинсового комбинезона красовался самодельный бейджик из бумаги для записей с липким краем. На розовом прямоугольнике синим маркером было написано: ГЛАВврач.

– Это который головы лечит, типа психиатр? – Ирка попыталась разрядить атмосферу шуткой, но не преуспела.

Строгая девочка глянула на нее без улыбки и объяснила:

– Главный врач. Самый главный. У вас маски есть?

Я вопросительно посмотрела на подругу. У нее в сумке как в Греции – все есть.

Ирка с готовностью перебросила свою торбу на живот и полезла в нее, демонстрируя образцы и комментируя:

– Маски медицинские одноразовые, маски для сна хлопковые, я в самолете пользуюсь, маски для лица косметические, сейчас какие нужны? – Она секунду ждала ответа, потом что-то вспомнила и снова сунула руку в сумку: – А, еще вот такая есть! – Она вытащила небольшую, с ладонь, декоративную венецианскую маску и пояснила специально для меня, выразительно крякнувшей: – Не удержалась, купила в сувенирном магазине, заходила туда с Наташиком матрешек посмотреть.

Очки строгой девочки при виде представленного разнообразия масок сверкнули. Я испугалась, что сейчас самый главный врач велит нам надеть их все сразу, но не успела вообразить себя такой волшебно красивой. Полету фантазии помешала Ирка, которая пробормотала:

– Кстати, вот еще. – И показала маску для подводного плавания.

– Эта-то зачем?! – не выдержала я.

В пяти разнообразно полезных масках сразу я себя представить никак не могла.

– Тут рядом море, – с достоинством сообщила Ирка, убирая образцы обратно в торбу-самобранку.

– И трубка к маске есть? – Даже строгая девочка впечатлилась и вышла из образа невозмутимого главнейшего врача.

– Есть дыхательная трубка, есть курительная, есть трубочки для коктейлей, – добросовестно перечислила Ирка.

– Ты же не куришь! – не выдержала я.

– А это и не для меня, это подарок, тоже из сувенирной лавки…

Девочка тряхнула головой, словно сбрасывая морок. Подняла болтавшуюся под подбородком маску и скомандовала:

– Наденьте маски – и за мной!

– Выбирай! – Подруга широким жестом подставила мне открытую торбу.

Я поборола хулиганский порыв выбрать что-нибудь не то, взяла голубенькую медицинскую масочку, быстро нацепила ее и поспешила за девочкой.

Наиглавнейшая привела нас в парадный подъезд, ловко обошла припаркованные внизу детские коляски и велосипеды, вильнула под лестницу – там обнаружилась не то глубокая ниша, не то каморка без двери. Над верхней притолокой алел нарисованный цветным мелом красный крест.

Под стеночкой на импровизированной лавке из положенной на кирпичи доски сидели еще две девочки – одна в просторном белом халате из мужской рубашки с подкатанными рукавами, вторая – с пучеглазым чихуа-хуа на коленях. Девочка в халате прослушивала цыплячью грудку собачки с помощью игрушечного стетоскопа.

– Привет, девчонки. В Айболита играете? – понятливо спросила Ирка.

– В ковидный госпиталь, – сурово ответила Наиглавнейшая и шагнула за порог каморки. – Вот тут у нас реанимация!

Я заглянула в нишу и поняла, что изначально реанимация задумывалась архитектором как кладовка дворника. Для проведения мероприятий лечебного характера и особенно приема посетителей там было слишком тесно, и света одно маленькое окошко под потолком давало недостаточно.

Я включила фонарик в мобильном, поводила им туда-сюда и зафиксировалась на картонной коробке из-под телевизора. В ней лежал кот, обмотанный бинтами, как мумия. Только хвост был свободен и отчетливо затрясся, когда я позвала:

– Волька!

Да, это был он! Живой, хотя явно нездоровый – количество бинтов наводило на мысль о тяжких ранах.

– Что с ним? – присев над коробкой и осторожно ощупывая кота, в многослойной обмотке похожего на сосиску в тесте, спросила я Наиглавнейшую.

– Голова ушиблена, лапа порезана. Мы ее зеленкой и перекисью…

– Правильно. – Я посмотрела на девочку с уважением. – А ты разбираешься!

Наиглавнейшая молча постучала пальцем по своему бейджику.

– Так. – Ирка протолкалась вперед, подняла коробку вместе с котом и вынесла из каморки. – Спасибо за первую помощь, но тут все-таки срочно нужен Айболит. Ленка, вызывай такси, поедем в ветеринарку!

– Тяжелобольного можно перевозить только на скорой, – сказала Наиглавнейшая.

Я выключила фонарик в мобильном и нашла нужный трек из коллекции звуков. «Уа-у, уа-у, уа-у!» – в кварту завыла невидимая карета скорой помощи:

– Так пойдет?

Наиглавнейшая кивнула.

– Включу, когда поедем, – пообещала я и убрала тревожный вой, чтобы вызвать такси.

– Подержи-ка. – Ирка передала мне коробку с котом и снова полезла в свою сумку. Она достала кошелек, вынула из него тысячу рублей и протянула строгой девочке.

– У нас бесплатная медицина. – Наиглавнейшая спрятала руки за спину. – Врачи денег не берут!

– Это не врачам, – без намека на улыбку ответила подруга. – Добровольное пожертвование на развитие госпиталя. Бинты, зеленка, перекись, что там еще нужно…

– Маски, – подсказала строгая девочка. – Обыкновенные, медицинские. – Она стрельнула глазами на Иркину торбу и наконец-то захихикала.

– Знаешь, какая мысль не дает мне покоя? – спросила Ирка, глядя на воду.

Мы с ней стояли на мосту – неподвижно, как две декоративные фигуры. Такая вдруг усталость накатила, что не было сил даже шевелиться, не то что куда-то целеустремленно двигаться.

Из «ковидного госпиталя» мы поехали в ветеринарную лечебницу. Тамошние айболиты, увидев Вольку в многослойных бинтах, сначала ужаснулись, но потом старательно распаковали его и успокоились. Ранений у кота оказалось только два: ссадина от скользящего удара по голове и порез левой задней лапы.

– Ссадина – это ерунда, а порез нехороший, рваный, каким-то зазубренным железом вроде крышки консервной банки, – сказал доктор и вопросительно посмотрел на нас.

Я вкратце рассказала ему Волькину историю.

– Видимо, в мусорном баке он пришел в себя и порезался, когда выбирался оттуда, – рассудил ветеринар.

Он, кстати, одобрил первую помощь, которую оказали коту добрые девочки. В клинике Волькины раны обработали, порез зашили и выдали нам вялого после обезболивания кота уже почти без бинтов, оставшихся только на поврежденной лапе.

Выслушав и записав инструкции, мы повезли пациента к Марфиньке: тетушка, которой я все-таки позвонила, чтобы рассказать о ЧП с котом, пожелала лично контролировать процесс его выздоровления.

– Боже, какая же я идиотка! Старая дура, – расстраивалась тетушка. – Должна была понимать: если негодяи даже на людей нападают, они тем более не пощадят кота. Выходит, это все из-за меня. Напялила на бедняжку Вольку этот дурацкий браслет – и подвела его под монастырь!

– Это не монастырь, а лазарет какой-то! – ворчала Светочка, вынося из маленькой комнаты лишнюю мебель.

Марфинька, командующая процессом, пожелала, чтобы в палате у «хворого Мурзика» было много свободного места и свежего воздуха.

– Я уверена, тут Волька поспешит встать на лапы, чтобы поскорее убраться от заботливой Марфиньки, – шепнула мне тетушка, которая прекрасно знает о неприязни, питаемой котом к ее подруге.

– Прекрасно, теперь за них можно не беспокоиться, – решила Ирка, когда мы с улицы прощально махали нашим выздоравливающим у окна.

– Отлично, – согласилась я.

И на этом мои силы закончились. Я вдруг ощутила себя совершенно выжатой. Ирка, видимо, чувствовала нечто подобное, потому что мы добрели до середины моста и встали там, тяжело опираясь на перила, будто на костыли.

– Ну так какая же мысль не дает тебе покоя? – после долгой паузы откликнулась я.

– Тут у нас что-то мистическое, – ответила подруга, незряче, как в гипнотическом трансе, пялясь на рябящую бликами воду канала.

– М-м-м? – Говорить развернутыми фразами было лень.

– Там, – Ирка слабо качнула головой в сторону дома Марфиньки, – уже три пострадавших с похожими травмами: у всех нога и голова, то есть у кота лапа, конечно. А три – это мистическое число…

– Ну, во‐первых, у Марфиньки только голова. – Я сделала над собой усилие и включилась в дискуссию.

– Ошибаешься, она еще коленку разбила. Я слышала, как Светочка ворчала: «Чулок продрала и кровищей измазала».

– Да? Не знала. – Я тоже задумалась. – Получается, Марфинька ударилась головой и рассадила коленку. Тетушка получила сотрясение мозга и перелом ноги. А у Вольки ссадина на голове и порез лапы – и все они приобрели свои травмы в ходе каких-то ЧП с криминальным душком: на Марфиньку напал грабитель, тетушка услышала, как в дом кто-то влез, а кот пострадал из-за хулиганской выходки с валерьянкой.

– Вот именно! – Ирка обрадовалась, что я поняла ее мысль, и даже взбодрилась, уведя взгляд от манящих темных вод. – И что из этого следует?

– Все это как-то связано, но мы не видим сюжета в целом… Кстати, о звеньях одной цепи. – Я вспомнила, что у меня в сумке так и лежит поврежденный парадный ошейник кота. – Раз уж мы рядом со знакомой лавкой, не отдать ли в починку злосчастный браслет?

– Хорошая мысль! Это даже будет очень правильно с педагогической точки зрения: пусть криворукий Боря заново сделает плохо выполненную работу, – оживилась подруга.

Она распрямила спину, расправила плечи – увидела новую цель и приготовилась к ней лететь.

– А потом пойдем в ту булочную-кондитерскую и будем пить кофе с вкусной выпечкой, – добавила Ирка, и я тоже почувствовала прилив сил.

Кофе с пирожными – отличный стимул продолжать жить и бороться.

В знакомой антикварной лавке снова было немноголюдно. Охранник стоял справа от двери, образуя гармоничную пару с массивным шкафом слева. Боря помещался в своем хрустальном гробике, залитом светом мощной лампы. Дядюшка беседовал с эффектной дамой – пышной, сдобной, в облаке каштановых кудрей, – но моментально отвлекся, едва мы вошли. Должно быть, он действительно научился отделять зерна от плевел, в смысле, реальных клиентов от случайных зевак.

– Починить нужно, – лаконично объяснила я, показав ему испорченный браслет.

– Позвольте, но… Боря, как же так?! – Едва взглянув на фронт работ, дядюшка возвысил голос. Узнал, стало быть, вещицу, которую совсем недавно уже сдавали в починку.

– Мальчик не виноват, он хорошо все сделал, это последствия неправильной эксплуатации, – вмешалась Ирка, забыв о своих педагогических планах.

– Боюсь спросить, что с ним делали. – Дядюшка повертел украшение, сокрушенно поцокал языком. – Замок будто вырвали с мясом.

Я промолчала, Ирка и вовсе отвернулась, чтобы не отвечать.

– Что ж, так или иначе, но придется тебе, дружок, все исправить. – Дядюшка кивнул племяннику.

Тот выскочил в зал, взял браслет и удалился с ним в свой стеклянный скворечник.

А с нами даже не поздоровался – притворился, будто мы не знакомы, поросенок невоспитанный! Зря Ирка отказалась от небольшой педагогической практики.

– Когда можно будет забрать? – проводив поросенка неодобрительным взглядом, спросила я его старшего родственника.

– Но, Бэрик, мы же договорились! – Кудрявая дама дернула дядюшку за рукав.

– Не на сегодня, Римма, а на завтра, – остановил ее хозяин лавки. – Мальчик много гулял, мальчик должен отработать. Сегодня ему придется задержаться. – И, отшив тетеньку, он любезно ответил мне: – Подходите минут через двадцать или когда вам будет удобно, сегодня мы закроемся на час позже.

– Бедный Боря! – вздохнула сердобольная Ирка, когда мы вышли из лавки. – Кажется, из-за нас его трудовой день сегодня затянется.

– Не из-за нас, а потому, что он безответственно прогуливал в какие-то другие дни, – возразила я и подпустила шпильку: – Уважаемый дядя Борух придерживается строгих педагогических принципов, не то что некоторые.

Ирка слегка поморщилась – она не любит критики, причем любой, не только литературной, и перевела тему:

– А кто была та Суламифь средних лет?

– Должно быть, тоже родственница, – рассудила я.

– Семейное дело, чему удивляться, – согласилась подруга.

– Ну, хотя бы тому, как некоторые дамы перебарщивают с духами. – Я поморщилась.

Не люблю насыщенные и резкие запахи, а от кудрявой дамы пахло очень мощно и необычно, если не сказать странно: как от цветочной клумбы, помеченной котом.

– Духи ни при чем, там основная нота совсем другая. – Ирка ухмыльнулась, запустила руку в торбу и сунула мне под нос маленькую круглую коробочку. – Вот!

– Фу-у-у! – Я отшатнулась и помахала перед лицом ладошкой. – Что это?

– Ну, здрасте! Не узнаешь? Это, можно сказать, привет из прошлого – в своем роде винтажная штука: бальзам «Звездочка»! – Подруга покрутила в пальцах красную с золотом жестянку. – В советское время им что только ни лечили – хоть понос, хоть золотуху! Ты что, забыла?

– В самом деле, знакомый запах. Но убери ты эту га… прелесть подальше, а? Идем уже в кондитерскую, пока у меня аппетит не пропал.

Мы зашагали к знакомому заведению. По дороге Ирка спросила:

– А о чем они говорили, когда мы вошли, эти родственники? Мне показалось, или прозвучало слово «Мурино»? Может, конечно, и померещилось, раз я все время об этом думаю…

– Может, конечно, и звучало. – Я торопилась на встречу с пирожными.

– А тот райончик, где ваш новый дом, разве не Мурино называется? – не отставала подружка.

– Точно, Мурино и есть. – Я шла к цели, ни на что не отвлекаясь.

– А ты когда последний раз проверяла, не появился ли на сайте график выдачи ключей? – Ирка вцепилась в меня, как бульдог.

– Да что ты пристала ко мне с моим Мурином?! – возмутилась я. – Будем дома – зайдем на сайт, а пока давай тихо, мирно и с удовольствием перекусим!

После обеда мы вернулись домой. Пока Ирка переодевалась в домашнее, я, выполняя данное ей обещание, открыла макбук, чтобы проверить почту, и зависла на последнем полученном сообщении.

– Что еще? – напряглась подруга и замерла, подняв руки с распяленной на них футболкой. – Почему у тебя лицо такое недовольное?

– Американский издатель прислал мне файл с правками, – объяснила я, быстро просматривая текст.

– И что? Это же хорошо, что текст так быстро взяли в работу? – Ирка влезла в футболку, одернула ее и подошла заглянуть в мой макбук. – Красное – это новые вставки? А почему по-английски?

– Не знаю, впервые такое. – Я долистала до конца и тихо выругалась: – Вот гадство! Так я и знала! Они переписали мой финал!

– В смысле? Герой остался жив? – Подружка не могла скрыть радости.

– И даже невредим, – подтвердила я, внимательно прочитав последний абзац, написанный по-английски. – Наша с тобой бетонная плита на него, увы, не попала. Так что он протер платочком запылившиеся ботинки и пошел навстречу новым приключениям.

– А другие кусочки красным о чем? – спросила Ирка, уклоняясь от темы огорчительной живучести осточертевшего мне ГГ.

– Вроде бы описания достопримечательностей, я не вникала, потом посмотрю. – Я встала из-за стола и бухнулась на кровать. – Сейчас у меня на это нет никаких сил. Я устала, не могу, я вам завтра помогу, говоря словами твоей любимой Агнии Барто.

– Ну, в твоем случае – я устала, не хочу, я вас завтра замочу, – съязвила подружка и села на мое место за компом. – А письма от застройщика еще не было?

– Хр-р-р…

– Ленка!

Гневный вопль меня, едва задремавшую, не просто разбудил, а заставил подкинуться, как рыбу на сковороде.

– Вот куда ты смотришь?! – Ирка негодовала. – Агент-реагент, финал-маргинал – не о том ты, подруга, думаешь! У тебя в спаме с позавчерашнего дня уведомление лежит, нормальные люди уже свои новые хоромы осматривают, а мы тут распотякиваем! Живо переодеваемся – и вперед, в Мурино!

– Да погоди ты. – Я приподнялась, заглянула в комп из-за локтя подруги и указала пальцем: – Тут же написано, что сначала нужно ознакомиться с графиком выдачи ключей, потом записаться у менеджера и уже в назначенный день явиться со всеми необходимыми документами. Куда ты спешишь?

– Ох, боже мой! – Ирка всплеснула руками. – Да неужто ты не понимаешь, что в назначенный день у нас не будет возможности как следует все осмотреть, обмерить, проверить на соответствие требованиям и стандартам, чтобы запротоколировать все недоделки и обязать застройщика исправить огрехи?! Менеджер станет нас торопить, забалтывать, мешать детальному осмотру – и мы непременно пропустим какой-нибудь косяк! Не-е-е-ет…

Она вскочила, снова потянула с себя майку, рывком сдернула шорты и, нервным пинком отправив их в угол, схватилась за выходное платье:

– Живо одевайся! И бу-бу-бу, бу-бу-бу. – Я не разобрала продолжение фразы за слоями окутавшей голову подруги материи, услышала только последнее слово: – Сейчас же!

– Ну зачем сейчас же, давай хоть часок отдохнем, – заканючила я. – Дом уже построен, он никуда не убежит. Да и как мы попадем в квартиру, если у нас еще нет ключей?

– Как-нибудь да попадем, не сомневайся, – заверила меня подруга и ловко укротила свою рыжую гриву: свернула в тугой узел и вонзила в нее палочку-заколку. – Вставай, я сказала! Потом поваляешься.

– Видимо, в следующей жизни, – пробурчала я, неохотно вставая.

Какое-то очень беспокойное существование у меня в нынешней реинкарнации, надо бы в следующий раз баобабом родиться, что ли.

Умчаться по тревоге в голубую даль пригородного района Мурино мы не успели: нелегкая некстати принесла нашего заокеанского приятеля.

– Блин, совсем мы про него забыли, обещали же совместную прогулку, – пробормотала Ирка, поглядев в дверной глазок.

Открывать с разбегу, что характерно, не стала. Не понравились ей, видать, наши вчерашне-позавчерашние гости – Василий Кружкин с его неприличными предложениями и бабка-босоножка с дурными вестями.

– Обещали не мы, а ты, – напомнила я чисто из вредности.

– Кнок-кнок! – донесся из-за двери веселый голос одновременно с игривым постукиванием.

– Кто это – Кнок Кнок? – оглянулась на меня Ирка.

– «Кнок-кнок» – это американский «тук-тук», – объяснила я. – Открывай уже, а то он так и будет тут кнокать до посинения. Вот же неотвязный тип, иностранный оккупант, иначе не скажешь!

Подружка открыла, впуская оккупанта. На сей раз он явился не с букетами, а с корзинкой клубники, и мы с Иркой сразу же смягчились. Она – настолько, что согласилась немного задержаться с забегом в Мурино и полакомиться свежими ягодами.

В процессе в подруге проснулись гуманизм и сострадание. Она позвонила нашему антикварно-ювелирному знакомцу Боре, чтобы заботливо предупредить его: сегодня мы за браслетом не придем, заглянем завтра, так что задерживаться ради нас на трудовом посту не нужно. Телефончик лавки я по старой журналистской привычке сфотографировала вместе с расписанием работы на двери.

За поеданием клубники общий настрой заметно изменился. Все же вкусная еда – эффективный антидепрессант.

– Вижу, Наташик, и твое настроение улучшилось, – одобрительно заметила Ирка за полдником, поскольку сегодняшний интурист приятно отличался от вчерашнего: и свеж был, и весел, и хороший аппетит демонстрировал.

– Я подержать себя руками, – кивнул Наташик.

– Не надо интимных подробностей! – жестом остановила его подруга. – В конце концов, у каждого свои способы справиться со стрессом.

– Он хотел сказать, что взял себя в руки, – хихикнула я. – А ты что подумала?

– Эмм… – Ирка порозовела в тон клубнике. – Ах, это неважно! Ягоды вкусные.

– А вот программа вечера у нас не очень интересная, – сказала я, втайне надеясь, что Наташик отвалится, не пожелав скучать вместе с нами.

– Почему же неинтересная? – возразила мне подруга, которую компания интуриста вполне устраивала. – Интересная и своеобразная, ничуть не менее оригинальная, чем прогулка по крышам!

Уоррен чуть не проглотил клубничный хвостик, закашлялся и непроизвольно потер голову.

– Бить не будут, – успокоила его тревогу проницательная Ирка. – Но ты увидишь, как растут новые жилые кварталы Северной Пальмиры!

– Мурино – это вообще-то уже Ленобласть, – напомнила я.

– Ой, неважно, на взгляд из-за океана тут вообще все рядом, – отмахнулась подружка. – Короче, Наташ, мы сейчас поедем смотреть новую квартиру, которую купила Ленка. Если хочешь, возьмем тебя с собой.

– Ты купить новый дом? – Мистер уставился на меня недоверчиво и чуть ли не огорченно.

– Не вяжется с образом безработной? – съехидничала я. – А вот такие у нас реалии, кардинально отличающиеся от ваших американских. Но я купила не дом, а ма-а-аленькую квартирку.

– Дауншифтинг? – Интурист постарался понять.

– Сам ты даун! – обиделась за меня верная подруга. – Ленка как раз не дурочка, успела вложить деньги в недвижимость до того, как ценник попер, будто на дрожжах!

– Погоди, дауншифтинг по-иностранному – это такая модная философия, стремление к понижению скорости жизни, отказ от лишнего, – наскоро объяснила я. – Вот когда топ-менеджер «Газпрома» навсегда уезжает на Бали, чтобы курить бамбук в хижине с видом на снующих по волнам серфингистов, – это дауншифтинг.

– Однушка в пригороде Питера – это круче, чем хижина! К тому же у тебя и другие квартиры есть, это не единственное жилье.

– Угу, – я кивнула, – это будет типа дачи. Для визитов в культурную столицу из наших степных черноземов.

– Мы тоже попользуемся при случае. – Ирка потерла руки и встала из-за стола. – Так, кто со мной, те строятся в колонну по два и шагают на выход. Нам еще полчаса на метро ехать, потом двадцать минут пешком идти, а дело уже к вечеру.

– Ничего страшного, солнце еще долго будет высоко, – успокоила ее я. – Белые ночи же!

– Солнце-то на месте будет, а вот работяги нет, – ответила подруга озабоченно.

И поняла я ее слова, только когда мы уже прибыли на место.

Вокруг трех новых домов, в каждом – за двадцать этажей, работа не то чтобы кипела, но как бы остывала после недавнего бурления.

У края площадки, выложенной плиткой, на штабеле бетонных бордюров – в Питере их называют поребриками – устало курил мужик в сером пыльном комбинезоне. Две тетеньки в резиновых галошах и оранжевых жилетах (в промежутке на них было что-то неприметное, мне не запомнившееся) поливали из шланга тоненькие березки, явно только что высаженные у подъезда.

– Не залейте, – мимоходом строго сказала им Ирка. – Почва песчаная, в обильном поливе не нуждается. И не надо так широко, что ж вы лужи образуете, мокрое пятно должно оставаться в проекции кроны.

Тетки глянули на специалистку с опасливым уважением и даже посторонились, пропуская нас к подъезду.

– За начальство приняли, – хихикнув, тихо сказала я интуристу.

Он озирался с растерянным и почти испуганным видом.

– Жилой квартал «Мой мир» расположен в ближайшем к Петербургу развивающемся городе Мурино! – бодрым голосом сообщила я, вспомнив, что интуристу обещали познавательную экскурсию. – Сегодня это полностью сложившийся район с торговой, развлекательной, социальной и коммерческой инфраструктурой! Школы, детские сады, торговые центры, кафе и рестораны – все необходимое рядом!

– О? – На лице Уоррена отразилось обидное сомнение.

– Не веришь? Слушай дальше. – Я набрала в грудь воздуха и выдала на одной радостной ноте, как запомнила из рекламы: – Три корпуса средней высотности выполнены в современном стиле. Над проектом фасадов работали специалисты финского архитектурного бюро Юкки Тикканена. Стильные, контрастные, но в то же время лаконичные, они удачно вписаны в окружающий пейзаж. Благоустроенная территория с детскими и спортивными площадками, прогулочными зонами делает квартал уютным и комфортным для жизни!

– О?

Не убедила я искушенного интуриста.

– Этот тип застройки у нас называется «человейники», – обернулась к нему Ирка.

– Тебе нравится? – усомнился интурист.

Вслед за Иркой, возглавляющей нашу маленькую процессию, мы поднялись по ступенькам крыльца и вошли в подъезд. Голоса сразу же зазвучали гулко, как в соборе.

– Мне-то? Для разнообразия – вполне, – уклончиво ответила я и снова добавила в голос восторга: – Мегаполис! Каменные джунгли! Контраст с нашей провинциальной идиллией.

– Не преувеличивай, Краснодар не какая-нибудь глушь. – Ирка обиделась за малую родину. – У нас уже официально миллион жителей, а по факту – все два!

– Но я в старом центре живу, где купеческие особнячки и узкие мощеные улочки, – напомнила я. – Так что про контраст не вру.

– Контраст-матраст, – проворчала подруга, покосившись на пару граждан, как раз протащивших мимо нас какую-то разобранную мебель. И все тем же недовольным тоном попрекнула меня: – Видишь, люди уже вещи заносят, а ты свою хатку даже не видела!

– И не факт, что увижу, ключей-то еще нет, – снова напомнила я.

Ирка только отмахнулась, с ускорением взлетая на второй этаж.

– Где твоя? Какой номер?

– Сто двадцать восемь, – подсказала я.

Дом не выглядел необитаемым. По длинному коридору сновали какие-то граждане, преимущественно в комбинезонах и робах, с аксессуарами, выдающими в них не праздных гуляк, а честных тружеников, но попадались и люди в цивильном – не иначе, будущие жильцы.

Наша разносторонняя специалистка Ирина Иннокентьевна на ходу отпускала дельные замечания касательно выполненных на объекте работ, отчего работяги ее пугливо сторонились.

Я начала верить, что мы действительно попадем в квартиру и без ключей. Харизма и напор моей подруги как-то обеспечат нам доступ.

Так и вышло.

Ирка решительно отловила в коридоре какого-то мужика с полным ящиком инструментов и деловито спросила:

– От сто двадцать восьмой у тебя ключ?

– У напарника. – Мужик огляделся, позвал: – Семеныч! Начальство ключ от двадцать восьмой хочет.

Ирка – начальство! – приосанилась. Я незаметно стукнула интуриста по спине ладошкой левой руки и показала ему кулак правой, чтобы не сутулился и не вертелся. Короля играет свита, начальство – группа сопровождения и поддержки.

– За почему?! – обиженно поинтересовался Уоррен, но спину выпрямил и замер у стенки, как почетный караульный.

– Правильный вопрос – за что, – поправила я шепотом. – А правильный ответ – за все хорошее.

– Это пароль – отзыв? – заинтересовался заокеанский товарищ.

– Тоже любишь книжки про шпионов? – фыркнула я, вспомнив мальчика Борю.

– И ты? – Уоррен вроде обрадовался.

– Я их ненавижу, – честно сказала я. – Убивала бы…

– Пройдемте, товарищи! – Поигрывая добытыми ключами, к нам подошла Ирка.

Мы охотно прошли.

– Тесно, – оказавшись в прихожей моей новой квартирки, заключил интурист.

– В тесноте, да не в обиде! – Ирка погрозила ему пальцем и рысью пробежалась по помещениям.

Заглянула на кухню, на балкон, в санузел, потом проскакала в комнату и оттуда недовольно возвестила:

– Семенычу руки оторвать! Вы видели, как тут розетка вмонтирована?

Мы ничего еще не видели, потому как смирно стояли в прихожей, опасаясь попасть под лошадь. В смысле, под ноги галопирующей специалистке.

– Такое ощущение, будто в стене свинью замуровали, оставив снаружи один пятачок!

Я заволновалась. Замурованные в стенах свиньи – это совсем не то, чего я ожидала от своей питерской квартирки.

– Где свинья? – Я поспешила в комнату.

– Вот! – Ирка указала на большое серое пятно относительно свежего цемента, окружающее новенькую круглую розетку. Беленькую, с перламутровым отливом. Действительно похожую на розовый поросячий пятачок. – Бракоделы криворукие! Хоть бы заровняли как следует…

Она присела и вдумчиво потыкала пальцем в серое, а потом обернулась ко мне:

– Дай что-нибудь.

– Конкретнее?

– Отвертку, например!

– Это зачем?

– Тьфу ты! – Ирка плюнула, выдернула из своей прически палочку, которую использовала как заколку, и ковырнула ею цемент. – Что это тут?

– Тебя током не треснет? – опасливо поинтересовалась я.

– Лена, палочка деревянная! А сухая древесина является почти диэлектриком, то есть практически не проводит ток, – унижая меня, бывшую школьную отличницу-медалистку, подружка осторожно погрузила свой диэлектрик в вязкую массу. – Как интересно… Ты не будешь возражать, если я тут немного похозяйничаю?

Это был риторический вопрос. Не ожидая от меня ответа, Ирка зашерудила в цементе своей палкой-ковырялкой.

– Бинго!

– Что Ира делайт? – засопел у меня над ухом Уоррен.

– Ковыряйт и что-то добывайт, – ответила я, заинтересованно следя за действиями подруги. – Что это, Ир?

– Даже не знаю. – Подруга повертела в пальцах грязно-серый плотный комочек. – Дай мне что-нибудь…

Я протянула ей пачку влажных салфеток.

– Мерсище. – Ирка обтерла салфеткой свою находку.

– Это киндер-сюрпрайз? – предположил востроглазый Уоррен.

– У тебя есть маленькие дети? – благосклонно покосилась на него подруга.

– Систерз сон.

– Сын сестры – племянник, – перевела я.

– Ясно, что не собственный малыш, иначе ты не перепутал бы капсулу от киндера с контейнером для одноразовых бахилл. – Она протянула мне округлую пластиковую коробочку вроде крупного желудя нехарактерного голубого цвета.

– К чему в розетке контейнер от бахилл? – не поняла я.

– Мне тоже интересно. Открой, что там? – Ирка кивнула на «желудь» в моей руке.

Я разняла половинки и замерла, присвистнув, как суслик.

– Что? Что там? – Подружка поспешно поднялась на ноги и подскочила ко мне.

Я вытряхнула на ладонь прозрачную сверкающую горошину.

– Оу?!

Уоррен потянулся к находке, но Ирка шлепнула его по пальцам, и интурист отдернул руку, даже спрятал ее за спину. Зато почти уткнулся носом в мою ладонь и возбужденно залопотал по-английски.

– Он говорит, что кое-что понимает, это бриллиант, не самой чистой воды, но довольно крупный – где-то четыре карата, – машинально перевела я для Ирки, и только потом до меня дошло: – Бриллиант?!

– Два бриллианта, – уточнила подруга, перевернув коробочку и вывалив на мою ладонь вторую сверкающую горошину.

С полминуты мы все молчали, заинтригованно пыхтя и усиленно размышляя.

Потом интурист неуверенно спросил:

– Ит из дизайн?

– Какой дизайн, мозаика из бриллиантов?! – нервно огрызнулась Ирка.

– Квартира куплена в простой пречистовой отделке, – механически ответила я.

А подруга перебросила на живот свою торбу и закопалась в нее, бормоча:

– Сейчас возьму отвертку и проверю все розетки, может, еще что-нибудь найдем…

Реклама не обманула – магазины и заведения общепита в быстро растущем и развивающемся районе Мурино имелись на каждом шагу. На закате, вновь поставленном белой ночью на паузу, мы сидели на летней веранде заведения с говорящим, вернее, даже голосящим названием «Адриано» и устало слушали, как Челентано в записи распевает:

– А «баста» по-итальянски – это «хватит», я правильно понимаю? – безадресно вопросила Ирка и перевернула свою кофейную чашечку вверх дном.

На блюдце образовалась лужица с островком кофейной гущи, в чашечке – разводы. Подруга засмотрелась на них, а я отозвалась:

– Хватит, достаточно, довольно… Ты это к чему?

– К тому, что мы отстаем от сюжета. – Подруга поставила чашечку на стол. – События валятся нам на голову одно за другим, а мы даже осмыслить их не успеваем, тем более – понять. Надо бы как-то замедлить темп.

– Или соображать побыстрее. – Я встряхнулась. – Так, ладно, кофе-пауза закончена. Предлагаю обсудить последнее событие. Так сказать, покалякать о делах наших скорбных.

– Не сейчас! – Ирка стрельнула взглядом сначала в меня, а потом в Уоррена.

Понятно, не хочет при нем калякать.

А интурист наш как раз хотел поговорить. Он вертелся на стуле и возбужденно лопотал по-английски, пока мы с подругой тупили над своим кофе. Я его не слушала, воспринимала как фоновый шум – наравне с итальянскими хитами.

Но резюмировал Наташик по-русски:

– Как интересно жить в Россия!

– Не то слово, – съязвила Ирка. – Скажи маме, пусть назад переезжает. Что там ваш скучный Нью-Йорк, Россия – вот страна чудес!

– И возможностей, – пробормотала я.

Нарушив подружкин запрет, я приступила к обсуждению горячей темы в присутствии заокеанского казачка. Просто потому, что тот сам сказал: он в этом кое-что понимает.

– Наташ, а сколько может стоить такой бриллиант?

– Два? – тут же добавила Ирка.

– Я думать, хандред грант, – интурист ответил сразу же. Видимо, действительно успел об этом подумать и подсчитать.

– Сто штук, – перевела я. – То есть тысяч долларов.

– Нормально мы в розетке поковырялись. – Ирка снова задумалась.

Для человека, собственноручно добывшего из недр бетонной стены пару камней на сто тысяч баксов, она выглядела нетипично хмурой. Должно быть, потому, что никаких других кладов в моей новой однушке не обнаружила, а ведь уже успела, наверное, мысленно перемножить число розеток на количество бриллиантов и вообразить внушительную горку сокровищ.

К ее разочарованию и моему облегчению, никаких других тайников мы в квартире не увидели. Меня это даже порадовало – не хотелось, чтобы Ирка в кладоискательском угаре расковыряла все свежеоштукатуренные стены, а заодно и бетонные полы.

– Я не понять… – начал Уоррен, но Ирка его невежливо перебила:

– Да где уж тебе-то, если даже мы не понимаем!

– Дай человеку договорить, – остановила ее я. – Чего ты не понимаешь, Джонатан?

– Чей брилльянтс? – Интурист широко раскрыл глаза, поднял брови и замер, как сова, дожидаясь ответа.

– М-м-м… Боюсь, это очень непростой вопрос. – Я потерла лоб. – Вроде бы это брилльянтсы того, кто их спрятал. Но квартира-то моя, и все, что она дает, – молоко, телят или бриллианты – тоже мое. В то же время, по сути, мы нашли клад, и в таком случае уже не мне, а нам всем причитается доля в пятнадцать процентов, остальное принадлежит государству…

– Что ты мелешь-то! – Ирка всполошилась и испуганно заозиралась. – Не слушай ее, Наташик! Чей тайник, того и содержимое, захоронка в стене, стена в квартире, а квартира Ленкина!

– В ипотеке еще, так что банк с тобой может не согласиться, – возразила я.

– А кто ему расскажет, банку-то?!

– И кстати, насчет того, чья стена, тоже можно поспорить, – договорила я, просто чтобы закончить свой обстоятельный ответ. – Она две квартиры разделяет, так что является общей с соседями.

– Скажи еще, что капитальная стена – это общедомовая собственность! – возмутилась подруга.

– Тоже вариант, – уныло согласилась я.

– Нет, нет и еще раз нет!

– Что – нет?

– А ничего нет! – Ирка развела руками. – Ни тайника, ни клада в нем! В стене розетка, в розетке – электрический ток, двести двадцать вольт, как положено. О чем вообще разговор?

– Об этом? – Я похлопала ладонью по пиджаку, во внутреннем нагрудном кармане которого лежала пластиковая капсула с нештатным содержимым – бриллиантами вместо одноразовых бахил.

– О твоем большом добром сердце и дурацкой готовности разбазаривать сокровища? – съязвила подруга. – Об этом я с тобой еще поговорю, не сомневайся. Дома. – Она решительно встала. – Все, закончили посиделки, а то дождемся, пока метро закроется.

Но и вернувшись домой, мы далеко не сразу приступили к обсуждению случившегося. Старательно делая вид, будто ничего необычного не произошло, совершили все привычные вечерние ритуалы – демакияж, душ, инспекция страничек в соцсетях, звонки родным и близким. Вернее, это я позвонила мужу и сыну, Иркино семейство все еще носилось по волнам Эгейского моря и было недоступно. Зато подружка звякнула Лазарчуку.

– Здравствуй, Сереженька!

Я услышала, как она сладким голосом Бабы-яги, заманивающей на верную погибель румяного упитанного Иванушку, приветствует нашего общего друга, и поспешила закончить дежурный созвон со своими парнями.

Про бриллианты я им ничего не сказала, разумеется. Не потому, что для меня нормально иметь тайны от любимых – просто неподходящая это информация для людей, занятых ремонтными работами. Они же у меня впечатлительные, что муж, что сын, да с фантазией, и как раз со строительными инструментами в руках. Боюсь, они весь старый дедов дом и двор по камушку разберут, наслушавшись о кладах!

Ирка, увидев, что я закончила разговор, без всяких просьб с моей стороны вывела Серегу на громкую связь, и я смогла оценить забавную смесь любопытства и тревоги в голосе настоящего полковника:

– С Санкт-Петербургом все в порядке?

– В целом – да, – ответила Ирка.

А я громко, чтобы Лазарчук услышал, фыркнула:

– Мне даже льстит то, как высоко ты оцениваешь нашу разрушительную силу, Сереженька!

– Хотите сказать, что у вас ничего не случилось? – Тревогу в голосе друга потеснило недоверие, а любопытство только усилилось.

– Ну, врать не будем, кое-что у нас тут происходит, конечно, – с достоинством призналась подруга и вывалила на полковника краткое содержание предыдущих серий: – Ленкина тетушка упала с лестницы и сломала ногу, на тетину подругу напал уличный грабитель, и к ним обеим в квартиры кто-то залез, а Ленка под своим окном на крыше нашла стукнутого американца…

– Труп?! – охнул Лазарчук.

– Ты внимательно слушай, я сказала не «пристукнутого», а просто «стукнутого», это большая разница, Наташ жив-здоров…

– Так это женщина? Значит, американка? – Полковник начал слушать внимательно.

– Я сказала – американец, значит, мужик! Наташ – это имя!

– Он трансвестит?

Я почувствовала, что меня разбирает нервный смех.

– Он интурист! Нормальный парень, мы с ним почти подружились, но ты меня не дослушал. Еще у нас кота ранили, но, к счастью, не смертельно…

– Стреляли? – спросил Лазарчук нарочито безэмоционально, как Саид из «Белого солнца пустыни».

– В кота?! Да упаси боже, Питер культурный город! Просто гиря прилетела.

– Какая гиря? – Голос в трубке стремительно слабел. То ли полковник терял моральные силы, то ли просто засыпал – час был поздний.

Ага, темная ночь… Только гири свистят у виска…

Ирка мигом взбодрила собеседника, деловито сообщив ему:

– Гиря была от советских весов, трехсотграммовая, ее нервный дед метнул на шум кошачих воплей, но это как раз неважно, потому что я тебе звоню совсем по другому поводу!

– Боюсь даже думать, что это может быть. – Лазарчук опять напрягся.

– Может, ты сама? – Ирка оторвалась от трубки и посмотрела на меня.

Я молча протянула руку, взяла ее смартфон, прилепила его к уху и, нацепив улыбку, проворковала тем же голосом коварной Бабы-яги:

– Добрый вечер, Сереженька!

– Добрый? Это после вашего-то звонка?

– Ну и что такого, подумаешь, поговоришь с нами пару минуток, мы же друзья, вот и пообщаемся без протокола…

– То есть вы все-таки что-то натворили? – по-своему понял этот профессионально деформированный тип.

– Мы?! Нет! Не натворили. Мы… как бы это сказать… обнаружили то, что кто-то натворил, вернее, спрятал, до нас. И у нас. Точнее, в моей новой квартире. – У меня почему-то с трудом получалось вырулить на нужную тему.

– Труп? – опять спросил полковник.

– Да что ж у тебя фантазия такая скудная, Сереженька? – расстроилась я. – По-твоему, прячут только трупы?

– А что же еще?

– Клады, Сережа!

– Где? В новостройке в Мурино?! – Похоже, у меня получилось удивить искушенного мента.

– Представь себе!

– Мы тоже в шоке! – громко сказала Ирка, демонстрируя солидарность.

– И что за клад? Наркота?

– Все-таки плохого мнения ты о Питере и окрестностях, – посетовала я. – Никакая не наркота. Сейчас скажу, ты готов? Два бриллианта примерно на сто тысяч баксов!

– Неожиданно, – помолчав, признал полковник.

– Еще бы! Мы приехали проверить, нет ли в квартире строительных недоделок, увидели небрежно замурованную розетку в пятне сырого цемента, поковырялись там…

– В розетке?!

– В цементе! Дуры мы, что ли, в розетку соваться! – рявкнула Ирка.

А я смущенно промолчала.

Я-то как раз в нежном детстве, помнится, сунула в розетку стальную вилку. Не помню зачем. Помню, как мама кричала, что у нее слишком мало детей, чтобы позволить им самоубиваться электротоком. Но я же выжила! И даже, кажется, не сильно пострадала…

– Там, в цементе, была запрятана пластмассовая капсула от медицинских бахил, а в ней – бриллианты, – договорила Ирка, от слова к слову успокаиваясь, так что «бриллианты» прозвучало уже с нежностью.

И верно, они же лучшие друзья девушек.

– Вы их, конечно, оттуда вытащили и унесли с собой, – абсолютно правильно понял полковник наш промежуточный хеппи-энд. – А от меня чего теперь хотите?

– Понимания! – Я вернулась в беседу. – У нас тут вышла небольшая дискуссия, мы не сходимся во мнениях по поводу того, чьи это камушки!

– Если они не украдены, не находятся в розыске, не оформлены как чье-то ценное имущество, то…

Лазарчук сделал паузу, и мы с подружкой занервничали.

– Я даже не знаю, – признался полковник. – Надо по обстоятельствам дела смотреть.

– Так нет же никакого дела!

– Уверена? Между прочим, тайное хищение чужого имущества в крупном размере, а это больше двухсот пятидесяти тысяч рублей, по статье 158 УК РФ предусматривает до шести лет лишения свободы.

Мы высокомерно отмолчались.

Серега вздохнул:

– Ладно, я проясню по нашим каналам, не пропадали ли у кого такие камни. Фотку пришли! Да не художественную, в радужном сиянии, а такую, на которой бриллианты будут хорошо видны. И с чем-то в кадре для масштаба, лучше всего с обычной линейкой.

– Сделаю, – пообещала я, а Ирка уже полезла в свою суму – за линейкой, не иначе.

– Теперь все? – Полковник зевнул.

– Пока да.

– Тогда спокойной ночи! – И связь оборвалась.

Ненадолго.

Мы с Иркой успели сделать с десяток фотографий, все до единой забраковали и сошлись во мнении, что оригинальный натюрморт «Бриллианты с линейкой» будет лучше смотреться при дневном свете, когда мой телефон снова ожил.

– Опять ты? – Я искренне удивилась, услышав в трубке голос полковника.

– Уснуть не могу, – пожаловался он. – Всю голову сломал, не пойму, объясни мне: как это – ты нашла интуриста под своим окном на крыше? Вы что, живете в домике Карлсона?!

Ржали мы с Иркой долго. Я даже расплакалась от смеха.

В итоге поблагодарила полковника за скорую психологическую помощь: от нервного напряжения удалось избавиться без медикаментов. А то ведь Ирка уже выставила на стол свой пузырек с валериановыми каплями.

Но на этой радостной ноте очередной беспокойный день не закончился. После Лазарчука позвонила тетушка.

– Добрый вечер, Леночка, я не слишком поздно, вы еще не легли? – спросила она озабоченной скороговоркой.

А я, если бы и легла, от одного ее тона подскочила бы.

– Мы не спим! А что случилось?!

– Ах, боже мой, не волнуйся, ничего такого…

– Ничего плохого?

– Да просто старческая блажь. Дело в том, что Марфинька, такая заботливая, решила непременно вывести меня завтра на прогулку и с этой целью раздобыла инвалидное кресло. – Тетя смущенно хохотнула. – Винтажное, представляешь? Целый трон на колесах.

– С Блошки? – Я тоже захихикала.

– Нет, на этот раз с «Авито», оказывается, там тоже бывают интересные вещи с историей. – Оседлав любимого конька, тетушка оживилась. – Надо будет и мне начать осваивать этот рынок. Даже стыдно, что Марфинька меня опередила, все-таки из нас двоих технарь – я, должна скорее поспевать за прогрессом…

– Поспеете, – утешила ее я.

– Да, но это не к спеху. Вернемся к креслу. Оно, конечно, величественное, в нем будто еще Рузвельт катался, но есть проблема: коляска довольно тяжелая и неповоротливая. – Тетя вздохнула. – Боюсь, Марфинька переоценивает свои силы, полагая, что сможет меня в ней катить. Мы застрянем на первом же поребрике или, не приведи боже, между трамвайными путями! А отказаться от прогулки нет никакой возможности, Марфинька ее придумала, организовала и так предвкушает – сочинила нам образы в духе Великой депрессии, уже и наряды подобрала… Представь, если нас, таких красивых, трамвай задавит!

– А Светочка вам на что? С ней и трамвай не страшен, он первый сдаст назад. – Я приняла предложенный тетей шутливый тон.

– Да, Светочка спасла бы ситуацию, но у нее на завтра в планах холодец, она с утра поставит вариться свиные голяшки и должна неотлучно быть дома, чтобы приглядывать за кастрюлей на огне. – Голос тетушки сделался виноватым. – Вот и получается, что я вынуждена снова просить тебя…

– Да пустяки, потолкаю я ваше кресло, – успокоила я ее. – Только наряд в стиле «Великий Гэтсби» мне не подбирайте, я терпеть не могу все эти бусины, стразы и пайетки.

– То ли дело – бриллианты, – тихо съехидничала Ирка, беззастенчиво подслушивающая мой разговор с родственницей.

– Ты что, «Гэтсби» – это двадцатые годы, а Великая депрессия – уже тридцатые, и стилистика совершенно иная: там – блеск и легкость, тут – строгость и маскулинность. – Тетушка не упустила возможность меня просветить. – Наденешь брючный костюмчик – и впишешься идеально.

– Впишусь, – согласилась я. – На какое время запланирована костюмированная прогулка?

– С утра, сразу после завтрака, то есть по нашему с Марфинькой лазаретному расписанию – в девять. Тебе не слишком рано?

– Нормально. Договорились, я буду вовремя.

– Мы будем! – поправила меня Ирка и, энергично побив подушку, завалилась на нее боком, как тюлень. – Давай скорее спать, раз у нас завтра ранний подъем.

Я поставила будильник в смартфоне на семь тридцать, но подорваться по тревоге пришлось еще до рассвета.

Во мраке ночи за окном что-то грохнуло, вслед за шумом и звоном послышались завывания и причитания.

– Что? Кто? Кого убили?! – Ирка, чье ложе было ближе к окну, высунулась в него первой.

Я потеснила ее в проеме, и мы отважно уставились в ночь. Со стороны наверняка смотрелись бы как Маркс и Энгельс на известном барельефе, только Ленина не хватало.

Третьим стал Кружкин – это он полуматерно причитал, опасно свесившись из своего окна этажом выше.

В руке у соседа был то ли фонарик, то ли включенный мобильник, лучом которого Василий нервно расчерчивал крышу. Выглядело это как работа прожекторов, обшаривающих темноту во время авианалета, и с завываниями Кружкина, успешно имитирующего сирену, сочеталось пугающе гармонично.

– Нас что, бомбят?! – перекрикивая соседа, спросила Ирка, показав, что я не ошиблась с образным рядом.

Я сбегала к лестнице, стукнула по выключателю, и свет люстры под потолком рассеял забортную тьму. Стало видно, что на крыше за окном растекается лужа, пузырящаяся и, кажется, шипящая – звуки по-прежнему заглушал Василий.

– Больше на химическую атаку похоже, – боязливо отметила я.

В этот момент снизу, кажется из пристройки, донесся сердитый голос:

– Господа соседи, по какому поводу бесчинство?!

– Все-таки Питер – культурный город, у нас бы по-другому сформулировали, – восхитилась Ирка. – Орали бы: «Вы охренели так шуметь, вашу мать!»

– Кто там шумит, вы охренели?! – эхом донеслось со двора. – Все испохабили, поганцы, даже сон ночной!

– О, а это дед-гранатометчик, – безошибочно определила Ирка и порадовалась, что узнала. – Не он ли что-то зашвырнул нам на крышу?

– Нет, это у Кружкина из заоконного хранилища опять бутылка упала, – сделала я вывод по обрывочным осмысленным словам Василия.

– Баллон! – услышав меня, со стоном выдал он. – Трехлитровый! С квасом разливным!

– На безалкогольные переходите? Новую жизнь начинаете? – одобрительно съехидничала Ирка.

– Да типун тебе, дева, какая безалкогольная жизнь?! А вдохновение откуда черпать? Яркие образы где икать, тьфу, искать? Нарзан пить? Так он ныне дороже, чем пиво, но при этом напрочь лишен экспрессии и невкусен, пыхнет колючими пузырьками в нос – и все, жалкая симуляция восторга!

Культурный питерский двор замер, внимая драматическому монологу художника.

– А квас-то пошто тебе, Вась? – наконец почтительно спросила бабка – боевая подруга престарелого гранатометчика.

– Так для окрошки же! – с надрывом выдал Кружкин. – Купил три литра разливного, думал, на пару дней хватит!

И тихий двор взорвался.

– С ума сошел?! Все испохабишь, поганец!

– Вась, да ты что? Разливной не годится, нужен домашний, живой!

– Господа, помилуйте, но это же ересь! На окрошку потребен хороший нарзан, на худой конец «Ессентуки‐17»!

– Да вы спятили все тут? Сказились?! – с минуту послушав, не выдержала Ирка. – Какой квас, какой нарзан-тарзан! Окрошку надо делать на кефире, без вариантов!

– У-у-у, понеслась душа к богу в рай. – Я отошла от окна, предвидя, что участники кулинарной битвы вот-вот начнут бросаться оскорблениями, если не камнями.

Я заползла под одеяло и спрятала голову под подушку.

Тихий петербургский дворик, интеллигентные соседи, ага, как же!

Все в этом мире обманчиво, ничему верить нельзя.

Мудрая мысль, с которой я отошла ко сну, не покинула меня и ночью. Пробудившись, я первым делом подумала, что она значительнее, чем кажется. Что-то угадывалось в ее глубине – более важное и, главное, конкретное соображение, чем слишком общее и банальное «все в этом мире обманчиво».

Но погружаться в размышления было некогда: заводя будильник, я не учла, что нам с подругой еще понадобится время на фотосессию, а она, как это обычно бывает в таких случаях, затянулась.

Ни я, ни Ирка прежде не имели дела с крупными бриллиантами – как-то не попадались они на нашем жизненном пути. И теперь удивлялись, какие это, оказывается, капризные фотомодели – лучшие друзья девушек.

На свету они сияли, расплываясь на фото в пару радужных бликов, а в темноте становились невидимыми. Мы долго подбирали фон, задник, освещение и перетаскивали сформированную композицию с места на место, пытаясь получить лучшую картинку. В конце концов плюнули на перфекционизм и беспощадно отправили Лазарчуку три десятка снимков оптом – пусть сам выбирает!

Из-за этой утомительной возни с бриллиантами (кстати, а ведь шикарно звучит – «утомительная возня с бриллиантами», надо будет использовать в каком-нибудь детективе из жизни пресыщенных миллионерш) мы с Иркой немного опоздали ко времени, назначенному тетушкой. Когда мы, отдуваясь на бегу, ворвались в подъезд Марфинькиного дома на Грибоедова, старушки-подружки уже размещались на пороге в полной готовности к выходу-выезду.

– Бабуленции просто шикарны! – Ирка резко затормозила, чтобы полюбоваться картиной, образовавшейся в проеме распахнутой двери, как в раме.

Тетушка уже восседала в коляске – ноги на резной подножке, руки на краснодеревянных подлокотниках. Разноцветные блики из витражного окна пестрели на манжетах ее строгой рубашки с запонками и умножались в лаковой туфле на одной ноге. Вторую украшал белоснежный гипс, он гармонировал по цвету и твердости с крахмальным воротничком, под которым болтался с небрежным шиком приспущенный галстук. Ираида Львовна изволили облачиться в брючный костюм из твида, Мафра Ивановна – в строгую тройку из темно-серой шерсти. Вчерашняя жара за ночь бесследно исчезла, день с утра был пасмурный и прохладный – очень питерский.

– Ну вот, я же говорила, они придут! – обрадовалась тетя Ида при нашем появлении.

– Слава богу, – буркнула из глубины квартиры незаметная за шикарными бабуленциями Светочка. – Ну, катитесь уже, мне еще полы намывать, а вы шныряете туда-сюда спозаранку!

Ее «катитесь» прозвучало очень невежливо, но все предпочли подумать, что это не грубость, а точность. В конце концов, инвалидное кресло – действительно колесный транспорт, оно именно катится – и никак иначе.

Правда, с лестницы и из подъезда его пришлось нести на руках. Зато тетушка спустилась и вышла сама, опираясь на перила и выданную ей реквизиторшей-костюмершей Марфинькой роскошную трость – лаково блестящую, черную, с красным резиновым копытцем на конце и изогнутой темно-кричневой ручкой в виде орлиной головы с массивным клювом.

– Клюшку тоже у Черчилля отобрали, как и коляску? – поинтересовалась Ирка.

– У Рузвельта, – поправила ее тетушка, радея за чистоту стиля.

– На самом деле у одного моего доброго знакомого, – ответила Марфинька и поправила кепи на голове. – Что ж, милые юные мисс и ты, моя дорогая Ираида, начнем наш променад!

– Это будет что-то, – пробормотала я, зажмурившись от первой фотовспышки в глаза.

На мостике через канал столпилась группа китайских туристов. Не думаю, что они специально дожидались торжественного выхода шикарных питерских бабуленций, но, случайно став свидетелями такого зрелища, упустить удачный случай запечатлеть его, конечно, не смогли.

Я шагнула в сторону, надеясь выйти из кадра, а Ирка и Марфинька за спинкой кресла тетушки, наоборот, остановились и горделиво приосанились. Тетя же заозиралась встревоженно, поймала мой вопрошающий взгляд и пожаловалась:

– Ах, этот склероз! Я где-то оставила свою трость.

– Наверняка у подъезда, – быстро сообразила я. – Вы там усаживались в кресло, а трость мешала… Подождите, я сбегаю за ней, пока ей кто-нибудь ноги не приделал.

– Подождем, – благосклонно пообещала Ирка.

Они с Марфинькой никуда не спешили, с удовольствием позировали китайским папарацци.

Я деловитой рысцой побежала обратно к дому.

Санкт-Петербург, конечно, обоснованно претендует на звание культурной столицы, но мы же знаем – все обманчиво. В просвещенном Питере антикварную трость стырят так же запросто, как в бразильских фавелах.

К счастью, тетушка оставила свою пафосную клюку не снаружи, а внутри, за подъездной дверью. Хотя в том же Мурино и это не спасло бы забытую вещь, там в каждом подъезде 250 квартир, проходимость такая, какой не каждый торговый центр похвалится. Но у барыни Марфы Ивановны в соседях только пожилая пара из квартиры сверху, а они и сами люди приличные, вежливые и тихие. Посетителей у них не бывает – Светочка их за это особо нахваливала, я запомнила. К самой Марфиньке тоже гости заглядывают нечасто.

Хотя…

Когда я заскочила в подъезд, хаотично обшаривая его взглядом в поисках забытой трости, дверь квартиры тетушкиной подружки как раз закрывалась – кто-то в нее вошел. И вовсе не Светочка!

В подъезде было сумрачно, а в прихожей Марфинькиной квартиры, наоборот, светло, и я успела заметить: тот, кто закрывал за собой входную дверь, был высок и строен – это во‐первых, а также одет не в юбку, а в брюки – это во‐вторых и в‐главных. Светочка брюки не носит, уж не знаю почему, может, из каких-то принципиальных соображений.

Мне стало интересно, кто это пожаловал к нашей фрекен Свете Бок, едва она выпроводила из дома хозяйку и ее гостью. Но, разумеется, стучаться в дверь и совать в квартиру свой любопытный нос с вопросом «А кто это тут у вас?» я не стала. Это было бы ужасно невежливо, тетушка меня за такое не похвалила бы.

Я подхватила трость и, поигрывая ею, поспешила догнать всю честную компанию. На гладком асфальте Марфинька сама взялась толкать коляску с тетушкой, Ирка следовала в тройке замыкающей.

– А что у тебя с лицом? – оглянувшись, с подозрением спросила она.

– А что с ним? – Я свободной от трости рукой ощупала свои щеки.

– Маска невозмутимости трещит по швам, – объяснила подруга.

– А, это меня распирает от неуместного желания посплетничать, – призналась я и кивнула на бабуленций, шествующих впереди. – Но при них нельзя.

– Почему? Это их как-то скомпрометирует? – Ирка неподдельно восхитилась: – Это же не бабки, а мечта! Дай-то бог дожить до таких лет и не перестать шокировать общественность!

– В шок и трепет меня повергли не они.

– Да? А кто же? – Ирка подхватила меня под локоть и придержала, увеличивая расстояние между нами и «мадамами». – Изложи пока кратенько, потом обсудим детали.

– Кратенько – вот: Светочка выпроводила всех нас, чтобы принять какого-то мужика!

– Да ладно?!

– Вот те крест! – Я опасно помахала тростью. – Как раз заскочила в подъезд, когда в квартиру кто-то вошел. Жаль, не успела рассмотреть, кто именно, но это точно был мужик – силуэт снизу четко раздваивался.

– Это могла быть и баба в брюках.

– Нет! Я же руку увидела. Точнее, фрагмент рукава от запястья до локтя.

– Это была баба с ногами и руками!

– И с головой, – согласилась я. – Но, понимаешь, рукав-то был джинсовый. Рубашечный. А джинсовые рубашки, сама знаешь, давно не тренд женской моды.

– Слабоват аргумент. Это могла быть немодная баба. Подружки Светочки, мне кажется, именно такие, если они вообще у нее имеются.

– Какая скучная у тебя версия! – поморщилась я. – Моя гораздо интереснее: у Марфиньки имеется кавалер, причем, возможно, молодой: все-таки джинсовый прикид – не для возрастных мужчин.

– Каких мужчин? О чем вы, девочки?

Оказывается, бабуленции застопорились, и Марфинька нас услышала.

– Обсуждаем, как банально одеваются джентльмены в Санкт-Петербурге, – находчиво соврала Ирка. – Вы посмотрите – вокруг нет никого, кто гармонировал бы с вами, такими элегантными и стильными!

– Ах, это главная проблема всей моей жизни! – Марфинька закатила глаза и начала очередное автобиографическое преданье старины глубокой.

Под монотонное журчание ее голоса, прерываемое возгласами радостного согласия, когда очередной турист с фотоаппаратом спрашивал разрешения поснимать идейных соратниц Рузвельта, мы сделали приличный круг по центру города. Причем если у бодрых туристов экскурсия по закольцованному пешеходному маршруту «Канал Грибоедова – Крюков канал – река Мойка» заняла бы часа полтора, то мы с трудом уложились в два с половиной.

– Прости, дорогая, я отняла у вас столько времени, а у вас же есть и свои дела, – повинилась тетушка, когда мы уже вышли на финишную прямую и направились к дому Марфиньки по той же улице, с которой стартовали, но с другой стороны.

– Все нормально, нет у нас никаких дел, – успокоила я старушку.

Не рассказывать же ей о нашей утомительной возне с бриллиантами.

Тут мы поравнялись со знакомой антикварной лавкой, и я вспомнила: есть, есть у нас и другие дела! Мы же вчера, поспешая в Мурино, не забрали у мастера-ломастера Бори браслет, который он должен был починить!

– Передохнем минутку. – Я жестом остановила Ирку, толкавшую тетину коляску.

– Здесь? – Подруга глянула на витрину, в которой отразилась наша колоритная группа, и тоже вспомнила: – Ой, точно… Вы постойте, я сейчас. И она проворно нырнула в лавку.

– Что такое? – Марфинька подняла красиво нарисованные брови.

– Лучший отдых – смена деятельности! Ира устала толкать коляску, ей нужно немного размяться и переключиться на что-то другое, – вдохновенно соврала я.

Не говорить же, что она побежала забирать из ремонта браслет, который тетушка в лучшем виде получила от своей подруги совсем недавно. Марфиньке было бы неприятно узнать, что с ее подарком обращались так небрежно и его потребовалось чинить всего через пару дней носки. Котом. Это ей, кстати, тоже не понравилось бы, так что данную часть печальной Волькиной истории ей не поведали.

Тетушка, встревожившаяся в момент забега Ирки в лавку, после моего объяснения успокоилась, и мы принялись рассматривать выставленные в витрине штучки-дрючки. Причем «мадамы» оценивали их с большим знанием дела, а я просто глазела, отдыхая и душой, и телом. Большую часть пути мы с Иркой катили кресло по очереди, но у меня уже побаливали руки и плечи. Красивая коляска оказалась неповоротливой, не знаю, как там Рузвельт с ней управлялся.

Даму, которая спиной к нам переминалась у угла здания, нетерпеливо высматривая кого-то в дальнем конце улицы, я краем глаза увидела, но поначалу не узнала. Вспомнила ее, только когда она, привлеченная оживленным лопотанием бабуленций, повернулась к нам и удивленно позвала:

– Тетя Ида, дорогая! Что случилось, почему вы в коляске?

Я развернула кресло с тетей на голос.

– Риммочка, милая, здравствуй! – Тетушка изобразила радость.

Я-то знаю ее интонации.

– Со мной все хорошо, я просто слегка повредила ногу. – Тетя пальчиками защипнула и приподняла штанину, приоткрывая гипс. – А ты… Ох, я же вас не представила: знакомься, Леночка, это Римма, моя родственница по линии мамы. Риммочка, Лена – дочь Витиной сестры Лидочки.

– Очень приятно. – Я вежливо шаркнула ножкой, продолжая оставаться за спинкой кресла тети.

О своих родственниках «по линии мамы» она мне не рассказывала, значит, не так уж они близки.

Риммочка, оказавшаяся той самой пышной кудрявой дамой, которую мы с Иркой уже видели в лавке, тоже не кинулась ко мне с объятиями и поцелуями, лишь сухо обронила:

– Взаимно.

Она снова оглянулась и недовольно цыкнула:

– Ну как так можно! Договорились же на двенадцать!

Повисло неловкое молчание. Его нарушила благовоспитанная тетушка.

– Как поживает твой сынок? – спросила она сердитую Риммочку.

Та потрясла кудрями:

– Умнее не становится. – И подняла руку с зажатой в ней шуршащей болоньей ярко-желтого цвета: – В такую погоду умелся из дома в одной рубашке, это нормально? Мне таки придется заботиться об этом мальчике до его седин!

– Пардон, прекрасные дамы! Всем добрый день, Римма, что ты тут стоишь? – Мужчина в чем-то клетчатом вихрем налетел на кудрявую и уволок ее в лавку, не уделив внимания всем остальным.

– А это Борух, то есть Борис. – Покачав головой, тетушка недовольно глянула на закрывающуюся дверь. – Тоже мой родственник по маминой линии.

– Да что ты? Я и не знала, что вы родня, иначе давно бы уже выбила тут скидку, по старой дружбе с тобой. – Марфинька то ли расстроилась, то ли сделала пометку на будущее.

Дверь лавки снова распахнулась, из нее вышла Ирка и сразу же потеснила меня за креслом:



– Давай-ка я, так быстрее будет.

Судя по скорости, с которой она покатила коляску, я резонно предположила, что подруге не терпится завершить затянувшуюся прогулку и перейти к следующему пункту программы дня.

В качестве такового в предварительном плане значился звонок Лазарчуку, который обещал что-то выяснить про наши бриллианты.

Мы с ускорением отконвоировали старушек к месту их проживания и сдали с рук на руки Светочке. Заодно убедились, что никого у нее в гостях нет, а с кухни действительно тянет мощным запахом честно варящегося холодца.

Ирка расстроилась.

– Эх, долго мы гуляли, – посетовала она, едва мы вышли из подъезда. – Теперь не узнаем, кто к Светочке приходил.

Я поняла ее огорчение: это же как бразильский телесериал не досмотреть.

– Хочешь конфетку? – Я вынула из кармана «рафаэлку».

Вчера в итальянском кафе нам их к кофе подавали, но у меня тогда аппетита не было, и я сунула бомбошку в карман – будто знала, что пригодится.

– Давай, хоть слабое, но все-таки утешение. – Ирка взяла конфету, развернула, сунула белый шарик в рот, а бумажку смяла и глазами поискала, куда бы ее выкинуть.

– Вон мусорка. – Я указала на урну сбоку от крыльца.

Ирка шагнула к ней и зависла. Взгляд ее будто к чему-то прилип.

– Что там? – Я приблизилась к подруге.

После нашей вчерашней находки я уже ничему не удивилась бы. Если в розетке обнаруживаются бриллианты, почему бы в мусорке не лежать, скажем, шапке Мономаха?

Но это было кое-что попроще, хотя тоже из разряда носильных вещей.

Медицинские бахилы.

Ирка с трудом отвела взгляд от узнаваемых лоскутов синего полиэтилена и посмотрела на меня. Глаза ее засияли, как те бриллианты.

– Это как понимать?!

Я огляделась, никаких учреждений медицинского профиля поблизости не увидела и пожала плечами:

– Даже не знаю… Может, кто-то и в быту истово соблюдает санитарно-эпидемиологические меры…

– Кто? – Ирка кивнула на подъезд, из которого мы вышли. – Там всего две квартиры: снизу Марфинькина, сверху пенсионеров, которые сейчас на даче живут, она сама мне об этом сказала, пока мы гуляли. А ну-ка, вспомни, Светочкин таинственный гость не в бахилах ли был?

– Не разглядела, я же его всего секунду-другую видела, причем главным образом темный силуэт… А если и в бахилах, что такого?

– Как это – что такого?! – возмутилась подруга. – Ты разве не видишь связи? Вчера мы в твоей квартире нашли капсулу из-под бахил, а сегодня у порога дома Марфиньки – бахилы без капсулы!

– Это не значит, что они из одного набора! Может, капсула тоже там? – Я кивнула на мусорку.

Ирка, мрачно зыркнув на меня, полезла в сумку и вытащила стальной рожок для обуви:

– Пригодился-таки…

Я вспомнила, что этот предмет она прихватила из тетиной прихожки, когда мы побежали искать на помойке кота.

Как в самом деле все в жизни связано…

Пофилософствовать подруга не дала, отвлекла нереспектабельной возней – старательно порылась в урне и проинформировала о результатах ревизии:

– Два бумажных стаканчика, несколько окурков, шоколадная обертка, медицинская маска, одноразовые перчатки и сверху эти бахилы – больше ничего.

– Да-а-а… Загадка, – протянула я, не зная, что еще сказать. – Давай пойдем уже, а? На нас обращают внимание, мы не похожи на типичных исследователей помоек.

– А бахилы заберем?

– Зачем?!

– Вдруг на них следы?

– Чьи?!

– Того, чьи бриллианты?

– Ты разве хочешь найти этого человека? – удивилась я. – Мне казалось, ты против того, чтобы вернуть камни владельцу.

– Вдруг он не владелец, а вор?

– А вот это нам скорее поведает один наш знакомый полковник, чем пара драных бахил! – Я настойчиво потащила упрямицу прочь от урны.

Мы добрели до какой-то кафешки, сели на летней веранде, пустой по случаю некомфортной погоды, сделали заказ и в ожидании достали смартфоны.

– Серега не объявлялся, – проверив входящие звонки, сказала я. – Зато интурист наш звонил.

– Мне даже дважды. – Ирка послала вызов на пропущенный. – Привет, Наташ! Как настроение, самочувствие?

Я отвернулась, глядя на снующий по улице народ.

Никого такого колоритного, как наши бабуленции, не заприметила, зато увидела, как по пешеходному переходу к метро кудрявая Римма протащила долговязого Борю. Тот был в принесенном родительницей желтом болоньевом дождевике, который от ветра надулся, сделав парня похожим на особо крупного голенастого цыпленка. Пышногрудая нахохленная маменька при нем один в один походила на озабоченную курицу. Я хихикнула.

– У Ленки тоже все хорошо, и настроение прекрасное, – покосившись на меня, сказала Ирка в трубку, – но мы пока еще не определились с дальнейшими планами, давай попозже созвонимся, лады?

– Он понимает, что ты говоришь? – спросила я, когда она закончила короткий разговор.

– Понимает, – уверенно кивнула подруга. – Он даже читать по-русски может, говорит только плохо, но это от отсутствия практики, я думаю. Пожил бы у нас – наловчился бы болтать.

– Попадешь к вам в дом – научишься есть всякую гадость, – согласилась я бессмертной фразой из мультика про Карлсона. И тут же вынуждена была извиниться перед официантом, который как раз принес наш заказ и принял цитату на свой счет. – Простите, я это не вам, борщ выглядит очень аппетитно.

– Это не борщ, а свекольник! – еще больше оскорбился официант. – Холодный летний суп.

– Свекольник – это мне. – Ирка поменяла местами тарелки и доброй улыбкой и выразительным помахиванием ложкой отпустила официанта с богом. – Попадешь в Питер, научишься есть всякое такое… Так о чем мы говорили?

– О том, что Лазарчук еще не звонил.

– Это он зря, мы и сами не затруднимся… – Подруга, не откладывая, послала вызов на знакомый номер. – Алло, Сереженька! Добрый день, уже даже не утро, ты понимаешь, к чему это я?

– Громкую связь включи, – попросила я.

Ирка тюкнула пальцем в экран смартфона, и над летней верандой громовыми раскатами разнесся голос полковника:

– …и мать!

– Не такую громкую! – испуганно шикнула я на подругу. Она спешно прибрала звук, а Лазарчука я спросила: – Ты материшь нас, что ли?

– Я говорю – вы сами должны понимать!

– Что именно?

– У меня своих дел по горло, ваши не в приоритете!

– А вот это ты напрасно, Сереженька, – зловеще молвила Ирка. – Неосмотрительно, неосторожно, я бы даже сказала – самоубийственно.

– Я попрошу без угроз!

– А я попрошу без нотаций!

Их клинч мог затянуться, поэтому я отняла у подруги трубку и кротко молвила:

– А я попрошу просто выдать информацию, если она есть. Ведь есть же? Я знаю тебя, Лазарчук, ты ж наш гений сыска, наверняка уже что-то выяснил.

– Не льсти мне, – сказал Серега, но голос его подобрел.

Все любят похвалу. Даже самые настоящие полковники.

– Короче, так. На данный момент у ГУВД Санкт-Петербурга и Ленобласти нет информации о пропавших/похищенных бриллиантах подходящего качества и количества. Есть только заявление об ограблении квартиры какой-то блогерши-стримерши, даже не знаю, что это за занятие такое, но, видно, прибыльное, раз у тетеньки были нехилые камешки, однако крупнее, чем ваши, и в ювелирных изделиях, а не сами по себе.

Ирка показала мне большой палец и сунулась к трубке:

– Вот, кстати! А что ты скажешь нам собственно о камешках?

– Вот, кстати! – передразнил ее Лазарчук. – А не пошли бы вы… к ювелиру-оценщику? Я узнал, коллеги в Питере сотрудничают с одним таким, говорят, приличный дядька, можно с ним дело иметь, бандюганам вас не сдаст. Сейчас телефон и адрес пришлю – и идите вы…

– Мы тебя тоже очень любим, ценим и никогда, никогда не забудем! – сказала Ирка с таким чувством, что настоящий полковник в трубке захлебнулся – не иначе, слезами признательности и умиления – и пропал.

Я тоже отключилась, оборвав гудки, и вернула смартфон подружке.

– Сидим, едим, ждем адресок с телефончиком. – Ирка подвела черту под состоявшимся разговором и взяла отложенную ложку.

Обещанные адресок с телефончиком пришли без задержки, а вот дозвониться приличному дяденьке-оценщику получилось только на стадии десерта. Встретиться с нами он согласился ближе к вечеру, отчего Ирка надулась – ей хотелось стремительного развития событий.

– Погуляем еще или вернемся домой? – ковыряя пирожное, предложила я. – Я бы поработала, мне через неделю рукопись сдавать, а я сама еще не поняла, кто там главный преступник.

– Да нагулялись уже, руки-ноги болят, будто я вагоны с углем разгружала, – проворчала подруга, настроение которой из-за досадной задержки испортилось. – И погода шепчет, того и гляди – дождь польет, а ты мой зонт не одобряешь, провинциальный он…

– Просто слишком яркий и веселый для чопорного Питера. – Я попыталась успокоить ворчунью, но сделала только хуже.

– Да уж куда мне со свиным рылом в калашный ряд, – загудела она почти плаксиво.

Спас ситуацию тетушкин «звонок вежливости».

– Я же вас толком не поблагодарила, девочки, – сказала она, – все в такой спешке и кутерьме с этой коляской, тростью и вообще маскарадом… Спасибо, что уделили старухам столько времени и сил. Я понимаю, что упражнения с коляской – это утомительная физкультура.

Я обратила внимание, что Ирка, прислушиваясь к доносящемуся из трубки голосу тетушки, перестала изображать обиду и страдания, и попыталась затянуть разговор. Спросила то, что могло заинтересовать мою подругу, большую любительницу душераздирающих сериалов:

– А что это за родственники у вас такие – Римма и Борух?

Из трубку донесся вздох. Ирка насторожила ушки – почуяла драму.

– Моя мама и их бабушка были родными сестрами, мы с их матерью Розой – двоюродными. С ней я еще дружила, но с ее детьми – уже нет, – помолчав, сухо сказала тетя.

– Почему же? – шепотом подсказала мне Ирка, и я озвучила этот логичный вопрос.

Странно же, что женщина, рано лишившаяся мужа и оставшаяся в одиночестве после эмиграции детей, пренебрегает родней. Тем более это не похоже на тетушку. Я-то ей вообще чужая по крови, а она относится ко мне как к внучке.

– Они такие… дискомфортные, рядом с ними как будто даже дышать трудно. – Тетушка старательно подыскивала слова.

Мне захотелось помочь ей, уменьшить напряжение, и я пошутила:

– Да, от Риммы такой мощный запах вьетнамского бальзама, что задохнуться можно!

– Ты заметила? – Тетушка издала невеселый смешок. – Она на этой «Звездочке» просто помешана, это у нее первейшее средство от всех болезней! У Боруха другой бзик, он аллергик и ненавидит кошек. А у меня же всегда были котики, до Вольки – Санчо, раньше – Тео и Лео… Но это все ерунда, разумеется, – она отмахнулась от собственных слов, – мало ли у кого какие закидоны и сдвиги, мы все не без изъяна. Я хотела сказать, что и Римма, и Борух изрядно деспотичные. Римма даже мальчишку своего бедного в ежовых рукавицах держит, он у нее как арестант, шаг вправо, шаг влево – побег. Борух вообще пацана обыскивает, представляешь?

– Как это – обыскивает? Зачем? – не поняла я.

Ирка уже блестела глазами, выразительной мимикой выражая заинтересованность рассказом и сочувствие судьбам героев.

– Ну, мальчик же работает с камнями и драгметаллами, а Борух просто маниакально боится, что его кто-нибудь обманет, обставит, прибыли лишит. Вот он и досматривает парня – не несет ли тот из лавки что-то ценное в карманах. – Тетя гневно фыркнула. – По мне, такая фобия стопроцентно выдает в самом Борухе человека непорядочного и нечестного! Но убедиться в этом на своем горьком опыте мне не хотелось, и это нас развело. – Тетушка снова помолчала, а потом чуть виновато спросила: – Я непонятно объясняю, да?

– Не очень, – призналась я.

А Ирка сначала покивала, потом помотала головой и снова замерла, сияя очами, в ожидании продолжения.

– Это потому, что мне неприятно об этом вспоминать, – призналась тетушка. – Когда Миша и Маша уехали, Римма и Борух попытались окружить меня вниманием. Так обо мне заботились, словно я маленькая несмышленая девочка, которая дня не проживет без заботы умных взрослых. Когда узнали, что я собираюсь продать квартиру на Грибоедова, возмутились, отговаривали меня… Боруху та наша квартира очень нравилась, он часто приходил ко мне и осматривался, будто прикидывал, как что переделает и где какую мебель поставит. Словно считал эту квартиру своей, понимаешь?

– Чего ж тут не понять. – Я глянула на Ирку – она снова истово кивала. – Видать, на наследство рассчитывали родственнички.

– Ага, думали, я вот-вот угасну от тоски и одиночества, – язвительно поддакнула тетя. – И мне это очень сильно не понравилось. Я постаралась отдалиться от этой ветки семьи, а они в свою очередь на меня за это обиделись. И уже много лет мы звоним друг другу по праздникам и здороваемся при случайных встречах. Вот такие родственники. – В трубке что-то брякнуло, невнятный фоновый шум усилился и оформился в голос Светочки. – Но закончим на этом, мне пора, зовут к столу. Еще раз спасибо за совместную приятную прогулку!

Тетя попрощалась и отключилась. Я положила смартфон на стол и посмотрела на Ирку. Та уже позабыла минутную грусть-печаль и вновь была полна интереса к жизни как своей, так и чужой.

– Я бы тоже с такими родственничками не общалась, – с вызовом сказала она, взмахом руки с зажатой в ней банковской карточкой подзывая официанта со счетом. – Мутные они какие-то. Хорошо, что мы пойдем оценивать наши бриллианты к проверенному специалисту, а не к этому Боруху. Ведь была у меня такая мысль – показать ему наши камешки.

– Я думаю, чем меньше знакомых нам людей знает про эти камешки, тем лучше, – рассудила я.

– Точно! Тут людей и котов из-за сущей ерунды грабят, за бриллинты на сто тысяч баксов вообще могут прибить! Ты вот идеализируешь этот город, а я смотрела сериал «Бандитский Петербург» и не имею иллюзий…

Она бы еще развила тему, но подоспел официант, и криминальная история города на Неве для меня, не фанатки телесериалов, так и осталась большим темным пятном.

Уже на Невском, на одноименной станции метро приободрившаяся подруга уведомила меня, что наш план меняется.

– Я передумала, – сказала она, водя пальцем по разноцветным линиям схемы санкт-петербургского метрополитена. – Сейчас поедем не домой. В смысле, не на Петроградку.

– В Мурино? – сообразила я. – А зачем?

– А все за тем же. – Ирка выяснила по схеме, что хотела, и потащила меня к турникетам.

– Опять за бриллиантами?!

– Да не ори ты так! – Подружка опасливо огляделась. – Никакого понятия о конспирации… Не за бриллиантами. Они же как снаряд: два раза в одну розетку не попадают. Но мы вчера так и не сделали того, зачем явились: не проверили состояние квартиры, да еще и казенный ключ с собой уперли, Семеныч, наверное, переживает.

Переживания Семеныча меня, если честно, не сильно волновали, но спорить с Иркой, если она что-то твердо решила, бессмысленно. Во мне шестьдесят кило, а в подруге – сто, она все равно утащит, куда ей надо, как оса муравья. Смысл дергаться? «Сдайся, враг, замри и ляг», – советовал в таких случаях пролетарский поэт – тезка нашего Вольки.

В новый жилой комплекс в «развивающемся районе Мурино» мы на этот раз приехали в середине рабочего дня, и разницу со вчерашним вечером почувствовали сразу же.

Работа кипела! Мини-бульдозер во дворе не отдыхал, женщины с саженцами переместились к соседнему подъезду и трудились там не поднимая головы, Семеныч со товарищи тоже был плотно занят, и на наше появление вообще никто не обратил внимания. Тем более подобных нам штатских по объекту бродило немало – мысль заранее проверить состояние готовых к сдаче квартир явно посетила многих предусмотрительных людей из числа моих будущих соседей.

Приятно, что я не буду жить в окружении доверчивых идиотов.

Мы спокойно воспользовались ключом, который вчера непредумышленно – в состоянии аффекта после внезапного обретения бриллиантов – умыкнули у Семеныча.

Ирка наконец измерила все, что подлежало измерению, и зафиксировала все, что можно было зафиксировать. Я получила идейно близкую мне, как писателю, роль хроникера-летописца и дословно занесла в «Заметки» на смартфоне все подружкины комментарии по поводу выполненных в моей новой квартире ремонтно-строительных работ. Это побудило меня заранее посочувствовать ответственным представителям застройщика, которым предстояло сойтись с многоопытной госпожой Максимовой в бескомпромиссном поединке. Ясно было, что Ирка заставит их довести объект до состояния, близкого к идеальному. Но я, разумеется, против этого не возражала.

Уже на финише контрольно-измерительных работ подруга, как раз проверявшая угол откоса подоконника, вдруг уведомила меня:

– Похоже, у тебя будут не самые приятные соседи.

Она кивнула за окно, я подошла, чтобы выглянуть во двор, и увидела колоритную парочку – Борю в солнечно-желтом дождевике и его пышнокудрую маман. Они двигались на выход из жилого комплекса мимо дома, в котором находились мы с Иркой.

– Занятно, – прокомментировала я. – Но мы, по крайней мере, в разных корпусах будем жить. Не столь уж близкое соседство.

Закончив с осмотром-обмером, мы с подружкой поспешили к метро, чтобы не опоздать на встречу с рекомендованным Лазарчуком ювелиром-оценщиком.

– Близость метро «Девяткино» и выезда на КАД, а также развитая сеть маршрутов наземного транспорта делают Мурино удобным с точки зрения доступности, – по пути сообщила я Ирке, поскольку больше было некому.

Это заставило ее вспомнить о нашем заокеанском приятеле:

– Блин! Мы же обещали позвонить Наташику, включить его в нашу программу…

– Позже, – пообещала я. – Позвоним, когда выйдем от ювелира.

– Правильно, не будем давать ему повод думать, будто он может претендовать на долю. – Ирка развила мою мысль до пределов, ранее мне неведомых.

Я решила, что пора поставить точки над «и»:

– Я считаю, что эти бриллианты – только наши с тобой.

– Ой, вот только не нужно устраивать аттракцион невиданной щедрости! – Ирка поморщилась. – Бриллианты нашлись в твоей квартире, и они только твои, это не обсуждается. Но я заинтересована в том, чтобы узнать их историю от и до. Просто потому, что я вот такая – любопытная. А кстати, мы не придумали легенду для оценщика, вдруг он спросит, откуда у нас эти камешки? Не говорить же – из розетки, не хочется показаться идиотками.

– Ну, не знаю… Если спросит – скажем, что нашли заначку после смерти бабушки.

– В гамбсовском стуле? – съязвила подружка.

– Или в матрасе, – не стала спорить я. – Это же классика, как в такое не поверить.

Рекомендованный ювелир-оценщик, которого я уже успела вообразить благообразным старорежимным дедушкой типажа профессора Преображенского, оказался бодрым мужчиной наших с Иркой лет.

Он встретил нас на пороге четырехкомнатной, но малогабаритной квартиры на проспекте Ветеранов и, весело цукнув пару шумных детишек детсадовского возраста, препроводил нас для деловой беседы на застекленный балкон. Там у хозяина был оборудован кабинет.

Игорь Евгеньевич, так он представился, не стал тянуть кота за хвост (судя по звукам, это за него уже делали детишки, оставшиеся без присмотра родителя).

– Камни! – Он протянул открытую ладонь.

Я вложила в нее маленький полиэтиленовый пакетик с застежкой Zip-Lock – у тети Иды полно таких, она в них упаковывает разную мелочь с Блошки.

– Ты шо?! – шикнула на меня Ирка, на нервах включив простецкий кубанский прононс.

Я глянула на пакетик на окаменевшей ладони удивленного оценщика, чертыхнулась и спешно заменила его другим. В первом лежали две пуговки криминального происхождения, во втором – бриллианты. Как говорится, каждой твари по паре. Тоже классика, причем еще библейская.

– Очень интересно, – обронил Игорь Евгеньевич, как мне показалось, саркастически, но от дальнейших комментариев воздержался и занялся камешками.

Он их разглядывал, обнюхивал и даже, кажется, облизывал. Что-то озабоченно бормотал – я отчетливо услышала «идиоты» и «камфара», но расспрашивать остереглась.

Мне было непонятно, при чем тут камфара, а вот относительно личностей пресловутых идиотов некоторые подозрения имелись, а желания, чтобы они оправдались, как раз не было. Поэтому мы с Иркой наблюдали за манипуляциями специалиста в опасливом молчании.

Наконец оценщик отложил лупу, снял очки, выключил мощную лампу и, потирая переносицу, заговорил:

– Во-первых, должен вам сказать: кому-то надо оторвать руки.

Это было неожиданное заявление. Мы с подругой напряглись.

– Если не головы, – добавил Игорь Евгеньевич, усилив произведенное впечатление. – Бриллианты содержались в ужасных условиях.

– Это не мы! – быстро сказала Ирка.

Я посмотрела на нее предупреждающе. Не хотелось врать про стул от мастера Гамбса.

– Мы не хотели! – исправилась она. – А что не так-то?

– А все, – лаконично ответил спец и завозился, готовя какой-то раствор. В нем он осторожно утопил наши камешки и только после этого продолжил: – Чтобы кристаллы не помутнели и не поцарапались, их нужно правильно хранить. Лучше всего в закрытой шкатулке или коробке, где они будут защищены от воздействия пыли, грязи, яркого солнечного света. Желательно, чтобы каждый камень был упакован в отдельный мешочек или коробочку и они не повреждались из-за трения друг о друга. Бриллианты должны располагаться свободно и лежать на мягкой поверхности. Нельзя хранить изделия с бриллиантами в помещениях с повышенной влажностью. Для кристаллов нежелателен контакт с любыми косметическими средствами, они могут потемнеть даже от небольшого количества пота и жира, попавшего на поверхность.

– Все поняли, исправимся, – пообещала Ирка.

Я же досадливо спросила:

– А про сами камни что скажете?

– Старость нужно уважать!

– То есть?

– Этим бриллиантам минимум сто лет, возможно, больше: они старой европейской огранки, такие впервые появились в середине XIX века. Они похожи на камни старой горняцкой огранки, но более округлые и также имеют 58 граней. Верх у них менее высокий, чем у камней старой горняцкой огранки, калетта меньше.

– М-м-м?

По Иркиному страдальческому лицу можно было предположить, что у нее приключился приступ зубной боли, но умница Игорь Евгеньевич понял ее стон совершенно правильно и максимально упростил свою речь:

– Такие бриллианты можно встретить в ювелирных изделиях, изготовленных вплоть до 1930 года. Как и большинство бриллиантов старой европейской огранки, ваши камни имеют желтоватый цвет, поскольку в 1870-е годы – а это были времена алмазной лихорадки в Южной Африке – в основном добывались кристаллы именно таких оттенков. Оправа, я так понимаю, не сохранилась? Жаль, по ней многое можно было бы сказать.

– Столетние бриллианты – это же хорошо? – предположила я. – Они дороже, чем современные?

– Вот тут я огорчу вас. – Ювелир покачал головой. – Бесспорно, старинные бриллианты могут быть очень эффектны, сильная игра некоторых из них просто завораживает. Но с точки зрения современных стандартов им не хватает блеска, а очень большая по размеру калетта отрицательно сказывается на красоте камня.

– Короче, сколько они стоят? – не выдержала Ирка.

– Вопрос ребром, – усмехнулся ювелир. – Скажу так: обычно кристаллы старых огранок оцениваются путем их сопоставления с камнями современной огранки. Стоимость старинных бриллиантов определяется путем оценки цвета, чистоты и веса камня, какой мог бы получиться, если бы их переогранили по-современному. Тут на одном камне есть скол, следовательно, при огранке его размер уменьшится…

– Так сколько? – нажала Ирка.

– Из расчета десять – двенадцать тысяч долларов за карат – примерно восемьдесят тысяч американских денег, – заключил ювелир. – Желаете подыскать покупателя?

– Подумаем еще. – Ирка кивнула на раствор с камнями: – А это зачем?

– Раствор с небольшим содержанием нашатырного спирта позволяет быстро и качественно очистить кристаллы. Камни выдерживают в нем не более получаса, затем их обсушивают салфеткой из мягкой ткани, а после тщательно чистят ватной палочкой. – Игорь Евгеньевич проделал означенные манипуляции, аккуратно завернул каждую сверкающую горошину в кусочек фланели и только после этого положил их в наш сиротский пакетик. – Держите. Но я вам настоятельно рекомендую отнести камни в ювелирную мастерскую, там их почистят с помощью ультразвука в специальной ванночке. При этой процедуре удаляются микроорганизмы и налет.

Я рассыпалась в благодарностях, Ирка коротко поинтересовалась стоимостью консультации.

Оплатив ее, мы покинули квартиру оценщика.

– Неправильно ты, тетя Лена, бриллианты хранишь! – с назидательными интонациями кота Матроскина изрекла Ирка уже на улице. – Ты их парой в кулечек запихиваешь, а надо по отдельности в коробочки класть, так они целее будут!

– Не язви, – добродушно попросила я. – Зато теперь мы точно знаем, что это действительно бриллианты, причем не самые плохонькие. Мнению Уоррена в этом вопросе я не особенно доверяла.

– Ох, Уоррен! Опять мы про него забыли. – Подруга вытащила телефон, посмотрела на него в нерешительности и снова спрятала. – Нет, при всем моем сочувствии к судьбе одинокого интуриста неохота что-то специально для него планировать.

– Давай домой, на Петроградку? – предложила я, втайне мечтая завалиться на бочок.

Знаю, знаю, на закате спать нехорошо – голова болеть будет, но она у меня и так раскалывается от теснящихся в ней вопросов, это во‐первых. А во‐вторых – в июне в Питере закат такой затяжной, что, если дожидаться, пока солнце вовсе исчезнет, спать почти не придется.

Мы вернулись домой, и Ирка сразу же объявила:

– Я буду варить суп.

– На ужин?

– На здоровье! Питаемся где придется и чем попало, так и ноги протянуть недолго.

Судя по тому, как энергично подруга взялась за приготовление ужина, скорая смерть от истощения физических сил ей не грозила. Отчасти поэтому я не стала с ней спорить. Ушла в свою светелку и хотела было поработать над своим новым романом, даже устроилась в кровати с макбуком – во время коронавирусного исхода из офисов я научилась прекрасно работать лежа, это очень удобно, всем рекомендую! Но потрудиться на благо отечественного книгоиздателя, читателя, а также писателя (в моем собственном лице) не получилось.

Сосредоточиться на выдуманном сюжете не давали мысли о происходящем в реальности. Казалось, все события последних дней связаны, а я просто что-то упускаю, не замечаю ниточку, потянув за которую можно размотать весь клубочек.

Увидеть бы эту самую ниточку…

– Ниточка! – Я села в кровати, едва не сбросив на пол пригревшийся под бочком макбук.

– Проснулась? – донеслось снизу вперемежку со звяканьем посуды. – Спускайся, у меня почти все готово.

Я слетела вниз как на крыльях (хорошие все-таки у нас перила, высокоскоростные). Ирка крошила на доске зелень для супа. Полные тарелки уже курились ароматным паром, на блюде высился курганчик свежих сухариков.

– Садись и ешь. – Подруга зазелененным ножом указала мне место за столом и ссыпала в тарелки укроп и петрушку. – Хороший суп получился, не зря старалась.

– А я не зря спала, – в тон ей заявила я и попробовала суп. – Очень вкусно, а откуда красная рыба?

– Из консервной банки. Ты не томи меня, рассказывай. Что значит – не зря спала? – Ирка тоже села за стол и взяла ложку.

Я свою, наоборот, положила, чтобы не отвлекаться.

– Я лежала, думала обо всех этих наших загадках и во сне кое-что увидела.

– Как в детстве. – Подруга понятливо кивнула.

Она знает, что в юные годы у меня была привычка на ночь глядя придумывать интересные истории с моим собственным участием. Если получалось детально прописать в воображении начало такого «кино», то потом, когда я засыпала, оно продолжалось само, и мне оставалось только смотреть. Это было прекрасное эксклюзивное развлечение во времена, когда в телевизоре имелся всего один канал, да и тот часто показывал балет «Лебединое озеро».

– Так что же ты увидела?

– Ниточку! – заерзала я. – Помнишь, я говорила, что не разглядела таинственного гостя Светочки? Успела увидеть только общий силуэт и часть руки, которой он дверь за собой закрывал? Так вот, во сне камера наехала, и я отчетливо увидела крупный план джинсовой манжеты. С торчащей ниточкой на месте оборвавшейся пуговки!

– Хм… А ведь подходящая оборвавшаяся пуговка у нас уже фигурировала…

– Даже две! – напомнила я.

– Теперь личность Светочкиного гостя интригует меня еще больше, – призналась подруга. – Как бы нам выяснить, кто это?

– Есть у меня одна идея, но для ее реализации придется привлечь и бабуленций, и еще кого-то, а кого – я пока не придумала.

– Рассказывай, – велела Ирка. – Придумаем вместе.

– Тогда слушай. Дано: кто таков этот визитер и как давно он тайком наведывается к Светочке – неизвестно. Но мы знаем, что условия изменились: раньше Марфинька то и дело оставляла свою помощницу на хозяйстве в одиночестве, а теперь в квартире практически безвылазно сидят две бабуленции.

– И кот, – веско добавила подруга.

– И кот, – безропотно согласилась я, потому что наш Волька – величина, которую не стоит исключать из уравнения. – Значит, чтобы тайно посетить Светочку, этот таинственный незнакомец должен дождаться момента, когда она останется в квартире одна.

– А! Я догадалась! Ты предлагаешь снова вывести бабуленций на прогулку, заранее оповестив об этом Светочку? Чтобы она в свою очередь уведомила своего хахаля и он пришел к ней на свидание?

– Именно так! – подтвердила я. – Хотя насчет хахаля у меня есть сомнения, как-то не тянет Светочка на роковую женщину…

– Разберемся. – Ирка поискала глазами, нашла на краю рабочего стола свой мобильный и сунула его мне: – Звони тетушке, не будем тянуть кота за хвост, провернем все завтра же.

– Погоди, нам еще помощника нужно найти. Того, кто станет выгуливать старушек, пока мы с тобой будем сидеть в засаде, поджидая таинственного гостя, – напомнила я.

– А чего его искать? Наташика позовем! – с ходу решила проблему Ирка. – Он там скучает, будет только рад поучаствовать. Звони тете.

И я позвонила.

– Снова на утренний выезд? Завтра? – Тетушка удивилась. Видимо, не думала, что нам с Иркой на самом деле понравилась сегодняшняя прогулка. – Да мы-то с Марфинькой только рады будем, но вам с Ириночкой это зачем?

– Так надо, – веско ответила я. – Я потом объясню, хорошо?

И вот что значит человек привык к военной дисциплине и гостайнам: надо – так надо, секрет – так секрет!

– Слушаюсь, – бодро сказала тетушка. – Разрешаешь идти исполнять?

– Ага. И посмотрите на реакцию Светочки.

– Это важно? Ой, виновата. Потом объяснишь.

Тетя перезвонила минут через сорок. Я уже погрузилась в работу и не сразу уловила смысл ее донесения таинственным полушепотом.

– Она обрадовалась, но сказала, что назавтра у нее варенье. Хотя мы планировали есть клубнику просто так.

– Какое варенье? – не поняла я.

– Клубничное же!

Несколько секунд я напряженно думала, пытаясь найти мистическую связь между чьей-то радостью, клубникой и мной, уведомленной о том, что на завтра будет варенье, специальным звонком. Потом Ирка села на кровати, где она читала книжку, откинувшись на подушки, и выразительно проартикулировала одними губами:

– Све-то-чка!

До меня дошло:

– Светочка обрадовалась, что вы завтра собираетесь на прогулку, но сказала, что не пойдет с вами, потому что будет варить варенье? Так это же просто прекрасно!

– По-прежнему не понимаю почему, но верю тебе на слово. Какие наши дальнейшие действия?

– А вы сказали Светочке, на какой час назначена завтрашняя прогулка?

– Конечно. На девять утра. Пусть будет традиция.

– Ну вот к этому времени собирайтесь, на сей раз мы постараемся не опоздать. Все дальнейшие инструкции – при личной встрече.

– Так точно. – Тетушка положила трубку.

– Я так понимаю, ловушка расставлена? – Ирка отложила книжку, потерла ладони и пробасила голосом Папанова: – Шикарный план, шеф! У девять нуль-нуль усе будет готово! Гениально!

– Мы еще с Уорреном не договорились, вдруг он откажется? Нам без помощника не обойтись.

– Я ему откажусь! – Подруга сдернула с прикроватной тумбочки смартфон, послала вызов и заворковала: – Наташик? Добрый вечер, дорогой! Какие у тебя планы на завтрашнее утро, не хочешь вместе с нами поучаствовать в одном необычном мероприятии? Да, вот и хорошо, я знала, что ты не откажешься! – Она прикрыла трубку ладонью и зашептала мне: – Он спрашивает, что за мероприятие?

– Скажи – сюрприз.

– Как тонко! – Ирка восхитилась. – Наташик, это сюрприз! Но будет интересно, тебе понравится. Жди нас в девять двадцать на станции метро «Невский проспект». На той, которая почти напротив Казанского собора, понял?

Договорившись с интуристом, она объявила:

– Считаю, нам сегодня нужно лечь пораньше, чтоб не проспать и набраться сил перед новым нескучным днем.

Я не возражала, так что вскоре мы плотно задернули шторы, прячась от упорно не закатывающегося оранжевого солнца, и объявили отбой.

Пожалуй, это было сделано слишком рано. Я честно старалась уснуть, но никак не получалось. Ирка тоже ворочалась с боку на бок, кряхтела, трещала пружинами матраса, а потом вдруг резко села, как ванька-встанька, и заявила:

– Слушай, мне кажется, мы что-то не додумали!

– Излагай, – предложила я, повернулась на бок и подперла голову кулаком.

– По нашей версии, подозрительные пуговки оборвались с одежды гостя Светочки, так? Каким же образом? Может, они срывали друг с друга покровы в порыве страсти?

– Не исключено, – согласилась я, чтобы не обескураживать фантазерку.

– Не сходится! – Подруга вздохнула. – Ведь это именно Светочка вручила тебе ту, первую пуговку, предположив, что в квартире побывал чужой. Разве стала бы она это делать, если бы пуговку посеял ее собственный кавалер?

– Хороший вопрос, – оценила я. – С одной стороны, ты права, Светочке ни к чему было привлекать внимание к тому, что в квартире побывал кто-то чужой. С другой – в этом есть некий смысл, если вдруг обнаружится пропажа чего-нибудь ценного.

– А! Понимаю, на что ты намекаешь. Светочка тогда такая – я не я, и хата не моя, во всем какой-то злодей без пуговицы виноват, это он все тут стырил! – Она успокоилась, снова улеглась и вскоре размеренно засопела.

А я еще долго лежала, думала про беспуговичного злодея, и напрасно: в результате он мне приснился. Причем в настоящем боевике, достойном Питера Блейка-Воронцоффа.

Привидевшийся мне злодей был международным шпионом и выглядел в точности так, как наш с Питером многострадальный ГГ, царство ему небесное. Хотя о чем я, его же благополучно вернули к жизни почти сразу после того, как я прицельно пришибла его обрушенной с крана плитой.

В моем сне неубиваемый ГГ был крепко повернут на пуговицах. Он их использовал вместо патронов в модифицированном супероружии, оставлял в местах своих суперагентских подвигов в качестве своеобразной визитной карточки, присылал врагам вместо черной метки. Запасы пуговиц у него, похоже, были неисчерпаемые. Даже не знаю, может, он на складах обмундирования поживился с ножничками, испортив тьму-тьмущую армейских мундиров и кителей…

Дурацкий сон и оборвался нелепо. Я пробудилась, услышав долгий мучительный скрип, который менял тональность, но никак не заканчивался. Открыв глаза и ничего не увидев, поскольку наши с подругой вечерние усилия по затемнению комнаты возымели результат, я обратилась в слух и отследила перемещение источника звука справа налево и вниз.

Логика подсказала мне объяснение происходящего: это Ирка сначала терзала пружины матраса, потом ме-е-едленно кралась по скрипучему полу и спускалась по ступеням, тоже весьма музыкальным. Я бы предположила, что подруге просто понадобилось в туалет, но обычно ее ночные походы к удобствам имеют характер стремительного марш-броска туда и обратно.

Заинтригованная, я вылезла из постели и тоже прокралась на первый этаж, при этом сумев обойти самые скрипучие доски и ступени. Опыт – лучший учитель.

Ирка стояла в прихожей, копаясь в собственной сумке, оставленной там на крючке. Мое приближение она ощутила и, не оборачиваясь, выкатила претензию:

– Зря я тебя послушалась. Испохабила ты мне, поганка, ночной отдых.

– А что я сделала?

– Поделилась своим опытом размышлений во сне. Я тоже попыталась – и вот результат: брожу в ночи, как лунатичка!

– Не настолько тихо. – У меня тоже нашлась претензия. – А о чем ты размышляла и до чего додумалась?

Ирка повернулась к вешалке задом, ко мне передом – к майке с трусами прижата открытая большая сумка. Ни дать ни взять – злой почтальон Печкин до выхода на пенсию и обретения велосипеда.

– Ты слышала, что бурчал ювелир, когда обнюхивал бриллианты?

– Что-то про идиоток.

– Идиотов! Он не дискриминировал нас по половому признаку. А еще что?

– Упоминал камфару.

– Вот! Я хорошо расслышала, он пробубнил: «Мята и камфара».

– И? – Я зевнула и прикрыла рот ладонью.

– И я вспомнила этот запах. – Подруга вытянула руку и разжала стиснутый кулак.

На ладони у нее лежала маленькая круглая коробочка, красная с золотом.

– Вьетнамский бальзам? – Я наклонилась и понюхала. – И в самом деле, основа запаха – мята и камфара… Но постой… Ты думаешь?.. – Я подняла голову и устремила на подругу взор, в котором уже не было и тени сна.

– Да, – уверенно кивнула она. – Следи за мыслью: камни пахли мятой и камфарой, как вьетнамский бальзам, которым злоупотребляет Риммочка, которую мы видели в том самом жилом комплексе, в котором находится квартира, в которой найдены камни. Круг замкнулся! Что ты на это скажешь?

– Не могу придумать, зачем этой Риммочке запихивать свои ароматные бриллианты в стену моей квартиры! – призналась я.

– Да, есть еще места для пары не найденных пазлов, – согласилась подруга и, оставив в покое сумку, полезла в нашу светлицу.

Там она взбила свою подушку, улеглась, укрылась и, удобно выпростав руки поверх легкого летнего одеяла, приготовилась мирно уснуть. Поделившись со мной своим открытием, она избавилась от избыточного волнения и передала его мне!

– Брала бы ты пример со Скарлетт О’Хара, – досадливо проворчала я.

– Я не считаю ее образцом для подражания, – ответила подруга, но на этой нелестной для литературной героини оценке не остановилась, потребовав уточнений: – А в чем, по-твоему, мне стоит взять с нее пример? Сшить платье из зеленого бархата?

– Нет! Ты могла бы, как она, подумать об этом завтра! И тогда сегодня мы бы выспались! – Я тоже отлупила свою ни в чем не повинную подушку и завалилась в кровать.

– А по этому поводу бу-бу-бу, бу-бу-бу…

Я не поняла, что она сказала, – бубнеж превратился сначала в зевок, а потом в блаженное сопение. Я позавидовала этой младенческой способности моментально отрубаться – и неожиданно для себя самой тоже уснула, как будто выключилась.

Марфинька могла потерять память, но не чувство моды и стиля.

Сегодня она снова чудила: не помнила день вчерашний, включая уже состоявшуюся прогулку, но это не помешало ей заново создать впечатляющие образы для себя и подруги.

Новые «луки» незначительно отличались: другие рубашки под пиджаками, запонки на манжетах, вместо мужских галстуков под воротничками – шейные платки, вместо кепи на головах – фетровые шляпы. По случаю того, что капризная питерская погода вновь проявила благосклонность к жителям и гостям города, рассиявшись солнцем, на костюмированных «мадамах» опасно поблескивали непроглядные темные очки. Это усилило эффект остолбенения, накатывающего на свежего зрителя.

Бабуленции выглядели парочкой голливудских гангстеров времен Аль Капоне. Казалось, вот сейчас неподвижно сидящая в кресле тетушка внезапно выхватит из-за спины что-то могучее огнестрельное да и пальнет, как тот крейсер «Аврора» по Зимнему.

Уоррен, увидев наших бравых старушек, замер и начал озираться, словно голливудские гангстерши явились непосредственно по его американскую душу. При этом он бормотал:

– Синема? Продакшен?

Искал, стало быть, съемочную группу.

Неанглоязычная Ирка встревожилась:

– Ты голодный, что ли? Продукты нужны?

Рядом с нашей Ириной Иннокентьевной никто не должен оставаться голодным. Это ее бзик – до отвала накормить всех в ближнем радиусе.

– Он подумал, тут снимают кино, – объяснила я. И воспользовалась случаем добавить предстоящей прогулке культурно-исторической ценности. – Почти угадал, вон та возрастная красотка, которая на своих двоих, была актрисой. Снималась в культовом кино – первом советском фильме-катастрофе.

– А та, что на колесах, работала в секретном бюро и конструировала атомные подводные лодки! – сдала тетушку Ирка.

– Вау! – Наш заокеанский приятель почтительно поклонился важным «мадамам».

Марфинька, которой сегодня, по ее собственным ощущениям, было лет на тридцать меньше, чем в паспорте (тетушку она снова называла Люсей, Ирку – Верочкой, а меня вообще никак), при виде импортного галантного кавалера заулыбалась во все тридцать два вставных зуба.

Мы всех перезнакомили, и тот факт, что Уоррен – всамделишный американец, добавил восторженной Марфиньке ликования. Она сияла, предвкушая предстоящую прогулку. Наташик – в аналогичном предвкушении – несколько скис. Видно, понял, что нелегко ему придется.

Тетушка, уяснив, что дальше ее кресло покатит интурист, немного огорчилась. Как человек, привыкший иметь высший допуск к секретам, она чувствовала себя обиженной тем, что не окажется в центре событий. Но ее военная дисциплина никуда не делась, поэтому тетя выслушала мои инструкции и безропотно осталась за старшую.

Мы с Иркой проводили умиленными взглядами колоритную троицу, путь которой по переполненному Невскому легко можно было отследить по образующемуся коридору замирающих зевак, громким возгласам и щелчкам камер.

Потом с ускорением пересекли проспект на мигающий зеленый, свернули на канал Грибоедова и заспешили к дому Марфиньки короткими перебежками от здания к зданию, периодически распластываясь по фасадам в попытке спрятаться среди декоративных элементов. Должно быть, это выглядело подозрительно, как будто мы тоже снимались в кино – про шпионов, но никак нельзя было допустить, чтобы Светочка, если она посмотрит в окно, нас заметила.

Хоронясь, таясь и поминутно цыкая друг на друга за неизбежно производимые шумы, мы с Иркой добрались до нужной парадной. Спрятались в том самом закутке под лестницей, где атакованная грабителем Марфинька врубилась и без того слабой головушкой в крепкий железный ящик для почты.

Я даже попыталась определить, какая из вмятин на нем оставлена Марфинькой, но не сумела. Вид у ящика, пережившего крах советской империи – а может, еще и царской, был такой, словно в него неоднократно попадали разные снаряды.

Да-а, в старом питерском доме любая вещь может поведать интереснейшие истории…

Ждали мы, переминаясь с ноги на ногу, минут двадцать. Было тихо и скучно. Хорошо хоть, не темно: сквозь витражное окно над дверью солнце щедро насыпало в подъезд разноцветных зайчиков. Периодически выглядывая из-под лестницы, я ловила их лицом и жмурилась.

– А если мы опоздали и он уже прошел? – встревоженно нашептала мне Ирка.

– Тогда возьмем его, когда будет уходить, – прошелестела я в ответ.

– А если он уже и пришел, и ушел?

Я взяла руку подруги, поднесла ее к своим глазам и посмотрела на часы на запястье:

– Мы выкатились отсюда двадцать минут назад, не могли они все успеть. Это что за свидание такое – в четверть часа?

В этот момент над нашими головами загремели замки и засовы.

– Тихо! – шикнула на меня Ирка, как будто это не она некстати завела разговор.

Стукнула дверь, провернулся ключ в замке. Шаркнув по щетинистому коврику, кто-то затопал вниз по ступенькам.

Мы выждали нужный момент и вылетели из засады, на ближних подступах к противнику разделившись, чтобы окружить его по всем правилам военной науки.

Я, как легкая кавалерия, взлетела на нижнюю ступеньку за спиной отступающего, а Ирка, как тяжелая бронетехника, закрыла собой дверь.

– Ага! – гулко бухнула бронетехника и чуть не получила по куполу какой-то суковатой палкой.

– Тихо, тихо! – Я вовремя перехватила высоко занесенную дубину народной войны.

Ирка, ловко поднырнув под локоть противника, помогла мне его зафиксировать, а потом самолично притиснула к стенке:

– И кто это тут у нас?

Я заглянула в лицо, густо заляпанное разноцветными солнечными зайчиками, и разочарованно выдохнула:

– Светочка…

– Как – Светочка? Почему – Светочка? – Ирка рывком подтащила задержанную к двери, пинком распахнула ее и обеспечила сцене необходимое освещение.

И заодно появление новых участников: в открывшийся проем в лихом развороте, как легендарная тачанка, закатилось кресло Рузвельта.

Сидящий в нем клон Аль Капоне грозно рявкнул:

– Всем стоять! Не двигаться!

А сунувшаяся поверх плеча тетушки Марфинька неожиданно раскатисто пробасила:

– Граждане бандиты! Вы окружены! Выходите по одному с поднятыми руками! – потом хихикнула, как девочка, и смущенно объяснила: – Всегда мечтала это сказать.

Уоррен за спинкой кресла-каталки хлопал глазами, как разбуженная сова. Цитату из «Места встречи изменить нельзя» он, разумеется, не узнал, в происходящем не сориентировался. Где ему, заокеанскому казачку!

– А вы тут чего?! – рявкнула на новобранцев Ирка.

– Максимально сократили маршрут! – отрапортовала тетушка. – Прибыли для подкрепления… А что тут у вас происходит?

– Сумасшедшие какие-то, – зло сплюнула Светочка. – Живу в дурдоме, ни минуты покоя!

– Позвольте, а это кто? – Марфинька протиснулась мимо кресла-каталки и внимательно рассмотрела свою помощницу.

– Ну, приплыли, – вздохнула та. – Светочка я… А хочешь – Клавка…

– Не знаю таких! – сказала как отрезала Марфинька и снова пытливо присмотрелась. – А куда это вы, гражданочка, наш подсвечник тащите? Люся, наш же? – Она оглянулась на тетушку. – Из той пары, что на беккеровском рояле?

– Подсвечники парные в египетском стиле, бронза, золочение, конец XIX века, – незамедлительно откликнулась тетушка с радостью и воодушевлением. – А я-то думаю, где они! Что-то давно их не видно! А их кто-то из дома выносит, вот интересно – куда и зачем?

– Так. Извините, позвольте… – Ирка заметила заглядывающие в подъезд посторонние лица и захлопнула перед ними дверь.

Сколько в Питере зевак, а? Все-то им интересно.

– Предлагаю продолжить разбирательство в помещении. – Подруга жестом пригласила слегка помятую Светочку проследовать в квартиру.

– Я не поняла, откуда у этой женщины ключи от моей двери?! – возмутилась Марфинька.

А я оценила проворство, с которым Светочка вдруг ринулась в глубь квартиры, метнулась следом за ней и уже в кухне успела, резко выбросив ногу, уронить ее на пол.

– Отличная подсечка, тебя бы в российский футбол, – мимоходом похвалила меня Ирка и, обежав растянувшуюся Светочку, повернула ключ в замке двери черного хода. – Представь, тут на один накидной крючочек закрыто было!

– Кто-то держал для себя путь к отступлению. – В кухню, собственноручно крутя колеса рузвельтовского кресла, закатилась тетушка.

За ней присеменила Марфинька:

– Женщина, вы что тут творите?!

– Сейчас разберемся, – пообещала ей Ирка и потянула с пола Светочку, она же Клавка, она же Анна Ефидоренко, она же Элла Кацнельбоген, она же Людмила Огуренкова, она же Изольда Меньшова, она же Валентина Панеяд… Ой, нет, это из другого кино.

Подруга помогла задержанной встать на ноги, но и после этого ее локоть не отпустила, потянула за собой:

Светлана Гришина много лет трудилась в столовой судоремонтного завода. Среди бесценных работников не числилась, но непосредственное руководство устраивала: мяса в фарш, рыбы в уху и яиц в омлет недокладывала ровно столько, сколько нужно, чтобы и повара с их семьями на безбелковой диете не сидели.

Погнали ее уже после перестройки, когда с ценными продуктами стало нехорошо и попытка выноса сразу десятка банок тушенки выглядела неоправданной наглостью. Ладно бы шеф-повар столько попер, но рядовая кашеварка!

С потерей хлебного места все в жизни Светланы покатилось кувырком под откос. Сбежал к молоденькой медсестричке муж, уехал с новой женой на другой конец страны – поди вытряси из него алименты на таком расстоянии!

Хорошей новой работы Светлана найти никак не могла, тыкалась-мыкалась по разным местам, то уборщицей устраивалась, то продавщицей кваса, какое-то время вообще трусами на Апрашке торговала. Нового мужа не нашла – не красавица, не молоденькая, да еще и с прицепом в виде сына-обормота.

Обормот кое-как окончил девять классов, пошел учиться на автомеханика, потом пристроился в каком-то частном бизнесе, относительно которого у Светланы имелись смутные сомнения: не присядет ли ее обормот за свои труды по статье?

Обормот не присел, но условный срок получил. С ним он уже не нашел ничего лучше, чем шарашка, где таксовали гости из Узбекистана, Таджикистана, Казахстана и иных солнечных, но не слишком удобных для жизни краев. В дом нес копейки и накопленное раздражение, на Светлану рявкал, требовал, чтобы отстала. Потом привел жену, такую же неудельную бестолочь, занял с ней большую комнату, мать переселил в маленькую, а потом и оттуда стал гнать, потому как у них с супругой детишки пошли – чистопородные бестолочи обормотовичи.

Светлана долго терпела, пыталась удержаться на своих квадратных метрах, но потомки выживали бабку настойчиво и изобретательно. Как-то пришла домой – в ее комнате двухъярусная кровать стоит, а ее дивана вовсе нет, под спальное место для нее отведен топчан на балконе. Снизу доски сколоченные, сверху матрас полосатый, с одного бока стена бетонная, с другого – холодная оконная рама. Чем не нары в темнице сырой?

Собралась Светлана – и покинула родные стены на радость обормоту и всем его бестолочам. Пару недель у знакомой тетки-дворничихи кантовалась, надеялась и себе снискать интеллигентную работу с метлой, в Питере с этого знатные артистические карьеры выстраивались, но вдруг повезло – подвернулось кое-что получше.

Бабка, барынька богатая, подбирала себе компаньонку-помощницу. Прислугу – поняла Светочка, ознакомившись с обязанностями. Но капризничать не стала, ухватилась за возможность двумя руками. Подумаешь, убирать хоромы многокомнатные и еду готовить! Еды той барыньке старенькой совсем немного надо, не ведрами борщ варить, как в заводской столовке. А что до хором, так почему не убрать их, раз и Светочка там жить будет, сама как барыня – в центре города, да забесплатно!

У барыньки, по молодости не раз удачно сходившей замуж за богатых дядек, кроме фамильной квартиры на канале Грибоедова имелись еще две в районах попроще, их хозяйка выгодно сдавала, там Светочка тоже уборку делала по мере надобности. И, кроме бесплатного проживания в роскошных хоромах, имела еще регулярную зарплату – правда, неофициальную, в конвертике, так что на будущей пенсии эти доходы отразиться не могли.

Первое время это нелегальную труженицу нисколько не беспокоило, но дни бежали, складывались в годы, и однажды Светочка всерьез задумалась: а что же дальше? Вот помрет барынька, чай, не вечная, объявятся какие-нибудь родственнички – это сейчас никого нет, а как наследство придет пора делить, набегут, не задержатся! Светочку, конечно, выпрут под зад коленом, куда она тогда пойдет? И с чем, с пустыми карманами?

Год, не меньше, Светочка и так и сяк намекала барыньке, что неплохо бы той завещание составить да о верной своей компаньонке-помощнице позаботиться, отписав ей хоть что-нибудь из имеющегося добра. Лучше всего, конечно, квартирку, к примеру двушку в Приморском районе, но можно просто деньги или ценные вещи – у барыньки много всего имелось.

Но барынька, хоть ты тресни, о смерти задумываться не желала, воображала себя молодой и собиралась жить долго и богато. А у самой мозги уже скисали не по дням, а по часам: то она одно забудет, то другое не вспомнит, а Светочка знай терпи и угождай полоумной старухе!

Но барынькино беспамятство Светочку на мысль и навело. Вот забудется бабка в очередной раз, уставится на верную помощницу в ответ на ее «Доброе утречко!» бессмысленным взглядом – кто вы, мол, женщина? А я кто? А где мы? Тут-то Светочка сразу раз – и снесет в темную кладовку какую-нибудь вещичку из явно ценных. Припрячет там за корзинами, ящиками и мешками картину в раме резной или, скажем, торшер с абажуром из расписного шелка, а потом, когда бабка и озираться перестанет в поисках пропажи, снесет ее в скупку.

Санкт-Петербург – культурный город, тут все старинное любят и ценят.

– И много чего ты снесла? – беспощадно ввинчивая во вздымающуюся в рыданиях грудь Светочки стальной взгляд-буравчик, спросила тетушка.

Страдалица только отвернулась, размазывая по трясущимся щекам слезы и сопли.

До истерики ушлую бабу довела Ирка. Она демонстративно позвонила Лазарчуку и громко доложила:

– Товарищ полковник, здравия желаю, мы тут ворюгу поймали, она у одинокой старушки ценные вещи из квартиры выносила и сбывала, нам что с ней сделать теперь? Связать покрепче и ждать автозак?

– Главное, не убивать и не расчленять, чтобы не добавлять работы питерской полиции, – посоветовал настоящий полковник.

Видно, решил, что это шутка какая-то. Надо будет с ним при случае провести воспитательную беседу – все-таки опытный сыщик должен угадывать степень серьезности вопроса по интонации старой подруги.

Но Светочка ответом полковника впечатлилась, а тут еще Марфинька стала щелкать пальцами, нетерпеливо припоминая:

– Милиция – это же номер ноль два? Люся, вызывай наряд!

– Нет уже ни милиции, ни ноль два, – фыркнула Светочка, но все же струхнула: – Сдадите меня? После всех этих лет?

– Женщина, я вас в первый раз вижу и знать не хочу! – заявила Марфинька.

– Так и скажем полиции: застукали неизвестную гражданку на месте преступления, нагло перла стыренный подсвечник – бронза, позолота, девятнадцатый век. На сколько потянет?

– Около ста тридцати тысяч рублей, – подсказала тетушка, решив, что речь о цене имущества.

– А их таких было два, говорите? Итого – за двести пятьдесят тысяч, это уже крупный размер похищенного имущества, статья 158 УК РФ – до шести лет лишения свободы! – обрадовалась Ирка.

Я посмотрела на нее с уважением: какая память!

Тут-то Светочка и заревела, причитая и жалуясь на свою разнесчастную жизнь.

Тетя Ида брезгливо морщилась. Интурист продолжал таращиться, очевидно, мало что понимая. Марфинька некоторое время взирала на завывающую Светочку с недоумением, а потом вдруг заявила:

– Вон из моего дома, немедленно! И чтобы я больше никогда вас не видела!

– Да! Никогда! Я сейчас!

Светочка метнулась прочь из гостиной. Из коридора тут же донесся возмущенный мяв попавшего ей под ноги кота. Тетушка в своей коляске покатила спасать четвероногого друга, Ирка побежала следом, бросив через плечо:

– Пригляжу, чтобы она лишнего с собой не прихватила!

– Люся, что с Мурзиком? – Марфинька тоже удалилась.

Я осталась спокойно сидеть на жаккардовом диване в гостиной, только немного подвинулась и похлопала по плотной ткани с узелками, приглашая интуриста присесть.

В новой сцене мы были лишними. Две бабуленции, Светочка, Ирка и кот – богатый актерский состав, они прекрасно отыграют и без нас.

Минут через пятнадцать (мы с Уорреном, чинно восседая на старинном диване, успели светски побеседовать о погоде в богоспасаемом Санкт-Петербурге) мимо открытой настежь двойной двери гостиной с остаточным плаксивым бульканьем проследовала на выход Светочка с чемоданом. Сопровождающая ее Ирка сунулась к нам и, кивнув на подконвойную, сообщила:

– На свободу с чистой совестью. Я проверила, в чемодане только личные вещи. Отпускаем с миром?

– Минутку! – Я спрыгнула с дивана, вспомнив, что мы еще не все узнали.

Я вышла в прихожую. Там Светочка с видом несправедливо обиженной жизнью и людьми сиротки пихала руку в сдернутый с вешалки плащ, но на нервах промахивалась мимо рукава.

– Еще один вопрос, гражданочка! Кого вы привечали тут вчерашним утром?

– Не понимаю. – Светочка сердито шмыгнула и недобро зыркнула.

– Вчера, когда мы все отправились на прогулку, к вам кто-то приходил, – нажала я. – Мужчина. Кто такой?

– Сообщник?! – зверски оскалилась Ирка.

Ей нынче очень удавалась роль плохого полицейского.

– Ой, да какой сообщник, просто знакомый, подумаешь, заглянул на чай-кофе, – заюлила наша преступница.

– Пожалуй, надо все-таки позвонить в полицию, – задумчиво сказала мне Ирка. – Тем более организованная преступность – это куда серьезнее, чем одинокая воровка. Поможем питерской полиции улучшить раскрываемость по особо важным делам?

– Не надо, – быстро сказала Светочка. – Это скупщик приходил. Антиквар мой знакомый.

– Хотел на месте оценить запасы хозяйского добра, пригодного для выноса и неправедной продажи? – догадалась я.

– Подсвечник, видимо, одобрил, – кивнула Ирка. – Что за скупщик, как зовут? Сдавай подельника, сойдет за помощь следствию.

– Борис Аркадьевич его зовут, – угрюмо молвила Светочка и кивнула на подкатившую к нам тетушку. – Она вон знает его.

– Что? Это Борис у тебя краденое скупал?! – шокировалась тетя. – Ах, боже мой! Как он низко пал…

– Борис, который дядя Борух? – Ирка хлопнула в ладоши. – Все сходится! У него же аллергия на кошачью шерсть, а тут сейчас Волька, вот дядя и явился в полном защитном снаряжении! Теперь понятно, откуда в мусорке бахилы, а в розетке бр…

– Бр-р-р, как тут холодно! – вскричала я, заглушая неуместные рассуждения слишком болтливой подруги.

– Потому что дует! – Тетушка, вечный враг сквозняков, подкатилась к нам и вздохнула: – Ну вот, пока вы болтали, Светочка сбежала.

– Ну и ладно, не связывать же ее было. – Ирка повернулась и закрыла дверь, но прежде высунулась в подъезд и припугнула удирающую преступницу: – Но в следующий раз обязательно убьем и расчленим, так и знай!

Грохнула тяжелая дверь подъезда, задребезжало витражное стекло.

Кто-то тихо тронул меня за рукав. Я оглянулась.

– Убьем – я понять. Рас-чле-ним – это как? – проявил похвальную любознательность интурист.

– Расчленим! – любезно повторила Ирка и вперед-назад повозила в воздухе ребром ладони. – Разрежем на кусочки! Ноги, руки, голова – все в мешок и в воду, такая вот питерская традиция. Слушайте, а давайте чаю попьем, что ли? На кухне в тазу варенье булькает, а я пенки клубничные очень люблю.

Уяснив, что расчлененки не будет, намечается всего лишь дружеское чаепитие, Уоррен испросил позволения ненадолго удалиться. Любопытная Ирка, высунувшись в окно, сообщила:

– Забежал в итальянский ресторанчик на углу.

– Какой приятный молодой человек! – восхитилась Марфинька, взбив примятые гангстерской шляпой кудряшки. – Он женат?

Мы с Иркой многозначительно переглянулись. Надо уводить интуриста из этого гостеприимного дома, а то с Марфиньки станется попытаться заполучить американского мужа.

– Кажется, да. – Я не расспрашивала заокеанского товарища о его семейном положении, но на всякий случай решила не давать разгуляться брачному аппетиту игривой старушки.

– А этот твой родственник, Борис, он свободен? – Марфинька обратилась к тетушке.

Та при упоминании родственника помрачнела и решительно помотала головой:

– Даже не думай, дорогая! Он тебе точно не пара!

– Ну почему же, приятный мужчина, хоть и в летах, конечно. – Марфинька нынче пребывала в убеждении, что ей самой не более пятидесяти, а разве это возраст для прекрасной дамы? – Но одеваться он не умеет, в этом смысле ты права, мы бы не сочетались. Подумать только, напялить клетчатую рубаху поверх классической белой сорочки! И это будучи в строгих брюках и черных туфлях!

– Вот, кстати, да: тут у нас неувязочка, – повернувшись ко мне, негромко посетовала Ирка. – Борис Аркадьевич вчера был в этой клетчатой рубахе. Помнишь, он прибежал к своей лавке, когда там были мы и эта ароматная дама, Римма? Судя по времени, как раз от Светочки поспешал. В клетчатом, а не в синей джинсе!

Я поняла, что она хотела сказать: мое подсознание ошиблось, показав мне во сне крупный план джинсовой манжеты без оборвавшейся пуговки.

И тут вдруг Марфинька, неизменно внимательная к нарядам и модным трендам, авторитетно заявила:

– Рубашка клетчатая, а детали джинсовые: манжеты, воротник, нагрудный карман. Я бы сказала, молодежная модель, определенно не для солидного мужчины.

Я тихо ахнула. В голове у меня с шорохом улегся на правильное место в картине мира только что найденный пазл.

– Что? – Ирка сообразила: я что-то поняла.

Но объясниться я не успела. Вернулся Уоррен с бутылкой неплохого итальянского вина и плоской коробкой со множеством прелестных маленьких пирожных. «Мадамы» засуетились, организуя фуршет, и случай поделиться результатами дедуктивных рассуждений был упущен.

Над наскоро накрытым столом интурист красиво воздвигся с бокалом, и из его прочувствованной англоязычной речи выяснилось, что это прощальная гастроль артиста. Оказывается, заокеанскому товарищу пришла пора улетать. Самолет уже сегодня, прости-прощай, нескучный русский город на Неве!

– Он очень рад, что побывал в Санкт-Петербурге, и счастлив, что мы познакомились, – близко к тексту перевела я для Ирки и Марфиньки – тетушка знает английский получше меня. – Хотя то дело, ради которого он прилетел, не удалось устроить так, как хотелось, в чем-то вышло даже лучше. Короче, он очень доволен, никогда не забудет эту поездку и надеется, что мы не будем думать о нем плохо.

«Мадамы» растроганно загомонили, уверяя оратора, что сохранят его в своей памяти в лучшем виде. Со стороны Марфиньки это было слишком смелое заявление, конечно, но на тетушку Уоррен мог положиться: она даже пообещала, что непременно позвонит ему, когда в следующий раз поедет к потомкам в Америку.

Интурист расчувствовался и на прощанье полез обниматься.

– Прости! Прости! – приговаривал он мне на ухо трагическим шепотом.

– Не прости, а прощай, – поправила я.

– Не прощай, а до свиданья! – возразила Ирка, выдернув меня из объятий Уоррена, чтобы влезть в них самой. – Что там до той Америки, десяток часов лету, мой муж с детьми каждый год навещает свою маман, может, теперь и я с ними слетаю, раз у меня за океаном есть не только враг, но и друг.

С американской свекровью у моей подруги очень сложные отношения. Никакой дипломатии, одна холодная война.

Так, с обещаниями вечной дружбы и скорой встречи, мы проводили нашего Наташика за порог и махали ему в окошко ладошками и платочками, пока он не скрылся за поворотом на переполненный народом Невский.

Быстро убрав со стола и перемыв посуду, мы с Иркой тоже откланялись, вышли на улицу и замерли в некоторой растерянности. Бежать вроде было некуда, что дальше делать – непонятно.

– Домой? – с сомнением в голосе предложила подруга.

– Нет, погоди. Дай собраться с мыслями. – Я перебежала к каналу и встала у каменной тумбы ограждения, положив на нее локоть, а на ладонь – подбородок.

Роденовский мыслитель, только в женском варианте. И не сидячий, а стоячий. И не голый.

Мысль об одеждах вернула меня к соображению, которым я не успела поделиться с подругой:

– Ирка, мне кажется, владелец клетчатой рубашки с джинсовой отделкой вовсе не дядя Борух. Он просто утеплился чем попало, когда помчался к Светочке. Ты же помнишь: то утро обещало теплый денек, но очень быстро похолодало. Должно быть, дядя явился в лавку одетым не по погоде, а рубашка висела в том шкафу, который у входа…

– В том, что так гармонично сочетается с охранником по другую сторону двери? – Ирка уловила мою мысль на лету. – Но охранник был облачен в плотный темный костюм, это явно и не его прикид. Тогда… что, мальчик Боря?!

– Мне кажется, пришла пора опять с ним побеседовать, – кивнула я.

– Самое время, – согласилась подруга, посмотрев на наручные часы. – У молодого человека скоро обеденный перерыв. Устроим засаду в той же кондитерской?

Да, навык организации засад мы в этот бурный день прокачали основательно.

Юность легкомысленна и неосмотрительна. Боря-младший ворвался в знакомое заведение, как истомленный жарой африканский буйвол в прохладную реку, – целеустремленно и с полным безразличием к таящимся под покровом вод опасностям.

Опасности таились за расписной ширмой, отделяющей детский уголок. В отсутствие штатных обитателей в нем засели мы с подругой. Девушка за прилавком взглянула на нас с недоумением – мы мало походили на посетителей, нуждающихся в маломерных высоких креслицах с ремнями, – но ничего не сказала.

Культурные все-таки люди в Питере. Тактичные. Не то что некоторые.

Ирка, к примеру, даже не пожелала подождать, пока юноша утолит острый голод.

– Вперед! – скомандовала она, едва Боря со своим подносом устроился за столиком.

Да, такого он не ждал и не заказывал! Боюсь, одним своим появлением мы напрочь испортили юноше аппетит.

– А что? – жалко начал Боря, когда мы взяли его вместе с подносом и столом в клещи, и замолчал, не договорив.

– А все, – ответила Ирка веско, как палач уронил бы на шею приговоренного острый топор.

И это при том, что даже суда и дела еще не было!

– Помягче. – Я дернула палача-торопыгу за полу жакета, вынуждая присесть. – Сначала поговорим.

Боря вернул на тарелку надкушенный пирожок с капустой. Видно, мама его учила не разговаривать за едой.

Я зашла с козырей – поставила перед юношей синюю бархатную коробочку. Специально вчера вечером купила в ювелирном магазине, чтобы исполнить заветы оценщика Игоря Евгеньевича – правильно хранить бриллианты.

Коробочка была на два гнезда – для сережек, но Боря понял меня неправильно.

– Э-э-э, я еще слишком молод для женитьбы, – проблеял он, и Ирка вывалилась из образа сурового душегуба, залившись развеселым смехом.

– А я уже давно не свободна, – не смутилась я. – Открой, не бойся.

Боря боялся, но открыл. И испугался еще сильнее.

Веселый душегуб Ирина Иннокентьевна перестала ржать и с дивной ловкостью выудила из своей сумки-самобранки тот же пузырек с нашатырем.

– Погоди. – Я отвела ее руку, готовую состыковать склянку с носом жертвы. – Молодой организм, должен сам справиться. И вообще, пусть привыкает к потрясениям, раз уж мы познакомились.

По выражению лица Бори было понятно, что он хотел бы раззнакомиться обратно, но тут я была беспощадна. Надежды юношей питают, но не вскармливают. Жизнь сурова и бескомпромиссна, как Ирка в роли душегуба с топором.

Кстати, очень питерская тема – вспомним Раскольникова.

– Ты, Боря, должно быть, не в курсе, но мы с тобой чуть ли не родственники, – добила парня жестокая я. – Твоя мама – двоюродная племянница моей тети, что-то вроде того.

– А еще вы будете соседями в Мурино, – влезла Ирка.

Боря, с трудом оторвав взгляд от камней, поднял его на меня. В нем стыло смирение приговоренного.

– Третий корпус, квартира сто двадцать восемь?

– Точно. А у тебя?

– Первый, тоже сто двадцать восьмая. – В глазах-смородинах блеснули бриллиантовые слезинки.

Эх, не радует родича наше соседство, не радует… А вот я ощутила сочувствие:

– Тоже не знал, что застройщик поменял нумерацию корпусов и первый стал третьим?

Боря молча кивнул и опять уперся взглядом в содержимое коробочки.

– То есть, если я правильно понимаю, ты спрятал камни в Ленкиной однушке, полагая, что это твоя? – дошло до Ирки. – Но как так вышло, что у вас квартиры одинаковые?

– А на этот вопрос, я полагаю, нам ответила бы тетушка, – сказала я. – Это она по моей просьбе нашла лучший вариант для покупки. И, видимо, последовала примеру того, кого считает экспертом в данном вопросе… Боря, ты же не сам квартиру выбирал?

– Кто бы мне позволил! – покривился юноша. – Я у них не заслуживаю доверия. Мама сама все решила, а ей дядя Борух советовал…

– С квартирой все понятно, – кивнула я. – Переходим к кладу. Откуда бриллианты?

– Только не говори – «из лесу, вестимо», – опять влезла Ирка.

– Хотя прослеживается четкая параллель. – Я отвлеклась на оценку аллюзии. – «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу» – это про семейное дело, у Бори с дядей оно как раз по ювелирной части…

– Из лавки камни спер? – перебив меня, очень грубо, но прямо спросила подруга.

– Из лавки, – не стал запираться юноша. – Но не спер! Хотя… В общем, дело было так…

Боря зашлифовал замочек и критически оглядел свою работу. Чепуховая она, конечно, и копеечная, дядя Борух за нее ни гроша к скудному жалованью племянника не добавит, но это не повод халтурить.

Новый замочек смотрелся как родной. Боря полюбовался игрой камней – всего лишь горный хрусталь, но в бриллиантовой огранке – и огляделся в поисках клиентки.

Бабуленция не переминалась нетерпеливо у будки мастера, а спокойно дожидалась окончания его работы, сидя в удобном кресле с чашкой чая. На Борю она даже не смотрела, наслаждалась вниманием набежавших в лавку интуристов. Дядя Борух летал за прилавком, торопясь обслужить покупателей, охранник Дима внимательно следил за порядком. На пацана, вошедшего в лавку, никто не обратил внимания.

Точнее, и Дима, и дядя привычно выстрелили в нового посетителя быстрыми взглядами, но оценили его как безобидного и бесполезного. Парнишка лет семнадцати, но со старательно культивируемой бородкой, с нарочито независимым видом, держа руки в карманах белых спортивных штанов, прошелся вдоль витрин и подобрался к Боре.

– Эй, бро, есть кое-какое добро, – повернувшись спиной к суете, в центре которой крутился дядя Борух, сообщил пацан и вынул руку из кармана. – Может, и ерунда ж, но сколько-то дашь?

В первый момент Боря даже не понял, что такое настойчиво сует в окошко его будки бородатый пацан – отвлекся на занятную манеру говорить в рэперском стиле. Потом, побужденный настойчивым кивком пацана, опустил глаза и потерял дар речи.

– Чё, ваще ничё? – расстроился смущенный его долгим молчанием рэпер.

Его «ничё» оказалось кое-чем весьма необычным. Серьги, явно самодельные, из серебра, но с крупными чистыми камнями. Боря наклонился, присмотрелся недоверчиво: да, бриллианты! На глаз – карата по четыре. Какой же идиот засунул такие камни в низкопробное серебро?!

– Где-то сотня, – пробормотал Боря, подняв недоверчивый взгляд на пацана.

Свистнул, что ли, сережки? Да непохоже, у них вид такой, будто их из кучи цветного лома выдернули – дужки погнуты, металл потемнел. Украшение явно давно не носили.

– Слышь, бро, это ж типа серебро! – слабо возмутился пацан. – Ты че как жмот, дай хоть рублей пятьсот!

Боря имел в виду сотню тысяч долларов. Примерно столько, по его мнению, могли стоить камни – сами по себе, без нелепой дешевой оправы, конечно. И, разумеется, никаких тысяч долларов у него не имелось, но рэпер упомянул рубли…

И Боря понял, что это его звездный час.

– Ладно, пятьсот, – сказал он, коротко глянув на занятого покупателями дядю. – Давай быстро, пока хозяин не видит.

– Респект, мужик! Краба держи! – Они ударили по рукам, моментально совершили обмен, и рэпер, довольно насвистывая, утек из лавки.

Боря действовал быстро и решительно, словно готовился к такому случаю всю жизнь. И все сложилось – лучше не придумаешь.

На то, чтобы выдернуть камни из оправы, которую не стоило жалеть, ушли секунды. Браслет так и лежал перед Борей на столе. Он ловко и аккуратно вынул из закрепок две крайние хрустальные горошины и посадил на их место бриллианты. Подошли идеально! Если не приглядываться – как родные.

На негнущихся ногах Боря вышел из будки и вручил бабуленции ее браслет. Та милостиво кивнула и спрятала украшение в старомодную сумочку. Чай она как раз допила, так что в лавке не задержалась.

Дяде Боруху Боря показал помятые серебряные серьги и хрустальные шарики:

– Почищу, выправлю, будут как новые.

– Минутку! – Я вклинилась в увлекательный рассказ, чтобы сразу уточнить важное: – А зачем ты вставил бриллианты в браслет?

– А куда их? Дядя с Димой меня перед выходом в четыре руки обыскивают, чтобы я, не дай бог, не утащил чего из лавки, – вздохнул Боря. – Как бы я вынес камни?

– Понятно, – кивнула Ирка. Она слушала, открыв рот. – Дальше рассказывай!

Боря замялся.

– Ему не хочется, – проницательно сказала я. – Дальше некрасивая часть начинается. Мальчик выследил старушку и ограбил ее.

– Не грабил я! – Боря подпрыгнул на стуле. – И не следил. Она сама мимо нашей лавки все время ходит туда-сюда и постоянно останавливается у витрины, не может просто мимо пройти. Конечно, я ее увидел, такую заметную в ярких тряпках. Удачно вышло – как раз обед начался, и меня отпустили на перерыв.

– И ты пошел за Марфинькой к ее дому, – подсказала Ирка, поторапливая рассказчика. – В подъезде толкнул ее…

– Да не толкал я! Что вы про меня все время нехорошее придумываете. – Мальчик обиделся. – Она сама! Заспешила, споткнулась, упала, сумку выронила, а я ее подхватил и из подъезда выскочил.

– Сумку открыл, обшарил, браслет не нашел, так хоть наличку свистнул, – в тон подсказала Ирка.

– Ну вот, опять! – возмутился Боря. – Не взял я ничего из сумки, да там и не было никакой налички, только карточки в кошельке.

Ирка с сомнением посмотрела на меня.

– Это вполне возможно, – признала я. – Ты же знаешь Марфиньку, она легко могла запамятовать, что в кошельке не было денег.

– Не было, не было! – энергично покивал Боря.

– Давай дальше, – потребовала Ирка.

– В подъезде уже шумели, и я не стал возвращаться. Положил сумку в урну у крыльца, чтобы ее сразу нашли, и убежал.

– Потом решил поискать в квартире Марфиньки да и залез туда, так? Утром, когда дома никого не было. – Нетерпеливая подруга семимильными шагами прыгала по сюжету. – С черного хода пробрался?

– Там на двери один ключок был, я его лезвием приподнял, – кивнул рассказчик. – У меня перочинный нож всегда с собой…

– Но в квартире Марфиньки браслета ты не нашел, только пуговку свою потерял. – подгоняла его Ирка. – И что дальше?

– Я там пуговку потерял? – Мальчик удивился и сбился с мысли.

– И не только там, – уведомила его Ирка.

Я молча вынула из кармана пакетик с пуговками и положила его рядом с бархатной коробочкой – не в продолжение аттракциона невиданной щедрости, а чтобы закрыть тему пуговиц, мешающую последовательному изложению событий.

– Ой, и правда мои! – схватив пакетик, простодушно возликовал Боря.

Я вздохнула. Ну ребенок же совсем! Бриллиантам так не радовался.

– А я без этой рубашки дня три ходил, все собирался новые пуговицы купить и пришить, – признался ребенок. – Мама, если бы увидела, что я их потерял, ругалась бы.

– Я тоже буду ругаться, если не услышу продолжения этой истории, – нарочито грозно нахмурилась Ирка. – Что было дальше?

– А дальше вы и сами знаете. – Боря виновато поглядел на меня. – Пришли, стали спрашивать про бабуленцию, показали фото кота в браслете. А кот-то мне знакомый, это же Волк Ираиды Львовны…

– Волька, а не Волк, – машинально поправила я. – Хотя Волк даже больше подходит, тут ты прав.

– А где живет Ираида Львовна, ты знал и не затруднился залезть в ее квартиру с крыши, через окно, – подсказала Ирка, поспешая к финалу.

Боря опустил голову. Мне стало его жалко.

– Но кота дома не было, зато там оставалась тетя Ида, – продолжила я за него. – Она не то шум услышала, не то сквозняк уловила и поднялась… Где ты спрятался?

– Под кроватью. Чуть не расчихался там от пыли.

Ирка с укором посмотрела на меня:

– А я говорила, что кому-то надо почаще делать уборку!

– Не будем отвлекаться, – теперь уже я подгоняла рассказчика. – Тетя ушла, ты вылез из-под кровати – и в окно. Придумал приманить кота на валериану. Получилось…

– Еще как! – Боря поежился. – Я и не знал, сколько там кошек! Вроде вообще ни одного хвоста видно не было, а как открыл пузырек – они и повалили! Один за другим, прям как в сказке про крыс и дудочку!

– «Гаммельнский крысолов», немецкая легенда тринадцатого века, – пояснила я для подруги – вдруг она не знает. – Короче, ты высмотрел среди хвостатых Вольку и сорвал с него ошейник.

– Снял, – поправил меня Боря. – Замочек жалко ломать было, я же его сам…

– Ага, замочек пожалел, а крайние звенья браслета просто отломил, – напомнила я.

– Чтобы все не забирать. – Юноша снова понурился. – Мне чужого не надо…

– Мне тоже. – Я подпихнула к нему коробочку с камнями. – Еще один вопрос: когда ты успел нафаршировать мою стену бриллиантами?

– Когда вы позвонили и сказали, что сегодня не придете за браслетом и мне можно не задерживаться на работе. – Он кивнул на Ирку. – Я понял: это мой шанс спрятать камни так, чтобы мама их не нашла. Она ж не лучше дяди Боруха, тоже постоянно пылесосит мои карманы и дома в каждую щель залезает, ничего от нее не утаишь.

– Стой! – Я выставила ладонь. – Кажется, я догадалась: вынув камни из браслета, ты прятал их в коробочке от вьетнамского бальзама?

– Они у меня в каждом кармане. – Боря сунул руку за пазуху желтой курточки и продемонстрировал красную с золотом жестянку. – Мама подсовывает, требует, чтобы я регулярно пользовался. Говорит, это даже от коронавируса защищает.

– Сомневаюсь, – буркнула Ирка и постаралась тоже поучаствовать в развитии сюжета: – А капсулу из-под бахил где ты взял? У дяди в лавке?

– Угу, в платяном шкафу у входа их навалом.

Вроде все стало ясно. Мы помолчали.

– Можно тебя на минутку? – Подруга потянула меня из-за стола, строго бросив Боре: – А ты посиди пока, подумай над своим поведением!

Мы отошли в тот же детский угол за ширмой.

– Я уже говорила и сейчас повторю: это не мои бриллианты и не мне решать их судьбу, – сказала Ирка. – Но приведи хоть один аргумент, почему мы должны вернуть их этому мальчику?

– Потому что они его, а не наши! Он за них из своего кармана заплатил.

– Пятьсот рублей?

– Ну, знаешь, свободная торговля…

– Еще доводы, – потребовала подруга, хотя изначально просила всего один аргумент.

– Парню не повезло с родными, они у него сплошь тираны и жмоты, но теперь у него есть я, а это что-то да значит! – объяснила я несколько путано, зато с чувством. – Пацану нужен шанс вырваться из рабства на волю. Маменька с дядюшкой ему никакой свободы не дадут, затиранят.

– Еще, – обдумав этот аргумент, потребовала Ирка, как игрок в покер.

– Ладно, вот главное: он не бросил без помощи тетю Иду.

– М-м-м?

– Когда тетушка упала с лестницы, он не удрал в окно, а спустился, убедился, что она дышит, вызвал скорую и открыл дверь, чтобы врачи смогли попасть в квартиру. И только потом ретировался на крышу. Думаешь, почему, когда мы пришли, внизу была открыта дверь, а наверху – окно, которое тетя успела закрыть? И почему скорая приехала так быстро?

– Да, точно, мне же диспетчер сказала: не названивайте, к вам выехали уже, – припомнила подруга, сбавив тон. – Тогда да. Малец заслуживает поощрения.

Придя к консенсусу, мы проследовали к Боре, который в ожидании нашего возвращения снова взялся за пирожки. В молодости трудно потерять аппетит. Труднее даже, чем веру в светлое будущее.

– Камни можешь забрать, будем считать их фундаментом твоей лучшей жизни, – сообщила подруга наше общее решение. – Но смотри у нас! Попробуй только не стать достойным человеком и хорошим мастером!

– Я стану! – жарко пообещал Боря, дожевывая пирожок. Он спешно вытер пальцы бумажной салфеткой, опять полез в карман и достал потрепанную записную книжку. – Смотрите, вот прикинул: один бриллиант, что со сколом, я переограню по методу Толковского, чтобы была современная идеальная огранка, и сделаю такой кулон. Вот наброски…

Мы посмотрели карандашные рисунки.

– Красиво же? – Юный мастер дождался наших кивков и перевернул страницу. – А тут у меня калькуляция, сколько нужно на свою мастерскую, инструменты и материалы. Вроде выходит, если продам один камень – хватит.

– Только не вздумай при выборе помещения под мастерскую просить совета дяди Бори, – предупредила его Ирка. – Он тебя облапошит, как пить дать.

– Ну, я же не безголовый, – обиделся мальчик. – Я… Ой…

Он что-то вспомнил, посмотрел на меня озадаченно и встревоженно:

– Простите, а вы не знаете… Может, видели или слышали…

– Смелее, – подбодрила его я.

– Я там у вас… совершенно случайно… ну, просто испугался и действовал, не подумав…

– Конкретнее! – потребовала Ирка.

– Я стукнул кого-то по голове! Не нарочно, просто от неожиданности! Понимаете, я подобрался к окну, а оно вдруг само распахнулось, и из него кто-то вылез, попер так, головой вперед, – виновато зачастил Боря. – И я его треснул! А книжка-то тяжелая! Он упал, а я удрал и только на следующий день вернулся, а его там уже не было, и я не знаю – не сильно ему повредил?

Он заморгал, дожидаясь ответа.

– За день до того, как забраться в квартиру тетушки, ты уже был на крыше под окном? – повторила я, старательно распихивая пазлы по местам. – И тогда не попал в дом, потому что тебя кто-то опередил? Этот кто-то как раз вылезал из окна, когда ты с перепугу дал ему по голове?

Мальчик на все кивал.

– А этот кто-то… Он был не в красной куртке? – сдвинув брови, задала я последний вопрос.

Ирка заерзала, в ожидании ответа переводя взгляд с меня на Борю и обратно.

– В красной, точно! – обрадовался юноша. – Вы его видели, да? Он в порядке, жив-здоров?

– Это пока, – ответила я, вставая. – Обещаю, очень скоро я его убью.

– Мы его убьем! – присоединилась к моим кровожадным планам верная подруга.

И засомневалась, глянув на часы:

– А куда мы бежим? – на бегу спросила Ирка.

Мы неслись по Невскому, как два дельфина по морским волнам: прорезая себе путь сквозь стаи рыбной мелочи и периодически выпрыгивая, чтобы не терять из виду друг друга.

– К метро и в «Водянку»! Тьфу, «Русалку»! – ответила я, притормозив, чтобы подруга могла меня догнать.

Она и вовсе остановилась:

– Нет, туда лучше на машине. Вызывай такси.

Я вынула из кармана смартфон, а в нем оказалось полно пропущенных сообщений.

– Что там? Еще что-то плохое? – встревожилась Ирка.

– Наоборот, хорошее, – ответила я удивленно. – Мне деньги пришли.

– Какие? Большие? – Подружка подошла поближе.

– Даже слишком. – Я показала ей сообщение мобильного банка. – Намного больше, чем ожидаемый гонорар.

Ирка вздохнула. Она знает, какое у меня сложное отношение к гонорарам. Я терпеть не могу испытывать ощущение, будто кому-то что-то должна, и потому никогда не беру предоплату за свою работу – это раз. И я не задираю свой ценник, потому как считаю это непрофессиональным, – это два.

– Это нельзя так оставлять. – Я отошла к стене, чтобы оказаться вне магистрального канала плывущих по проспекту туристов, и набрала знакомый номер.

– Кому звонишь? – поинтересовалась подруга, встав так, чтобы заслонять меня от прохожих и их острых локтей.

– Марине, менеджеру проекта питерского издательства, у которого права на русские переводы романов Блейка, – объяснила я. – Марина, здравствуй!

– Привет-привет! Что, денежки пришли? – Менеджер была весела и игрива.

– Пришли, но что-то много, тут какая-то ошибка…

– Нет никакой ошибки, это твой гонорар за последний роман плюс премия.

– Какая еще премия? – не поняла я.

Никогда еще премий от издательств не получала. Во всяком случае, денежных.

– Считай, выходное пособие, – любезно объяснила Марина. – Американский заказчик согласился принять твою отставку и даже велел выплатить тебе «золотой парашют».

– Ты шутишь? Как топ-менеджеру «Газпрома»?!

– Я тоже крайне удивлена. – В голосе менеджера прорезались нотки не то обиды, не то зависти. – Мне казалось, тебя еще долго будут уговаривать продолжить серию, станут сулить надбавки и плюшки, сам Петр Иваныч был поначалу именно так настроен…

– Какой еще Петр Иванович?

– Ну Блейк же, Воронцофф, его американского папу Джоном зовут, получается, по-нашему он – Иванович.

«Щелк!» – еще один найденный пазл в моей голове.

– А как зовут его маму, не знаешь?

– Как же, знаю: Наталья!

Щелк! Щелк!

– То есть это Блейк-Воронцофф распорядился отпустить меня и премию дать? – уточнила я.

– Ну! Что теперь с серией будет, даже не знаю. – Менеджер погрустнела. – Он, представляешь, дальше сам писать собирается. Придумал какую-то историю с приключениями героя в Санкт-Петербурге…

– Ладно, Марина, если деньги возвращать не нужно, у меня все, пока. – Я закончила разговор и задумчиво посмотрела на Ирку.

– Что? Бежим дальше? Или все же вызовем такси? – спросила она.

– Еще минутку, – попросила я, сгребая мысли в кучку.

Потом огляделась и потянула подружку к Дому Зингера:

– Идем, надо кое-что проверить.

Мы заскочили в книжный, поднялись на второй этаж и прошли в отдел художественной литературы.

– Хочешь посмотреть, не появилось ли в продаже твое новенькое? – Ирка голосом выразила легкое осуждение.

Мол, не вовремя ты, подруга, намерилась тешить авторское самолюбие.

Но я свернула к стеллажам с переводными детективами, где в прошлый раз ковырялся наш интурист. Пробежалась взглядом по корешкам, выхватила нужный томик, осмотрела его.

– Что и требовалась доказать! – Я повернула фото автора к подружке. – Узнаешь?

– Это же наш Наташик! – Ирка выхватила у меня увесистую книжку в ярком твердом переплете и тоже повертела в руках. – А написано – Питер Блейк-Воронцофф… Как же так? Он не Уоррен?

– Уоррен – искаженное Ворон, это вариация на тему фамилии Воронцофф, а имя Джонатан – сборная солянка: у него папа Джон, а мама – Наталья. – Я попыталась забрать у подруги книжку, чтобы вернуть ее на полку, но она не позволила.

– Я этот роман не читала еще, куплю, пожалуй.

Мы потопали к кассе. На лестнице, ведущей на первый этаж, Ирка остановилась и сказала:

– Я все же не понимаю. Зачем знаменитому писателю понадобилось втираться к нам в доверие под вымышленным именем?

– Затем, что это и было его дело в Питере: добиться моего согласия продолжать писать его шпионскую серию.

Мы приблизились к кассе, отстояли маленькую очередь, Ирка заплатила за книжку. Мы вышли на Невский и снова застопорились у стены в просвете между девушкой, наяривающей на скрипочке, и юношей, изображающим золотую статую.

– Но он же не добился? – продолжила подруга прерванный разговор. – Наоборот, согласился отпустить тебя на волю из литературного рабства и еще денег отсыпал.

– Но не от щедрот, а во искупление! – Я подняла палец. Из толпы тут же вынырнула простоволосая дева с букетом роз, пытаясь всучить мне цветок, но Ирка безжалостно прогнала ее. – Он, наш Наташ, который Блейк, успел напакостить, пока надеялся повлиять на мое решение уйти из негров.

– Да? Что он сделал? – Подруга посуровела.

– Последовательно залез в мое окно, в мой комп и в мою учетку на сайте «Криптаймса», а там коварно удалил размещенные мной новости. Главред взбеленился, и я потеряла работу. Вот только наш злодей не знал, что это не трагично, я не осталась без куска хлеба и не сдалась на уговоры продолжить его шпионскую серию.

– Какой коварный план! – восхитилась подруга. – Теперь понятно, почему его автор так настойчиво говорил тебе: «Прости, прости!» – вместо: «Прощай, прощай!» Ты, кстати, как, простила? Или все же попробуем догнать самолет и отмутузить интуриста?

– За что? – Я пожала плечами. – Если вдуматься, мне ему нужно спасибо сказать. Избавил меня и от литературного рабства, и от скучной работы в «Криптаймсе», да еще премию выхлопотал.

– Если так посмотреть – все сложилось к лучшему, – согласилась подруга, которой явно не хотелось мутузить американского приятеля. – И мы можем наконец отдохнуть…

– Оригинальный вид познавательного отдыха – экскурсионный тур по питерским крышам! – с энтузиазмом провозгласил молодой человек с пачкой флаеров.

– Иди отсюда! По крышам, – замахнулась на него прикупленной книжкой подружка. – Один сходил уже, и что?

Я начала хихикать.

– В чем дело? – недовольно поинтересовалась Ирка, подумав, что я смеюсь над ней.

– Знаешь, о чем я жалею?

– О том, что отдала бриллианты?

– Нет! – Я помотала головой. – О том, что не увижу лица Джонаташика, когда он узнает, чем именно его стукнули по голове.

– А чем? – спросила подруга.

Хм, все-таки кто-то невнимательно следил за сюжетом.

– А книжкой, – с удовольствием ответила я, кивнув на томик в ее руках. – Новым романом Питера Блейка, фанатом которого является мальчик Боря! Блейка оглушили Блейком, тебе не кажется, что в этом есть какая-то особая красота и справедливость?

– Гениально, – согласилась Ирка и сначала тоже хихикнула, а потом захохотала так, что изображающий золотого истукана уличный артист вздрогнул и сверзился со своего постамента.

Эпилог

Смартфон поехал по столу, трясясь, как припадочный.

– Лен, ты где? Америка на проводе! – глянув на экран, позвала меня Ирка.

Она возилась с тестом, руки были в муке. В конце июля в Питере «пошла» вишня, и Ирка обещала нашим «мадамам» настоящие кубанские вареники.

Я высыпала в дуршлаг свежевымытые блестящие ягоды, вытерла руки о передник и взяла смартфон, включив громкую связь.

– …ривет всем, как дела?

– Как сажа бела! – весело гаркнула Ирка и почесала нос, испачкав его мукой.

– Привет, а ты чего звонишь, у вас же ночь? – удивилась я.

– Я книга писать, – важно объяснил знакомый голос в трубке. – Ты дать совет.

– Верховный? – съязвила я.

– Нет, ты один.

Ирка, успевшая прижаться ухом к моему смартфону с другой стороны, недовольно поджала губы. А не доросла еще, чтобы тоже давать советы заокеанским авторам бестселлеров!

– Ну, спрашивай, – разрешила я выжидательно сопящему Наташику.

– Явка на ресторан. Что спросить, как пароль – отзыв?

– Твой герой приходит по адресу на явочную квартиру, а это ресторан, я правильно поняла? А где?

– В Россия. Поэтому ты совет.

– Если в России, то проще простого! Пусть он зайдет и спросит: «На кефире или на квасе?»

– Это пароль? А отзыв?

– Тут, как ты понимаешь, возможны варианты.

– А как правильно?

– О, брат! – Я развеселилась. – Этого тебе никто не скажет!

– Почему же, я скажу. – Ирка не выдержала и, отряхнув руки, вырвала у меня смартфон. – Привет, Наташик, значит, слушай сюда. Правильно готовить окрошку на кефире, но есть отщепенцы, которые за квас, так вот – не слушай их! И вообще, прилетай уже в гости, я покажу тебе, как правильно.

Я немного послушала, как они агитируют друг друга, – диалог получался в комическом киношном стиле: «Приезжайте к нам на Колыму…» – «Нет уж, лучше вы к нам!» – и вернулась к ягодам. Стряхнула воду, засыпала вишни сахаром и попробовала, не добавить ли еще песка? Нет, и так хорошо.

Даже прекрасно.

Мальчик Боря уволился от дяди и съехал от маменьки в новую однушку, даже не дождавшись окончания ремонта. Впрочем, в Мурино он только ночует, а с утра до вечера торчит на Ваське, оборудуя в крошечном подвальчике собственную мастерскую. Борин план реализовался блестяще: первое же авторское украшение, ту самую подвеску с заново ограненным бриллиантом, он продал очень удачно. Один знаменитый американский писатель купил ее как «русский сувенир» для любимой мамы.

С таким покровителем, как заокеанский автор бестселлеров, у Бори моментально образовалась очередь из покупателей. Самому писателю это тоже пошло на пользу: в многочисленных интервью он с удовольствием рассказывает отредактированную историю знакомства с талантливым питерским ювелиром. Мол, белой ночью юный мастер искал вдохновения на живописных крышах, столкнулся с гулявшим там с аналогичной целью писателем, принял его за грабителя и стукнул Питера Блейка… книжкой Питера Блейка! Этот милый анекдот перепечатали все СМИ, кроме разве что неудельного «Криптаймса», и писатель получил хороший пиар.

Менеджер проекта Марина позвонила мне с предложением стать литературным редактором нового романа американского коллеги. Теперь ведь нужно стилизовать перевод с английского, чтобы русские читатели не заметили – авторская манера разительно изменилась. Я согласилась помочь. В конце концов, мы в ответе за тех, кого приручили.

Дядя Борух привел в порядок помятые серебряные серьги с хрусталем и продал их Марфиньке за пять тысяч рублей. Сказал – это со скидкой и отметил: сережки идеально подходят к браслету, камни как родные, просто удивительно. Марфинька подарила серьги тетушке, и теперь у нее комплект. Но носит она его только сама, Вольку больше не украшает. Опасно коту в мегаполисе привлекать к себе внимание эффектными аксессуарами.

С тети Иды сняли гипс, она уже прекрасно ходит, но пока остается у Марфиньки, чтобы не оставлять ту без помощи и в одиночестве. По своим каналам тетушка ищет старушке-подружке новую помощницу, и я уверена, что это будет кто-то очень хорошо проверенный и в высшей степени надежный. Какая-нибудь майорша в отставке.

Волька тоже выздоровел и вернулся в нашу двухэтажную квартирку на Петроградке. У Марфиньки коту не понравилось: там его не пускали гулять, норовили тискать и называли Мурзиком.

Да, про платье из кино! Чуть не забыла: оно не пропало, как мы боялись, его не вынесла Светочка. Марфинька самолично отдала его знакомой костюмерше Мариинки, решив, что только там легендарный наряд приведут в порядок с деликатностью, которой нельзя ждать от обычной химчистки. Костюмерша оказалась порядочным человеком и не прихватизировала винтажное платье, когда выяснилось, что Марфинька про него просто забыла.

Ирка осталась со мной в Санкт-Петербурге до конца ремонта моей однушки в Мурино. Ее мужчины устроили себе отдых в Греции, и подруга считает, что тоже вправе организовать себе заграничные каникулы.

Она уговаривает меня слетать в Нью-Йорк. По осени там намечается презентация нового романа Питера Блейка, и своему русскому редактору автор обещает организовать незабываемую культурно-развлекательную программу. Я еще думаю. Надо сначала выяснить, какие достопримечательности в этом их Нью-Йорке.

В тур по тамошним крышам я, если что, не пойду.

А вот по Блошкам прогуляюсь.