Почему мы говорим о «мазохизмах»[5], несмотря на то, что мы, как и Фрейд, убеждены в фундаментальном единстве мазохизма? Почему мы начинаем с изучения морального мазохизма, если известно, что единство разных форм мазохизма определяется эрогенным мазохизмом и что все формы мазохизма в разной степени являются выражением именно этого вида мазохизма? Было бы естественней начать с эрогенного мазохизма, чтобы найти его во всех других мазохизмах, даже в наиболее удаленных его формах, в тех, где присутствие эрогенного мазохизма является невидимым, как при моральном мазохизме. Однако же мы подумали, что предпочтительнее начать с морального мазохизма, поскольку именно он чаще всего встречается в обычном аналитическом процессе при терапии неврозов. Моральный мазохизм является той формой мазохизма, к которой наиболее часто обращаются невротики при потребности в нем.

Сделав такой выбор, мы оказываемся естественным образом в точке пересечения мазохизма и невроза. Для того чтобы лучше изучить это явление, мы решили рассмотреть связь между чувством вины и моральным мазохизмом. Сравнение этих двух понятий можно провести на примере отношений между (моральным) мазохизмом и неврозом, ведь известно, что чувство вины является центральным, фундаментальным понятием для понимания невротической организации. Если выражаться яснее, речь идет о прояснении роли мазохизма в невротическом функционировании. Мы подошли к вопросу – является ли мазохизм «хранителем невроза», а также тем видом мазохизма, который необходим для поддержания аналитического процесса у невротиков?

Фрейд в своем определении морального мазохизма указывает на связь последнего с чувством вины; однако, если чувство вины определяет моральный мазохизм, то появляется необходимость различать эти два понятия – чувство вины и моральный мазохизм – и риск развития теории, в которой в последней инстанции невозможно будет отличить невроз от перверсии.

За этими вопросами, которые главным образом относятся к моральному мазохизму, можно также задаться вопросом, a contrario[6]: не поможет ли нам изучение мазохизма в решении различных проблем, связанных с чувством вины, в первую очередь, с вопросом о его происхождении.

Таким образом, мы проведем наше исследование в два этапа: в первую очередь мы рассмотрим сходство и различие между чувством вины и моральным мазохизмом; во вторую мы изучим отношения между ними, поскольку их различное определение недостаточно для изучения их взаимоотношений. Примером такого типа отношений может служить та четкая роль, которая отведена чувству вины в процессе трансформации садизма в мазохизм.

Для того чтобы показать близость между этими понятиями, обратимся к клинике, к тому, что Фрейд считал примером par excellence морального мазохизма. Вот что он пишет в статье «Экономическая проблема мазохизма» (Freud, 1973b, p. 293): «Оставаясь верными обычной технике (то есть своему методу), мы занимаемся, прежде всего, крайней (то есть наиболее типичной), несомненно, патологической формой этого мазохизма (моральный мазохизм)». Клинический пример, о котором идет речь – это «негативная терапевтическая реакция». Таким образом, наиболее типичная и наиболее патологическая форма морального мазохизма обнаруживается в аналитической клинике, в аналитическом процессе. Это не случайное явление, и мы к нему вернемся. Сейчас же нам важно рассмотреть, что именно характерно для такой негативной терапевтической реакции. Еще до статьи «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд писал об этом, по меньшей мере, два раза. Сначала в работе «Человек-волк» (Freud, 1954), где преходящая «негативная реакция» состояла во «временном усилении переживаемых симптомов», это осложнение, считал Фрейд, проявлялось в виде бравады пациента[7]. В 1923 году в работе «Я и Оно» Фрейд приходит к выводу, что речь идет о более глубинном феномене, нежели манифестация духа противоречия пациентов, желающих «показать свое превосходство над врачами» (Freud, 1981b, p. 221–222). Негативную терапевтическую реакцию характеризует «потребность быть больным», такая потребность основана на чувстве вины: «Можно утверждать, что в таком случае речь идет о факторе, чаще всего „морального“ качества, о чувстве вины, которое находит свое удовлетворение в заболевании и не хочет отказаться от наказания посредством страдания ‹…› Часто для больного это чувство вины остается немым, он не говорит себе, что он виновен; он чувствует себя не виновным, а больным» (ibid., p. 222).

Таким образом, негативная терапевтическая реакция, основанная на чувстве вины, становится в статье «Экономическая проблема мазохизма» типичным примером, клиническим признаком par excellence морального мазохизма, и нужно добавить, что ничего не изменилось по отношению к связи между негативной терапевтической реакцией и чувством вины (Freud, 1973b, p. 293).

То, что описывает Фрейд, опираясь на клинические данные, подтверждается в теории, в том же тексте мы встречаем характеристику третьей формы мазохизма – морального мазохизма: «Третья, в известном смысле самая важная форма проявления мазохизма только совсем недавно была оценена психоанализом как большей частью бессознательное чувство вины» (ibid., 289)[8].

Так Фрейд характеризует моральный мазохизм на клиническом и теоретическом уровне. Следовательно, чувство вины и моральный мазохизм идентичны? Если это так, то наиболее характерной для невроза феномен – чувство вины – является формой мазохизма, а этот феномен в последней инстанции относится к перверсиям. В связи с этим появляется вопрос о необходимости различения невроза от перверсии. Я не думаю, что можно решить этот вопрос, говоря, что при неврозе чувство вины является сознательным и что для мазохизма характерно сопровождение бессознательным чувством вины. Вопрос о бессознательности чувства вины очень важен для морального мазохизма, и мы к этому вернемся. Сейчас же нам достаточно показать то, что Фрейд предпочел обозначить бессознательное чувство вины другим термином («потребность в наказании»), он верил иногда в глубинную равноценность сознательного чувства вины и потребности в наказании: «Но мы не можем не обсудить и не локализовать это бессознательное чувство вины по образцу сознательного» (ibid., p. 294).

Таким образом, мы не можем сослаться на сознательный или бессознательный характер чувства вины для того, чтобы противопоставить невроз и моральный мазохизм: с одной стороны, из-за равноценности в представлении Фрейда потребности в наказании (бессознательное чувство вины и сознательное чувство вины); с другой стороны, потому что, если бессознательное чувство вины характеризует моральный мазохизм и поскольку все неврозы включают в себя бессознательное чувство вины, следует, что все неврозы включают в себя необходимый аспект (морального) мазохизма. Даже если верно то, что моральный мазохизм распространен более, чем мы думаем, мне кажется, он является свидетельством некоторой недостаточности невротической структуры, как мы пытаемся доказать, а не необходимом элементом, интегрированной частью невроза как такового.

Уточнение, является ли чувство вины сознательным или нет, не меняет нашего главного вопроса, он остается неизменным: чувство вины и моральный мазохизм идентичны? Ответ Фрейда не оставляет сомнений: «После этого вступления мы можем вернуться к рассмотрению морального мазохизма. Мы уже сказали, что рассматриваемые нами личности своим поведением в терапии и в жизни производят впечатление чрезвычайного морального подавления, как будто бы они находятся во власти чрезвычайно чувствительной морали, даже если ничто из этой сверхчувствительной морали не является сознательным. Погружаясь в данный вопрос, мы имеем возможность рассмотреть отличие, которое может хорошо отличать моральный мазохизм от такого сознательного продолжения морали» (ibid., p. 296).

Так, углубляясь в данную проблему, мы находим некое отличие между бессознательным продолжением морали (чувства вины) и моральным мазохизмом. Каким же является это различие? «В первом случае [мораль, чувство вины] акцент ставится на садизм Сверх-Я, которому Я подчиняется, во втором [моральный мазохизм] – наоборот, на свойственном Я мазохизме, который призывает наказание, идущее от Сверх-Я или извне, из родительского могущества…» (ibid.).

Таким образом, существует важное различие между садизмом Сверх-Я, даже очень суровым, и мазохизмом Я. Различие между чувством вины и мазохизмом состоит в том, что один имеет большее отношение к Сверх-Я, а другой – преимущественно к Я; при виновности Я «подчиняется» Сверх-Я, тогда как при моральном мазохизме речь идет о присущем ему желании: Я не подчиняется Сверх-Я, но желает ему подчиняться. Именно место получения удовольствия фундаментальным образом отличает чувство вины от мазохизма. При виновности удовольствием является либидинальное удовлетворение с помощью своего собственного объекта, чувство вины появляется вследствие этого удовольствия; при моральном мазохизме же удовольствие или по меньшей мере основное удовольствие основано на самом чувстве вины, именно чувство вины является эротизированным, то есть мазохистически инвестированным.

Это чисто теоретическое отличие нелегко использовать в клинике. Фрейд подчеркивает эту характерную трудность и теоретически определяет ее: «Мазохизм порождает, с другой стороны, искушение „греховным“ поведением, которое затем нужно искупить упреками садистской совести (типичными для русского характера) или же карой великой родительской власти судьбы. Чтобы спровоцировать наказание со стороны этого последнего представительства родителей, мазохист должен сделать нечто нецелесообразное: работать вопреки собственной выгоде, лишать себя перспектив… и, возможно, уничтожить свое собственное реальное существование» (ibid., p. 296–297; курсив мой. – Б. Р.). Таким образом, получается, что, благодаря этим хитростям бессознательного, мазохистический субъект совершает «грех» с целью провокации наказания, именно последнее является объектом его настоящего глубинного удовольствия. Таким образом, вопрос усложняется: необходимо знать, является ли первичное либидинальное удовольствие истинным объектом желания или же оно необходимо лишь для того, чтобы спровоцировать садизм Сверх-Я и чувство вины, эротизация которого является объектом, вытекающим из этого процесса. Необходимо отметить, что в клиническом плане может возникнуть некая одновременность в возникновении чувства вины или садизма Сверх-Я и мазохизма, свойственного Я[9]; они могут следовать друг за другом или дополнять друг друга, необходимо отделять часть одного от другого и чувствовать в каждый момент, что именно сейчас преобладает; также их нужно различать, наблюдая, как происходит переход от одного к другому, от чувства вины к мазохизму, и наоборот.

Возьмем в качестве примера страсть к игре Достоевского, которую Фрейд анализирует в статье «Достоевский и отцеубийство». Как известно, в этой статье проблема чувства вины и мазохизма занимает большое место: «Опубликование его посмертного наследия и дневников его жены ярко осветило один эпизод его жизни, то время, когда Достоевский в Германии был обуреваем игорной страстью. Явный припадок патологической страсти, который не поддается иной оценке ни с какой стороны. Не было недостатка в оправданиях этого странного и недостойного поведения. Чувство вины, как это нередко бывает у невротиков, нашло конкретную замену в обремененности долгами, и Достоевский мог отговариваться тем, что он при выигрыше получил бы возможность вернуться в Россию, избежав заключения в тюрьму кредиторами. Но это был только предлог. Достоевский был достаточно проницателен, чтобы это понять, и достаточно честен, чтобы в этом признаться. Он знал, что главным была игра сама по себе, le jeu pour le jeu. Об этом свидетельствует его страстное и нерациональное поведение» (Freud, 1930, p. 31; курсив мой. – Б. Р.). Таким образом, мы наблюдаем эту страсть к игре, удовольствие от игры, одновременно аутоэротическое и эдипово желание, что вызывает у Достоевского чувство вины. Фрейд подчеркивает это несомненное чувство вины, потому что Достоевский нуждался в «предлогах» чтобы утоляться; впрочем, в одном из примечаний Фрейд цитирует Достоевского, который защищается от игры «алчностью»[10]. Но в следующий момент этот пейзаж либидинального удовольствия и виновности меняется: «…а также нечто другое… он не может остановиться, пока полностью не проиграется. Игра являлась для него средством самонаказания. Тысячи раз он клялся своей жене не играть вовсе, или не играть в этот день, и он нарушал это слово, как она рассказывает, почти всегда. Если он своими проигрышами доводил себя и ее до крайне бедственного положения, это служило для него еще одним патологическим удовлетворением» (ibid., p. 32). В чем суть этого вторичного патологического удовольствия и желания кастрировать самого себя, как это можно понимать?

Вот что говорит об этом Фрейд: «Он мог перед нею поносить и унижать себя, просить ее презирать его, раскаиваться в том, что она вышла замуж за него, старого грешника, – и после – всей этой разгрузки совести на следующий день игра начиналась снова» (ibid.).

Это другое патологическое удовлетворение: оно состоит в том, чтобы самого себя кастрировать, унижать, обвинять, презирать. Несомненно, что это мазохистическое удовольствие и, бесспорно, речь идет о моральном мазохизме. Нужно заметить, что Достоевский проявляет свое чувство вины («старый грешник»), свое унижение в том, что он обвиняет сам себя. Это выявление виновности покрывает мазохистическое удовольствие и полностью характерно для морального мазохизма, как мы вскоре увидим.

До сих пор в этом цикле игры обнаруживались два периода – период виновности, затем период морального мазохизма. Однако цикл игры не закончен: «Молодая женщина также привыкла к этому циклу, потому что она заметила, что литературная продукция никогда не появлялась в других обстоятельствах, нежели тогда, когда все было потеряно и они оставались нищими. Она не понимала, естественно, связь, которая связывала эти явления. Когда приходило освобождение от чувства вины, благодаря наказанию, которое он призывал, таким образом освобождаясь, он мог вновь начать работать» (ibid.). Вот, следовательно, третья фаза цикла игры у Достоевского, момент творчества, сублимации, которая является также либидинозной разрядкой и удовольствием. Каким образом становится возможной эта третья фаза? В статье Фрейда, мы находим ответ – «из наказания, которое он направляет на себя…». Таким образом, можно говорить о том, что в этой третьей фазе удовольствие и вина отличны, разделены друг от друга в том случае, когда чувство вины смягчается, за ним может последовать чувство удовольствия. Но можно задаться вопросом, происходит ли это все по причине наличия морального мазохизма во второй фазе, что и делает возможным все происходящее? Я не могу утверждать, что не существует другого успокоения чувства вины кроме мазохизма: это эквивалентно возвращению назад к недифференциации между чувством вины и мазохизмом. Возможно, что некоторые субъекты не переносят свою виновность, по меньшей мере, в некоторые моменты своей жизни, и они обязаны инвестировать это чувство мазохистически для того, чтобы с ним справиться и его облегчить.

Таким образом, в этом «цикле игры» Достоевского мы установили первую фазу, в которой удовольствие от игры и чувство вины следуют друг за другом и отличаются друг от друга; вторую фазу морального мазохизма, когда удовольствием является эротизированное чувство вины (возможно, это происходит по причине того, что чувство вины чрезвычайно интенсивное и не может быть переносимо другим способом, а лишь будучи мазохистически инвестированным); и третью фазу, когда чувство вины сопровождается сублиматорным удовольствием.

Таким образом, мы располагаем, с одной стороны, четким теоретическим определением различия между чувством вины и моральным мазохизмом, с другой стороны, сложной клинической незавершенностью, которая может служить причиной неясного различения нашими пациентами чувства вины и мазохизма, с чем мы также сталкиваемся вслед за ними. В действительности многие наши пациенты могут называть себя мазохистами («мазо», как они говорят), потому что они чувствуют вину, быть может, чересчур сурово, но натуральным образом вследствие всяческих либидинальных удовольствий, которым они предавались. В наше время чувство вины осуждается некоторыми психологическими идеологиями, которые хотели бы, чтобы «нормальный» человек не чувствовал себя виноватым.

Фрейд дает теоретическое объяснение неразличимости чувства вины от морального мазохизма, это объяснение может служить отправной точкой для углубленного изучения различия между ними. В статье «Экономическая проблема мазохизма» он пишет: «Нашу первоначальную путаницу [между чувством вины и моральным мазохизмом] можно простить, ибо и в том, и в другом случае речь идет об отношении между Я и Сверх-Я или равными ему силами, в обоих случаях дело сводится к потребности, которая удовлетворяется наказанием и страданием» (Freud, 1973b, p. 296; курсив мой. – Б. Р.). Следовательно, моральный мазохизм, как и чувство вины, являются различными модальностями одного способа отношения между Я и Сверх-Я – потребности в наказании, которую первый ждет со стороны второго. Но, начиная с этого момента, их пути становятся различными. При чувстве вины речь, несомненно, идет о Сверх-Я, известного как наследник эдипового комплекса, полученного от интроекции-идентификации эдиповых объектных отношений. Эта идентификация приводит к десексуализации данных объектных отношений. При моральном мазохизме речь идет о противоположном – о регрессивном движении в сторону ресексуализации эдиповых объектных отношений, о пути возвращения от завершенного Эдипа к Эдипу: «Совесть и мораль возникли в результате преодоления, десексуализации эдипова комплекса; вследствие морального мазохизма мораль снова сексуализируется, эдипов комплекс вновь оживает, подготавливается регрессия от морали к эдипову комплексу» (ibid.).

Посредством этой ресексуализации мальчик переживает вновь свои пассивные «женские», согласно Фрейду, сексуальные желания по отношению к эдипову отцу, при случае – свое желание быть им избиваемым. Дочь имеет аналогичные желания (Freud, 1974).

Характеристикой морального мазохизма является, несомненно, эта ресексуализация, этот возврат от сформированного Сверх-Я к фигуре отца, это оживление эдипова конфликта; но также и то, что данный возврат никак не проявляется, не замечается, а манифестируется противоположное. Вот как Фрейд описывает основные качества морального мазохизма: «Третья форма мазохизма, моральный мазохизм, примечательна в первую очередь тем, что в ней ослаблена связь с тем, что мы называем сексуальностью. Всем мазохистическим страданиям обычно присуще то условие, что они исходят от любимого человека, по приказанию которого их нужно терпеть; при моральном мазохизме это ограничение отсутствует. Само страдание – вот что самое важное; кто его причиняет – любимый человек или безразличный – никакой роли не играет; оно может быть также вызвано некими безличными силами или обстоятельствами, настоящий мазохист всегда подставит щеку там, где у него есть перспектива получить удар» (Freud, 1973b, p. 292–293; курсив мой. – Б. Р.). Таким образом, моральный мазохизм представляется не таким, какой он есть на самом деле, и такая хитрость для него характерна: моральный мазохизм притворяется, что имеет безличностное направление, а в реальности нацелен на эдипова отца; он обманчиво задерживает преодоление эдипова конфликта своей реинвестицией, идентификациями, которые к этому времени парциально стерты, и эдиповы объектные отношения реинвестированы; он разыгрывает десексуализацию, а на самом деле он ресексуализирует объектные отношения.

В итоге, как мы уже увидели, моральный мазохизм представляет фикцию чувства вины, основанного на обезличенном и десексуализированном Сверх-Я, в действительности же идет речь о (сексуализированном) желании наказания, мазохистического удовольствия.

Можно говорить о том, что моральный мазохизм сохраняет видимость чувства вины вместе с реальным мазохистическим удовольствием для того, чтобы сохранять фикцию невроза вместе со скрытым первертным поведением. Такая уловка морального мазохизма делает еще более характерной одну из клинических сложностей, о которой мы уже говорили: субъект нарушает правила не для того, чтобы получить либидинальное удовлетворение от самого нарушения, а прежде всего для того, чтобы вызвать собственное чувство вины и предаться мазохистическому удовольствию от наказания. В этом случае субъект в первую очередь симулирует, что его целью является удовольствие от нарушения; во вторую очередь он делает вид, что страдает от чувства вины, которого на самом деле он желает и которое эротизирует; в конце он разыгрывает самонаказание (чувство вины) со стороны Сверх-Я, а в реальности он нацелен на наказание со стороны отца (эдипова).

Моральный мазохизм «хитрит» для того, чтобы удерживать видимость невроза посредством видимости (пост-)эдипового чувства вины. Однако само существование морального мазохизма указывает на дефект невротической организации, на прореху в невротическом функционировании. В чем состоит этот дефект? Невроз, по определению, является организацией, которая позволяет субъекту переносить чувство вины, связанное с его желаниями, посредством одного или группы симптомов. Слабая невротическая организация не позволяет субъекту даже при появлении симптомов справляться со своим чувством вины. В этом случае у субъекта остается одно решение – попытаться сдерживать свое чувство вины, инвестируя его мазохистически, то есть делая его переносимым благодаря эротизации, трансформируя его в источник мазохистического удовольствия. Таким образом, если присутствие морального мазохизма проявляется, с одной стороны, в существовании дефекта в невротической организации (которое не позволяет субъекту переносить свое чувство вины), то, с другой стороны, оно показывает, что субъект реагирует, что он использует мазохистические средства для того, чтобы поддержать свою невротическую организацию. Так, моральный мазохизм проявляется как мазохизм – хранитель невроза – или же пытается таковым стать.

Мы остаемся в рамках морального мазохизма, пока «мазохистическая хитрость» существует, то есть пока сохраняется немазохистическая видимость. Эта первертная «цель» призывается на помощь неврозу. Однако ресексуализация чувства вины чрезвычайно важна, если она становится явной, моральный мазохизм регрессивным путем трансформируется в либидинальный, так называемый женский мазохизм или, возможно, при продолжении регрессии в эрогенный мазохизм. Формы мазохизма организуются и иерархизируются вокруг объединяющей оси, идущей от морального мазохизма до эрогенного мазохизма, проходя через женский мазохизм, однако появление морального мазохизма зависит от поддержания мазохистического «обманного движения». В случаях, когда регрессия по оси мазохизма чрезмерна и мазохизм как таковой становится очевидным, мы покидаем пределы морального мазохизма и дефект невротической организации субъекта становится явным и очевидным для самого субъекта[11]. Это указывает на то, что для поддержания морального мазохизма необходимо, чтобы дефект невротической организации был не чрезмерным. Моральный мазохизм является экономическим и лимитированным средством в ответ на временное нарушение невротического функционирования или на его дефект, ограниченный самой невротической организацией субъекта. Иначе перверсия, призванная на помощь, завоевывает территорию и лимитирует, уменьшает понемногу невротический сектор.

Психоаналитиков особо интересует один из аспектов, а именно моменты, в которых невротическое функционирование субъекта подвергается опасности из-за психоаналитической терапии. Нам известно, что психоаналитический процесс толкает к ресексуализации, в данном случае – чувства вины, и к некоторому колебанию идентификаций посредством реинвестиции объектных отношений. В процессе анализа некоторая доля морального мазохизма становится неизбежной и натуральной для функционирования субъекта. Следовательно, клинический пример, приведенный Фрейдом при введении понятия «моральный мазохизм», является примером негативной терапевтической реакции.

Негативная терапевтическая реакция в общем виде, а не в виде острых состояний свойственна, я полагаю, всем психоаналитическим процессам. Она вписывается в гамму реакций, идущих от простого отрицания до таких содержащих мазохизм форм, которые по своей крайности близки тому, что Фрейд описывает под названием «биологической скалы». Все эти формы организуются вокруг более или менее выраженного бессознательного чувства вины: слишком банального на одном полюсе и чрезмерно мазохистически трансформированного – на другом. Но не находим ли мы в простом отнекивании некое вступление к моральному мазохизму? Быть может, отнекивание как проявление оппозиции к аналитику является вступлением к ресексуализации отношений в переносе? В любом случае, моральный мазохизм неизменно присутствует в любом аналитическом процессе либо как окольный путь развития негативной терапевтической реакции, либо в качестве чего-то другого. В большинстве случаев моральный мазохизм остается предварительным состоянием; а в других его количество значительно и будет проявляется посредством специфического переживания в переносе.

Случай Даниеля представляет собой обыкновенное явление в анализе или психотерапии, такие случаи характерны для морального мазохизма и для «мазохистических уловок», которые к нему присоединяются, когда появляется с большой частотой.

На протяжении долгого времени Даниель начинает сеансы с рассказа о том, что он чувствует себя неловко, униженным, пристыженным либо виноватым в зависимости от случая и от того, что он думает и о чем рассказывает. «Потому что в анализе говорят обо всем». Обвинительные мысли, в которых он вынужден мне «признаться», разнообразны, но постоянным является сам феномен: он одинаково волнуется по поводу мастурбации или по поводу того, что он сходил в туалет перед сеансом (все сопровождается «обвиняющими» или же «стыдными» деталями), и по поводу того, что он опоздал или пропустил сеанс (обычно по «плохим» причинам, неподдающимся пониманию). Все эти ситуации и эти мысли, говорит он, ставят его в положении виновности и униженности по отношению ко мне. Он чувствует себя пристыженным и приниженным и по отношению к другим людям: по отношению к мужу своей сестры, который больше его зарабатывает и понемногу пытается возглавить их семейное дело, и это ему удается; по отношению к своему старшему брату, который физически сильнее, мужественнее; но в особенности отношения переноса со мной переживаются им в атмосфере вины, выставленной напоказ, этот своего рода «перенос виновности» проявляется не только в начале сеансов. Он, например, виновен в том, что не платит мне (его терапия проходит в учреждении), он чувствует себя униженным тем, что в его случае речь идет о терапии, а не об анализе (он «знает», что я думаю, что именно анализ ему показан)[12]. Такая «вина» в переносе выражает, несомненно, сознательное и, более того, бессознательное чувство вины этого пациента; однако это чувство вины, переживаемое в переносе, используется также с целью получения мазохистического удовольствия: вина выдвигается на первый план для того, чтобы скрыть это удовольствие, чтобы разыграть несуществование последнего. Одновременно с проекцией Сверх-Я на аналитика и более регрессивного повторения эдиповых переживаний (пассивная по отношению к отцу позиция) есть в переживании (морального) мазохизма в переносе «подпольное» стремление к эротизации переноса и в конечном счете к переходу к действию.

Когда этот пациент демонстрирует свое чувство вины, он рассказывает мне одну из своих историй: однажды он совершил путешествие из Парижа в свой родной город с другом, о котором он знал, что тот является приверженцем бисексуальных отношений. Именно с этим другом, когда-то в подростковом возрасте у него были какие-то отношения. Во время своего путешествия они остановились на ночь в гостинице, где в целях экономии сняли номер с одной кроватью… Даниель был в ужасе, он не сомкнул глаз, лег на краешке кровати и не двигался всю ночь, настолько встревоженным и виновным чувствовал он себя из-за того, что столь легко согласился на это «экономное» предложение. Ничего не произошло, но Даниель вдоволь наигрался своим ожиданием, своим чувством вины и своей тревожностью, и тот избыток приводимых им деталей является очень характерным с этой точки зрения.

История этого пациента является хорошей иллюстрацией к нашему сюжету; в связи с ней я хочу привести некоторые аспекты, на мой взгляд, поддерживающие фрейдовские гипотезы о смысле морального мазохизма.

На протяжении десяти лет, между 20 и 30 годами, у Даниэля произошло нечто вроде остановки жизни: он уединился в родительском доме и ничего не делал. Он «болел», но не страдал ипохондрией или бредом, он болел «нервами», был «уставшим». Он обошел всех невропатологов и нейропсихиатров и перепробовал все виды лекарств и возможные лечения, естественно, за исключением психотерапии, которая, была ему, между прочим, предложена.

Именно к концу этого периода он попробовал релаксационную психотерапию (которая продлилась недолго), о которой я мало что знаю.

Ко мне он пришел спустя два или три года по окончании этого периода «вегетации» и после того, как возобновил прерванные десять лет назад занятия в институте. С мазохистической точки зрения то, что позволило ему отказаться от «болезни» и начать психотерапию, полагаю, было следствием изменения и развития самого мазохизма, идущего от либидинального мазохизма к моральному мазохизму. На протяжении этих десяти лет он чувствовал себя кастрированным, униженным, больным и виноватым в своей болезни, но это был также период мазохистического удовольствия на более либидинальном уровне, ближе к перверсии, нежели к моральному мазохизму. На протяжении всего этого периода он находился под протекцией своей матери[13], которая всегда волновалась по поводу «хрупкого здоровья» своего сына. Он чувствовал себя униженным и презираемым другими членами семьи, особенно мужчинами, в первую очередь, своим братом и зятем. С ними, как и со мной, он чувствовал себя «самым маленьким» среди всех – он был младшим в семье. Моральный мазохизм, переживаемый им со мной, являлся одновременно и пережитком, и развитием его прежнего либидинального (женского) мазохизма.

Ограничусь лишь несколькими элементами, которые имеют отношение к периоду его «вегетации», которые одновременно имеют отношение к его отцу и к его бабушке по линии отца. Он прекратил всякую деятельность после провала на вступительных экзаменах в институт. Эти экзамены являлись началом некоего жизненного плана, предназначенного для него и поддержанного его бабушкой по линии отца. Эта бабушка была настоящим отцом всего семейства, собственницей семейного предприятия, которым она руководила и на котором работали и его отец, и его брат, а его сестра имела свои интересы. Эта бабушка решила сделать его наследником и в будущем – руководителем предприятия (исключая при этом его отца).

Его отец, брат и сестра рассматривались бабушкой как неспособные на руководство; именно он, «младший», станет, благодаря его интеллектуальным способностям, старшим братом не только своим братьям, но и своему отцу. Отец был определен как «слабый»; он был алкоголиком. Именно в таких условиях мой пациент претерпел неудачу на вступительных экзаменах в институт, где он должен был подготовиться к руководству семейным предприятием. Отец пациента не единственный, кто представляет отцовское имаго. Во время войны отец находился далеко, был в плену, а в их доме жили немецкие офицеры. Естественно, что у Даниеля были фантазии об отношениях между этими офицерами и его матерью. Он много играл с немцами, и более всего ему запомнилась игра, в которой один немец его выбрасывал через окно на руки другого немца. Он часто сравнивал меня с этими садистическими и красивыми немцами, как, впрочем, и со своим отцом: с одной стороны, я был для него евреем, следовательно, слабым и, с другой стороны, близким к «фашисту» Мойше Дайяном, красивым, как немецкие офицеры из его детства. Этот двойной образ отца характерен для амбивалентного отношения Даниеля к своему отцу: виновность в том, что он обогнал отца в наследовании (и более любим его матерью) и мазохистическое, пассивное, гомосексуальное переживание наподобие того, что он испытывал с немцами. Речь тут идет о пациенте с депрессивной структурой, который имел несчастье на протяжении долгих лет переживать депрессивный аффект.

Помимо депрессивной структуры, существует невротический сектор, достаточно большой, но хрупкий, ему угрожает депрессивный аффект, которого Даниель старался избежать любой ценой. Его бессознательная гомосексуальность играла одновременно противодепрессивную роль (она предоставляла объект желания, который обходит возможность его потери) и имела невротический эдипов смысл. Мазохизм позволяет принимать эту необходимую гомосексуальность как и присоединенное к ней чувство вины. Либидинально-женский мазохизм Даниэля этим обходным, но также и прямым мазохистическим путем играет противодепрессивную роль; моральный мазохизм присутствует для того, чтобы поддерживать его хрупкую невротическую организацию. Поскольку депрессивная опасность сгладилась, он смог отказаться от необходимости «быть больным» (как на протяжении десяти лет ухода) и забросить либидинальный мазохистический фантазм; переход, таким образом, осуществляется в сторону морального мазохизма, который становится указанием на дефект его невротической организации, вместе с тем и поддерживает ее.

В этой части я коснусь двух проблем, которые, однако, несут в себе общие аспекты, поэтому они рассматриваются вместе. Речь идет, в первую очередь, о четкой роли, которую играет вина в трансформации садизма в мазохизм: невозможно не говорить о том, что вина превращает садизм в мазохизм, известно, что она непосредственно в этом участвует, и мы попытаемся определить степень этого участия. Второй проблемой является само происхождение чувства вины и роль садомазохизма в этом происхождении.

С некоторой точки зрения, эти две проблемы противопоставляются, потому что мы рассмотрим роль вины в происхождении мазохизма; а также вмешательство мазохизма (и садизма) в происхождение чувства вины. Эти две проблемы связаны, как мы увидим, участием аутосадизма в каждой из них.

Предложенная проблема важна, потому что, если мы примем во внимание, что чувство вины превращает садизм в мазохизм, не вдаваясь в их концептуальное различие, то из этого следует, что за чувством вины всегда возникает мазохизм. В действительности садомазохистические референции у человеческого существа встречаются постоянно, как, впрочем, и такие, которые имеют отношение к чувству вины, но это не означает, что мазохизм постоянно появляется вследствие влияния вины на садизм. Это лишь означает, что эти два понятия, отличные друг от друга, связаны между собой.

Текст, в котором Фрейд убедительнее всего объясняет роль вины в этом вопросе, – статья «Ребенка бьют». В этом тексте Фрейд показывает роль вины при переходе от первой садистической фазы фантазма (отец бьет другого ребенка, возможно, брата или сестру) ко второй, мазохистической фазе (в которой отец бьет субъекта): «Фантазия периода инцестуозной любви гласила: «Он (отец) любит лишь меня, а не другого ребенка, ведь этого последнего он бьет». Сознание чувства находит крайне жестокую кару, а именно инверсию этого триумфа: «Нет, он тебя не любит, поскольку он бьет тебя». Таким образом, фантазия второй фазы, [в которой фантазирующий ребенок] сам избивается отцом, могла бы оказаться непосредственным выражением сознания вины, в основе которого теперь лежит любовь к отцу. Она сделалась, следовательно, мазохистской; насколько мне известно, так всегда бывает, сознание вины всякий раз оказывается тем фактором, который превращает садизм в мазохизм» (Freud, 1974, p. 228 –229; курсив мой. – Б. Р.). Данная цитата, изолированная от основного текста, не является репрезентативной для мышления Фрейда, но я ее привожу, потому что в ней выражены чувства, появляющиеся при подходе к данному вопросу. Появляется представление, что вина превращает садизм в мазохизм, что, бесспорно, верно, если мы примем, что вина способствует такому превращению, но будет ошибочным утверждение, что одна лишь вина всегда превращает садизм в мазохизм. Обратимся вновь к фрейдовскому тексту: «Этим, однако, содержание мазохизма не исчерпывается. Сознание вины не может овладеть полем в одиночку; что-то должно перепасть и на долю любовного импульса» (ibid.). И далее: ««Отец любит меня» подразумевалось в генитальном смысле; регрессия превращает это в «Отец бьет меня (я избиваюсь отцом)». Это избиение – встреча сознания вины и эротики; оно есть не только кара за запретное генитальное отношение, но и регрессивное его замещение (курсив З. Фрейда), и из этого последнего источника черпает оно то либидинозное возбуждение, которое отныне плотно с ним смыкается и находит разрядку в актах онанизма. Только в этом и заключается сущность мазохизма» (ibid.; курсив мой. – Б. Р.). Следовательно, сущность мазохизма не определяется лишь превращением садизма в мазохизм посредством чувства вины: к вине необходимо добавить «эротизм», «любовный импульс» и его регрессивный заменитель, который приведет к пассивной позиции по отношению к отцу, что следует понимать как наличие либидинозного возбуждения, стремящегося к разрядке. Мы еще вернемся к позиции, которую попытались прояснить в первой части, то есть к тому, что касается морального мазохизма – к фундаментальному различию бессознательного чувства вины и эротизированной виной, которая сама по себе мазохистична.

Нам остается более четко исследовать две вещи: с одной стороны, роль, которую вопреки всему играет вина в этом процессе; с другой – как трансформируется садизм под влиянием неэротизированной, несексуализированной вины.

Необходимо, я полагаю, вернуться к фундаментальному тексту, посвященному садизму и мазохизму в статье «Влечения и их судьба»: «При противоположной паре садизм – мазохизм можно весь процесс изобразить следующим образом:

а) садизм состоит в насилии, в проявлении своей мощи (силы) по отношению к другому лицу как объекту;

б) от этого лица отказываются и замещают его самим собой. Вместе с обращением против самого себя совершается и превращение активной цели влечения в пассивную;

в) вновь ищется новое лицо в качестве объекта, которое должно взять на себя роль субъекта вследствие изменившейся цели.

Последний случай (в) представляет собой обыкновенно так называемый мазохизм» (Freud, 1968b, p. 26–28).

Следовательно, лишь в пункте (в), где устанавливается различие между субъектом и объектом, идет речь о мазохизме. Интересно, что после пункта (б) садизм оборачивается на самого субъекта, но это не мазохизм. Мы считаем, что именно тут обнаруживается специфическое место чувства вины и его специфическое влияние на садизм.

Это специфическое место, это специфическое влияние является аутосадизмом (садизм отраженный, возвратный). Процитированные строки из статьи «Влечения и их судьба», пожалуй, оправдывают эту специфическую связь между аутосадизмом и виной. Фрейд показывает, что при неврозе навязчивостей (роль вины при их возникновении хорошо известна) мы сталкиваемся с аутосадизмом и самонаказанием, но мазохизм отсутствует: «Проявление же садистского влечения при неврозе навязчивости показывает, что предполагаемая ступень (б) не является излишней. Здесь имеет место обращение на самого себя, без пассивности по отношению к новому лицу. Превращение доходит лишь до ступени (б). Страсть мучить других превращается в самоистязание, наказание самого себя, но не в мазохизм. Активный глагол превращается не в пассивный, а в возвратный» (ibid.). Таким образом, можно переформулировать эту специфическую связь между аутосадизмом и виной, утверждая, что аутосадизм является самонаказанием. Самонаказание и чувство вины в качестве наказания со стороны собственного Сверх-Я принадлежит психическому аппарату субъекта, в то время как мазохизм является наказанием, наложенным эдиповым отцом, гетеронаказанием. Можно было бы проще сказать, что вина – это самонаказание и что самонаказание – это аутосадизм, оба эти явления отличаются от морального мазохизма, как, впрочем, и от всякого другого мазохизма. Процитированные нами тексты, в которых описывалось отличие садизма Сверх-Я от мазохизма Я, приобретают смысл: садизм является не чем иным, как метафорой, подчеркивающей суровость Сверх-Я. Садизм Сверх-Я является составляющей частью вины в этом уравнении вина = самонаказание = аутосадизм.

До сих пор мы говорили о вине в смысле ее принадлежности к эдипову или более – к постэдипову Сверх-Я. Но нам также известно о существовании догенитального чувства вины, соответствующего той вине, которая встречается у психотиков, но по сути не является лишь таковой.

Когда речь заходит о прегенитальном чувстве вины, предваряющем эдипову вину, естественным образом возникает вопрос о его отношениях с мазохизмом – садизмом. Особенно этот вопрос касается роли мазохизма – садизма в происхождении чувства вины: очевидно, что при такой постановке вопроса мы уже говорим не о вине, которая создает или же способствует созданию мазохизма (см. выше), последний оказывается несомненным современником первичных форм Я. Если существует некая причинная связь между ними, то она идет в направлении от мазохизма к прегенитальной вине.

Мы можем подойти к этой проблеме и иным способом, отталкиваясь от установленных уже нами данных, то есть от конкордантности между виной и аутосадизмом. Мы видели, что вина провоцирует обращение садизма на собственную личность, что включает аутосадизм: можно ли предположить в таком случае что генетически в истории или даже в предыстории психического аппарата именно эта производящаяся инверсия, то есть обращение садизма на собственную личность (аутосадизм), является отправной точкой появления чувства вины? Впрочем, мы уже хорошо знаем, что в случаях регрессии чувства вины, когда оно ресексуализируется, оно становится (возможно, было бы правильнее сказать – оно вновь становится) мазохизмом. Но это также предполагает, что для решения вопроса о происхождении вины необходимо пересмотреть инфантильную сексуальность.

Инфантильная сексуальность являет собой комплексный феномен: она состоит и из инфантильной полиморфной извращенности, и из того, что возникает по мере появления разных форм защит, то есть инфантильного невроза. Мы не будем рассматривать связь инфантильного невроза и инфантильной перверсии, а лишь сектор этой перверсии, в ее отношениях с аспектом инфантильного невроза – с чувством вины.

Я лишь напомню о связи между инфантильной перверсией и взрослой перверсией: «Мы пришли к выводу, что все извращенные наклонности коренятся в детстве, что дети обладают всеми задатками к ним и проявляют их в том объеме, который соответствует их незрелости, словом, что извращенная сексуальность представляет собой не что иное, как усилившуюся инфантильную сексуальность, распавшуюся на ее отдельные побуждения» (Freud, 1973a, p. 290; курсив мой. – Б. Р.). Для нас важно подчеркнуть отличие, даже относительное противостояние, между инфантильной (полиморфной) перверсией и перверсией взрослого.

Начнем с того, что специфичность «инфантильной» перверсии не связана с возрастом. Если мы оттолкнемся от знаменитой (и основополагающей) формулы Фрейда, согласно которой «невроз является, по правде говоря, негативом перверсии» (Freud, 1968c, р. 54), мы скажем, что этот процесс «негативации» перверсии и превращения ее в невроз является длительным, и предположительно он не заканчивается вместе с детством. Возможно, этот процесс не прекращается никогда и «позитив негатива», то есть перверсия (инфантильная перверсия), проигрывается в пределах сформированного взрослого невроза. Фрейд отметил следующее: «Повседневный опыт показывает, что большинство этих отклонений, по крайней мере наименее выраженные из них, образуют редко отсутствующую составную часть сексуальной жизни здоровых людей, и считаются ими нормальными наравне с другими интимностями. Там, где этому благоприятствуют обстоятельства, также и нормальный человек может на некоторое время заменить нормальную сексуальную цель такой перверсией или предоставить ей место наряду с первой. Пожалуй, у любого здорового человека имеется то или иное дополнение к нормальной сексуальной цели, которое можно назвать перверсией…» (ibid., p. 47). Напротив, если мы в противовес хотели бы обнаружить «чистую», если можно так сказать, инфантильную перверсию, то есть такую, где ни одна часть не была бы «негативирована», можно было бы прийти к выводу, что инфантильная перверсия является пограничной концепцией, описывающей влечения Оно, которые существуют еще в период до становления Я, до появления всех защит и способности к вытеснению. Очевидно, что между инфантильной перверсией в пограничной концепции и инфантильной перверсией, проявляющейся на протяжении жизни в составе невроза, есть специфический момент, и касается он детского развития доэдипова периода и до разрешения Эдипа, то есть до установления инфантильного невроза.

Мы приступим сейчас к другому аспекту, который характеризует и определяет инфантильную перверсию, – его концептуальную оппозицию инфантильному неврозу. Инфантильный невроз был определен Сержем Лебовиси как необходимый и конститутивный процесс каждого индивида. Именно в эдиповом периоде и во время разрешения Эдипа происходят эссенциальные превращения инцестуозного желания, которые еще принадлежат инфантильным перверсиям и интериоризация которых приводит к формированию невротической структуры индивида. Это противопоставление между инфантильным неврозом и инфантильной перверсией является специфически фрейдовской позицией, отличающейся от кляйнианской, которая противопоставляет инфантильному неврозу инфантильную психотическую позицию (шизопараноидная позиция). Это очень важный вопрос, мы его можем разъяснить в нескольких словах, именно из-за его важности мы не можем обойти его молчанием. Псевдопсихотические и нормальные аспекты детского развития понимаются нами как промежуточные формы между инфантильной перверсией и инфантильным неврозом, с одной стороны, и первыми попытками установить невротические механизмы защиты – с другой. Конечно же, в детстве мы сталкиваемся с отрицанием, но мне кажется, что речь идет не о психотическом отрицании, потому что последнее всегда сопровождается, как показывал Фрейд, расщеплением Я (Rosenberg, 1980); в детстве же речь идет не о расщеплении Я, а о необъединении Я, лишь подходящем к своей интеграции. То же самое можно сказать по поводу «психотической» проекции у ребенка, которая является, по сути, первичной формой проекции и которая будет понемногу превращаться в проекцию невротического типа и в отнекивание (Rosenberg, 1981, p. 3–55). Таким образом, процесс «негативации» инфантильной перверсии в инфантильный невроз проходит через псевдопсихотические моменты, но такая «психотическая» позиция является, мы думаем, промежуточной, а не отправной точкой в развитии детской психики.

Теперь мы можем приступить к тому, что, по нашему мнению, является фундаментальной оппозицией между инфантильной перверсией и перверсией у взрослого. Перверсия взрослого человека представляет собой уже закрытую или закрывающуюся систему, которая изолируется от остальной части личности. Такая система имеет тенденцию функционировать согласно незыблемому закону, она повторяется и воспроизводится бесконечно. Известна монотонность первертных сценариев, в том числе садомазохистического. Именно расщепление обеспечивает бесконечность взрослой первертной системы, речь идет о расщеплении объекта в качестве объекта перверсии (фетишистского объекта, например), но особенно о расщеплении Я, что обеспечивает изоляцию, и, следовательно, неконфликтность между первертным сектором и остальной частью личности субъекта.

В противоположность взрослой перверсии инфантильная перверсия является открытой системой, диалектически направленной к своей «негативации», к трансформации в инфантильный невроз. «Фрагментация» (а не расщепление), которая происходит в инфантильном неврозе как на уровне Я, так и на уровне влечений, имеет тенденцию к аннулированию: частичные влечения стремятся к объединению под приматом генитальности, а Я – к своей унификации, конфликтуя или посредством конфликтуализации. Таким образом, взрослая первертность при своем установлении становится все более закрытой, в то время как детская первертность переходит от инстинктивной ригидности и закрытости к ревитализации и открытости невротической конфликтности.

Каким образом эти явления выражаются в таком важнейшем секторе извращения, каким является садомазохизм? В чем, следовательно, состоит закрытость и открытость системы садизм-мазохизм?

Мы предполагаем, что закрытость этой системы состоит в том, что садизм переходит в мазохизм напрямую, посредством интроекции, без посредников, это касается перехода от садизма в мазохизм, в аутосадизм. Открытость же состоит в том, что интроецированный садизм не становится автоматически или обязательно мазохизмом, он может относиться к явлениям аутосадизма. Мы уже рассматривали связь, соответствие между виной и аутосадизмом в смысле того, что вина является аутосадизмом; мы думаем, можно сказать, что аутосадизм (как раскрытие мазохизма – садизма) является отправной точкой вины. Естественно, мы не можем сказать, что все это происходит в определенный, точный момент развития. Но, вероятно, с точки зрения метапсихологии можно описать то, что относится к происхождению вины, то есть раскрытие системы садизма – мазохизма и возникновение аутосадизма как отличие от мазохизма и, впрочем, собственно садизма. Такая позиция кажется нам вполне фрейдистской. Во всяком случае нам кажется, что содержание двух последних глав работы «Болезнь цивилизации», в которых Фрейд разрабатывает тему происхождения вины, соответствует данной позиции.

В начале седьмой главы Фрейд задается вопросом о способах, которыми цивилизация подавляет агрессию, ту агрессию, которая представляет для нее опасность. Для того чтобы прояснить эту проблему, Фрейд переходит от коллективного уровня (от цивилизации) до уровня индивидуума, именно это интересует нас: «Для нас важнее другой вопрос: какими средствами пользуется культура, чтобы сдержать противостоящую ей агрессию, обезвредить ее или по возможности упразднить? С некоторыми из таких методов мы уже познакомились, но, по-видимому, не с самыми важными. Мы можем изучать их на примере истории развития отдельного человека. Что с ним (агрессором) должно произойти, чтобы его стремление к агрессии стало безвредным? Нечто весьма необычное, о чем мы бы не догадались и что все-таки является совершенно естественным. Агрессия интроецируется, становится внутренней, но отсылается туда, откуда, собственно она и пришла, то есть обращается против собственного «Я». Там ею овладевает часть «Я», которая в качестве «Сверх-Я» противопоставляет себя оставшейся части и уже в виде совести демонстрирует по отношению к «Я» ту же непреклонную готовность к агрессии, которую «Я» охотно выместило бы на других, посторонних людях. Напряжение между суровым «Сверх-Я» и подчиненным ему «Я» мы называем сознанием своей виновности, оно выражается как потребность в наказании» (Freud, 1971a, p. 79–80; курсив мой. – Б. Р.).

Естественно, что в данном случае речь идет об агрессии, а не о садизме. В данном тексте агрессивность представлена как влечение к смерти, проецированное на внешний мир[14], но мы предпочитаем в таких случаях говорить о садизме, потому что агрессия, не связанная с либидо и лишенная всякого сексуального значения, даже в самом широком смысле трудно постижима. С другой стороны, в термине «садизм» я слышу и нечто другое, не одно лишь значение ограниченного сексуального извращения в узком смысле. Впрочем, в работе «Экономические проблемы мазохизма» Фрейд использует термин «садизм» в более широком смысле, близком к агрессивности, однако без того, чтобы он стал «чистым» влечением к смерти, но остается разрушительным влечением, связанным с либидо: «Мы не удивимся, услышав, что при определенных условиях обращенный вовне, спроецированный садизм или деструктивное влечение может снова интроецироваться, обратиться вовнутрь, отступая, таким образом, в более раннюю ситуацию. В таком случае он становится вторичным мазохизмом, который добавляется к первоначальному» (Freud, 1973b, p. 292). Следовательно мы предпочитаем говорить о садизме, обращенном против Я, об аутосадизме, а не об агрессивности, обращенной против Я.

Эта же позиция, выраженная почти теми же словами, появляется в «Новых лекциях», в этом тексте происхождение необходимости в наказании связывается с агрессивностью, в нашей терминологии – с садизмом: «Относительно происхождения этой бессознательной потребности в наказании, мы полагаем, нет никаких сомнений. Она ведет себя как часть совести, как продолжение нашей совести в бессознательном, она имеет такое же происхождение, как совесть, то есть соответствует части агрессии, которая стала внутренней и досталась Сверх-Я». И далее: «При первом введении в действие Сверх-Я для оснащения этой инстанции, несомненно, была использована часть агрессии, направленной против родителей, которой ребенок вследствие своей любовной фиксации, а также внешних затруднений не мог создать отвода вовне…» (Freud, 1971b, p. 144; курсив мой. – Б. Р.).

Мы должны рассмотреть связь между мазохизмом – садизмом и истоками вины, точнее, между аутосадизмом и происхождением вины. Но необходимо, по-видимому, уточнить уже имеющиеся размышления по поводу столь сложного феномена, как чувство вины. Нужно различать разные аспекты внутри этого феномена и уточнить те, которые происходят из аутосадизма. Мы можем начать с определения «совести», или вины, данного Фрейдом в работе «Тотем и табу»: «Совесть есть внутреннее восприятие отвержения наших желаний…» (Freud, 1973d, p. 82; курсив мой. – Б. Р.). Фрейд выделяет три аспекта вины:

1) восприятие, или внутреннее чувство;

2) отвержение;

3) содержимое этого отвержения, оформленное нашими желаниями.

Что касается восприятия, оно существует при осознании чувства вины, а не в случае, когда это переживание бессознательно. В этих двух случаях следует различать сам процесс отвержения и отвергаемое желание, «форму» отвержения и содержание того, что отвергается, это содержание может меняться. Когда мы говорим об аутосадизме как о точке, из которой может развиться чувство вины, мы больше считаемся с самим процессом отвержения, но мы осознаем, что наряду с этим аспектом существует еще и содержание, корни которого исходят не из одного лишь аутосадизма. В целом это содержание может быть обозначено как эдипово или же как эдиповы предпосылки в догенитальном развитии. Впрочем, связь между эдиповым конфликтом и виной, как и связь между Эдипом и происхождением вины, неоднократно подчеркивалась Фрейдом: «Мы не можем отбросить гипотезу, что чувство вины человечества происходит из эдипова комплекса и было приобретено после убийства отца союзом братьев» (Freud, 1971a, p. 89).

В чем же состоит этот «формальный» аспект вины? Речь идет об отвержении и, следовательно, о происходящем разделении (архаического) Я на отвергающую часть и отверженную. В «Тотем и табу» вслед за этим определением Фрейд говорит об амбивалентности. Мы следовали за развитием этой идеи в фрейдовском мышлении, которое привело к описанию разделения внутри Я и установления Я и Сверх-Я, чувство вины стало неким напряжением между этими двумя инстанциями. Мы хотим сказать, что аутосадизм стоит в истоках топики вины, посредством введения этой внутренней (топической) дуальности, которая станет дуальностью Я – Сверх-Я.

Перед подведением итогов вернемся к дискуссии об отношениях между мазохизмом и чувством вины. Выявляя отношения между садизмом с точки зрения аутосадизма и виной, мы установили связь между мазохизмом и чувством вины. Подчеркнем, что Фрейд утверждал наличие связи между садизмом и мазохизмом, и это констатируется в клинической практике.

В статье «Влечения и их судьбы» Фрейд пишет: «Понимание садизма затрудняется также тем обстоятельством, что это влечение наряду со своей общей целью (наверное, лучше сказать: в ее рамках), по-видимому, стремится к совершенно особой цели: наряду с унижением, триумфом – к причинению боли. Однако психоанализ показывает, что среди первоначальных целенаправленных проявлений влечения причинение боли, по-видимому, никакой роли не играет. Садистический ребенок не принимает во внимание причинение боли и не преследует такой цели. Но если превращение в мазохизм однажды произошло, то боль вполне годится для того, чтобы представлять пассивную мазохистическую цель, ибо у нас есть все основания предполагать, что болевые, как и другие неприятные ощущения (Unlustempfindungen), распространяются на сексуальное возбуждение и вызывают состояние наслаждения (Lust), из-за которого может понравиться и неудовольствие, доставляемое болью. Если ощущение боли стало однажды мазохистической целью, то возвратным путем может возникнуть и садистическая цель – причинять боль, которой можно наслаждаться мазохистическим образом при отождествлении себя со страдающим объектом. Разумеется, в обоих случаях человек наслаждается не самой болью, а сопровождающим ее сексуальным возбуждением, что особенно приятно садисту. Наслаждение болью является, таким образом, первоначально мазохистической целью, но оно может стать целью влечения только у человека, изначально предрасположенного к садизму» (Freud, 1968b, p. 28–29; курсив мой. – Б. Р.). Согласно этому тексту, садизм появляется вследствие идентификации (садист может идентифицироваться со своей жертвой, с садируемым объектом) при условии предшествующего существования мазохизма. Эти размышления относятся к периоду «Влечений и их судьбы», когда Фрейд полагал что садизм первичен, а мазохизм вторичен; в 1924 году, как мы знаем, ситуация стала обратной: садизм стали считать вторичным, а мазохизм – первичным; в такой новой метапсихологической перспективе садизм становится следствием идентификации, потому что он следует за мазохизмом. Если садизм всегда является следствием мазохизма и идентификации с садируемым объектом, он является аутосадизмом в действии. Но появление аутосадизма обусловлено сменой объекта (сам субъект вместо садируемого объекта), это сопровождается десексуализацией отношения с садистическим объектом и относительным разъединением влечений[15]. Из-за разъединения влечений садизм после его превращения в аутосадизм может быть принят за аутоагрессивность, которая частично потеряла либидинозные инвестиции, но лишь частично: абсолютное разъединение, абсолютный разрыв связи, «чистый» инстинкт смерти не может быть постигнут. Необходимо рассмотреть различные взгляды Фрейда на этот вопрос. Именно в унисон с его мыслями мы предпочитаем говорить об аутосадизме, а не об аутоагрессивности.

Мы говорили об инфантильной перверсии как о перверсии, которая трансформируется и проявляется в инфантильном неврозе и о мазохизме-садизме как об инфантильной перверсии, которая проявляется в чувстве вины. В связи с этим идентификаторным аспектом садизм становится своеобразным «открытием» в первичной мазохистической перверсии. Возможно, первичный эрогенный мазохизм является единой, относительно закрытой, системой[16], отсюда ледники мазохизма приходят в движение, проецируясь (частично) на объект (садизм), открывается путь к аутосадизму, десексуализации, чувству вины и впоследствии – к установлению инфантильного невроза. С другой стороны, невроз взрослого, построенный вокруг инфантильного невроза, сохраняет, как мы уже видели, мазохистический выбор (моральный мазохизм) как возможность регрессивной ресексуализации аутосадизма. Если невроз – негатив перверсии (первичной перверсии, инфантильно-полиморфной извращенности), можно ли говорить, что, проходя сквозь садизм и аутосадизм, вина становится негативом мазохизма?

(Несколько размышлений об эрогенном мазохизме, по работе З. Фрейда «Экономическая проблема мазохизма»)

В своей статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд предлагает обсудить взаимоотношение мазохизма и принципа удовольствия, прежде чем подходит к описанию трех форм мазохизма. Речь идет об обсуждении так называемого парадокса мазохизма, или, проще говоря, того противоречия, с которым должна столкнуться теория мазохизма в целом: мазохизм является удовольствием от боли, удовольствием от страдания и в последней инстанции – удовольствием от неудовольствия. Очевидно, что это противоречие вновь поднимает вопрос о самом определении удовольствия и о понимании функционирования принципа удовольствия. Вопрос об отношениях между принципом удовольствия и мазохизмом является, по нашему мнению, самым радикальным способом обращения к проблеме мазохизма или же вопросом, с которым мазохизм обращается к теории психоанализа в целом. Естественно, эта проблематика относится к перспективе, открытой в работе «По ту сторону принципа удовольствия», но также очевидно, что речь идет и о некоторых других вещах, не только «по ту сторону принципа», но также и о клинических фактах, которые указывают на неудачу самого функционирования принципа удовольствия. То, что именно этот принцип находится в основании психического функционирования, определяет важность изучения проблемы. Именно поэтому в первой части данной главы мы будем рассматривать принцип удовольствия в свете его отношений с мазохизмом.

Во второй части в основном мы будем говорить об эрогенном мазохизме. Мы считаем, что новшество, которое представляет для психоаналитической теории концепция эрогенного мазохизма, проблема, которой отвечает эта концепция, или вопрос, которому отвечает эта концепция, решение, предложенное этой концепцией, будут яснее, если мы их представим, сравнивая мазохизм и проекцию. В действительности это две основные модальности защиты архаического Я при возникновении риска разрушения изнутри. Закончим эту часть противопоставлением смертоносного мазохизма и мазохизма – хранителя жизни (в первую очередь психической жизни), что выявит, как нам кажется, фундаментальную полярность концепции мазохизма.

В этой части мы будем в основном говорить о первичном эрогенном мазохизме, но это не значит, что мы отдалимся от клиники и слишком погрязнем в метапсихологической дискуссии. Тот вторичный эрогенный мазохизм, с которым мы сталкиваемся в клинике, согласно Фрейду, является идентичным первичному эрогенному мазохизму: «Мы не удивимся, услышав, что при определенных условиях обращенный вовне, спроецированный садизм или деструктивное влечение может снова интроецироваться, обратиться вовнутрь, отступая, таким образом, в более раннюю ситуацию. В таком случае он становится вторичным мазохизмом, который добавляется к первоначальному» (Freud, 1973b, p. 292). Вторичный эрогенный мазохизм «добавляется» к первичному мазохизму, он является «регрессией» к этому первоначальному состоянию, что свидетельствует об их общих истоках. Следовательно, все, что мы будем говорить об одном, о первичном мазохизме, будет подходить и для другого – для вторичного мазохизма. Естественно, это не умаляет значения вторичного мазохизма: мы вернемся к этому вопросу в конце данной работы и укажем на важность вторичного мазохизма и на его роль при мазохистических патологиях. Все это позволит нам в конце данной главы предложить несколько клинических определений, касающихся доли мазохизма при разных психопатологических формациях. Эти предположения были основаны на двух комплементарных понятиях, которые я пытался определить в самом начале: «мазохизм смерти» и «мазохизм жизни». Эти два понятия указывают не только на патологию мазохизма, но также и на то, в какой мере они необходимы для психического функционирования, необходимы психическому аппарату для того, чтобы он мог справиться с неизбежным напряжением возбуждения, и в качестве крайней меры, незаменимой для сохранения психического функционирования. Но сначала необходимо описать фрейдовскую концепцию первичного эрогенного мазохизма и показать проблему, которой соответствует эта концепция.

Что такое эрогенный мазохизм?

Фрейд обращается к своей теории после «Трех очерков» в связи с понятием совозбуждения: «В организме не происходит ничего более или менее значительного, что не передавало бы свои компоненты для возбуждения сексуального влечения. Следовательно, боль и неприятное возбуждение тоже должны иметь такие последствия. Это сопутствующее либидинозное возбуждение при боли и неприятном напряжении представляет собой инфантильный физиологический механизм, который впоследствии исчезает» (Freud, 1973b, p. 290–292)[20].

Почему эта теория не соответствует необходимости? Она не ошибочна, она недостаточна. Фрейду требуется в этом случае, как и в случае принципа удовольствия, превзойти уровень возбуждения и вернуться к вопросу на основном уровне влечения. Но он вводит другую причину: «Однако недостаточность этого объяснения проявляется в том, что оно не проливает свет на постоянно встречающуюся тесную связь мазохизма с его противоположностью в жизни влечений, садизмом» (Freud, 1973b, p. 290–292). Это утверждение удивляет, потому что нет никакой причины, по которой мы не могли бы объяснять садизм таким же образом – через совозбуждение. Садистическое действие (на мышечном уровне наверняка) может быть эротизировано, как и боль, страдание или же мазохистическое неудовольствие.

В действительности вот что Фрейд утверждает в «Трех очерках по теории сексуальности»: «В том, что мышечная деятельность способствует сексуальному возбуждению, можно было бы рассмотреть одну из причин садистического влечения. Для многих индивидов инфантильная связь между дракой и сексуальным возбуждением является одним из определяющих факторов предпочитаемой впоследствии направленности их полового влечения»(Freud, 1923, p. 102; курсив мой. – Б. Р.). Мне кажется, что Фрейд ищет не объяснение, как в случае совозбуждения, которое можно было бы применить к садизму или мазохизму и, впрочем, к эротизации как к психическому феномену, а теорию, которая указывает на «близкие и регулярные» связи между этими двумя. Наподобие того, как раньше, на уровне метапсихологии, мазохизм был обращены против собственной личности садизмом, Фрейд нуждается теперь в теории, которая вновь объединяла бы эти два явления, отталкиваясь от мазохизма. Садизм должен стать в последней инстанции мазохизмом, мазохизмом, переживаемым посредством садизма; по сути, речь идет о садизме, который является проецированным мазохизмом, переживаемым садируемым объектом, а также объяснение мазохизма должно стать одновременно объяснением садизма, и именно это Фрейд пытался нам предложить[21].

Что же касается совозбуждения, и Фрейд отмечает это в статье «Экономическая проблема мазохизма», если оно объясняет поздние формы мазохизма, оно настолько же, если не более, является необходимым для понимания мазохизма. Именно первичный эрогенный мазохизм указывает на возможность эротизирования боли и неудовольствия в целом, и именно мазохизм открывает возможности понимания того, что любое возбуждение, каким бы оно ни было, можно эротизировать. Именно здесь находится полный разворот того, о чем Фрейд размышлял в «Трех очерках»: по нашему мнению, уже не совозбуждение объяснят феномен мазохизма, а первичный эрогененный мазохизм делает возможным совозбуждение. И это так, поскольку лишь мазохизм может направить нас на путь разрешения проблемы, которая превышает самим своим принципом возможности объяснения теории совозбуждения: это тот факт, что человеческое существо может вынести сексуальное возбуждение, перед тем как произойдет разрядка. Совозбуждение может объяснить все, эротизацию всего, за исключением самого себя[22], то есть самого сексуального возбуждения.

В реальности первичный мазохизм и (первичное) совозбуждение в своих истоках соэкстенсивны: именно первичный эрогенный мазохизм позволяет младенцу справиться с первичным дистрессом и одновременно это первый период появления совозбуждения. В последующем развитии мазохизм станет специфическим для эротизации боли и страдания, а совозбуждение будет иметь отношение как к неудовольствию-боли, так и к другим типам возбуждения (= неудовольствия), которое оно эротизирует. Однако же нам кажется, что с точки зрения метапсихологии феномен совозбуждения по-прежнему малопонятен без того, чтобы не рассматривать его исходное мазохистическое значение, чье неявное присутствие ощущается во всех случаях эротизации.

Какую теорию первичного эрогенного мазохизма предлагает нам Фрейд в статье «Экономическая проблема мазохизма»? У этой теории есть отправная точка на уровне влечений (новая теория влечений), оставляя позади, таким образом, уровень возбуждения и одновременно основывая его: «У (многоклеточных) живых организмов либидо сталкивается с господствующим влечением к смерти или деструктивным влечением, которое стремится разложить этот клеточный организм и перевести каждый отдельный элементарный организм в состояние неорганической стабильности (даже если она будет лишь относительной). Задача либидо – обезвредить это разрушительное влечение, и оно решает эту задачу, быстро и в значительной степени отводя его вовне с помощью особой системы органов, мускулатуры, направляя его на объекты внешнего мира. В таком случае оно называется деструктивным влечением, влечением к овладению, волей к власти. Часть этого влечения ставится непосредственно на службу сексуальной функции, где она должна совершить нечто важное. Это и есть собственно садизм. Другая часть не осуществляет подобного переноса вовне, она остается в организме и либидинозно связывается там с помощью упомянутого сопутствующего сексуального возбуждения; в нем мы должны признать первоначальный, эрогенный мазохизм» (Freud, 1973b, p. 291). Все, что мы говорили об эрогенном мазохизме, описано в этой цитате, и мы можем посчитать, что вся наша работа является комментарием к этим словам.

Если мы хотим оценить важность и новшество теории первичного эрогенного мазохизма, содержащуюся в этой цитате, необходимо в первую очередь вспомнить о том, что первичный эрогенный мазохизм является эссенцией мазохизма, эссенцией всех других форм мазохизма[23]; во вторую очередь следует вспомнить, что эта теория, описывая все опасности, довлеющие над психическим аппаратом в связи с новой теорией влечений, то есть используя концепцию теории влечения к смерти, радикальным образом отличается от всего того, что Фрейд говорил до этого про мазохизм.

Из этого следует исходить при оценивании новизны этой теории. В действительности до 1920 года и уже в «Толковании сновидений» внутреннее неудовольствие считалось результатом повышения уровня напряжения возбуждения в зависимости от внутренних потребностей младенца. Это возбуждение считалось опасностью для психического аппарата и могло привести к состоянию отчаяния; такое состояние могло быть снято лишь путем реального удовлетворения нужд; удовлетворение позволяло появиться тому, что Фрейд назвал «опытом удовлетворения»: «Вызванное внутренней потребностью возбуждение будет стремиться к оттоку в подвижность, которую можно охарактеризовать как «внутреннее изменение» или как «выражение душевного движения». Голодный ребенок будет беспомощно кричать или вертеться. Перемена может наступить только тогда, когда каким-то образом у ребенка благодаря посторонней помощи появляется опыт переживания удовольствия, устраняющий внутреннее раздражение» (Freud, 1967, p. 481; курсив мой. – Б. Р.). Естественно, это не означает, что потребности необходимо всегда и немедленно удовлетворять. Это было бы катастрофой для развития ребенка в случае, если он хотя бы на некоторое время не столкнется с опытом неудовлетворения своих потребностей. Также в «Толковании сновидений» Фрейд указывает на то, что ребенок способен на галлюцинаторное удовлетворение, повторяя прежнее восприятие опыта удовольствия. Однако галлюцинаторное удовлетворение желания является решением ожидания, оно всегда и обязательно приводит к «разочарованию», как мы уже ранее видели. Этот опыт «разочарования» сам по себе является необходимым для дальнейшего развития ребенка, потому что он становится источником появления принципа реальности. Однако в последней инстанции удовлетворение потребности необходимо, и это тавтология – сказать, что потребности, исходящие из влечений, требуют удовлетворения и должны быть удовлетворены, без этого повышение возбуждения может разрушить психический аппарат изнутри. Можно цитировать в данном контексте историю лошади из Шильды о которой Фрейд рассказывает в «Пяти лекциях о психоанализе»: «В немецкой литературе известен городок Шильде, о жителях которого рассказывается множество различных небылиц. Так, говорят, что граждане Шильда имели лошадь, силой которой они были чрезвычайно довольны, одно им только не нравилось: очень уж много дорогого овса пожирала эта лошадь. Они решили аккуратно отучить лошадь от этого безобразия, уменьшая каждый день порцию понемногу, пока они не приучили ее к полному воздержанию.

Одно время дело шло прекрасно – лошадь была отучена почти совсем! На следующий день она должна была работать уже совершенно без овса. Утром этого дня коварную лошадь нашли мертвой. Граждане Шильда никак не могли догадаться, отчего она умерла.

Вы, конечно, догадываетесь, что лошадь пала с голоду и что без некоторой порции овса нельзя ожидать от животного никакой работы. Благодарю вас за приглашение и то внимание, которым вы меня наградили» (Freud, 1966, p. 65). В статье «Влечение и их судьба» Фрейд говорит о том же, но уже на теоретическом уровне: «Целью влечения всякий раз бывает удовлетворение, которого можно достичь, только устранив состояние возбуждения в источнике влечения» (Freud, 1968b, p. 18; курсив мой. – Б. Р.). И далее, когда он говорит о заторможенных влечениях, он делает следующий вывод: «Можно предположить, что и с такими процессами связано частичное удовлетворение»(ibid., p. 19).

Ситуация, которая описывает теорию первичного эрогенного мазохизма, предложенную нам Фрейдом, совсем другая: она основана на учете влечения к смерти. Это касается не удовлетворения этого влечения, а нахождения способа не удовлетворять его: Таким образом, речь идет не о способе отсрочки ожидания удовлетворении, а о том, чтобы препятствовать «наступлению удовлетворения» настолько долго, насколько это возможно. Фрейд представляет первичный эрогенный мазохизм как способ par excellence (и ли скорее как единственный способ, как мы увидим) помешать «удовлетворению» влечения к смерти, воспрепятствовать нашему разрушению. Необходимо оценить важность такого подхода: до 1920 года и вплоть до написания статьи «Экономическая проблема мазохизма», мазохизм считался другим способом либидинального удовольствия; теперь же он становится в основном способом неудовлетворения влечения к смерти. В отличие от других способов защиты (механизмов защиты) он не является способом, препятствующим получать прямое удовлетворение влечения, позволяя посредством симптомов его непрямое удовлетворение. Нетрудно понять, какими будут психопатологические последствия такой теории мазохизма: если мазохизм может помешать удовлетворению влечения, достаточно, чтобы он применялся к другому влечению, не к влечению к смерти, а к влечению к жизни, к либидо/или к влечению самосохранения, для того чтобы он парадоксальным образом трансформировался из мазохизма жизни в мазохизм смерти. Пример тяжелых психических анорексий показывает нам, каким образом мазохизм может подменять удовлетворение жизненных потребностей, провоцируя смерть[24].

Другим примером того, каким способом мазохистическое удовлетворение блокирует удовлетворение влечения к жизни и влечения к самосохранению, может служить случаи причинения себе серьезных повреждений, в том числе смертельных, на это способны некоторые психотики. Мы вновь находим здесь озабоченность Фрейда по поводу того, сколь опасен для жизни мазохизм. Фрейда тревожила способность мазохизма «аннулировать» неудовольствие и вывести его из ранга предупреждения об опасности; в мазохизме именно это опасно – вместе с сигналом об опасности (неудовольствие) он может отказаться от удовлетворения жизненных потребностей и, таким образом, подвергать саму жизнь опасности.

Если мы хотим охарактеризовать специфичность того ответа, который первичный эрогенный мазохизм дает внутренней опасности (влечению к смерти), необходимо вернуться назад и сравнить эрогенный мазохизм с другими решениями, предложенными до этого Фрейдом и касающимися того, как архаическое Я реагирует на внутреннюю опасность. Мы сравниваем мазохизм, прежде всего, с проекцией, потому что, с одной стороны, как мы уже видели, Фрейд уже говорил об этом по поводу эрогенного мазохизма (см. p. 70), а с другой стороны, потому что проекция (Freud, 1973b, 292) до сих пор считается основной первичной защитой архаического Я перед внутренней угрозой.

Вспомним классический текст Фрейда, в котором он показывает, каким образом архаическое Я, Я-удовольствие, «вбирает в себя предложенные объекты, поскольку они являются источниками удовольствия, интроецирует их и, с другой стороны, выталкивает из себя все, что внутри него становится поводом к переживанию неудовольствия…» (Freud, 1968, p. 38; курсив мой. – Б. Р.). Эта первичная проекция является источником внешнего объекта, формирует внешний объект: «Внешнее, объект, ненавистное в самом начале были идентичны» (ibid., p. 39). Для того, чтобы была возможна такая проекция, необходимы два условия: субъект (Я) и внешняя опора, на которую можно осуществить эту проекцию. Эта опора производится «объектом» Я-первоначальной-реальности, аутоэротического Я, для которого: «Внешний мир ‹…› не инвестируется интересом (в общем смысле этого термина), он безразличен ко всему, что относится к удовольствиям» (ibid., p. 37). Эта допроективная опора не является объектом в полном понимании этого слова, потому что в нее не инвестируют, она станет таковым лишь после того, как на нее будет произведена проекция. Такой тип проекции, которую мы пытаемся последовательно вывести, может ли он быть ответом на угрозу со стороны влечения к смерти?

Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны сказать о другом способе защиты, используемом архаическим Я, – галлюцинаторное удовлетворение желания. Мы говорим об этом здесь, потому что галлюцинаторное удовлетворение желания является также проективной защитой, чей «первичный» характер несомненен. Однако это проекция, которая, как и сновидение[25], является структурно отличной от проекции «плохого» вовне. Галлюцинаторное удовлетворение желания характеризует то, что оно является интроецированной и интроецируемой проекцией, в то время как проекция плохого (как в случаях проекции как механизма защиты) служат для того, чтобы Я переживал источник возбуждения как внешнее восприятие и защищался бы посредством барьера противовозбуждения (или избегания) от возвращения проецируемого. Другое отличие касается отношения к объекту: если проекция плохого формирует, как мы уже видели, внешний объект, то галлюцинаторное удовлетворение желания, проекция – интроекция формирует внутренний объект. Когда в статье «Метапсихология…» Фрейд говорит об интроекции хорошего «как о противопоставлении проекции плохого», мне кажется, что он таким образом говорит об интроекции галлюцинаторного удовлетворения желания и о восприятиях, связанных с опытом удовольствия. Проекция (две формы, связанные вновь) являлась, мне кажется, исключительной защитой первичного Я, когда речь шла о возбуждении либидинозного характера. Все это остается верным и после 1920 года или после 1924 (дата публикации Экономической проблемы мазохизма) при условии, что это относится к требованиям либидо, для которого характерна тенденция получить удовлетворение посредством объекта. Те же предположения Фрейд высказывает в статье «Отрицание», то есть в 1925 году. Однако мы должны вместе с ним спросить, может ли проекция быть для Я достаточной защитой от опасности внутренней деструкции, исходящей от влечения к смерти(Rosenberg, 1984).

Проекция как защита от угрозы влечения к смерти служит для перенаправления вовне «самых больших частей влечения к смерти» (Freud, 1973b, p. 26–27). Позднее мы вернемся к специфическому характеру такой проекции. Но если «самая большая часть» проецирована, остается, говорит Фрейд «другая часть, которая не осуществляет подобного переноса вовне, она остается в организме и либидинозно связывается там с помощью упомянутого сопутствующего возбуждения. В нем мы должны признать первоначальный эрогенный мазохизм» (ibid., p. 291).

Смысл этого текста состоит в том, что проекция не способна решить проблему целиком, что ее одной недостаточно и что защита от влечения к смерти не относится лишь к объекту. Влечение к смерти нападает в первую очередь не на объект, а на субъект. Необходимо, следовательно, специфическое средство защиты, каковой, говорит Фрейд, является первоначальное сплетение влечений. Или же первоначальный эрогенный мазохизм, который имеет своей характеристикой свойство быть защитой субъекта посредством субъекта, внутри субъекта, без опосредования внешнего объекта и объекта. Эта защита является отношением субъект – субъект, субъекта самим с собой, отношением, которое не опосредовано объектом. Это есть характеристика и сама суть мазохизма – сформировать такой тип отношения, и, наоборот, один лишь мазохизм дает субъекту возможность напрямую переживать себя самого без посредников. Фрейд говорит следующее о первоначальном эрогенном мазохизме: «…мазохизм ‹…› всегда хранит для объекта собственную сущность индивидуума» (ibid., p. 292; курсив мой. – Б. Р.). Так как первичный эрогенный мазохизм является сутью всех форм мазохизма, то эту характеристику находят каждый раз, но в различных и менее явных формах. Таким образом, в самой развитой и самой скрытой его форме при моральном мазохизме моральный мазохизм нарушает запрет Сверх-Я не с целью получения либидинозного удовольствие, а с целью вызвать собственную вину, эротизировать ее и наслаждаться этим мазохистически (Rosenberg, 1982a, p. 73–110). Это наслаждение, которое субъект получает от своих собственных чувств (вины), то есть от самого себя. Впрочем, известно то малое значение, которое придает мазохист (при других формах мазохизма, прежде всего при вторичном эрогенном мазохизме) личности, которая его садирует, использует его (манипулирует) как им угодно: его настоящей целью является получение наслаждения от собственного страдания. Даже садизм, который считается, согласно новому видению «Экономической проблемы мазохизма», проецированным мазохизмом, имеет своей целью (вспомним еще раз) дать садисту возможность наслаждаться посредством идентификации с садируемым объектом своей собственной жестокостью-страданием, то есть самим собой.

Человеческое существо может узнавать себя лишь посредством объекта и через проекцию (зеркало объекта) (см.: Rosenberg, 1981, p. 34), и оно может ощутить себя самого, узнать себя в качестве субъекта лишь благодаря мазохистическим переживаниям. Младенец в состоянии инфантильной тревоги ощущает себя в качестве страдающего субъекта, чувствует себя благодаря своим неудовлетворенным желаниям, благодаря тому, что отсутствует. В последующем развитии встреча субъекта с самим собой уже не будет происходить исключительно через страдание и через ее мазохистическое значение; мазохистическое значение отношения себя с собой переходит на задний план, однако оно от этого не становится менее скрытым. Оно может быть достаточно легко обнаружено в клинике: когда я сказал пациентке с деперсонализацией, которая жаловалась на тревогу (аутентичную), что она обнаруживает себя в этой тревоге, она сразу же поняла смысл сказанного и моя интервенция облегчила ее состояние, потому, что она обнаружила себя как субъект. Последний вопрос – ассоциация: не находим ли мы в декартовском сомнении, в сомнениях человека, захваченного четкой и ясной очевидностью, мазохистическое значение в предположении злой судьбы (среди других поводов для сомнений), которая может привести к ошибке даже в явных и однозначных ситуациях. Известно, что Декарт находит вновь благодаря своему сомнению (страданию в сомнениях) себя самого.

Кажется необходимым перед тем, как закрыть дискуссию об этом аспекте мазохизма, задать следующий вопрос: не является ли это отношение себя с самим собой, которое мазохизм делает возможным и реализует внутри самого себя, источником нашего представления о времени[26]. Фрейд в статье «По ту сторону принципа удовольствия» говорит следующее: «Здесь я позволю себе вкратце затронуть тему, которая заслуживает самого основательного обсуждения. Тезис Канта, что время и пространство – необходимые формы нашего мышления, сегодня может стать предметом дискуссии, основывающейся на определенных психоаналитических данных. Мы узнали, что сами по себе бессознательные душевные процессы – «вневременные». Это, прежде всего, означает, что они не упорядочены во времени, что время ничего в них не меняет и что представление о времени нельзя к ним применить. Это негативное свойство, которое можно ясно представить себе только через сравнение с сознательными душевными процессами. По-видимому, наше абстрактное представление о времени целиком определяется принципом действия В-Сз и соответствует самовосприятию последней» (Freud, 1981a, p. 70; курсив мой. – Б. Р.). Следовательно, речь идет о самовосприятии, интегрирующей части отношения себя с самим собой, которое реализуется при мазохизме, именно оно является источником представления о времени. Таким образом, именно мазохизм делает возможным узнавание субъекта собой самим, давая тем самым ему возможность иметь свою историю, упорядочить свою внутреннюю жизнь во времени.

Здесь Фрейд говорит о работе системы Восприятие – Сознание, и мы думаем, что он не случайно использует слово «работа». Работа по проработке, чтобы не говорить лишь о ней, в последней инстанции является возможностью интегрировать систему В – Сз в Я, что до этого (еще в момент переработки) было вытеснено из-за того, что вызывало неудовольствие. Было бы верным утверждение, что относительное неудовольствие принимается в момент переработки (без которой это бы было невозможно) по причине того, что в этот момент присутствует ядро первичного эрогенного мазохизма Я, который делает это возможным.

Если допустить, что первичный мазохизм и сам мазохизм первоначально является точкой встречи субъекта самим с собой, он становится, таким образом, местом, где субъект рождается для самого себя, где формируется Я. Субъект, самость (самость в этом случае является сиюминутным восприятием архаического Я самим собой) рождается, следовательно, благодаря первичному объединению – сплетению влечений – это соответствует тому явлению, которое Фрейд определяет как первичный мазохизм. Необходимо быть внимательным, я думаю, к изобилию физиолого-биологических выражений, использованных Фрейдом на полстраницы, когда он пишет о первичном мазохизме. Так, говоря о совозбуждении, он пишет, что это «инфантильный физиологический механизм», а также, что он является «физиологической основой», на которой строится эрогенный мазохизм. В любом живом существе включены в работу два вида влечений, «внутри живого существа (многоклеточного)» либидо встречает влечение к смерти, которое «пытается воздействовать на это клеточное существо» и свести его к «состоянию неорганической стабильности». Но прежде всего имеет место эта встреча влечений, связывание или сплетение влечений происходит на уровне живого организма: «…другая группа этих влечений стремится прямо к сексуальной функции…» (Freud, 1973b, p. 291).

Настойчивость Фрейда по поводу физиобиологии является, быть может, его способом сказать нам, что связывание-сплетение влечений происходит на органическом уровне, но что оно также является первым эскизом психической жизни. Первичное связывание влечений, или первичный мазохизм, является переходной частью между органическим и психическим.

Необходимо более точное описание процесса связывания влечений, реализации связывания либидо и влечения к разрушению. Мы знаем, что Фрейд не был слишком точен в этом вопросе, однако же, я думаю, он оставил нам достаточно указаний для того, чтобы мы могли получить достаточное представление об этом. Нам кажется, что основным аспектом является то, что сплетение влечений может происходить лишь при наличии объекта (его репрезентации). Объект инвестируется двояко: влечение к смерти старается разрушить, разбить, разложить этот объект и, с другой стороны, либидо старается параллельно со своими сексуальными целями сохранять объект инвестиции, поддерживать его. Либидо старается связывать там, где влечение к смерти старается развязывать, разъединять. Таким образом, объект становится условием, цементом сплетения влечения, его посредником. Обычным становится состояние некоторого объединения-разъединения влечений, то есть относительного их объединения. Это проявляется двойным – любовь-ненависть – отношением к объекту, к которому Фрейд обращается вновь с 1920 года, введя дуальность влечения к жизни – влечения к смерти[27]. Тем самым амбивалентность становится типичным примером двойного инвестирования объекта, примером частично неудавшегося связывания влечений, «незавершенного слияния» (произошедшего лишь частичным образом): «Возникает также вопрос, не следует ли понимать регулярно встречающуюся амбивалентность, усиление которой мы так часто обнаруживаем при конституциональной предрасположенности к неврозу, как результат расслоения; но только она настолько исконна, что ее следует рассматривать, скорее, как не произошедшее смешение влечений» (Freud, 1981b; курсив мой. – Б. Р.). Амбивалентность является константой при инвестиции объекта, уровень амбивалентности и степень связывания влечений находятся в соотношении обратно пропорциональном: чем больше амбивалентность, тем меньше связывание влечений. При меланхолии мы становимся свидетелями своеобразной демонстрации обратной ценности объекта для связывания влечений: потеря объекта провоцирует или запускает разъединение влечений (которое всегда остается относительным). Я идентифицируется с объектом, разрушительный элемент концентрируется в Сверх-Я, который становится «чистой культурой инстинкта смерти»(ibid., p. 227).

Такое описание связывания влечений, обусловленного, по сути, посредством объекта, соответствует тому, что мы можем назвать вторичным связываем влечений; первичное связывание, напротив, проистекает вокруг Я-субъекта и более всего связывание влечений обусловливает само его существование. Я может формироваться лишь при условии связывания влечения к смерти, в противном случае любой эскиз первичного Я оказывается разрушенным. Таким образом, так как первичное связывание влечений эквивалентно первичному эрогенному мазохизму, первоначальное Я мазохистично, иначе оно не может ни существовать, ни сохраняться. Следовательно, первичный эрогенный мазохизм является условием формирования Я и одновременно первой формой структуризации-организации Я. В реальности первичное связывание влечений, эквивалентное первичному мазохизму, не является условием для первичного Я; они появляются одновременно. Мазохизм является крайним местом, где вещи связываются; именно в связывании влечения к смерти влечением к жизни формируется первый узел устойчивой психики. Именно в состоянии эротизированного первичного дистресса, реализуется (появляется) первичный эрогенный мазохизм: именно там субъект узнает самого себя, именно там происходит рождение архаического Я – основы субъекта, также мазохизм является источником внутренней временности – постоянства, и он станет или уже является первым наброском аутоэротической (мазохистической) жизни, другими словами, первичным наброском инфантильной полиморфной извращенности.

Это свидетельствует о том, что противопоставление, которое мы пытаемся установить между вторичным связыванием влечений, реализующимся посредством объекта, и первичным связыванием влечений, которое происходит вокруг Я-субъекта, является ограниченным и относительным. В действительности, если мы обратимся вновь к диаде мать – ребенок, то появится мысль о том, что именно мать имеет своей задачей связывать влечение к смерти посредством либидо, тогда как ребенок не может этого делать сам. Это подчеркивает значимость первичного объекта, матери, которая подготавливает и обуславливает первичное связывание влечений. Эта архаическая задача матери – объединить-связать влечения – имеет важное значение для психопатологии будущего ребенка: возможно, именно она определяет качество первичного связывания влечений; наличие крепкого ядра первичного мазохизма, который обеспечивает достаточно хорошую внутреннюю непрерывность, и, напротив, дисфункция такого первичного мазохистического ядра – организатора имеет как следствие опасность, которая может быть чрезмерной, – прерывание функционирования Я. Эта опасность становится реальностью при психозах: она реализуется в организации психотического Я через установление расщепления Я как вынужденного ответа психотика на чрезмерный уровень возбуждения, невыносимого для него. Таким образом, расщепление Я у психотика реализует нарушение непрерывности функционирования Я, оно само является следствием недостаточности (дисфункцией) ядра первичного мазохизма.

Нам кажется, что необходимо настаивать на этом условии, потому что оно связывает две вещи, которые представляют нашу психоаналитическую убежденность по поводу психозов: с одной стороны, необходимость фантазмов и поведение матери с ребенком – будущим психотиком и, с другой стороны, гениальная интуиция Фрейда в 1938 году (Rosenberg, 1980, p. 9–32), в которой он определяет структуру Я психотика как структуру, подвергшуюся расщеплению. Связь формируется ядром первичного мазохизма, которая, с одной стороны, в большей мере определена качеством материнского поведения и которая, в свою очередь, определяет прерывистость психотического Я, которое будет материализовано в последующем развитии в виде такого процесса, как расщепление Я у психотика. Напротив, ядро первичного мазохизма обеспечивает внутреннюю непрерывность невротического Я и избегает его расщепления даже при травматических ситуациях.

До сих пор мы обращали внимание на отношение между Я-субъектом и мазохизмом. Теперь нам предстоит выяснить отношения первичного мазохизма и объекта или же, что нам кажется в таком контексте эквивалентным, отношение мазохизма к проекции. Нам необходимо задать себе вопрос, который мы до сих пор игнорировали: каково положение этого смещения вовне, или проекции, которое способно отводить-смещать вовне влечение к смерти?

На первый взгляд, Фрейд рассматривает защиту через проекцию (смещение) и через связывание-объединение влечений как независимые друг от друга. Более того, защита через проекцию в двух случаях представлена им как первая по отношению к объединению влечений и имеющая относительно большее значение («большая часть»). Мы считаем, что такая интерпретация ошибочна (за исключением относительной важности защиты через проекцию, и это лишь в норме), и внимательное прочтение смысла текста «Экономическая проблема мазохизма», которая касается фрейдовской теории эрогенного мазохизма, укажет на нашу правоту. Вызывает удивление тот факт, что связывание влечений считалось вторичным в тексте, который обосновывает первичность эрогенного мазохизма, эквивалентного первичному связыванию влечений по отношению к садизму, основанному на проекции. Фрейд настаивает на этой первичности и добавляет, как мы знаем, примечание об этом в статье «Влечение и их судьба», примечание датировано 1924 годом и созвучно «Экономической проблеме мазохизма»[28]. Если мазохизм, таким образом, является первичным (первым), это означает, что связывание влечений первично по отношению к проекции, которая образует садизм. С другой стороны, если существуют, как мы видели, «близкие и регулярные отношения между мазохизмом и садизмом», в таком случае не может быть независимого функционирования между связыванием влечений и проекцией. Учитывая все это, оказывается, что самой возможной гипотезой является та, согласно которой связывание влечений (мазохизм) – первое и первичное, проекция является второй, вторичной и зависит, и нуждается для того, чтобы произвестись, в связывании влечений. Ко всему этому нужно добавить, что проекция (даже первичная проекция) является защитным механизмом, который предполагает, с одной стороны, внешнюю опору для самого себя и для Я-субъекта, который использует проекцию. Или же Я-субъект, как мы уже видели, обусловливается связыванием влечений, существует лишь благодаря мазохизму, который его формирует. Мазохизм предшествует садизму, связывание влечений предшествует проекции, так же как первичный нарциссизм предшествует объектному либидо.

Вернемся к тексту Фрейда «Экономическая проблема мазохизма»: «Если не обращать внимания на некоторую неточность, то можно сказать, что действующее в организме влечение к смерти ‹…› идентично мазохизму» (Freud, 1973b, p. 292; курсив мой. – Б. Р.). Почему появляется это удивляющее нас или, по меньшей мере, неточное утверждение, со стороны того, кто на предыдущей странице (как и в последующих замечаниях) писал, что мазохизм не является влечением к смерти, а он есть влечение к смерти, связанное через либидо с либидо? Несомненно, у Фрейда были свои доводы: в первую очередь, возможно, это способ сказать нам, что если существует сплетение влечений, то их разъединение всегда где-то неподалеку, оно возможно в любой момент, и при некоторых условиях оно даже неизбежно: если разъединение влечений происходит, то по мере его проистекания мазохизм становится подобен влечению к смерти и становится смертоносным. Этот смертоносный потенциал очень важен с теоретической и клинической точки зрения, и именно таким мы его определяем в нашем тексте. Таким он встречается при тяжелых формах меланхолии, в которых разъединение влечений ослабляет мазохистическую организацию Я и усиливает, таким образом, риск суицида. Первичный эрогенный мазохизм, который формирует Я-субъект и является хранителем выживания, может, таким образом, стать в определенных условиях смертоносным мазохизмом, фундаментальной опасностью для психического выживания Я.

Но вернемся к тексту: «Если не обращать внимания на некоторую неточность, то можно сказать, что действующее в организме влечение к смерти – первичный садизм – идентично мазохизму. После того как его составная часть была перенесена вовне на объекты, внутри от него остается собственно первоначальный, эрогенный мазохизм…»(ibid.). Мы обнаруживаем новое объяснение «неточности» Фрейда: когда он приравнивает мазохизм к влечению к смерти, он хочет сказать, что проецируется вовне мазохизм, а не влечение к смерти, то есть уже связанное влечение к смерти как минимум энергией либидо. Так же вовне проецируется то, что станет садизмом, а именно – мазохизм, садизм, становящийся, так же проецируемым мазохизмом, который основывает теоретически первичность мазохизма по отношению к садизму. Это уточняет базовый смысл садизма: он является мазохизмом, переживаемым проективно посредством объекта, необходимая защита по отношению к первичному мазохизму, который иначе бы занял все место, изолируя Я от объекта и становясь, таким образом, смертоносным (см. вторую главу, Б «Мазохизм смерти и мазохизм жизни»).

То, что также уточняется в этом случае «неточности», – это влеченческое содержание проекции и, мы думаем, всех возможных проекций: речь не идет лишь о проекции либидинозных притязаний, по своему содержанию оно является проекцией объединения влечений. Быть может, это объясняет причину исчезновения статьи о проекции из состава «Метапсихологии»: то, чего не хватает для такой статьи, – это вклад теории мазохизма в теорию проекции, вклад, уточняющий содержание двойных влечений любой проекции. Объединение-сплетение влечений, будучи общей характеристикой проекции как таковой, является одновременно одним из ключей, позволяющим характеризовать два типа первичной проекции.

Мы представляли проекцию «плохого», которое формирует внешний объект, и галлюцинаторное удовлетворение, которое составляет внутренний объект, как явления, независимые друг от друга. Однако можно задаться вопросом: не является ли одним из различий, если не основным, различие тех влечений, которые содержатся в этих двух типах проекций: в проекции плохого можно предположить относительно больший вклад влечений к смерти, разрушительного его аспекта[29], тогда как в галлюцинаторном удовлетворении желаний находим лучшую интеграцию, лучшее связывание влечений к смерти энергией либидо, а также содержание этой проекции становится интроецируемым и интроецируется.

Сплетение влечений является общим содержанием, при разном уровне этих двух типов первичной проекции оно обнаруживается задействованным в формировании как внешнего, так и внутреннего объектов. Иными словами, мазохизм оказывается элементом этих двух типов объектов, или, коротко говоря, объекта, это означает, что мазохизм включен также в объектные отношения (во все объектные отношения), он их делает осуществимыми: то есть он дает возможность существованию относительного неудовлетворения, существованию незамедлительной неразрядки (свойственной длительным объектным отношениям), и мы обнаруживаем в этом случае те темы, которые мы встречали в связи с отношением мазохизма к принципу удовольствия. Это говорит нам, что генетически именно присутствие мазохизма позволяет достичь Эдипа, делая относительно переносимым страх кастрации, без которого Эдип не имеет смысла. Это важно клинически, потому что без такого «мазохистического» инвестирования объекта аналитика сама аналитическая ситуация своими фрустрациями могла бы стать непереносимой. Однако нередки случаи в ряде «правильно назначенных» психоанализов, когда наличие мазохизма в объектных отношениях остается невидимым и из-за этого тайным: оно становится ощутимым лишь в случаях, в которых мы ощущаем необходимость привлечения некоторых психотерапевтических (например, психодраматических) мер, для того чтобы терапия стала возможной в дальнейшем. Так, определение веса ядра первичного эрогенного мазохизма в сердце объектных отношений является основной при назначении психоаналитической терапии, как, впрочем, и, наоборот, при назначении психотерапевтических интервенций по ходу курса анализа.

Пытаясь описать на протяжении этой работы первичный эрогенный мазохизм, который является постоянным мазохистическим ядром Я, мы незаметно подошли к мазохизму – хранителю жизни. Назовем некоторые уже рассмотренные аспекты, перед тем как продвинемся далее.

а) По поводу отношений между принципом удовольствия и мазохизмом мы попытались показать вслед за Фрейдом, что именно первичный мазохизм превращает удовольствие в удовольствие – неудовольствие, в процесс, включающий не только разрядку, но также в некоторой мере возбуждение. С клинической точки зрения именно мазохистическое ядро Я, изначально сформированное, но потерянное, позволяет осуществляться инвестированию (связыванию) возбуждения, делая его тем самым приемлемым: иначе возбуждение становится непереносимым и в итоге невозможным (неудовольствием). Но без возбуждения нет жизни, ибо без него наступает угасание, смерть. Следовательно, первичный эрогенный мазохизм является мазохизмом – хранителем жизни. В терминологии последней метапсихологии Фрейда (после 1920 года) все это объясняется тем, что без первичного сплетения влечений (эрогенный мазохизм) закон функционирования влечений к смерти (принцип нирваны) пытается исключить всякое возбуждение органической материи, производя ее регрессию к неорганическому состоянию.

Однако мазохизм, обеспечивая возможность возбуждения, не просто является хранителем жизни, он так же является хранителем психической жизни: постоянство первичного мазохистического ядра в Я гарантирует психическую временную непрерывность, обеспечивая непрерывность возбуждения и препятствуя, с одной стороны, необходимости сиюминутной разрядки и, с другой стороны, присутствием минимума возбуждения, сохраненного внутри самой разрядки, он избегает того, что это может быть (как немедленная разрядка) точкой, в которой запускается дисконтинуум, разрыв психической жизни; присутствие возбуждения в самом галлюцинаторном удовлетворении желания делает ее необходимой, впрочем, как и протекающая там фантазматическая жизнь. Напротив, в моменты внутренней пустоты, разрывов, угрожающих фантазматической жизни, субъект чувствует необходимость инвестировать страдания мазохистическим способом (вторичный мазохизм), для того чтобы восстановить хранителя психического континуума.

С другой стороны, мы попытались показать, что мазохизм, или же первичное сплетение влечений, обнаруживается включенным в процесс формирования объекта посредством проекции и что он также участвует в объектных отношениях, обеспечивая их непрерывность. В этом же случае (однако мы имеем дело с другим аспектом того же явления) мы обнаруживаем в нашей клинике субъекты, которые инвестируют объект садомазохистическим образом, чтобы удостовериться в его присутствии.

б) Сейчас мы хотели бы затронуть вопрос противостояния мазохизма жизни и мазохизма смерти в другом аспекте, с одной стороны, принимая за точку отсчета смертоносный мазохизм и, с другой стороны, пытаясь применить клинический подход, не метапсихологический, это приводит скорее к рассуждениям об (эрогенном) вторичном мазохизме, а не о первичном мазохизме.

Что такое мазохизм смерти?

1) Нам кажется, что самый простой ответ, первое определение, которое можно далее разъяснить, сводится к тому, что смертоносным мазохизмом является мазохизм, который слишком хорошо развивается. Это означает, что субъект инвестирует мазохистически все свое страдание, всю свою боль, все свое неудовольствие или же почти все. Нам всем известны случаи психотиков, которые не испытывают никакой боли, в том числе и вследствие увечий, которым они подвергают себя сами. Как можно понимать такие случаи?

2) Нам кажется, что для них речь идет о том, чтобы не только сделать (мазохистически) переносимым и, может быть, даже приятным возбуждение, но найти удовольствие, исключительно (или почти) в переживаниях возбуждения, посредством массивного инвестирования этого возбуждения. Следствием такого отношения является то, что разрядка как объектное удовольствие становится излишней и в последней инстанции невозможной. Следовательно, мазохизм смерти определяется также – и это его второе определение – как удовольствие от возбуждения в ущерб удовольствию от разрядки как объектного удовлетворения. В противоположность смертоносному мазохизму мазохизм – хранитель жизни, обеспечивая необходимое принятие возбуждения, не препятствует либидинальному объектному удовлетворению (разрядки) как высшей точки удовольствия. По мере того как это «смещение» от объектного удовлетворения (разрядки) к возбуждению происходит, мы переходим от мазохизма-хранителя жизни к смертоносному мазохизму, истинно патологическому мазохизму. Когда Э. и Ж. Кестемберг говорят по поводу тяжелой психической анорексии об «оргазме от голода», речь идет о смертоносном мазохизме, о мазохистической инвестиции возбуждения, вызванного голодом (Kestemberg, Decobert, 1972).

3) Отказ от объектного удовлетворения эквивалентен отказу от объекта. Мазохизм смерти пытается реализовать, таким образом, нечто вроде мазохистического аутизма, центрированного вокруг возбуждения в себе, в двух смыслах этого выражения. Однако не существует жизни, особенно психической жизни, без объекта: смертоносный мазохизм определяется, в третью очередь, прогрессивным отказом от объекта[30], становясь не только смертоносным, но и смертельным, оправдывая, таким образом, свое название.

4) Согласно четвертому определению, это соответствует блокированию посредством смертоносного мазохизма влечения к жизни, которое обычно привязано к объектному удовольствию; если мазохизм – хранитель жизни является защитой от внутренней разрушительности, блокируя влечения к смерти, смертоносный мазохизм, значительно усиливая эту защиту, может привести субъект к смерти, поражая нормальное функционирование либидо и самосохранение; в этом случае также можно думать о психической анорексии.

5) В том же контексте прогрессивного отказа от объекта, необходимо пересмотреть первичную проекцию, которая формирует объект. Так, мазохистическое сверхинвестирование возбуждения, которое происходит в первичном дистрессе, делает менее необходимым поиск удовлетворения через галлюцинаторное удовлетворение желания; в этом случае будет ощущаться богатство фантазматической жизни субъекта и формирование внутреннего объекта, который находится в самом центре фантазмирования. То же самое происходит при проекции «плохого» вовне, с теми же последствиями для внешнего объекта. Мазохистическое сверхинвестирование возбуждения имеет своим следствием нечто вроде дезаффектации других форм защит, в первую очередь и главным образом проекции. Отсюда вытекает пятое определение смертоносного мазохизма, которое кажется нам самым фундаментальным: это такой мазохизм, который из всех сил старается сделать ненужной проекцию и посредством этого любую связь с объектом; он обеспечивает основу защиты против внутренней разрушительности и оставляет мало места для проекции. Когда Фрейд говорит, как мы помним, что «большая часть» влечения к смерти направлена-проецирована вовне посредством либидо, он определяет, как мы полагаем, нормальную невротическую структуру. Роль такой «пропорции» является капитальной: когда она меняется, тогда роль мазохизма становится решающей по отношению к проекции, по мере этого изменения мазохизм сам меняется из мазохизма жизни в мазохизм смерти.

6) Сейчас становится ясной капитальная роль, которую играет садизм в дифференциации мазохизма-хранителя жизни от смертоносного мазохизма. Речь идет не столько о садизме «непосредственно на службе у сексуальных влечений», сколько также о садизме в более широком смысле, включающем «влечение к разрушению», «влечение к овладению» и «волю к власти» (Freud, 1973b, p. 291)[31]. Часть садизма при таком понимании термина остается господствующей в экономии садомазохизма, как в случае проекции по отношению к сплетению влечений: инверсия этой «пропорции» из-за массивной интроекции садизма является знаком формирования мазохизма, который становится смертоносным; из этого исходит фундаментальное, по нашему мнению, значение садизма как защиты от мазохизма вообще и от смертоносного характера мазохизма в частности. Можно задаться вопросом о том, что, возможно, это господствующее положение садизма по отношению к мазохизму в невротических случаях заставило Фрейда говорить достаточно долгое время, что садизм является первичным по отношению к мазохизму.

в) Описывая интроекцию садизма и его трансформацию в мазохизм[32], мы дошли до сложного вопроса формирования смертоносного мазохизма, или, если быть более точным, начала процесса, который трансформирует мазохизм жизни в мазохизм смерти. Для этого необходимо вернуться к описанию мазохизма – хранителя психической жизни. Именно первичное мазохистическое ядро, постоянное в Я, делает переносимым возбуждение, вызванное объектом и обеспечивает, таким образом, внутреннюю непрерывность: именно это позволяет развиваться невротическим механизмам защиты и внутренней работе и препятствует также тому, чтобы возбуждение стало (за некоторыми исключениями) травматичным, и тому, чтобы разрядка не стала грубой, «опустошающей» (= тенденция к истощению возбуждения). Один и другой – они не могут формировать далее точки разрыва-прерывания психической жизни. Мы полагаем, что это не случай психотиков вообще, а только некоторых из них, тех, которые являются субъектами с непереносимым возбуждением и грубыми разрядками: речь идет о том, что мазохистическое ядро Я, установившееся первично, не выполняет у них своей роли. Мы думаем, что с точки зрения мазохизма психоз характеризуется значительной дисфункцией первичного мазохизма, ядра эрогенного мазохизма Я. Парадоксально то, что у них мы обнаруживаем более характерные формы эрогенного (смертоносного) мазохизма, в частности, при небредовых психозах, особенно при психической анорексии. Как можно объяснить этот парадокс и в связи с этим формирование смертоносного мазохизма? Нам кажется, что эрогенный мазохизм, который мы констатируем, согласно симптомам, является вторичным мазохизмом и что эти психотики используют его лишь для того, чтобы заполнить недостаток первичного мазохизма. Это своего рода попытка излечения» в аналитическом смысле слова, сравнимая с такой попыткой других психотиков, которым удается такое излечение благодаря бреду, творению бредового нового объекта, призванного заполнить пробелы формирования первичного объекта. Эта попытка «исцеления» первичного мазохизма посредством вторичного мазохизма возможна из-за идентичной природы обоих. Мы предлагаем гипотезу, согласно которой эта попытка «исцеления» посредством вторичного мазохизма является константой, которая обнаруживается в различных структурах, но которая, прежде всего, характерна для психотиков (особо для небредовых психозов), а не для невротиков, и это зависит от степени дисфункции первичного мазохизма, значительного у одних, не выраженного и преходящего у других. Таким образом, преходящий моральный мазохизм, как, впрочем, и легкие, и также преходящие негативные терапевтические реакции, являются правилом для анализа невротиков, они относятся к порядку вторичного мазохизма. Мы пытались понять эти преходящие мазохистические реакции (особенно моральный мазохизм) как относящиеся к области мазохистических перверсий (вторичный мазохизм); невротик обращается к ним в тех случаях, когда невротические защиты недостаточны для того, чтобы справиться с чувством вины, когда он не способен иначе удерживать невротический континуум (см. вторую главу).

Преходящие реакции морального мазохизма у невротиков далеки от прочного эрогенного мазохизма при психической анорексии (или у суицидальных психотиков), мы полагаем, что тут мы имеем дело с двумя крайностями сложной иерархии форм вторичного мазохизма. При психической анорексии мазохистическое инвестирование возбуждения из-за чувства голода («оргазм от голода») и отказ от объектного удовольствия и в итоге от самого объекта характерны для смертоносного мазохизма, как нам показали Э. и Ж. Кестемберг (Kestemberg, Decobert, 1972).

Однако мы за даемся вопросом, не существует ли так же другой аспект, имеющий отношение к влечению к смерти и к его связыванию – вследствие интенсивного момента возбуждения, особо непереносимого, мазохистическое ядро Я оказывается в опасности и вместе с ним само Я, следовательно, появляется опасность разъединения влечений; чтобы справиться с такой опасностью разъединения влечений (распада мазохистического ядра), Я вновь интроецирует садизм и превращает его во вторичный мазохизм. Однако вторичный мазохизм не является всегда одной и той же природы: он может оставаться объектным, следовательно, хранителем жизни, но также он может превращаться в смертоносный мазохизм. При первой из этих двух возможностей, в процессе превращения садизма во вторичный мазохизм, объектное инвестирование сохранено, мы обнаруживаем садистический объект. Действительно, в статье «Влечения и их судьбы» Фрейд показывает, что после того, как объект был заменен собственной личностью (стадия аутосадизма, отраженного садизма), находится вновь другое лицо, которое берет на себя роль садистического субъекта; речь идет о мазохизме:

«а) Сущность садизма состоит в принуждении, в проявлении силы по отношению к другому лицу как к объекту.

б) Этот объект отвергается и заменяется собственной личностью. Наряду с обращением против собственной личности происходит также трансформация активной цели влечения в пассивную.

в) В качестве объекта снова подыскивается посторонний человек, который вследствие произошедшего изменения цели должен взять на себя роль субъекта.

Случай б) – это, как правило, случай так называемого мазохизма» (Freud, 1968b, p. 26–27).

Такое происходит при моральном мазохизме, где садистическим объектом является эдипов отец, вновь обнаруженный после регрессии – ресексуализации Сверх-Я. То же самое происходит при первертном мазохизме, тем более что первертный мазохизм нуждается в объекте, переживаемом как садистический. Это случай вторичного мазохизма у невротиков, а также у психотиков, меньше – у некоторых из них (см. далее о паранойе).

При психической анорексии и при других психозах происходят процессы совсем иного порядка, что указывает на господствующий в них смертоносный мазохизм. В этих случаях больше не идет речь об объектном вторичном мазохизме, потому что происходит прогрессивно протекающая ликвидация садизма, который в таких крайних случаях не сохраняется и близок к исчезновению. Для того чтобы справиться с опасностью разъединения мазохистического ядра, Я в таком типе психической организации жертвует садизмом, изымает из него объектное либидо, интроецирует его в попытке укрепить хотя бы мазохистическое ядро и обеспечить связывание влечения к смерти; однако это отвод-интроекция объектного либидо освобождает из-за их разъединения разрушительные влечения, которые угрожают Я; оно реагирует тогда новой интроекцией объектного либидо и т. д. ‹…› Если это истинно, задействованный там вторичный мазохизм становится смертоносным, потому, что он осуществляет процесс-восхождение, который рискует закончиться лишь смертью.

Мы переходим к отличному психопатологическому пейзажу, который, также будучи психотического порядка, является антиподом холодного психоза при анорексии, – к паранойе. Все то, что мы можем сказать о паранойе, мы узнали из его фундаментальной статьи П. К. Ракамье 1966 года (Racamier, 1966). Если в этом контексте мы говорим о паранойе, то в первую очередь не из-за садомазохизма паранойяльных больных, выявленного многочисленными авторами (Ж. Малле, П. К. Ракамье и др.) и Фрейдом еще в 1908 году (Freud, 1973c, p. 152): «Бред паранойяльных больных является фантазмом той же природы, однако он становится осознанным и содержится в садомазохистической составляющей сексуального влечения…». Как известно, параноик защищается от гомосексуальности, но также и более всего посредством гомосексуальности через цепляние к отцу и к объекту от первичной, пассивной связи с матерью, связи, которую он ощущает как уничтожающую. Они также защищаются от шизофренического развития, впрочем, и от подлежащего депрессивно-меланхолического психоза. Если вернуться к основным тезисам П. К. Ракамье, появляется вопрос, нельзя ли в этой же логике говорить о паранойяльной защите от развития смертоносного мазохизма в помощь вторичному мазохизму, который параноик пытается удерживать как возможную связь с объектом, следовательно, оставаться на уровне хранителя жизни. Это предполагает, что в паранойе есть также дисфункция первичного мазохизма, что, впрочем, уже было выявлено Ж. Малле[33]. Однако необходимо заметить, что, если дисфункция существует у паранойяльных больных, у которых также нет явных признаков нарушения внутренней непрерывности (они защищаются от этого всей своей системой защит), то, возможно, это обнаруживается у всех других психотиков. Вторичный мазохизм, призванный «исцелять», переживается паранойяльными пациентами разными способами, более или менее явными, но мы думаем, что именно он находится в центре бреда преследования. Паранойяльное преследование имеет, как мы знаем, различные смыслы: он может быть мегаломаническим нарциссическим вознаграждением, он жестко сохраняет отношение с объектом как защиту от любой нарциссической регрессии (переживаемой как уничтожающей), однако он имеет также значение мазохистического наслаждения, преследователь переживается как садистический объект. Однако эти преследуемые-преследователи, какими являются паранойяльные пациенты, являются, как мы знаем, садистами в своих социальных отношениях и в широком смысле (стремление к овладению, разрушению, захвату), и в узком смысле посредством сексуализации социальных отношений. Те из нас, которые занимались лечением паранойяльных пациентов долгое время, несомненно, ощущали в контртрансфере их садизм, проявляемый различными способами, но чаще всего через вводимые ими правила (их гораздо больше, чем мы думаем…) говорить им лишь то, что они готовы слышать, и даже через отрицание нашей свободы в качестве аналитика и человеческого существа. Это сохранение, даже усиление садизма является основной действенной защитой от смертоносного мазохистического развития, у этих пациентов такая защита удается, потому что проекция, мы знаем, играет у этих пациентов очень важную роль.

Именно удачная паранойяльная защита от смертоносного мазохизма противопоставляет паранойю холодному психозу при анорексии, который тщетно пытается излечить (первичный) мазохизм посредством (вторичного) мазохизма. Между этими двумя полюсами можно установить некую психоаналитическую нозографию (эрогенного) смертоносного мазохизма при разных психозах, потому что мы уверены в его имплицитном и/или эксплицитном присутствии при всех психозах. Можно попробовать также описать смертоносный мазохизм при шизофрении, который с этой точки зрения занимает серединную позицию: шизофреник постоянно «искушаем» смертоносным мазохизмом, однако ему удается (обычно) остановить развитие, чтобы вновь начать этот цикл, потом вновь… Это описание соответствует в мазохистическом плане парадоксальности шизофрении, описанной П. К. Ракамье. Парадокс не разрушает то, что он утверждает, но он возвращается через разрушение противоположного разрушения, возвращаясь вновь к точке отправки, и это постоянно повторяется. Парадокс является для шизофреников не только системой разрушения, он является также (круговой) системой восстановления. В такой парадоксальности, что является их способом проживать внутреннюю диалектику мазохизма, шизофреники подобны гимнастам на трапеции, которые устремляются в пустоту (смертельного мазохизма) и хватаются (обычно за обнаруженный вновь) объектный мазохизм, хранитель жизни… Это связано, полагаем мы, с их специфическим способом переживать объект: они обязаны отрицать их существование, но он существует для них в той же мере, в какой они его отрицают. «Объект, который не присутствует там лишь по той причине, что его там нет, не является отсутствующим объектом…» Однако эти данные изучения мазохизма при психозах переходят за пределы нашей статьи.

Что можно сказать в конце этого путешествия по стране мазохизма? Что есть, несомненно, еще достаточно многое, чего мы не увидели, и есть другое, что мы лишь наметили, возможно, потому что мы не готовы внутренне это увидеть, и многое другое, которое мы не смогли понять потому, что нам не хватает сопровождающего, жителя этой страны, который бы все объяснил… Но мы вернулись с общим впечатлением, которое понемногу становится убеждением, сопровождающее нас на протяжении этой работы: мазохизм является самой крепкой крепостной стеной против разрушительности, в первую очередь, против внутренней разрушительности, однако он может стать ее любимым инструментом.

Почему работа меланхолии?

Потому что Фрейд говорил о ней и, нам кажется, эту теорию немного забыли. Во всяком случае она мало используется, а это может иметь как клиническое, так и теоретическое значение. Впоследствии мы вернемся к тому, каким образом Фрейд подошел к этой теории и использовал ее.

Речь идет, естественно, о меланхолии, о психической работе меланхолика и о трудностях, с этим связанных. С этой точки зрения необходимо добавить, что хорошо известной концепции работы горя недостаточно для того, чтобы описать всю психическую работу меланхолика, даже если мы будем добавлять такие прилагательные, как блокированное (горе) или патологическое (горе). Однако, естественно, мы так же, как и Фрейд, привыкли постоянно сравнивать работу горя с работой меланхолии, пытаясь указать на их отношения, сходства, отличия и т. д.

Однако работа меланхолии также может нам помочь понять само центральное понятие психической работы; известно, что это понятие всегда включено в клинику. Итак, если мы начнем сравнивать работу горя и работу меланхолии, выявляя различия между разными типами психической работы, возможно, мы сможем внести вклад в специфически аналитическую нозографию, которая, в первую очередь, должна интересоваться способностью пациента осуществлять работу по психической проработке, а эта работа разная в зависимости от случая и от формы психопатологии.

Таким образом, нозография, основанная на понятии работы и прорабатывания, учитывает отношения аналитик – анализируемый и является антиподом «объективной» нозографии, основанной на феноменологии «объективных» знаков или симптомов, считающихся объективными. Возьмем, к примеру, вопрос о важном решении, которое мы принимаем по отношению к пациенту, а именно ввяжемся ли мы с ним в психоаналитическое приключение и – не менее важное решение, – какую форму это приключение примет (классический анализ, психотерапия, психодрама и т. д.). Такое решение нагружено последствиями как для нас, так и для пациента. Я думаю, что в момент принятия этого решения мы пытаемся представить, способен ли этот пациента к психической работе вместе с нами и какая из предложенных форм более всего способствует тому, чтобы такая работа происходила наилучшим образом. Следовательно, то, что мы называем проблемой «показания», связано с понятием работы по прорабатыванию, которая сопряжена с той дифференциацией, что мы пытаемся провести между различными формами и лучшими условиями для такой психической работы.

Однако размышление о работе меланхолии имеет, думаем мы, и другие последствия, в первую очередь, разъяснения роли идентификации в психической работе. Как мы знаем, Фрейд подчеркивал значимость идентификации при меланхолии, именно идентификация становится одним из характеризующих ее качеств. Исходя из этого, мы попытаемся показать, что наряду с той задачей идентификации, которую подчеркивал Фрейд, а именно, что идентификация посредством десексуализации приводит к сублимации, можно найти и другую, также специфическую функцию идентификации: она участвует в проработке психического, при этом не ограничивается лишь работой меланхолии. Мне кажется, что именно эту связь между идентификацией и психической работой мы можем выявить в связи с работой меланхолии.

Другим последствием этого размышления является, как нам кажется, связь между меланхолией, с одной стороны, и садомазохизмом – с другой. Известно, что Фрейд говорил о садизме Сверх-Я по отношению к Я при меланхолии. Размышление о сложных отношениях между садомазохизмом и меланхолией и о роли садомазохизма в психической работе станет одной из тем данного исследования.

Вследствие этих соображений выявляется план нашего исследования, который будет состоять из трех больших частей:

В первой, вводной части, мы перечислим причины по которым концепция работы меланхолии необходима, даже если Фрейд не использовал этот термин. В этой части мы приведем достаточно цитат из статьи «Печаль и меланхолия» для того, чтобы показать, что Фрейд не только говорил о работе меланхолии, но также и пытался достаточно ясно формулировать вопросы, которые эта концепция поднимает.

Во второй части мы попытаемся оформить общую гипотезу относительно работы меланхолии, сравнивая ее с работой горя и подчеркивая несоответствие (прежде всего), а также соответствие между ними. В этой части работы мы будем следовать «фрейдовскому решению», относящемуся к характеристике работы меланхолии, которую можно увидеть в статье «Печаль и меланхолия».

Третья часть дополнит «фрейдовское решение» некоторыми соображениями, которые нам кажутся схожими по смыслу, но которые не были точно выражены в «Печали и меланхолии». Закончим эту часть общими выводами.

Перед тем как перейти к тексту Фрейда, нам кажется уместным указать на причины, по которым мы предложили этот термин «работа меланхолии», даже если Фрейд нигде не использует его в своих текстах. Ясно, что говорить лишь о сложностях или даже невозможности провести работу горя при меланхолии недостаточно, потому что, с одной стороны, необходимо предположить наличие результата работы, специфической для меланхолии, а с другой стороны, Фрейд говорил о невозможности работы горя, а именно о «патологическом горе», описание которого не совпадает с описанием меланхолии. Действительно, когда Фрейд говорит о патологическом горе, он определяет его посредством двух из трех характеристик меланхолии (потеря объекта и амбивалентность) и не приводит третью характеристику меланхолии – идентификацию.

Так же как и другие психопатологические состояния, меланхолия требует наличия психической работы по «переводу» своей фундаментальной проблемы в специфические для нее симптомы. Напротив того, мы знаем, что существуют субъекты с меланхолической структурой, не способные к меланхолическому приступу, которые вместо этих приступов разворачивают бред или другие синдромы, о чем в психиатрии давно известно (см.: Riser, Laboucarie, Lacassin, 1979, p. 244). В этом случае мы говорим, используя теорию работы меланхолии, что такой субъект не способен на эту работу, и именно это является причиной, из-за которой его глубинные нарушения приводят к симптомам не меланхолического, а другого регистра.

Однако мы должны использовать понятие работы меланхолии не только для того, чтобы показать, что она необходима для объяснения появления или возможности меланхолического приступа, но также для того, чтобы понять обычный способ выхода из этого приступа: раньше (до медикаментозного лечения) приступы меланхолии заканчивались спонтанно по истечении нескольких месяцев. Следовательно, можно предположить, что на протяжении этих месяцев проходила работа по психической проработке.

Есть еще одна причина полагать, что существует работа меланхолии, – это суицид меланхолика. Можно задаться вопросом, является ли суицид меланхолика, какой бы ни была его частота, логическим окончанием меланхолии или же это провал работы меланхолии. Нужно понимать, что если мы используем термин «работа меланхолии» и говорим о том, что окончание приступа меланхолии зависит от удачной работы меланхолии, то тогда можно считать суицид меланхолика провалом, неудачей работы меланхолии. Однако, если это верно, появляется сильный интерес к изучению концепции работы меланхолии, потому что это могло бы привести к пониманию того, существуют ли технические способы, поддерживающие эту работу, то есть способы избежать суицида. Говоря о суициде при меланхолии, мы почти что цитируем название важной статьи Бела Грюнбержер (Grunberger, 1971), для которого, суицид меланхолика соответствует нарциссической дезинвестиции Я. Мы увидим, что подобная нарциссическая дезинвестиция Я является центральной для определения экономии работы меланхолии.

Как мы уже говорили, в своей работе «Печаль и меланхолия» Фрейд пишет о работе меланхолии. Напоминание об этом может показаться бесполезным, но эта теория оказалась если не полностью забытой, то мало используемой. Нам хотелось бы глубже разобраться с этой концепцией и показать, что Фрейд не только упоминает о ней, но что те вопросы, которые он ставил по поводу работы меланхолии, свидетельствуют о ее важности. О том, насколько серьезной он считал эту теорию, можно судить по решающему пункту его исследования, когда он попытался произвести в работе «Метапсихология» своеобразный синтез своих предыдущих работ.

Фрейд говорит о работе меланхолии преимущественно в последней части статьи, там, где он пытается уточнить (по его собственному мнению, без уверенности, что это удалось) теорию мании. Это легко понять, учитывая то, что мания предъявляет симптомы противоположные тем, что характерны для меланхолии, это свидетельствует о большом изменении в психической работе, приводящей к появлению таких психических проявлений. Создается впечатление, что Фрейд размышлял о необходимости определить, в чем заключается психическая работа меланхолии для того, чтобы понять психическую работу, приводящую к маниакальным симптомам. Вот что он нам говорит: «Даже если бы мы допустили такое понимание работы меланхолии, оно, все же, не может нам дать того, ради чего мы предприняли ее объяснение. Мы ожидали вывести экономические условия возникновения мании после завершения меланхолии…» (Freud, 1968a, p. 172–173; курсив мой. – Б. Р.).

Нам кажется оправданным, что одним из важнейших аспектов этой последней части статьи, какими бы ни были причины этого, является описание работы меланхолии.

Однако не стоит думать, что Фрейд говорит о работе меланхолии лишь в этой последней части работы и лишь по поводу своих размышлений о мании. В самом начале статьи появляются намеки на работу меланхолии (даже если он не называет это так), что указывает на то, что данная теория не связана исключительно с одной проблемой, которую можно было бы считать частной.

Мы начинаем, цитируя фрагмент, в котором работа меланхолии и связанные с нею проблемы ясно изложены: «Заманчиво начать искать путь к описанию работы меланхолии, исходя из предположения о работе горя. Здесь нам в первую очередь мешает неуверенность. До сих пор мы пока еще не учитывали топическую точку зрения и не затрагивали вопроса о том, в каких психических системах и между какими топическими системами совершается работа меланхолии» (ibid., p. 169; курсив мой. – Б. Р.).

Данный фрагмент указывает на две вещи: продолжается сравнение работы меланхолии и работы горя и появляется попытка понять эту работу с топической точки зрения.

Другой фрагмент более точно указывает на вопрос, который ставил себе Фрейд по поводу работы меланхолии с топической точки зрения, понимая, что речь идет в этом случае, учитывая дату написания статьи, о топике, используемой Фрейдом в «Метапсихологии»: «Следовательно, при меланхолии ведется множество отдельных поединков за объект, в которых борются друг с другом ненависть и любовь; первая – чтобы избавить либидо от объекта, вторая – чтобы вопреки натиску утвердить позицию либидо. Эти отдельные поединки мы не можем поместить ни в какую другую систему, кроме как в Бсз, в царство реальных следов памяти (в противоположность словесным катексисам). Там же совершаются попытки избавления от печали, но в данном случае нет никаких препятствий тому, чтобы эти процессы продолжали следовать обычным путем, через предсознание к сознанию. Это путь закрыт для работы меланхолии, возможно, вследствие множества причин или их взаимодействия. Таким образом, все в этих амбивалентных поединках исключено из сознания, пока не наступает характерный для меланхолии исход» (ibid., p. 170 –171; курсив мой. – Б. Р.).

Этот текст посредством явного сравнения работы горя с работой меланхолии уточняет их противоположность и одновременно указывает на проблему топики, которая появляется вместе с этим противопоставлением. Если при работе горя путь из бессознательного в предсознательное свободен – и это объясняет возможность того, что такая работа может осуществляться, поскольку предсознательное играет важнейшую роль в любой психической работе, – при работе меланхолии сложность связана с тем, что этот путь прегражден. В этом случае предсознательное выведено из игры, и это сталкивает нас со сложностью понимания того, как возможна психическая работа без участия предсознательного. Нужно также заметить, что, помимо вопросов, появляющихся по поводу топической характеристики работы меланхолии, в этом тексте мы находим намек на динамическую точку зрения, потому что слова «амбивалентные поединки» указывают на конфликт, существующий при меланхолии.

Переходим сейчас к другому тексту, в котором работа меланхолии, не названная этим словосочетанием, ставит вопросы об экономии процесса: «Меланхолия ставит перед нами и другие вопросы, ответы на которые от нас отчасти ускользают. То, что по прошествии определенного времени она проходит, не оставляя после себя явно выраженных изменений, – то свойство она разделяет с печалью. Там мы выявили, что для тщательного осуществления требования проверки реальностью необходимо время и после этой работы Я высвобождает свое либидо от утраченного объекта. Мы можем предположить, что в период меланхолии Я занимается аналогичной работой; экономическое понимание хода событий как здесь, так и там отсутствует» (ibid., p. 163–164; курсив мой. – Б. Р.).

В этом фрагменте мы вновь встречаем сравнение с работой горя, однако мы также находим то, о чем мы говорили в самом начале статьи, – указание на связь между предполагаемой работой меланхолии и окончанием приступа меланхолии. Нам особо интересно, что ставится вопрос об экономии этого процесса, это дополняет обзор трех точек зрения (топическая, динамическая и экономическая) на работу меланхолии.

Мы приведем еще последнюю цитату, опуская другие пассажи, в которых описана работа меланхолии, потому что эта последняя цитата ставит центральный вопрос о различии между работой горя и работой меланхолии: «Мы обнаружили, что при печали заторможенность и безразличие полностью объясняются работой горя, которая поглощает Я. Сходная внутренняя работа будет также следствием неизвестной утраты при меланхолии, и именно ею объясняется присущая меланхолии заторможенность» (ibid., p. 151; курсив мой. – Б. Р.).

Мы считаем, что эта «сходная внутренняя работа» и есть работа меланхолии, которая противопоставляется и сравнивается с работой горя, и сразу же появляется интерес к продолжению приведенной цитаты: «Меланхолическая заторможенность производит на нас впечатление таинственности лишь потому, что мы не можем понять, чем же настолько поглощены больные. Меланхолик демонстрирует нам еще нечто такое, чего нет при горе, – необычайное принижение чувства своего Я, грандиозное оскудение Я. При горе мир становится пустым и жалким, при меланхолии таким становится само Я» (ibid., p. 151–152).

В данном тексте, в котором работа меланхолии определена как «сходная внутренняя работа», важна связь между этой работой и «принижением чувства своего Я», именно эта связь станет центральной на протяжении большей части нашего исследования, и именно она, я думаю, позволит нам понять специфичность работы меланхолии.

Как нам известно, работа горя состоит в процессе отделения собственного либидо от потерянного объекта в его дезинвестиции и реинвестиции в другой объект. Все это предполагает, что процесс отделения от объекта сложный, но в принципе возможный; эту способность к отделению от объекта мы назовем несколько диким словом – отделяемость.

Появляется следующий вопрос: если при горе данная отделяемость в принципе обеспечена, то при меланхолии она чрезвычайно проблематична или невозможна. Если все происходит таким образом, работа горя меланхолика становится сложной настолько, что даже отделение от объекта может произойти лишь при действии работы другого типа. Таким образом, гипотетически мы определяем различие между работой горя и работой меланхолии, говоря, что, во-первых, речь идет о проведении отделения от потерянного объекта (еще раз, даже если это сложно…), тогда как при работе меланхолии речь идет о том, чтобы обеспечить отделяемость, прежде чем отделение станет возможным. Признавая это, мы лишь вернулись к идее, выраженной в важной и фундаментальной статье Нашта и Ракамье: «Такая очень характерная интроекция соответствует особенностям отношения депрессивного пациента со своим объектом. Главной особенностью является тесное присоединение – мы говорим присоединение, а не слияние – репрезентаций субъекта и объекта» (Nacht, Racamier, 1963, p. 109).

Такое «присоединение» субъекта (Я) к своему объекту отмечает эту неотделяемость, о которой мы говорим, и, мы думаем, что она требует для того, чтобы с нею справиться, специфической работы, именно такая работа была названа Фрейдом работой меланхолии.

Фрейд описал это положение в тексте, в котором он указывает на то, что решение амбивалентного конфликта у меланхолика встречается с препятствиями, которые не встречаются при горе. Речь идет о тексте, который мы уже процитировали, но к которому необходимо вернуться: «Следовательно, при меланхолии ведется множество отдельных поединков за объект, в которых борются друг с другом ненависть и любовь; первая – чтобы избавить либидо от объекта, вторая – чтобы вопреки натиску утвердить позицию либидо. Эти отдельные поединки мы не можем поместить ни в какую другую систему, кроме как в Бсз, в царство реальных следов памяти (в противоположность словесным катексисам). Там же совершаются попытки избавления от печали, но в данном случае нет никаких препятствий тому, чтобы эти процессы продолжали следовать обычным путем, через предсознание к сознанию. Это путь закрыт для работы меланхолии…» (Freud, 1968a, p. 171).

Таким образом, проблема, которую должна решить работа меланхолии, – другая, если можно так выразиться, и она предваряет ту, что происходит при горе: в то время как горе может использовать интеграцию в предсознательное-сознательное для того, чтобы отделиться от объекта, работа меланхолии вынуждена протекать по другому пути, для того, чтобы убрать то препятствие, которое не позволяет конфликту интегрироваться в предсознательное и в свою очередь достичь отделения от объекта. Работа меланхолии обязана, если принять нашу терминологию, обеспечить отделяемость до отделения посредством ликвидации препятствий, используя пути, характерные и свойственные лишь для нее. Перед нами возникает вопрос о причинах возникновения неотделяемости.

Причина трудности отделения от объекта, которая возникает при меланхолии, исходит от того способа, каким этот объект был инвестирован, до того, как был потерян: он инвестируется таким способом, который делает невозможным или очень трудным для меланхолика процесс дезинвестиции. Такой способ инвестирования объекта был определен Фрейдом в 1913 году («Введение в нарциссизм») как нарциссический выбор объекта, эту терминологию он сохраняет и в «Печали и меланхолии», мы же предпочитаем называть это – нарциссической инвестицией объекта. Нарциссическая инвестиция объекта практически предшествует меланхолии, потому что именно она, как мы увидели, делает невозможной работу горя.

В статье «Печаль и меланхолия» Фрейд по меньшей мере два раза говорит о нарциссическом выборе объекта при меланхолии и один раз для того, чтобы обратить наше внимание на то, что в аналитической теории это обязательное требование для возможного развития меланхолии:. «Требуемый теорией вывод, который объясняет предрасположение к меланхолическому заболеванию или к частичной степени этого заболевания преобладанием нарциссического типа, к сожалению, не нашел еще подтверждения в исследованиях» (ibid., p. 159). Позже клинические наблюдения полностью подтвердят это.

Чем нарциссический выбор объекта обосновывает неотделяемость от объекта? Инвестировать нарциссически объект означает инвестировать себя самого посредством объекта, или же, если можно так выразиться, инвестировать себя самого в зеркале объекта. Если все происходит таким образом, то дезинвестировать объект означает дезинвестировать самого себя: признать потерю объекта означает признание потери самого себя. Меланхолик ощущает потерю объекта как потерю себя, как нарциссическое дезинвестирование себя.

С этой точки зрения интересно рассмотреть разницу между той ролью, которую играет нарциссизм в работе горя в противопоставлении ее той, что она играет при работе меланхолии. В этом Фрейд выражается предельно ясно: «Каждое отдельное воспоминание или ожидание, в которых либидо связано с объектом, появляется, сверхнагружается, и в нем осуществляется разрешение либидо. Отнюдь не легко экономически обосновать, почему эта компромиссная деятельность отдельного проведения требования реальности чрезвычайно болезненна. Примечательно, что это болезненное неудовольствие кажется нам само собой разумеющимся. Фактически же Я после завершения работы скорби вновь становится свободным и безудержным» (ibid., p. 168; курсив мой. – Б. Р.).

В данной цитате приводится описание работы горя и видно, что нарциссизм в этом случае является катализатором отделения от объекта. Скажем, что поскольку тут мы имеем дело с объектным инвестированием как таковым, работа по отделению облегчена нарциссизмом: Я противопоставляет нарциссическое инвестирование себя объектному инвестированию. В работе меланхолии, именно нарциссизм, нарциссическое инвестирование объекта препятствует дезинвестиции объекта, поскольку, повторим это еще раз, дезинвестиция объекта становится (нарциссической) дезинвестицией себя.

До этих пор мы были вынуждены для прояснения определения сравнивать работу горя с работой меланхолии, нарциссическое инвестирование с объектным инвестированием, отделение и отделяемость. Пришло время сказать, что в клинике все происходит не с такой ясностью и не столь явно, поэтому нам необходимо ввести некую относительность. Существуют теоретические основания для проведения этой относительности. Всем известно, что нарциссическая проблематика всегда сопутствует объектной проблематике и не только у меланхоликов. Что может быть более объектным, нежели эдипова проблематика кастрации? И тем не менее мы знаем, что эта проблематика необъяснима без нарциссической инвестиции пениса. Однако противопоставление между объектной и нарциссической инвестицией объекта не упраздняет их разницу; более того, речь здесь идет о чем-то большем, чем простое акцентирование одного или другого.

Меня всегда удивляет та особенность истерического функционирования, которая может развиться в некоторые моменты меланхолического функционирования у субъектов с преобладающей меланхолической структурой, как, к примеру, у одной из пациенток (Арианны), у которой до сих пор истинные приступы меланхолии не разворачивались. За нарциссическим инвестированием аналитика следует в зависимости от периода и порой от одного сеанса к другому объектное инвестирование, вовлекающее типично истерическое объектное отношение. Необходимо добавить, что сама концепция нарциссического инвестирования объекта является концепцией, имеющей внутреннее напряжение, в котором часть нарциссического инвестирования и необходимая для объектного инвестирования часть варьирует, согласно случаю и согласно моменту. Эта пациентка нуждалась в своем враче и в медикаментозном лечении каждый раз или почти всегда при моем отъезде в отпуск, и она предприняла нечто, похожее на попытку самоубийства при одном моем отъезде: она приняла лекарства «для успокоения». Даже помимо отпуска эта пациентка нуждалась, по меньшей мере иногда, в том, чтобы я проявлял свое присутствие через интервенции, без этого у нее появлялось чувство, что она меня теряет. Для этой пациентки мое отсутствие было равнозначно разрушению самой себя; она постоянно тревожилась о моем здоровье, и создается впечатление что мое «исчезновение» и ее собственное неразрывно связаны.

Нарциссическое инвестирование не вызывает у меня сомнений. То, что она переживает в моменты моего отсутствия, качественно отличается от того, что происходит с другими пациентами (в основном невротической структуры), которые могут так же интенсивно отреагировать на мое отсутствие, но у нее есть отличительное качество, свидетельствующее о меланхолической организации. Несмотря на это, в другие моменты она представляет смесь соблазнения-кастрации, свидетельствующую о ее способности к невротически-истерическому функционированию.

Вернемся же к работе меланхолии: мы определили ее как психическую работу по проработке неотделяемости. Сейчас же мы можем ее определить как работу, нацеленную на ликвидацию нарциссического инвестирования объекта. В этом выражении сквозит некая двусмысленность: речь ли идет о преодолении предрасположенности к меланхолии, то есть о глубинном изменении, при котором меланхолик не будет инвестировать объект нарциссическим способом? Мы считаем, что обычно речь идет не об этом. Более того, все гораздо скромнее, нужно искать новый объект, ожидая, что этот новый объект, как и старый, будет инвестирован также нарциссически. Повторяемость приступов меланхолии нам явно показывает, что имеет место этот второй выбор. Работа меланхолии по ходу одного приступа меланхолии не меняет способ инвестирования объекта, он лишь позволяет субъекту посредством дорогостоящего смещения повторить тот же способ инвестирования с другим объектом. Исходя из этого, когда идет речь об аналитическом лечении, а не о спонтанном выходе из приступа меланхолии, мы можем надеяться – и это является функциональной целью нашей работы с пациентами такого типа – на «объектализацию», насколько это возможно, способа их инвестирования.

В связи с этим приведем другой случай. Речь идет о пациенте, который всю свою жизнь защищался от открытого меланхолического приступа с помощью первертно-гомосексуального поведения. В определенный момент из-за проблем в профессиональной жизни в возрасте около 60 лет у него развился откровенный и тяжелый приступ меланхолии. Вспоминаем этот случай в связи с тем, что Фрейд неоднократно говорил о том, что некоторые гомосексуалисты инвестируют свои объекты именно нарциссическим способом. В статье «Введение в нарциссизм» Фрейд пишет: «Наряду с этим типом и с этим источником выбора объекта, который можно назвать примыкающим, аналитическое исследование познакомило нас со вторым типом, встретить который мы никак не ожидали. Мы обнаружили – особенно четко у лиц, либидинозное развитие которых было нарушено, например, у извращенцев и гомосексуалистов, что позднее они выбирают объект любви не по прообразу матери, а по прототипу собственной персоны. В качестве объекта любви они явно ищут сами себя, обнаруживая тип выбора объекта, который следует назвать нарциссическим» (Freud, 1969, p. 93; курсив мой. – Б. Р.).

Благодаря общности нарциссического способа инвестирования гомосексуалистов и меланхоликов гомосексуальность может стать защитой от меланхолии. Но она может представлять и нечто большее: нам кажется, что она становится частью лечения от меланхолии, что гомосексуальность (явная или неявная) может представлять собой ось, по которой может быть направлен нарциссический способ инвестирования в сторону настоящего объектного инвестирования. В анализе гомосексуальность может быть одной из королевских дорог регрессии объектного инвестирования к нарциссизму, но может также стать и дорогой «возврата» путем объектализации способа инвестирования.

Мы попытались представить проблематику и цель работы меланхолии. Нам предстоит впредь показать, как проходит данная работа. В первую очередь мы касаемся того, что называется фрейдовским решением, или обобщения того, что Фрейд предлагает в «Печали и меланхолии».

Вспомним еще раз проблему, поставленную в процитированном выше тексте, где Фрейд говорил, что амбивалентные схватки, а за ними – специфический конфликт меланхолии не могут перейти через барьер, отделяющий бессознательное от предсознательного. Мы уже задавали вопрос о том, каким же образом возможно осуществить работу меланхолии, если амбивалентность и конфликтность меланхолии не может интегрироваться в предсознательное и, следовательно, быть проработанной. Мы рассмотрим продолжение данного текста. Тут же мы скажем, что речь идет об идентификации, именно она делает возможной работу меланхолии: «Таким образом, все в этих амбивалентных поединках исключено из сознания, пока не наступает характерный для меланхолии исход. Он, как мы знаем, заключается в том, что находившийся под угрозой катексис либидо в конце концов покидает объект, но только затем, чтобы вернуться на место Я, из которого он исходил. Таким образом, благодаря своему бегству в Я любовь избежала уничтожения. После этой регрессии либидо процесс может стать осознанным и репрезентируется сознанию как конфликт между частью Я и критической инстанцией» (Freud, 1968a, p. 171; курсив мой. – Б. Р.).

Нам хорошо известно, каким образом происходит возвращение либидинальных инвестиций в Я, это «бегство в Я», которое приводит к подавлению любви к объекту: происходит интроекция объекта в Я, о которой Фрейд детально говорит в других частях этой статьи и которые мы не будем сейчас цитировать. Все происходящее можно резюмировать посредством формулы, связывающей инвестирование объекта перед проявлением приступа меланхолии и то же инвестирование во время приступа: если до приступа Я инвестирует себя самого через нарциссически инвестируемый объект, то во время приступа Я инвестирует объект через самого себя вследствие интроекции объекта в Я.

Вернемся к нашей главной проблеме: в приведенной цитате Фрейд высказывает положение, что интроекция-идентификация может стать хотя бы с виду сменой предсознательного, выставленного из игры. В этом случае идентификация становится условием проработки, условием проведения работы меланхолии. В этом случае проявляетс я способность идентификации стать проработкой. Однако это известное нам издавна качество идентификации: диалектика «быть» и «иметь», при которой идентификация замещает инвестицию объекта, является способом выхода из невозможной или сложной ситуации, переживаемой субъектом в своих отношениях с объектом. Идентификация может стать переходным решением для возвращения к объекту, к объектному инвестированию как таковому, после того как объектные трудности были проработаны. Работа меланхолии указывает на то, что ее единственной возможностью для проработки является процесс идентификации. С этой точки зрения работа меланхолии является важнейшим опытом, при котором возможна только идентификация, лишь она способна предоставить выход для Я, находящегося между невозможностью дезинвестировать объект и невозможностью продолжать его инвестировать.

В этом пункте нам кажется полезным привести сравнение, но от него не надо ждать слишком много. Представим краснодеревщика, сделавшего по заказу красивую мебель, которую необходимо перевозить заказчику. Спустя некоторое время заказчик – покупатель этой мебели – замечает большой дефект, делающий невозможным или сложным использование этой мебели. Он вызывает краснодеревщика, который подтверждает наличие дефекта и соглашается его исправить, но, учитывая масштабы дефекта, это нельзя сделать на месте, необходимо его вернуть в мастерскую и там с ним работать. Лишь после этой работы в его мастерской можно будет вернуть мебель и вновь ее поставить на свое место.

Роль идентификации в качестве работы по психической проработке схожа с необходимостью краснодеревщика взять предмет мебели в свою мастерскую: существует момент, когда трудности объектной инвестиции таковы, что возникает необходимость в интроекции-идентификации для того, чтобы появилась возможность вернуться к собственно объектной инвестиции. В этом вся диалектика «быть» и «иметь», которая может быть представлена через это отправление-возвращение мебели в мастерскую краснодеревщика и из этой мастерской вовне.

Таким образом, нас удивляет фраза Фрейда, что «после такой регрессии либидо процесс может стать сознательным», то есть интегрированным в систему предсознательное-сознательное благодаря идентификации. Однако следует также быть внимательным к тому, что говорится далее: «И он представлен в сознательном в виде конфликта между частью Я и критической инстанцией». В этой фразе мы замечаем не только то, что посредством идентификации предсознательное-сознательное способно вновь играть свою роль, но также и то, что этот процесс взывает к инстанциям последней топики. С этой точки зрения «Печаль и меланхолия» (больше всего это имеет отношение к работе меланхолии) производит переход от первой топики ко второй. Также мы наблюдаем, что этот переход является необходимостью: работа меланхолии невозможна без идентификации, а она в одиночку может лишь взывать ко второй топике.

Нам известно продолжение этих объединений: феномен мании, который Фрейд плохо понимал, хотя сделал заметки в последней части работы «Печаль и меланхолия», позже он будет объяснен с помощью взаимодействия Я и Сверх-Я, сама меланхолия, позднее («Невроз и психоз», 1924) станет «нарциссическим психоневрозом», определенным как нарушение, основанное на конфликте между Я и Сверх-Я (Freud, 1974, p. 285–286). В связи с этой связью между идентификацией, ее прорабатывающим характером и конфликтом Я – Сверх-Я, к которому она приводит, мы хотели бы процитировать фрагмент из работы «Психология масс и анализ Я», в которой Фрейд, описывая Идеал Я (позже это будет отнесено к Сверх-Я), говорит нам: «В своем сочинении «Введение в нарциссизм» я подобрал патологические – в первую очередь – материалы, которые можно было бы использовать в поддержку тезиса о таком разделении [между Я и Идеалом Я]. Однако можно ожидать, что его значение окажется еще значительно больше при дальнейшем углублении психологии психозов. Вспомним о том, что Я становится теперь в положение объекта по отношению к возникшему из него Я Идеалу и что, возможно, все взаимодействия межу внешним объектом и совокупным Я, с которыми мы ознакомились в учении о неврозах, повторяются снова на этой новой арене внутри Я» (Freud, 1981b, p. 199–200; курсив мой. – Б. Р.). Этот театр Я, в котором повторяются отношения между субъектом и объектом, произведя таким образом перерабатывающую психическую работу, возможен лишь потому, что Я интроецировал объект и идентифицировался с ним.

Перед тем как попытаться показать, как интроекция-идентификация способствует проведению работы меланхолии и, по сути, является ее главной движущей силой, нам необходимо поставить вопрос об идентификации при меланхолии.

Идентификация появляется вместо инвестирования объекта, согласно известной и центральной для психического функционирования диалектике диалектике «быть» и «иметь» – следовательно, данная идентификация представляет собой нарциссическую регрессию по отношению к объектному инвестированию. О том, что идентификация представляет собой нарциссическую регрессию по отношению к выбору объекта, которую она заменяет, Фрейд пишет в статье «Печаль и меланхолия» и в последующих работах («Я и Оно») (Freud, 1981b, p. 242). Но мы предпочитаем цитировать «Печаль и меланхолию» для того, чтобы оставаться в одном и том же периоде развития фрейдовской мысли, то есть в том периоде, когда он говорит о работе меланхолии: «Такая замена объектной любви идентификацией – важный механизм при нарциссических заболеваниях ‹…› он, разумеется, соответствует регрессии от некоторого типа выбора объекта к первоначальному нарциссизму» (Freud, 1968a, p. 159).

Мы настаивали на том, что работа меланхолии имеет целью ликвидацию нарциссического инвестирования объекта, и столкнулись с тем, что эта психическая работа как раз и использует психический процесс, который представляет собой нарциссическую регрессию. Это может показаться парадоксальным и с этой точки зрения можно говорить о парадоксальном характере работы меланхолии. Однако, нам кажется, что данный характер обнаруживается не только в работе меланхолии. Возьмем, к примеру, соседнюю, если можно так выразиться, работу горя. Она, как мы знаем, направлена на дезинвестирование потерянного объекта. Однако еще более парадоксальным может показаться то, что при работе горя для того, чтобы дезинвестировать объект, необходимо его реинвестировать и даже сверхинвестировать. Вот что по этому поводу пишет Фред в «Печали и меланхолии»: «Задача работы горя не может выполниться сразу. Она осуществляется в каждом отдельном случае с большими затратами времени и инвестированной энергии, при этом утраченный объект продолжает существовать психически. Каждое отдельное воспоминание или ожидание, в котором либидо было привязано к объекту, ослабевает, инвестируется по-другому и в нем происходит растворение либидо» (ibid., p. 150; курсив мой. – Б. Р.).

Чему соответствует такая парадоксальность психической работы, которая состоит в работе горя по инвестированию для дезинвестирования, а при работе меланхолии – в использовании средства, относящегося к порядку нарциссической регрессии в то время, как решаемой проблемой является устранение нарциссического инвестирования объекта? Быть может, с экономической точки зрения это соответствует необходимости идти до конца конфликтности, попытаться ее истощить, но в то же время обнажить ее и, таким образом, обнаружить ее глубинное значение. Впрочем, мы из аналитической практики знаем о существовании этого феномена, нет лучшего ответа пациента на интерпретацию терапевта, чем отнекивание, которое свидетельствует наиболее весомо об интеграции этой интерпретации. Посредством отнекивания пациент, продолжая другими способами удерживать свое сопротивление, парадоксальным способом отдается работе по переработке своего конфликта, доходя до его истощения. Вполне возможно, что именно это является характеристикой психоаналитического лечения конфликтности: она указывает на необходимость регрессировать во время психоанализа для того, чтобы прорабатывать, идти до конца конфликта, который основывает симптомы.

Мы вынуждены неоднократно возвращаться к роли идентификации в работе меланхолии. Сейчас мы хотели бы добавить новый аспект: в вышеприведенной цитате было отмечено, что посредством идентификации и представляющей ее нарциссической регрессии «процесс может стать сознательным…» (ibid., p. 171). Однако, если идентификация обеспечивает возможность обращения к сознательному и, следовательно, включение меланхолической проблематики в сознательное (а значит, и в предсознательное-сознательное), это обращение к сознательному не является все-таки истинным осознанием меланхолического конфликта. Фрейд говорит об этом в следующем предложении: «То, что сознание узнает в работе меланхолии, не составляет ее существенную часть, не является также и тем, что, по нашему мнению, может повлиять на избавление от недуга» (ibid., p. 171–172).

Мне кажется, что мы можем тут провести сравнение, которое прояснит, может быть, каким же способом идентификация доводит до сознания все то, что происходит в аналитическом процессе в случае, когда мы сталкиваемся с отнекиванием в ответ на наши интерпретации. Можно сказать, что все, что происходит в этом случае, походит на отнекивание: как и в случае отнекивания, вытесненный Я материал появляется в сознании, но отрицается им, то есть не принимается пациентом; однако существует эссенциальное отличие. Обычно отнекивание состоит (как и проекция) (Rosenberg, 1981) в «это не я…», к которому добавляется нечто, проективным способом – «это не я, это он, это другой, это объект…». При идентификацию, которая присуща меланхолии, то есть при работе меланхолии, мы имеем дело с противоположным: атаки на объект маскируются под атаки на самого себя. В этих случаях отнекивание идет в обратном направлении: обесценивание объекта маскируется под обесценивание самого себя, утрата уважения к объекту – под утрату уважения к себе. Защитный фронт, если можем так выразиться, в этом случае инверсирован, как будто бы нападение на объект гораздо тяжелее выдержать, нежели нападение на самого себя.

Описывая утрату уважения к себе и нападение на объект, мы приблизились к самому центру фрейдовского описания работы меланхолии. Выше мы процитировали достаточно длинный фрагмент о том что Фрейд думал, как нам кажется, по поводу работы меланхолии (в сравнении с работой горя), это описание нуждается в дополнении, именно это станет предметом следующей главы.

Вернемся к этой цитате (которая следует за вышеприведенной): «Мы видим, что Я унижает себя и проявляет ярость по отношению к себе, и так же мало, как и больной, понимаем, к чему это может привести и как это можно изменить. Такую заслугу мы можем скорее приписать бессознательной части работы, поскольку между работой меланхолии и работой печали нетрудно увидеть важную аналогию» (Freud, 1968, p. 171–172; курсив мой. – Б. Р.). Остановимся немного на этой цитате для того, чтобы уточнить, что мы находимся в самом центре сравнения между работой меланхолии и работой горя и что речь идет о том, чтобы показать, с одной стороны, на аналогию и, естественно, с другой стороны – на их различия, что нас будет интересовать больше. Продолжаю цитату: «Подобно тому, как печаль побуждает Я отказаться от объекта, объявляя объект мертвым и предлагая Я в виде награды остаться в живых. Точно также, каждый отдельный конфликт амбивалентности ослабляет фиксацию либидо на объекте, обесценивая его и унижая, словно убивая» (ibid.). Далее, описывая объект, он отмечает: «Объект оказался отвергнутым как не имеющий ценности» (ibid.).

Аналогия между этими двумя способами работы ясна: и в одном и во втором случае происходит дезинвестиция объекта, можно даже сказать, смерть объекта в качестве объекта. Нас особенно интересует способ, каким работа меланхолии производит это умерщвление, эту дезинвестицию объекта. Как мы уже видели, работа меланхолии имеет своей целью нарциссическую дезинвестицию объекта; но описанное в тексте обесценивание объекта, его унижение, его ослабление имеет своей целью сделать объект в глазах субъекта недостойным для нарциссического инвестирования. Нарциссическое инвестирование объекта связано с его идеализацией, при меланхолии же обесценивание объекта имеет своей целью устранить его идеализацию, сделать последнюю невозможной. С точки зрения метапсихологии в этом случае идет речь о том, что Идеал Я субъекта разрушает идеализацию объекта, делая его несоответствующим этому Идеалу Я. Однако не следует забывать, что такая обесценивающая атака на объект производится посредством интроекции объекта, с клинической точки зрения это выглядит как самообесценивание, снижение уважения к себе, это создает впечатление, что Идеал Я субъекта его же и уничтожает, а в реальности он должен уничтожить объект (избить до смерти, как говорит Фрейд…). Нас не удивляет, что отсутствие уважения к себе является одним из главных и дифференциальных (по сравнению с горем) симптомов при меланхолии, однако следует уточнить, что этот феномен является видимым результатом той работы меланхолии, которая производится за кулисами.

Обратимся к заключительным словам приведенного фрагмента, которые представляют для Фрейда описание окончания приступа меланхолии или же момент, в котором работа меланхолии достигла своей цели: «Возможно, Я при этом наслаждается тем, что может признать себя лучшим, превосходящим объект» (ibid., p. 172; курсив мой. – Б. Р.). Перейдем к другому текст у, имеющему тот же смысл, что и процитированный выше, но вводящему важный оттенок с помощью клинического примера: «Таким образом, ключ к пониманию картины болезни появляется только в том случае, когда самообвинение трактовать как упреки в адрес объекта любви, которые перекладываются с него на собственное Я. Жена, вслух жалеющая своего мужа за то, что он связался с такой нерадивой женщиной, желает, собственно говоря, обвинить в нерадивости мужа, что бы под этим ни подразумевалось» (ibid., p. 156). И далее: «Так же и поведение больных становится теперь намного понятнее. Их жалобы [Klagen] – это обвинения [Anklagen], в соответствии со старым значением слова; они не стыдятся и не скрываются потому, что все уничижительное, сказанное ими про себя, в сущности, относится к кому-то другому…» (ibid., p. 156–157).

Необходимо уточнить, что в этот процесс включается не только Идеал Я, но также и Сверх-Я, что происходит не всего лишь обесценивание, а также порицание, обвинение объекта. Если Идеалу Я предоставлена главная роль при разрушении объекта обесцениванием, то со своей стороны Сверх-Я участвует не меньше в его разрушении, обвиняя объект в том, что он представлялся как имеющий ценность, а на самом деле это была лишь видимость.

Арианна, о которой мы говорили в связи с ее меланхолическим способом переживать мое отсутствие, рассказывала о своей семье и своем окружении, приводя такие детали (не будем их приводить из соображения конфиденциальности), которые имели своей целью их полное обесценивание. В этом было, по меньшей мере, три аспекта: первый состоял в том, что она рассказывала, что как член своей семьи, своего окружения, она была мало уважаема, как и ее семья; второе – в этом присутствовала прямая атака на окружение, на семью и особенно на мать; но надо напомнить, что у Арианны не было чистого приступа меланхолии, а скрытая меланхолия, меланхолический дискурс, который нападает (через идентификацию) на семью, а не на саму себя; и был еще третий аспект, исходящий из переноса, – имплицитная и эксплицитная идеализация меня, меланхолический дискурс был обращен ко мне, лишь на меня она не нападала, по крайней мере в начале, и по отношению ко мне она чувствовала себя обесцененной и подавленной. Арианна мечтала лишь об одном – сменить профессию для того, чтобы получить другую, сходную с моей, при этом, будучи абсолютно уверенной во всяком случае в определенный период, что эта цель ей недоступна. Лишь в последнем периоде она могла позволить себе нападать на меня, однако чувствовала себя после этого виноватой и всякий раз это ее возвращало назад. Лишь по случаю попытки суицида, к счастью без последствий, она смогла обвинить меня, намеками, в том, что я недостаточно ею занимался, в том, что я плохо делаю свою работу, ее попытка суицида произошла сразу же, как только я уехал в отпуск.

Для того чтобы прояснить понятие работы меланхолии, нам необходимо вновь осмыслить процесс, описанный Фрейдом, именно обесценивающее и обвиняющее нападение на интроецированный объект. Первое замечание – это нападение неслыханной силы и разрушительности, если судить по степени страдания меланхолика. Фрейд говорит по этому поводу о «пытках», о «садизме» и о «ненависти», добавляя, что этот садизм может стать причиной возможного суицида меланхолика. Он описывает это, говорит об амбивалентности меланхолика, такая амбивалентность качественно отличается от обычной для невротиков и даже для пациентов с навязчивостями, с которой Фрейд ее и сравнивает. Вот что он пишет об амбивалентности: «Этот конфликт амбивалентности, источник которого иногда связан с реальностью, иногда с конституциональными факторами, не должен быть игнорирован среди предполагаемых условий для возникновения меланхолии» (ibid., p. 161; курсив мой. – Б. Р.).

Таким образом, согласно мнению Фрейда, амбивалентность является одним из предполагаемых условий возникновения меланхолии, тем более что она сама является частью предрасположения к меланхолии, комплементарным способом, из-за нарциссического выбора объекта. В этом случае нас более всего интересует полюс «ненависти» при амбивалентности. Ужасная ненависть меланхолика по отношению к объекту кажется нам наследницей и пережитком той ненависти, которая участвует при формировании первичного объекта. Вспомним, что говорит по этому поводу Фрейд в статье «Влечения и их судьба»: «Для наслаждающегося Я объект совпадает с чужим и ненавистным» (Freud, 1968b, p. 39). Однако меланхолик не может выражать, более того, проживать эту первичную ненависть по отношению к объекту за пределами своих приступов, так как испытывает страх разрушить и потерять объект. Для меланхоликов характерен следующий компромисс – компенсировать разрушительную ненависть в адрес объекта его нарциссически-идеализированным инвестированием. Таким образом, предрасположенность к меланхолии состоит не только в нарциссическом инвестировании объекта, а в ансамбле, состоящем из ненависти к объекту и нарциссического инвестирования этого объекта. Последнее представляет собой отчаянную попытку в лучшем случае связать ненависть в адрес объекта, а в худшем – образовать ступор, препятствующий субъекту разрушить объект своей ненавистью. Этот характерный для меланхолика компромисс может функционировать некоторое время при условии, что ничто не будет нарушать покой, лежащий в основе ненависти. Однако, если происходит потеря объекта (потеря объекта в широком смысле), ненависть в адрес объекта вновь пробуждается и даже увеличивается по отношению к объекту, который «отказывается» от субъекта и от его нарциссической любви. В итоге разворачивается меланхолический приступ, однако меланхолик будет реагировать на этот приступ так же, как и всегда: сталкиваясь с усилением ненависти к объекту, он усиливает нарциссическое инвестирование этого объекта. Такое увеличение нарциссического инвестирования объекта реализуется посредством идентификации, которая является одновременно, как мы уже видели, нарциссической регрессией и еще большим приклеиванием-привязыванием субъекта и объекта. Таким образом, при приступе меланхолии происходит то, что мы можем назвать категорическим императивом меланхолика, который постоянно формирует свою психическую организацию и который вновь утверждает: ты не будешь ненавидеть и не будешь разрушать объект, потому что тем самым ты разрушишь самого себя!

В связи с приведенными размышлениями по поводу ненависти к объекту при меланхолии мы пришли к тому, чтобы дать третье определение работы меланхолии, по сути, эквивалентное двум первым: мы определили работу меланхолии, в первую очередь, как подготовку отделяемости перед возможным отделением от объекта; во вторую очередь, работа меланхолии представилась нам как попытка ликвидировать нарциссическое инвестирование объекта, хотя бы в той мере, которая позволяет осуществить смещение на другой объект, даже если последний будет инвестирован нарциссическим способом; сейчас же мы можем определить работу меланхолии как попытку связать ненависть к объекту, увеличение которой привело к возникновению приступа меланхолии.

В третьей части настоящего исследования мы попытаемся показать те способы, посредством которых работа меланхолии может связывать ненависть меланхолика в адрес объекта.

Мы заканчиваем эту главу цитатой из работы Фрейда, которая хорошо описывает связь между ненавистью, с одной стороны, и нарциссическим инвестированием объекта – с другой. В данном тексте Фрейд говорит не о ненависти, а о садизме, мы вернемся к этому различию в третьей части, но если мы от этого абстрагируемся, то увидим, что Фрейд указывает на два основных аспекта работы меланхолии: с одной стороны, на идентификацию (то есть на нарциссическое инвестирование) и, с другой стороны, на ненависть (или садизм): «Таким образом, любовное инвестирование меланхолика, направленное на его объект, постигла двоякая участь; одной частью оно регрессировало к идентификации, а другая его часть под влиянием конфликта амбивалентности была возвращением на более близкую ему ступень садизма» (Freud, 1968, p. 162). Мы тут видим два комплементарных аспекта работы меланхолии: с одной стороны, идентификацию и нарциссический возврат, который она представляет, с другой стороны, ненависть – садизм.

В последней главе в связи с обесценивающим и обвиняющим нападением на интроецированный объект мы говорили больше о ненависти, нежели о садизме. В конце главы мы привели цитату, в которой Фрейд рассуждал в первую очередь о садизме, а не о ненависти. Мы говорили о ненависти вслед за Фрейдом («…по отношению к этому эрзац-объекту проявляется ненависть…») (Freud, 1968a, p. 161), но также из-за того, что Фрейд говорит об амбивалентности – как мы знаем, он размышлял о ней много – ненависть при этом всегда предполагается. Однако главной причиной, по которой мы начали говорить о ненависти, является желание выявить первоначальные, если не первичные, источники структуры меланхолика. Верно то, что меланхолик проживает свою ненависть к объекту как эротизированную ненависть, связанную хотя бы частично с либидинальным (нарциссическим) инвестированием того же объекта, что показывает нам, что эта ненависть может переживаться в форме садизма. Этот неявный, вне приступа меланхолии садизм, взрывается с особой мощью в моменты приступа.

Первый вопрос, который мы должны себе поставить, – попытаться понять смысл такого садизма или хотя бы узнать, о каком садизме идет речь. Мы озабочены этой проблемой потому, что работу меланхолии можно считать завершенной лишь при достижении отделения от потерянного объекта: для того, чтобы способствовать выходу из приступа, работа меланхолии должна также привести к инвестиции какого-то объекта, к встрече с (новым) объектом.

Для описания садизма, о котором говорит Фрейд, мы приведем отрывок из текста, который нам кажется важным и к которому мы вернемся неоднократно, потому что он содержит, мы полагаем, все необходимое для характеристики садизма при меланхолии и для указания на путь реинвестиции объекта. Вот этот текст: «Этому конфликту амбивалентности ‹…› нельзя не придать значение как одной из предпосылок развития меланхолии. Если любовь к объекту, от которой нельзя отречься, тогда как сам объект потерян, нашла спасение в нарциссической идентификации, то по отношению к этому эрзац-объекту проявляется ненависть – его бранят, унижают, заставляют страдать и получают от этого страдания садистское удовлетворение. Несомненно, доставляющее удовольствие самоистязание при меланхолии означает, как и соответствующий феномен при неврозе навязчивых состояний удовлетворения садистских тенденций и тенденций к ненависти, которые были направлены на объект и на этом пути обратились против собственной персоны» (ibid., p. 161–162).

Мы еще вернемся к этой цитате, но для того, чтобы ответить на наш первый вопрос относительно типа садизма, о котором идет речь, мы процитируем сейчас для сравнения пассаж из «Метапсихологии»: «В случае пары противоположностей садизм/мазохизм садизм можно представить следующим образом:

а) Сущность садизма состоит в насилии, проявлении силы по отношению к другому лицу как объекту.

б) Этот объект отвергается и заменяется собственной персоной. Наряду с обращением против собственной персоны происходит также трансформация активной цели влечения в пассивную.

в) В качестве объекта снова подыскивается посторонний человек, который вследствие произошедшего изменения цели должен взять на себя роль субъекта.

В пункте в) это, как правило, случай так называемого мазохизма» (ibid., p. 26–27).

Очевидно, что тот садизм, который появляется во время приступа меланхолии, не тождествен тому, что направляется на другую персону, по меньшей мере, явно. Садизм всегда присутствует в бессознательном меланхолика, однако его структура такова, что то, что становится явным, – это нарциссическое инвестирование и идеализация объекта, и это симптоматически заменяет садизм. Напротив, становится явным, что садизм при приступе меланхолии является аутосадизмом, описанным в пункте б), объект отвергнут и заменяется собственной персоной: обращение на собственную персону упомянуто в обоих текстах.

Это все очевидно, однако необходимо заметить, что все это было бы невозможным без интроекции-идентификации. На протяжении данной статьи мы уже говорили об интроекции и идентификации для того, чтобы обозначить интериоризацию объекта в Я, но мы не различали эти термины. Пришло время это сделать. Нам кажется, что интроекция является процессом, коррелирующим с проекцией, укрывающей внутри Я интроект, который Я может в любой момент вновь проецировать без того, чтобы само Я об этом знало, этот процесс глубинно меняет Я; идентификация, наоборот, не является лишь интроектом внутри Я, она является трансформацией, ремоделированием самого Я, согласно модели объекта. В некоторых случаях такое ремоделирование может стать окончательной чертой характера Я. Несмотря на это различие, Фрейд использует вновь и вновь то один, то другой термин: в «Печали и меланхолии» преобладает «идентификация», наоборот, в главе об идентификации из статьи «Психология масс и анализ Я», когда Фрейд приводит психопатологические примеры, относящиеся к идентификации, он говорит: «Другой пример такого рода интроекции объекта мы можем найти в анализе меланхолии…» (Freud, 1981c, p. 172; курсив мой. – Б. Р.).

Мы полагаем, что в мышлении Фрейда интроекция и идентификация не идентичны друг другу, они располагаются в едином отрезке, где то, что начинается как помещение «интроекта» в Я, способно стать ремоделированием Я, согласно модели этого интроецированного объекта, и тогда интроекция становится идентификацией. Нам кажется, что в случае приступа меланхолии мы имеем дело чаще с интроекцией, однако это такая интроекция, которая стремится стать идентификацией в случае, если работа меланхолии удачна. Меланхолик интроецирует объект для того, чтобы свободно проявлять по отношению к нему свой садизм, интроекция является необходимым и неизбежным условием для возможности переживания садизма. Без интроекции чувство вины меланхолика заставляет садизм молчать; если интроекция имеет место, садизм может проявляться свободно, потому, что он является одновременно атакой на субъект и становится самообвинением. Мы уже процитировали фрагмент из «Печали и меланхолии», который следует за приведенным выше фрагментом: «При обоих поражениях больных обычно все еще удается окольным путем через самонаказание отомстить первоначальным объектам и мучить своих любимых…» (Freud, 1968a, p. 162; курсив мой. – Б. Р.).

(Бессознательное) чувство вины, запрещающее меланхолику нападать на объект, который не интроецирован в его собственное Я, переживается сознательно, когда осуществляется контринвестиция в самообвинение в ходе контрпартии вследствие интроекции.

Мы выдвигаем гипотезу о том, что работа меланхолии может привести к реинвестированию нового (внешнего) объекта, другой персоны, при условии, что интроекция развивается и трансформируется в идентификацию, а также переживается чувство вины по отношению к потерянному объекту. Эти два явления связаны друг с другом. Впрочем, мы знаем, и Фрейд неустанно на это указывал, что именно чувство вины трансформирует садизм в мазохизм[35]. При меланхолии осознание чувства вины может появиться лишь в условиях установившейся интроекции и ее развития в сторону идентификации с садируемым объектом. Также интроекция и ее трансформирование в идентификацию и появление сознательного чувства вины превращают аутосадизм меланхолика в мазохизм.

Если мы вернемся к трем этапам, описанным во «Влечениях и их судьбе», мы перейдем от пункта б) к пункту в), в котором Фрейд говорит, что он связан с возвращением к объекту: «(в) вновь в качестве объекта ищут постороннюю персону, которая из-за произошедшего изменения цели должна взять на себя роль субъекта» (ibid., p. 27). Иными словами, при достижении уровня мазохизма происходит обращение к внешнему объекту, к кому-то, кто возьмет на себя роль садистического статиста при меланхолике, ставшем мазохистом.

Если вернуться к Арианне, в своих контртрансференциальных переживаниях я чувствовал себя особо присутствующим именно в те моменты, когда она меня обвиняла в том, что я заставляю ее страдать, или когда она меня обвиняла в том, что я не позволяю ей от себя избавиться (то есть она в моей власти), и в том, что она страдает из-за моего присутствия. Иначе говоря, я чувствовал более всего себя присутствующим для нее тогда, когда она инвестировала меня как садистический объект, как необходимый партнер для формирования мазохизма.

Если работа меланхолии, как мы уже видели, должна обеспечить «отделяемость» от объекта (первое определение), должна обеспечить устранение нарциссически-идеализирующее инвестирование потерянного объекта (второе определение), должна обеспечить выражение садизма-ненависти для того, чтобы связать их и прорабатывать (третье определение), она также должна обеспечить новые встречи с объектом, посредством трансформации аутосадизма в мазохизм, что является четвертой характеристикой или определением.

Но мы можем сказать, что в статье «Печаль и меланхолия» Фрейд не говорит о мазохизме. Он не использует этот термин, но он описывает самоистязания меланхолика, что, несомненно, заслуживает наименования «мазохизм». Также в уже процитированном тексте Фрейд пишет: «Несомненно, доставляющее удовольствие самоистязание при меланхолии означает ‹…› удовлетворение садистских тенденций и тенденций к ненависти…» (ibid.; курсив мой. – Б. Р.). Чем, если не мазохизмом, могут быть эти самоистязания, которые, несомненно, приносят наслаждение? Фрейд говорит об этом, о тенденциях садизма и ненависти, потому что на уровне «Метапсихологии» и «Печали и меланхолии» садизм считался первичным и фундаментальным, а мазохизм – вторичным, результатом обращения садизма на собственную личность.

Мы много говорили о связывании ненависти и трансформации аутосадизма в мазохизм при работе меланхолии. Для дальнейшего прояснения вещей мы не можем не говорить о том, как Фрейд понимал ненависть, амбивалентность и садизм-мазохизм после 1920 года, то есть согласно второй теории влечений. Это позволит нам рассмотреть работу меланхолии с экономической точки зрения, и мы вспоминаем, что Фрейд признавался в статье «Печаль и меланхолия», в приведенном нами фрагменте, что от него ускользает экономика этих процессов.

Мы уже видели, что для понимания процесса работы меланхолии с топической точки зрения Фрейд был вынужден перейти от первой ко второй топике; мы в дальнейшем увидим, что для понимания тех же процессов с экономической точки зрения мы должны обратиться ко второй теории влечений. С этой точки зрения можно сказать, что поставленные работой меланхолии вопросы в «Печали и меланхолии» открывают дорогу и предполагают радикальные перемены, которые будут происходить в фрейдовской теории после 1920 года.

Продолжим перевод в термины второй теории влечений, через присущую ей амбивалентность и ненависть. С точки зрения второй теории влечений амбивалентность является состоянием частичного разъединения (или связывания) влечений. Фрейд говорит об этом в «Я и Оно», в четвертой главе, где он представляет «два вида влечений»: «Возникает также вопрос, не следует ли понимать регулярно встречающуюся амбивалентность, усиление которой мы так часто обнаруживаем при конституциональной предрасположенности к неврозу, как результат расслоения; но только она настолько исконна, что ее следует рассматривать скорее как не произошедшее смешение влечений» (Freud, 1981b, p. 255).

Амбивалентность при меланхолии – мы уже об этом говорили – является более полярной, чем та, что обычно встречается при неврозах, это означает, с точки зрения данного текста, что разъединение влечений (развязывание) более поляризовано, или, что влечение к разрушению (влечение к смерти), представленное ненавистью, связано минимально. Такое состояние экстремального развязывания ненависти мы обнаружим в связи с садизмом.

Для Фрейда садизм (и мазохизм) является клиническим представителем par excellence влечения к смерти: «Рассмотрение второго вида влечений было сопряжено у нас с трудностями; в конце концов мы пришли к тому, чтобы рассматривать садизм в качестве его репрезентантов» (ibid., p. 254; курсив мой. – Б. Р.).

Внутри садизма Фрейд различает два вида: один, выражающий сильное слияние влечений, и другой (первертный садизм), который представляет скорее всего состояние выраженного разъединения влечений (ibid., p. 255). Садизм при меланхолии является потенциально смертоносным, потому что он может привести при провале работы меланхолии к суициду меланхолика (Freud, 1968a, p. 162–163). В «Я и Оно» Фрейд придерживается мнения – по поводу садизма при меланхолии и Сверх-Я, приводящем этот садизм в действие, – что можно думать не только о состоянии экстремального разъединения влечений, но, возможно, в данном случае мы имеем дело с самым сильным разъединением влечений, встречающимся в патологии: «Если мы обратимся сначала к меланхолии, то обнаружим, что необычайно сильное Сверх-Я, захватившее сознание, свирепо и с такой беспощадной яростью набрасывается на Я, как будто овладело всем имеющимся у индивида садизмом. В соответствии с нашим пониманием садизма мы бы сказали, что в Сверх-Я отложился и обратился против Я деструктивный компонент. То, что теперь господствует в Сверх-Я, является, так сказать, чистой культурой влечения к смерти, и ему в самом деле часто удается довести Я до смерти…» (Freud, 1981b, p. 268; курсив мой. – Б. Р.).

Как мы увидели, принимая во внимание содержащуюся амбивалентность и ненависть садизма при меланхолии, главный вопрос, который должна разрешить работа меланхолии – это экстремальное разъединение, или диффузия, влечений. Работа меланхолии удается или проваливается в зависимости от того, удается или нет связать влечение разрушительности Эросом, удается ли новое, достаточно хорошее связывание влечений для того, чтобы приступ меланхолии прекратился. Вспомним: приступ меланхолии начался с выраженного усиления ненависти и садизма, тлеющих под нарциссически-идеализирующим инвестированием объекта вследствие объектной потери; приступ меланхолии является явным кризисом из-за такого подъема ненависти и садизма, и его развитие состоит в психической работе, которая должна прийти к связыванию этого избытка разрушительности. С этой целью, для того чтобы прийти к связыванию разрушительности, к новому связыванию влечений, Я использует собственное нарциссическое либидо, становится понятней роль интроекции-идентификации, через этот процесс производится нападение на само Я, что им принимается как неоспоримая заявка на инвестирование своего нарциссического либидо для связывания обрушившейся на него разрушительности. Данный расход нарциссического либидо является большой опасностью для Я; он может при этом истощиться, может иссякнуть его нарциссическое либидо, и оно почувствует себя чрезвычайно обесцененным (и виновным), и тогда суицид становится единственным выходом из создавшейся ситуации. С этой точки зрения интроекция-идентификация не ограничивается лишь призывом инвестировать нарциссическое либидо в связывание разрушительности. Идентификация с объектом имеет следствием увеличение объема либидо, которое Я может получить из Оно. Фрейд это подчеркивал в «Я и Оно»: «Принимая черты объекта, Я, так сказать, навязывает себя Оно в качестве объекта любви, старается возместить Оно его потерю, говоря: „Смотри, ты можешь любить и меня, ведь я так похоже на объект“» (ibid., p. 242).

Следовательно, при интроекции-идентификации Я призвано использовать свое собственное либидо и одновременно получает либидо из Оно. Именно баланс между тем, что было получено, и тем, что было потеряно, решает в последней инстанции, удалась или провалилась работа меланхолии.

Все вышеизложенное не описывается в статье «Печаль и меланхолия», но для нас и для развития фрейдовской мысли в целом важным является вопрос, подготовлена ли почва для дальнейшего исследования этого состояния размышлениями, которые приведены Фрейдом в «Печали и меланхолии». При описании бессонницы меланхолика Фрейд пишет: «Бессонница при меланхолии, пожалуй, доказывает закостенелость состояния, невозможность осуществить необходимое для осуществления сна общее изъятие инвестиции. Меланхолический комплекс ведет себя, как открытая рана, со всех сторон притягивает к себе энергию инвестиций (которую в случае неврозов переноса мы называем контринвестицией) и опустошает Я до полного оскудения…» (Freud, 1968a, p. 164; курсив мой. – Б. Р.). Естественно, в данном случае мы не встречаем упоминания о влечении разрушения, но еще немного – и в статье «Печаль и меланхолия» Я будет пытаться уменьшить «рану», появившуюся вследствие садистической атаки Сверх-Я, инвестируя собственное нарциссическое либидо. К концу статьи Фрейд вновь сравнивает меланхолию с открытой изнутри раной: «Конфликт в Я, который меланхолия меняет на борьбу за объект, должен действовать, подобно болезненной ране, которая требует чрезвычайно высокого контринвестирования» (ibid., p. 173). В статье «Введение в нарциссизм» Фрейд говорит об нарциссическом изъятии, которое приводит к органическим поражениям и повторяет это в статье «По ту сторону принципа удовольствия» по поводу внезапного травматизма. Совсем немного остается до понимания того, что рана, о которой говорится, ее нарциссическое «контринвестирование» – намеки на нападение изнутри, что, естественно, наводит на мысль о том, что впредь станет влечением к разрушению, влечением к смерти.

Когда мы говорим о том, что фундаментальной точкой, характеризующей работу меланхолии, является воссоединение влечений, мы лишь повторяем приведенную в вышеизложенном фрагменте значимость перехода аутосадизма к мазохизму. Связывание влечения к смерти посредством сил либидо – именно такое определение дает Фрейд первичному эрогенному мазохизму, который является одной из форм мазохизма и одновременно сутью всех его форм. В статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд говорит о том, что большая часть влечения к смерти отклоняется вовне, а другая «не участвует в этом смещении вовне, она остается в организме и там оказывается связанной с помощью сексуального возбуждения, о котором мы говорили; именно в этой части (Freud, 1973b, p. 291).

Таким образом, успех работы меланхолии основан на возможности перехода от садизма меланхолика с его разъединением влечений к мазохизму, этот процесс эквивалентен воссоединению влечений. Все это ставит перед нами более общий вопрос об отношениях между меланхолией и мазохизмом, нуждающийся в пересмотре с точки зрения работы меланхолии. Это мы попытаемся сделать в последующих выводах.

Вопрос об отношениях между меланхолией и мазохизмом достаточно сложный. С одной стороны, впечатление от чрезвычайного страдания меланхолика (особенно при тревожной меланхолии) такое, что не может не привести нас к мысли о мазохизме. При мазохизме страдания, конечно же, не идентичны, но это не препятствует мысли, что эти страдания, по меньшей мере частично, являются эротизированными, следовательно, мазохистическими. Мы видели, что подобное впечатление было и у Фрейда, когда он писал, что самоистязание меланхолика доставляет ему наслаждение. Но существует также садизм меланхолика, суть которого мы длительно разъясняли. Садизм тесно связан с мазохизмом, и Фрейд всегда придерживался этой мысли. Но с момента признания за мазохизмом его первичности и вторичности садизма («Экономическая проблема мазохизма») мы не можем – поскольку мы имеем дело с садизмом – не предполагать наличия мазохизма, который его подпитывает. Несомненно, самообесценивание и самообвинение меланхолика не могут не толкать нас к мысли о моральном мазохизме. Но, с другой стороны, нам известно, и мы это увидели в тексте статьи «Влечения и их судьба», что мазохизм объектен, он связан с присутствующим садистическим объектом: таким образом, то, что является потерей объекта при меланхолии, представляется тут как противостоящее.

В такой ситуации, мы думаем, если ставить вопрос статически и если необходимо ответить «да» или «нет», вопрос становится неразрешимым: мы не сможем сказать, существует или не существует мазохизм при меланхолии. Но если вопрос ставится с точки зрения динамики процесса, с точки зрения внутренней психической работы, происходящей во времени, то есть с точки зрения работы меланхолии, вопрос может иметь, мы полагаем, ответ. Так, с точки зрения работы меланхолии, мы можем говорить о том, что мазохизм участвует в явном аутосадизме меланхолика, но, с другой стороны, в момент проявления (медленного и длительного, естественно) мазохизма, переживаемого как таковой, приступ меланхолии приближается к своему окончанию (при этом мазохизм и меланхолия противопоставляются) потому, что посредством мазохизма происходит новая встреча с объектом. Это становится возможным благодаря внутренней диалектике меланхолии, именно работа меланхолии посредством своей кажущейся парадоксальности разъясняет, каким образом происходит, если можно так выразиться, переход от тезиса к антитезису. За представленной диалектикой работы меланхолии стоит непрерывный процесс связывания внутренней разрушительности, идущий от очень низкого, но не нулевого (где мазохизм на минимуме) уровня к связыванию той же разрушительности, достигающей уровня, на котором мазохизм становится преобладающим явлением.

Мы начинали свои размышления со сравнения работы горя и работы меланхолии. Проблематика нормального горя вопреки ее непосредственной близости к нарциссическим и объектным аспектам показалась нам в основном объектной. Дезинвестирование и реинвестирование объекта при горе не кажется нам сильно отличающимися от невротической проблематики, которая крутится вокруг инвестиции влечений в репрезентации. Психическая работа состоит в этом случае во встрече аффекта (влечения) с репрезентацией (вытесненной). Напротив, проблематика работы меланхолии оказалась в основном нарциссической, и мы обнаружили за (защитным) нарциссическим инвестированием объекта проблематику разрушительности, работа меланхолии состоит в последней инстанции в связывании этой разрушительности, направленной на объект и вторично переправленной на субъект. Неужели нет необходимости видеть в этих двух типах психической работы два уровня проработки? На одном уровне связывание разрушительности обеспечивается и привносится историей и структурой субъекта, тогда как на другом – вопрос связывания разрушительности становится главной, если не витальной, предписанной как субъекту, так и аналитику непременной первостепенной задачей. Мы считаем, что этот второй тип работы, или, можно сказать, этот этап предварительной работы более или менее необходим в случаях психозов и опасности смерти и насилия… Несомненно, уровень освобождаемой разрушительности в адрес объекта не одинаков уровню возвращающейся к субъекту при всех психозах: бредовые психозы обеспечивают самим бредом некоторое связывание разрушительности, оно меньше при небредовых психозах, которые приближаются к тому, что мы наблюдали при меланхолии.

Такое различие двух уровней психической работы не должно приниматься слишком формально. Иногда в терапии невротических пациентов, у которых, как нам известно, нарциссическая проблематика выходит на первый план, случаются моменты психотического функционирования (расщепление, проекция и др.), проявляющиеся также в виде тяжелых отреагирований или опасности саморазрушения. Однако эти эпизоды обычно свидетельствуют о проявлениях прегенитального конфликта, прежде всего анального, при котором садомазохизм, связанный анальностью, представляет больший уровень связывания разрушительности, чем может показаться на первый взгляд.

И если работа меланхолии смогла побудить нас к такому различению двух уровней психической работы, о которых мы говорили, то это потому, что она обладает двойной характеристикой: во-первых, она собирает в единую связку объектную проблематику (потеря объекта), нарциссическую проблематику (нарциссическое инвестирование объекта и нарциссическую регрессию вследствие идентификации) и проблематику разрушительности (разъединения влечений). Во-вторых, работа меланхолии показывает с некоторой «чистотой», что проработка двух первых проблематик может производиться лишь в условиях работы третьей проблематики. Эта вторая характеристика состоит в зависимости разрешения нарциссических и объектных проблем от связывания разрушительности.

Каким образом можно говорить о влечении к смерти? Нам необходимо для этого справиться с двумя трудностями.

Первая касается более специфической, чем в других случаях, связи этого понятия с такими явлениями, как нападение/защита, выступление за или против. Необходимо сказать четко: в данной работе вы не найдете речей в защиту влечения к смерти. То, что мы предполагаем сделать, – это рассмотреть последствия введения Фрейдом этой важной концепции для теории психоанализа. Мы полагаем, что последствия значительны, а психоаналитическая мысль еще далека от их полного интегрирования. Однако все изменения в большей мере теоретические, нежели клинические, хотя бы в том, что касается понимания психопатологии. Это мнение Фрейда: «Благодаря гипотезе новой теории влечений мы открыли путь исследования, способный однажды сделать значительный вклад в понимание патологических процессов…» (Freud, 1986, p. 141).

Вторая трудность состоит в том, что влечение к смерти никогда не проявляется в чистом виде, так, как оно существует, а лишь приглушенно в состоянии связи с влечением к жизни. В этом, конечно же, мы находим одно из объяснений трудного принятия существования влечения к смерти, как и запоздалое, впрочем, появление этой теории в трудах Фрейда. Ведь если влечение к смерти выявляется лишь посредством его связывания с влечением к жизни, вопрос о связывании влечений становится необходимым условием, неизбежным при исследовании всего относящегося к этому явлению.

Но есть еще нечто: если Фрейд неоднократно утверждал существование сплава влечений и часто использовал его для объяснения судьбы влечений в таких фундаментальных феноменах, как амбивалентность (Freud, 1981), регрессия (ibid.), идентификация (ibid.) и, конечно же, садизм и мазохизм, он не описывал сам процесс связывания влечений. Он понимал, что необходимо оставить поле для последующих исследований: «Мы признаем два основных влечения и оставляем каждому его собственную цель. Каким образом оба они смешиваются в процессе жизни, каким образом влечение к смерти подчиняется намерениям Эроса, в особенности в своем обращении вовне в виде агрессии, это задачи, исследование которых мы оставляем на будущее. Мы пойдем не далее, чем до того места, где перед нами открывается подобная перспектива» (Freud, 1986, p. 145). А мы обязаны идти дальше, и проблематика смешивания, соединения влечений станет темой первой части работы, как и пытка выявить метапсихологические последствия этого процесса. Речь, конечно же, идет о соединении, но также и в большей степени о разъединении (относительном), именно в этом находит свое проявление влечение к смерти и ее контрибуция жизни – как физической, так и психической.

Во второй части мы представим отношения, объединяющие разъединение влечений и мазохизм, для того, чтобы указать на существование мазохистического измерения в сексуальности, в психопатологии и в последней инстанции – в человеческом существовании. Мы попытаемся показать, что именно это мазохистическое измерение, неизбежное в клинике и при неврозе переноса, является основой концепции влечения к смерти. Думаю, что мы достаточно цитировали размышления Фрейда, относящиеся к самому началу постижения им влечения к смерти, чтобы признать, что они не являются всего лишь «спекуляцией», и чтобы вспомнить, что он сменил свою точку зрения и что у нас нет никакой причины оставаться привязанными к тому, что он написал в 1920 году.

Смешение влечений появляется, его формы носят противоречивый, парадоксальный характер; если нам не удастся преодолеть этот парадоксальный характер смешения влечений, то концепция влечения к смерти и вместе с ней последняя теория влечений Фрейда теряют свою законность.

Вероятность путаницы зависит от имеющейся у нас теории влечений, а точнее – от их цели. С этой точки зрения каждое влечение относительно другого представляется и как гетерогенное, и как антагонистическое, что несомненно, и это не облегчает нашу задачу. К этой трудности прибавляется еще одна – соединение влечений не может быть неким смешиванием, превращающим два влечения в одно, потому что именно возможность разъединения должна быть всегда доступна и должна присутствовать, потому что пока жизнь продолжается, нет абсолютного соединения или абсолютного разъединения влечений.

Об оппозиции-антагонизме двух видов влечений постоянно размышлял Фрейд на протяжении ряда лет, особенно в «Кратком изложении» (1938), это становится более понятным из противостояния целей этих двух влечений: «После долгих сомнений и размышлений мы пришли к решению допустить существование всего лишь двух основных влечений: это Эрос и влечение к разрушению… для Эроса целью является установление все большего единства, следовательно, сохранения через установление связей. Цель другого влечения противоположная – разбивать отношение, следовательно, разрушать. Нам позволено думать о том, что финальной целью влечения к разрушению является возвращение всего живого к неорганическому состоянию, и поэтому мы называем его также влечением к смерти» (Freud, 1985a, p. 8; курсив мой. – Б. Р.). В другом тексте Фрейд также пишет об антагонизме этих двух влечений: «Становится очевидным, что можно распознать два вида влечений, которые соответствуют антагонистическим процессам созидания и разрушения в организме» (Freud, 1987, p. 76). Можно предположить, что определения антагонизма этих двух влечений уже достаточно, не обязательно вводить сюда аспект их гетерогенности, но нужно обойти это теоретическое искушение – простое противопоставление одного влечения другому, потому что это оставит пространство всего лишь для диалектики противостояния внутри одного-единственного влечения. Напомним, впрочем, для того, чтобы избавиться от монистической тенденции, что Фрейд сформулировал гипотезу о влечении к смерти вскоре вслед за открытием нарциссизма, устанавливая также дуалистическую концепцию жизни влечений. Фрейд говорит, помимо прочего, не столько о гетерогенности влечений, сколько об их автономии: «Я буду счастлив… если обнаружится, что эти дополнения приведут к изменениям в психоаналитической теории влечений и установят существование нового отдельного агрессивного влечения» (Freud, 1971a, p. 71; курсив мой. – Б. Р.).

Возможно, что таким образом мы дошли до центра трудностей, связанных с дуалистической концепцией, но мы знаем, что Фрейд был привязан к дуализму влечений, относится к его фундаментальным интуициям касательно человеческой психики. В тексте Новых лекций, в пассаже, в котором Фрейд рассказывает о последовательности своих теорий влечений, сравнивая прежнюю оппозицию между влечениями Я и сексуальными влечениями с новой оппозицией, он говорит: «Догадка о противоположности в жизни влечений вскоре нашла себе другое, более строгое выражение» (Freud, 1986, p. 139; курсив мой. – Б. Р.).

В этом и состоит проблема: каким образом можно сохранить единство двух антагонистических и гетерогенных единиц? Речь идет не только о соединении двух влечений; всегда речь идет, мы так думаем, о двух противоположных антагонистических действиях, направленных на один-единственный объект, результаты этих действий являются разными в зависимости от (экономических) сил влияний, исходящих из двух влечений. Сплетение влечений, их связывание происходит посредством объекта, без которого этот процесс невозможен: прямая связь – слияние самих влечений несовместима с их гетерогенностью. Впрочем, и их антагонизм способен проявляться лишь на территории объекта.

Необходимо понимать термин «объект» в полном аналитическом смысле, потому что речь идет о «связывающем» инвестировании либидо, а также о разъединяющей атаке влечения к разрушению. Такая концепция связывания влечений выгодна тем, что оставляет свободной возможность разъединения и само сосуществование двух влечений, в той мере, в которой либидо в состоянии более или менее связывать, ограничивать последствия воздействия влечения разрушения на объект, что приведет к тому, что в структуре объекта эти последствия все-таки останутся запечатленными, как мы уже видели.

Является ли данная концепция обоснованной, последней фрейдовской концепцией о влечениях? Полагаем, что ответ утвердительный. И если в «Новых лекциях» Фрейд говорит, что он не знает, каким образом смешиваются влечения, тем не менее он не стал из-за этого меньше размышлять на другие темы, особенно на тему мазохизма. Исходя из этого, мы можем пытаться понять, какой имплицитно была его теория связывания влечений. Данную теорию он никогда не формулировал и не разъяснил как таковую, во всей ее цельности. Я процитирую фрагмент из статьи «Экономическая проблема мазохизма», этот текст очень важен для теории мазохизма, но мы его прокомментируем лишь с интересующей нас точки зрения[37]. Фрейд говорит: «У (многоклеточных) живых организмов либидо сталкивается с господствующим влечением к смерти, или деструктивным влечением, которое стремится разложить этот клеточный организм и перевести каждый отдельный элементарный организм в состояние неорганической стабильности (даже если она будет лишь относительной). Задача либидо – обезвредить это разрушительное влечение…» (Freud, 1973b, p. 291; курсив мой. – Б. Р.). Я остановился на этих словах для того, чтобы отметить, что встреча между влечением к смерти и либидо, встреча, которая предполагает, естественно, связывание этих влечений, происходит на третьей по отношению к самим влечениям территории, в этом конкретном случае – речь о «многоклеточных живых организмах», организмах, инвестированных либидо, которые подвергаются атаке со стороны влечения к смерти. В этом случае либидо имеет своей целью, как об этом пишет Фрейд, обезвредить это разрушительное влечение, то есть сделать его неопасным для этого объекта, для этой третьей территории встречи.

Нам кажется, что именно здесь находится основная точка понимания того, что представляет собой связывание влечений, или же процесса, приводящего к связыванию: каждый раз, когда говорят о смешивании влечений или о их слиянии, или объединении, или сплетении, само слово имеет мало значения, это сокращение: влечения остаются гетерогенными, и их антагонистические воздействия на объект объединяются для того, чтобы дать общий результат. Впрочем, можно добавить, что верным является то, что психический конфликт, столь важный в клинике, находит свой источник в противоположности влечений. Противоположность влечений и их конфликт невозможно идентифицировать, потому что противоположность влечений становится конфликтом лишь в кадре, предоставляемым объектом, то есть в отношениях Я и объекта и в инвестировании последнего двумя видами влечения. Амбивалентность, отношение любовь – ненависть являются лучшим примером такого двойственного отношения к объекту: Фрейд видел в относительном разъединении влечений (как и в относительном связывании) источник амбивалентности[38].

Что происходит в самом объекте вследствие такого конфликта – антагонизма влечений? Естественно, для формирования «единства» объекта, для того, чтобы он стал связанным и внутренне однородным, необходимо, чтобы либидо смогло бы его сконструировать и сохранить, чтобы влечение к смерти не начало бы дезинтеграцию объекта; однако необходимо, чтобы внутри сохраненного благодаря либидо объекта влечение к смерти могло бы вследствие умеренного развязывания влечений не разрушать, а устанавливать внутреннее различие, обогащающее объект. Именно влечение к смерти благодаря его способности устанавливать внутреннее различие дает возможность комплексно структурировать объект, позволяет Я иметь четкое отношение к объекту. Объектные отношения Я и структура-текстура объекта являются зеркальным отражением друг друга: для объекта, богатого внутренними дифференциациями, богатого в репрезентациях, «воззванию» к инвестированию двумя влечениями соответствует объектное отношение, охватывающее целую гамму различных связей. Однако связывание – развязывание влечений, оставляя часть действий лишь влечению к смерти вводит вариацию-различие не только внутри объекта, но и мало-помалу в объектный мир целиком, как отмечает З. Фрейд в «Кратком изложении…»: «Такая настройка и такой антагонизм двух основных влечений, несомненно, придает явлениям жизни все свойственную ей разнообразие» (Freud, 1985a, p. 8).

Быть может, у читателя появилось сомнение: мы попытались сказать, что наше видение мазохизма является фрейдовским, использует фрейдовскую манеру говорить о связывании влечений. Но не является ли мазохизм частным случаем? Мы думаем, что правильным является противоположное мнение, мы приведем объяснение этому. Однако спросим Фрейда о том, что он думал по поводу иллюстративности процесса связывания влечений, проистекающего при мазохизме и садизме. Вот что он об этом пишет в «Новых лекциях»: «Итак, мы считаем, что в садизме и мазохизме мы имеем два превосходных примера смешения обоих видов влечения, Эроса с агрессией, и теперь выдвигаем гипотезу, что все импульсы влечения, которые мы можем изучить, состоят из таких смешений влечения» (Freud, 1986, p. 141; курсив мой. – Б. Р.).

Займемся сейчас разъединением влечений, потому что посредством этого процесса проявляется как само влечение к смерти, так и его последствия. Однако разъединение не всегда одинаково: в зависимости от уровня, который им достигается, оно может быть положительным или же патологическим и для конструкции объекта, и для создания психического аппарата. Мы настаиваем больше всего на том, каким образом воздействует влечения к смерти на формирование психического аппарата; особенно на отрицательные последствия такого воздействия.

1. Отрицание, расщепление Я и влечение к смерти

Начинаем с негативно-патологических воздействий влечения к смерти. Мы осведомлены о той роли, которую играет отрицание в качестве основного механизма защиты при психозах. Отрицание является механизмом, отличным от невротического отнекивания, однако остающимся в едином кадре негативного. Мы утверждаем, что отрицание по сравнению с невротическим отнекиванием является более разъединенной формой, при ней действие влечения к смерти больше ощущается. Вспоминается то, что Фрейд писал об отрицании по поводу его отношения к влечениям, на которых оно основано: «Утверждение (как замена соединения) относится к Эросу, отрицание (наследие выталкивания) – к деструктивному влечению» (Freud, 1985b, p. 138–139). Но Фрейду также было известно, что такая принадлежность отрицания (как, впрочем, и ее предшественников, – выталкивание, проекция) не означает, что оно представляет собой «чистое» влечение к смерти, скорее, оно соединено с Эросом[39].

Как можно показать, что отрицание является формой при которой разъединение влечений выражено сильнее чем при невротическом отнекивании? В противоположность тому, как Фрейд осмысливал это в определенный момент («Фетишизм»), отрицание не является стиранием психизма отрицаемого объекта, но верно то, что его остаточный след в психике относится не к разряду вытеснения, при котором происходит отвержение непереносимого для психотика вытесненного: отрицаемое находится в таком секторе Я, который отщеплен от остальной части Я. И видимость стирания исходит из факта, что расщепление Я защищает психотика от необходимости иметь дело с этим объектом, вероятно, слишком возбуждающим и из-за этого непереносимым. Отрицание нельзя объяснить без расщепления Я, поскольку оно происходит при его опосредовании. Ведь чем является расщепление Я, если не отрезанием или разрывом, как говорил Фрейд, декомпозицией единства Я, что полностью соответствует цели и определению влечения к смерти. Естественно, что при психозах речь никогда не идет об абсолютном расщеплении. Что-то из единства Я остается сохранным (иначе какой смысл был бы в психотерапии психотиков?) и то, что остается сохранным в единстве Я, демонстрирует некоторое постоянство нарциссического инвестирования Я и, следовательно, некоторую соединенность влечений, но на таком низком уровне, что запускается расщепляющее-разрывающее действие влечения к смерти. Расщепление Я или отрицание и расщепление Я, пожалуй, является самой крайней формой действия влечения к смерти внутри Я и, следовательно, внутри всего психического аппарата[40].

Однако для нас, психоаналитиков, остается важной проблема – показать, каким образом проявляется связывание влечений в клинике, и еще более значительно – в нашей аналитической практике. Существует фундаментальное клиническое явление, упомянутое в статье «По ту сторону принципа удовольствия», которое на протяжении трудов Фрейда принимает все большую и большую значимость и становится главным клиническим феноменом, свидетельствующим в представлении Фрейда о связывании влечений и связывании влечения к смерти, как это понимается в аналитическом опыте: речь идет о садизме-мазохизме, скорее всего – о мазохизме.

Процитируем отрывок из «Новых лекций» Фрейда, в которых он после полемики с теми, кто не принимает влечение к смерти, говорит: «Нам нет надобности продолжать эту полемику, ибо не из-за уроков истории и жизненного опыта мы отстаивали гипотезу о наличии особого агрессивного и деструктивного влечения у человека, это произошло на основе общих рассуждений к которым нас привела оценка феноменов садизма и мазохизма» (Freud, 1986, p. 140). И несколько далее Фрейд добавляет: «Известная добавка двух этих стремлений включена в нормальные сексуальные отношения…», – что, вероятно, в его представлении, присуще садомазохистическому измерению сексуальности вообще, всему, что она собой представляет, и в связи с этим всей патологии. Однако, если для Фрейда садизм и мазохизм – клинические феномены, положенные в основу гипотезы влечения к смерти, они одновременно являются также и теми фактами, о которые спотыкается старая теория либидо: «То и другое, садизм и мазохизм, для теории либидо – феномены весьма загадочные, особенно мазохизм, и вполне в порядке вещей, если то, что для одной теории оказалось камнем преткновения, для другой теории, которая ее заменяет, станет краеугольным камнем» (ibid., p. 141).

Что касается объединения-разъединения влечений, то мы уже видели, что это явление, наблюдающееся при садизме и мазохизме, казалось Фрейду примером для всех других феноменов смешивания этих двух влечений. Но существует еще нечто: одна из форм мазохизма – первичный эрогенный мазохизм – по сути своей определяется именно связью между этими двумя влечениями: «Другая часть [часть влечения к смерти] не осуществляет подобного переноса вовне, она остается в организме и либидинозно связывается там с помощью упомянутого сопутствующего сексуального возбуждения; в нем мы должны признать первоначальный, эрогенный мазохизм» (Freud, 1973b, p. 291). Таким образом, первичный эрогенный мазохизм определяется связью двух влечений, он идентичен первому связыванию этих двух влечений внутри психического аппарата, это формирует основную связь, первичную идентичность между связыванием влечений и мазохизмом: в этот момент они [объединение влечений и мазохизм] идентичны и одно определяется другим. Поскольку известно, что первичный мазохизм, являясь одной из форм мазохизма, представляет собой основу всех других его форм, мы думаем, что в основе всех других форм соединения влечений, которое являет собой источник всех жизненных явлений, всегда существует мазохистическое измерение человеческого существования в целом, что в последующем сформирует мазохистическое измерение сексуальности. Речь идет не о том, чтобы искать в человеческом опыте симптоматические формы, подтверждающие мазохизм, еще меньше – мазохистическую перверсию, имеется в виду мазохистическое измерение, которое как своим отсутствием, так и своим симптоматическим присутствием свидетельствует о превращениях объединения влечений. Мы настаиваем на следующем: определение влечения к смерти в аналитической теории выявило, что смысл мазохизма состоит в связывании влечений, в связывании влечения к смерти влечением к жизни (эротизация разрушительности); а противоположность этому, мазохистическое измерение всех психических феноменов, появляющихся вследствие связывания влечений, значит – всех психических феноменов, свидетельствует, в свою очередь, о существовании влечения к смерти и об эффективности его действий. Именно об этом мазохистическом измерении в психической жизни мы говорили, описывая роль связывания влечений при формировании объекта и психического аппарата.

Но вместе с тем мы оказываемся перед необходимостью демонстрации того, что такое мазохистическое измерение существует, даже когда симптоматически мазохизма нет, и тем более что такое мазохистическое измерение существует в неврозах и в том, что мы называем, типичным аналитическим процессом. Фрейд помог нам тем, что указал нам существование обязательного общего аспекта всех терапий. Указывая на этот феномен или на такой аспект вещей, происходящих в аналитической терапии, мы отвечаем одновременно на вопрос, который может появиться, а именно что толкнуло Фрейда на то, чтобы ввести в теорию влечение к смерти, неужели речь идет лишь о спекуляциях, теоретических спекуляциях, о которых он пишет в самом начале? Или, быть может, речь идет о концепции, источник которой находится в самом аналитическом опыте. На последних страницах 32 лекции, в лекции о тревоге и о теории влечений, Фрейд дает нам ответ: «Мы несколько отдалились от нашего базиса. Я хочу вам задним числом сообщить, какой была исходная точка этих рассуждений по поводу теории влечений. Та же самая, которая привела нас к пересмотру отношений между Я и Бессознательным, впечатление, вынесенное из аналитической работы, что пациент оказывающий сопротивление, об этом сопротивлении часто ничего не знает. Однако он не осознает в себе не только факт сопротивления, но и его мотивы. Мы должны были исследовать эти мотивы или этот мотив и, к своему удивлению, обнаружили его в интенсивной потребности в наказании, которую мы могли отнести только к мазохистическим желаниям. Практическое значение этой находки не уступает теоретическому, ибо потребность в наказании является худшим врагом наших терапевтических усилий. Она удовлетворяется через страдание, связанное с неврозом, и поэтому крепко держится за нездоровье. Похоже на то, что этот момент – бессознательная потребность в наказании – причастен к любому невротическому заболеванию» (Freud, 1986, p. 145–146; курсив мой. – Б. Р.).

Следовательно, для Фрейда отправная точка была не в спекуляции, не в чистой теории. Тот факт, что мы не находим в тех текстах Фрейда, в которых он вначале говорит о влечении к смерти, такой способ представлять вещи, не является причиной не верить в то, что он сообщает: вполне возможно, что новые идеи или новые концепции появляются у автора и что он их излагает тем или иным способом, и никогда не может быть слишком поздно, особенно если автор является психоаналитиком, учитывать то, что было источником этой концепции, а именно сам аналитический опыт. Отметим попутно: те, кто, цитируя Фрейда, говорит о его спекуляциях с теорией, забывают процитировать пассаж, в котором после двенадцати лет введения понятия о влечении к смерти Фрейд далек, очень далек от того, чтобы представлять это как спекуляцию. Второе общее замечание касается того, что Фрейд говорит о «необходимости в наказании» и о «мазохистических желаниях», при этом предполагающихся, как о некоторых вещах, которые «участвуют при любом неврозе», подчеркивая, что новая теория влечений не является плодом размышлений о пограничных состояниях, что еще раз речь идет о том, что всегда являлось предметом предпочтений в психоанализе – о неврозе, о всех неврозах. Почему необходимость в наказании, почему бессознательное чувство вины, почему негативная терапевтическая реакция (о ней Фрейд говорит в том же тексте), почему моральный мазохизм являются составными частями любой психоаналитической терапии? Мы не можем в этом тексте рассуждать о чувстве вины в целом, о негативной терапевтической реакции, о моральном мазохизме (см. первую главу). Следует, однако, акцентировать внимание на важной в этих дебатах причине: посредством переноса и через формирование невроза переноса появляется явная ресексуализация, в этом случае ресексуализации Сверх-Я, то есть регрессии Сверх-Я к эдипову отцу, которая является источником Сверх-Я, такая регрессия составляет самую суть морального мазохизма, становится причиной появившейся потребности в наказании со стороны эдипова отца и некоторых негативных терапевтических реакций, связанных с моральным мазохизмом. Естественно, что варианты этого явления разные в зависимости от случая, но такое мазохистическое измерение кажется нам необходимым и неизбежным во всех анализах, длящихся достаточно долго.

Что может привнести в практику психоанализа такая сенсибилизация к мазохистическому измерению в терапии, а следовательно, и к влечению к смерти, которое в нем присутствует? Полагаем, что исторически психоаналитическая практика обогащается новыми ссылками.

Первой из этих ссылок является то, что мы можем назвать объектной референцией, то есть проблема инвестирования объекта, в данном случае имеется в виду, что такая инвестиция объекта входит в противоречие с самосохранением (влечениями Я…) индивидуума и с его психическим аппаратом или с его способностями функционирования.

Аналитическая практика обогатилась после 1913 года второй ссылкой – нарциссической референцией, которая внесла ясность в то, что виделось как объектная референция, которая остается первичной основой для нашей практики и комбинируется или связывается с нарциссической референцией, обязательной, необходимой и неизбежной. Во Франции Белла Грюнберже и его школа привнесли свой значительный вклад в укрепление этой второй важной референции, для понимания нарциссизма.

Мы полагаем, что вследствие обоснования влечения к смерти и новой теории влечений в 1920 году нужно учитывать то, что можно назвать третьей референцией нашей аналитической практики – мазохистическую референцию, потому что только посредством этой референции можно принимать и понимать отрицательное, но также и положительное воздействие влечения к смерти. Пытаться работать, понимать все то, что происходит во время сеанса с точки зрения этой третьей референции, не так уж легко, потому что речь идет не только о работе по устранению мазохизма. Мазохизм как связывание влечений, о чем мы долго говорили, с которым в конечном счете он идентифицируется, имеет как положительные, так и отрицательные аспекты, что указывает на сложность мазохистических проблем.

Но прежде всего, как и при объединении объектной референции с нарциссической референцией, в этом случае идет речь – что изначально более сложно – о наблюдении совместного действия того, что является объектным, нарциссическим и мазохистическим, попытаться увидеть в важных феноменах психоанализа, как эти явления комбинируются между собой. Возьмем, к примеру, регрессию, которая сопровождается переходом к нарциссическому инвестированию объекта, кроме того, согласно Фрейду, любая регрессия сопровождается разъединением влечений и в первую очередь анальная регрессия приводит к четкому появлению садомазохизма.

Фрейд начал говорить о влечении к смерти через четверть века после первых открытий в психоанализе. Понадобились еще 4 года («Экономическая проблема мазохизма» 1924) для того, чтобы теоретически обосновать основополагающую связь между мазохизмом и влечением к смерти. Начиная с этого, было открыто направление, в котором его теории по поводу влечения к смерти развивались на протяжении нескольких лет до 1938 года, когда он вновь связал, с одной стороны, влечение к смерти с аналитической клиникой и устранил, с другой стороны, некоторые «спекулятивные» аспекты начальной теории. Я полагаю – даже если я и ошибаюсь, – что достаточно еще тех, кто не осмеливается из предосторожности принимать то, что мы называем мазохистической референцией, и посредством ее – влечение к смерти.

В самом начале этой работы я заявил, что не буду ратовать за влечение к смерти. Я не уверен, что преуспел в этом.

Для того чтобы объяснить вероятность появления (относительно) стабильных психических организаций, с одной стороны, и историчность психической жизни, с другой, была выбрана точка зрения, которая связывает их с влечениями. Необходимо уточнение по поводу выбора мною последней теории влечений: это выбор, сделанный в зависимости от моих личных убеждений, но теория влечений, по моему мнению, лучше всех других теорий разъясняет вопрос, который нас интересует. Действительно, цель влечений, согласно последней формулировке этой теории[43], определяется таким образом, что обнаруживается необходимость в историчности: «Цель Эроса, – говорит Фрейд, – постоянно устанавливать все большее единство…» (Freud, 1985a, p. 8), это означает, что Эрос создает единство, служащие ему элементом для установления еще «более больших» единств в движении интеграции, которая предполагает некую темпоральность, потому что он «постоянно» обновляется. Что происходит с влечением к смерти? Не является ли целью влечения к смерти разрушение жизни и, несомненно, вместе с этим связанную с ней историчность. Действительно, Фрейд определяет цель влечения к смерти следующим образом: «Целью другого влечения является противоположное – разрывать отношения, следовательно, разрушать. Мы можем предположить, что конечной целью влечения к разрушению является возвращение всего живого к неорганическому состоянию, поэтому мы назвали его также влечением к смерти» (ibid.). Однако, если конечной целью влечения к смерти является разрушение жизни, то эта цель может реализовываться шаг за шагом через деконструкцию (обрыв связи…) тех единств, которые были созданы влечением к жизни, или деконструкция единства ведет к новому открытию элементов этого единства, что становится дезинтегрирующим движением, и это движение обратно и симметрично интегрированию, проделанному влечением к жизни. Этот процесс, который может реализоваться лишь во времени, является частью истории психики, так же как и обратный процесс. История в обратном направлении, которая остается историей – регрессия – становится необходимым полюсом психической жизни. Необходимо заметить, что эти процессы – регрессивные и прогрессивные – могут протекать лишь при участии двух основных влечений, посредством необходимой, следовательно, всегда присутствующей связи влечений. Прогрессивное движение, например, не является всегда интегративным процессом; оно также является движением по осложнению и диверсификации психической жизни в той мере, в которой у нее появляется необходимость во влечении к жизни, которое оживляет психику, но также и во влечении к смерти, без которого дифференциация и усложнение невозможны (см. четвертую главу, I): «Такое согласие, а также антагонизм двух основных влечений обеспечивает явлением жизни все разнообразие, им свойственное» (Freud, 1985a, p. 8; курсив мой. – Б. Р.).

Такая абсолютная необходимость в историчности психической жизни, имеющей свои источники во влечениях, особенно выражена в ее интимных механизмах, если мы будем учитывать (парадоксально…) консервативную природу влечений. Фрейд неоднократно возвращался к этой характеристике влечений и определил ее следующим образом: «Являясь последней причиной любой активности, они [влечения] являются по своей природе консервативными. Действительно, любое состояние живого существа старается возвращаться к своему предыдущему состоянию» (ibid., p. 7).

Такое определение консервативного характера влечений создает нам и создавало Фрейду проблему: оно подходит регрессивному и дезинтегрирующему влечению к смерти, а для интегрирующего и прогрессивного влечения к жизни оно, на первый взгляд, является неадекватным. Фрейд говорит об этом следующее: «Если допустить что живое существо появилось лишь после неодушевленной материи и из нее, то нам можно сделать вывод, что именно влечение к смерти следует предложенной выше формуле, согласно которой одно из влечений пытается восстановить прежнее состояние». Однако по поводу влечения к жизни Фрейд говорит следующее: «Мы не можем ту же формулу применить к Эросу… потому что это было бы равнозначно постулату, что живая материя сначала создает новое единство, позже разделяет ее на части и старается вновь воссоединить эти части» (ibid., p. 8). Фрейд также выявляет то противоречие, которое заключается в предположении, что влечение к жизни может формировать единства, организовать их для того, чтобы потом их дробить на части и начинать все заново. Эта проблема о консервативном характере влечений – прежде всего это относится к влечениям к жизни – весьма значима для нашего исследования, потому что она ставит вопрос о предыдущих состояниях, то есть о состояниях, относящихся к прошедшему времени, и этот вопрос неразрешим без обращения к истории и к последовательному становлению психизма конкретного субъекта. Каким образом проявляется такой консервативный характер влечения к жизни, как оно сохраняет предыдущие состояния, те, что имеют отношение к прошлому времени? Фрейд отвечает на этот вопрос в определении, которое он дает целям Эроса, в процитированном нами фрагменте: «Целью Эроса является установление все новых и больших единств, следовательно, их сохранение: это происходит посредством связывания» (ibid., p. 8). Фрейд говорит, что формирование «новых и больших единств», используя уже существующие единства, является эквивалентом сохранения предыдущего в грядущем, прошлого в будущем. Классическим примером может служить процесс интеграции прегенитальности в генитальность, без того, чтобы прегенитальность была бы утрачена, аннулирована и полностью неузнаваема, потому что она сохраняется, к примеру, в качестве предварительного акта. Одно из главных различий между двумя видами влечений по отношению к их консервативному характеру реализуется в тождестве сохраненного прошлого: для влечения к смерти речь идет о восстановлении предыдущего состояния, прошлого, идентичного тому, которым оно было и стало через разрушение всего, что с ним впоследствии произошло; для влечения к жизни сохранять прошлое означает интегрировать его во все большие организованные единства, даже если такая интеграция может осуществляться лишь ценой некоторых изменений. Для влечения к жизни сохранение прошлого может происходить лишь через интеграцию, которая становится ступенью вверх, экспансией жизни, что является самой сущностью Эроса: «Эрос преследует цель усложнить жизнь путем объединения рассеянных частиц живой субстанции и, разумеется, сохранить ее при этом» (Freud, 1981, p. 254). Жизнь может сохраняться лишь в условиях своей экспансии. Такой характер влечение к жизни приобретает благодаря объединению внутри этого влечения либидо и самосохранения. Ниже мы вернемся к этому вопросу.

Все вышесказанное показывает, что начиная с самого определения (цели) влечения к жизни мы видим существование остаточного следа прошлого в настоящем, то, что также придает этому влечению историзирующее значение. Влечение к смерти, представляя тенденцию прошлого к восстановлению, добавляет остатку прошлого активное сопротивление, которое последний оказывает своему исчезновению. Относительно удачное объединение влечений удерживает остаток прошлого в настоящем в активном и неизгладимом состоянии. Можно предположить, что в отсутствие влечения к смерти сила связывания влечения к жизни имела бы тенденцию не только трансформировать прошлое, но и стирать его, приводя, так им образом, историчность психической жизни к изменениям чистого и непрерывного «настоящего», что эквивалентно аннулированию его акцента на историчности.

Такая историзирующая способность (объединенных) влечений, подчеркивает, если можно так выразиться, их «влеченческий» характер в том смысле, что таким образом описанные влечения сильно отличаются от тех инстинктов, которые характеризуются обязательной фиксированностью и повторяемостью. Нам кажется, что все изложенное имеет большое значение для способа, которым мы можем обратиться к вопросу о двух полюсах психического существования, то есть об организованной стабильности, с одной стороны, и историчности – с другой. Действительно, если сущность влечений определяется тем, что по своей природе они близки или идентичны инстинктам, то правильнее было бы поставить акцент не на стабильности, а на историчности психической жизни. И напротив, если рассматривать влечения с точки зрения их историзирующего значения, как они были описаны в последней теории влечений Фрейда, самый сложный вопрос будет связан не с историчностью, а с возможностью организовывать стабильную психическую жизнь.

Именно этим вопросом мы будем заниматься в следующем тексте, но не ранее чем мы выразим свою убежденность: последняя теория влечений завершает развитие некоторых идей по поводу психической жизни, которые с самого начала присутствовали в интуиции Фрейда, а именно, что данная психическая жизнь оживляется и является конфликтной именно по причине исторического движения. Это предполагает дуальность теории влечений, в ней противопоставляются два вида влечений, однако эта оппозиция имеет не статический характер, а выражается в движениях, придающих противоположное значение (интеграция – дезинтеграция) и смысл (регрессивный – прогрессивный). Этим мы имплицитно сравниваем первую и вторую теории влечений, подчеркивая важный, с нашей точки зрения, пункт, демонстрирующий преимущество последней теории влечений в сравнении с первой: если первая теория влечений была дуалистической и предлагала оппозицию влечений, которая вызывала конфликт, которым объяснялись психопатологические явления, он был лишен – во всяком случае в начале – историзирующего качества, связанной с двумя влечениями. Так, в некоторых описаниях влечения самосохранения близки к инстинкту, поскольку их цели имеют вид предопределенных потребностей. Либидо всегда обладало мобильностью и пластичностью и изначально некоторой историзирующей способностью, в то время как самосохранение так и не достигло вида настоящего влечения, но также не потеряло своего инстинктоподобного характера. Это произошло лишь в момент объединения либидо и самосохранения в течение влечения к жизни, этот процесс описан в последней теории влечений. Мы можем также добавить, что либидо, по меньшей мере в теории, не обладало историзирующей способностью вплоть до момента, когда это объединение с самосохранением не добавило способность к сохранению прошлого; этот процесс мы попытались описать выше. Благодаря этим процессам противоположностью либидо – самосохранения становится влечение к смерти, но с тем отличием по отношению к самосохранению (первая версия…), что влечение к смерти в последних формулировках является симметричным влечению к жизни, то есть таким же далеким от инстинкта влечений, как и само влечение к жизни.

В этом тексте мы не излагаем историю идей Фрейда по поводу влечений, а указываем на концептуальные связи, которые способны разъяснять, что чем дальше определение влечений отстоит от модели инстинкта, тем больше влечение наполняется историзирующим значением, то есть становится неотъемлемой частью историчности психической жизни.

Прежде чем мы перейдем к возможности иметь стабильные организации, необходимо учесть предварительный вопрос, касающийся отношений между организацией, с одной стороны, и стабильностью – с другой. Является ли творческая сила стабильностью, условием для создания психических организаций или, наоборот, именно организации своим устройством и своей природой обуславливают эту стабильность? По поводу историзирующего качества влечений мы выяснили, что прогрессивное развитие психической жизни зависит от формирования, другими словами, организации психических единств и что симметрично влечение к смерти определяет регрессивное развитие через деконструкцию, дезорганизацию тех же единств. Таким образом, стабильность всегда относительная, является условием движения, именно сами организации определяют уровень своей стабильности, именно структуры определяют свой уровень постоянства. Исходя из этого, основной вопрос возможной стабильности и постоянства психической жизни смещается и становится вопросом возможности и смысла формирования организаций при помощи влечений. В первую очередь мы займемся смыслом или вопросами: почему в психической жизни существуют организации, каковы их потенциальные возможности и как существуют эти структуры?

Не так уж легко выявлять смысл влечений в психических организациях, только если это не касается их количества, их разновидности и вариаций используемых нами критериев для их классификации. Мы говорим о (психо-)патологических организациях-структурах, которые характеризуют некоторых наших пациентов (психотическая структура, невротическая структура, компульсивная структура), но также о нормальных или генетических организациях, потому что мы уверены в их обобщенности и в том, что они необходимы в тот или другой момент психической жизни индивида (стадии либидинозного развития, психические инстанции…). Меняя точку зрения, мы говорим также о структурах, обладающих большой степенью стабильности, будь они патологическими или нет, по отношению к другим, которые, как нам кажется, предназначены для перемен (прегенитальные стадии, реактивные патологии…), мы предполагаем, что психическая работа способна, по меньшей мере, реорганизовать некоторые структуры для того, чтобы их стабильность-длительность могла быть значительно снижена (невротизация, хотя бы с точки зрения функционирования, психотических структур…), но принято думать, что работа по психической проработке будет усиливать некоторые другие организации в том смысле, что они станут сильнее, комплекснее (более сильное Я, смягчение Сверх-Я…). Что в этих различных психических организациях предположительно можно связать со смыслом влечений? Мы полагаем, что влеченческий смысл психической организаций является лишь общеосновным смыслом, одновременно первичным, таким образом, наследуя позицию влечений по отношению к психической жизни. Влеченческий смысл вновь обнаружится в большей или меньшей степени во всех психических организациях наряду с другими характеристиками, имеющими свой источник в психическом функционировании и истории индивида, причем он формирует ядро, вокруг которого другие характеристики будут объединяться.

Мы думаем, что влеченческий смысл психических организаций несет в себе две первичные и фундаментальные характеристики: первая характеристика, названная нами антирегрессивной, состоит в том, что любая организация как таковая более или менее «защищается» от дезинтегрирующих, следовательно, регрессивных движений влечения к смерти; вторая характеристика, названная нами прогрессивной, состоит в том, что любая организация способна трансформироваться для того, чтобы также служить элементом для формирования другой более сложной организации, таким образом осуществляя прогрессивное движение, подпитанное движением к жизни. Эти две характеристики, существующие во всех психических организациях, могут входить в оппозицию в той мере, в какой одна организация имеет своей (защитной) антирегрессивной целью укрепление своей ригидности для того, чтобы выдержать дезинтеграцию влечений к смерти, тем самым теряя свою способность к трансформации и снижая его прогрессивных характер. Мы подумали, что то, что мы называем фиксацией на либидинозных стадиях, является хорошим примером антирегрессивной характеристики, а развитие от одной стадии к другой – примером прогрессивного качества. Исходя из этих примеров у нас появилось два соображения о влеченческом смысле психических организаций.

Наше первое соображение имеет отношение к инвестированию Эроса-либидо при фиксациях. Мы помним, что влечение к жизни связывает либидо, как оно понимается в первой теории влечений и влечения самосохранения. Однако речь идет о простом связывании, о сопоставлении двух влечений: Фрейд говорит, что можно использовать «либидо» вместо «влечения к жизни», это происходит потому, что связывание является результатом более тонкого анализа либидо и влечений самосохранения. По-видимому, Фрейд давал себе отчет в том, что самосохранение является результатом либидинального инвестирования или же что в основном либидинальное инвестирование способно «сохранять». К такому выводу и пониманию можно было прийти лишь в результате введения в психоаналитическую терминологию понятия нарциссизма, именно это, начиная с 1913 года, натолкнуло Фрейда на мысль о том, что либидинальное инвестирование Я и его влечения к самосохранению неразделимы. Однако, введя такое соединение-синтез, Фрейд не отказывается от некоторой «игры», от некоторой диалектики между аспектом самосохранения, присущим либидо, с одной стороны, и либидо, способным к подвижности, смещению и к инвестированию новых объектов – с другой стороны. Именно в рамках такой диалектики располагается специфичность либидинального инвестирования (влечение к жизни) при фиксациях: в них именно аспект самосохранения берет верх над другим, при этом оба аспекта присутствуют. Мы подчеркиваем эти явления для того, чтобы уточнить внутреннюю экономию влечения к жизни, в котором присутствует игра (экономического) равновесия между либидо, которое используется для защиты-сохранения достигнутые объектные позиции, и между либидо, которое можно использовать для инвестирования новых объектов и для создания вокруг них новых организации. Мы полагаем, что именно в этой внутренней диалектике влечения к жизни находится источник отношений и противопоставления между антирегрессивным и прогрессивным качествами влеченческого смысла психических организаций: чем больше влечения к жизни расходуются на защиту против деконструкции и регрессии, исходящих из влечения к смерти, тем меньше они способны на создание, синтез и нововведения.

В первой части работы мы уже отметили, что жизнь можно сохранять лишь за счет ее экспансии. Парадокс состоит в том, что чем больше влечений к жизни расходуется в попытках самосохранения, тем более истощается и снижается их способность подпитывать экспансивно-прогрессивное движение, единственное способное сохранять жизнь. В «Набросках психоанализа» Фрейд напоминает, что «фракция саморазрушения прочно обосновывается внутри индивида до того момента, когда ей удастся его убить… (Freud, 1985a, p. 10), – однако, он добавляет, – не раннее, быть может, того момента, когда все его либидо будет либо израсходовано, либо неудачно фиксировано…» (ibid.). Мы не в состоянии справиться с (абсолютным) истощением влечения к жизни, но возможно, те влечения, которые возникают в анализе, становятся борцами против (относительного) истощения конструктивно-прогрессивных способностей влечения к жизни, пересматривая ее «неудачные» фиксации, и все это будет соответствовать перспективе внутренней диалектики влечения к жизни.

Второе замечание относится к объекту и в связи с ним – к проблеме регрессии, в итоге – к проблематике связывания влечений.

Из-под пера Фрейда вышло описание разных форм фиксации, но среди них все же одна остается основной: речь идет о либидинозной инвестиции объекта, что ограничивает подвижность либидо и ее способность к смещению. Описывая объект влечений в статье «Влечения и их судьба», Фрейд отмечает: «Особенно тесная привязанность влечения к объекту отмечается как его фиксация. Нередко она возникает в очень ранние периоды развития влечения, лишая его подвижности и интенсивно сопротивляясь разъединению» (Freud, 1968b, p. 19; курсив мой. – Б. Р.). В этом случае под термином «влечение» подразумевается «либидо», и это Фрейд повторяет в 1938 году в главе, посвященной теории влечений: «Другим важным качеством либидо является его подвижность, то есть легкость, с которой оно переходит от одного объекта к другому. Напротив, говорят о фиксации либидо в случаях, когда оно привязывается, иногда на всю жизнь, к каким-то особым объектам» (ibid.). В этом тексте Фрейд говорит о либидо, но в 1938 году речь идет уже об Эросе, или влечении к жизни. Добавим еще, что говорить, как Фрейд, о фиксации на какой-либо стадии – означает обозначать то же положение вещей – стабильное и постоянное сверхинвестирование специфического для этой стадии объекта.

Таким образом, из-за такой специфической связи с объектом фиксации становятся точками устремления вытеснения, в первую очередь, регрессии, но также они являются барьером, препятствующим еще большей, еще более глубокой регрессии. Нам известно, что фиксации играют очень важную роль в некоторых патологических структурах (анальная фиксация – при неврозе навязчивостей, например), они же используются Я в его защитах против угрожающих и более опасных для него патологий. Справедливо подчеркивали, что катастрофические регрессии некоторых психотиков имели место из-за отсутствия инвестиций-фиксаций на стадиях, которые могли бы этому помешать или хотя бы замедлить такой тип регрессии. С точки зрения работы влечений фиксации представляют собой усиление антирегрессивного характера разных стадий-организаций путем сверхинвестирования Эроса-либидо, что препятствует их распаду и удерживает таким образом регрессивное движение, которое было запущено влечением к смерти.

Но нам также известно, что с точки зрения второй теории влечений регрессия является коррелятивной разъединению влечений: «Обобщая это, мы хотели бы предположить, что сущность регрессии либидо, например, от генитальной к анально-садистической фазе, основывается на расслоении влечений, и, наоборот, условие прогресса от ранней к окончательной генитальной фазе – добавление эротических компонентов» (Freud, 1981b, p. 255; курсив мой. – Б. Р.). Процитируем еще фрагмент, для того чтобы продемонстрировать, что то, что предлагает Фрейд в статье «Я и Оно» как некое обобщение, двумя годами позднее, в статье «Торможение, страх симптом» появляется как разъяснение, полностью его удовлетворяющее: «Метапсихологическое объяснение регрессии я ищу в „расслоении влечений“….» (Freud, 1965, p. 34; курсив мой. – Б. Р.).

Какова связь между объектом и проблемой связывания влечений? Мы полагаем, что с точки зрения второй теории влечений любой объект всегда инвестирован двумя видами влечений (влечением к жизни и влечением к смерти), и именно на территории объекта происходит объединение влечений (за исключением первичного эрогенного мазохизма в проблематике первичного нарциссизма и при формировании первичного Я)(см. четвертую главу, I): в то время как влечение к смерти нападает на объект и на те отношения, которые его окружают, влечение к жизни пытается поддерживать объект и его отношения, сохранить их, инвестируя их. Именно благодаря объекту, в его сфере осуществляется объединение влечений и вместе с этим – соответствующее объектное отношение и соответствующая им организация. Можно предположить с этой точки зрения, что если существует некая фиксация на объекте, то она служит препятствием против разъединения влечений и следующей за этим, более глубокой регрессии.

Прежде чем идти дальше, мы можем ответить на вопрос по поводу формирования психических организаций: каким образом объединение влечений не только позволяет их сохранять, но и формирует их? Как мы уже видели, целью влечения к жизни является, несомненно, создание психических организаций, но этот процесс возможен лишь при связывании влечения к смерти (объединении), которое пытается эти организации разрушать. Связывание влечения к смерти, объединение влечений и формирование вокруг объектов психических организаций невозможно одно без другого, они следуют друг за другом.

Вернемся в последний раз к разнице между антирегрессивной характеристикой и прогрессивной характеристикой влечений, формирующих психическую организацию. В уже процитированном фрагменте из статьи «Я и Оно» было показано, что в противоположность разъединению, характерному для регрессии, Фрейд думает, что прогресс от одной стадии к другой связан с «присоединением эротического компонента». Такая либидинальная подпитка имеет своим следствием рост связывания влечения к смерти, усиление объединения влечений. Но, как мы уже видели выше, этот вклад Эроса-либидо не является постоянным в зависимости от задач – препятствовать регрессии или же способствовать переходу (прогрессии) от одной стадии к другой: это разыгрывается во внутренней экономии влечения к жизни, во внутренней диалектике между Эросом в качестве (само-)сохраняющего или Эрос-либидо, который приводит к развитию наших объектных отношений. Такая внутренняя экономия влечения к жизни, которая усиливает или же составляет антирегрессивное, вернее, прогрессивное направление влечений при организации разных форм психического аппарата, зависит, в свою очередь, от экономии связывания влечений, то есть в определенный момент от соответствующей силы связывания между собой влечения к жизни и влечения к смерти.

Выше мы говорили о том, что именно психические организации и их структура имеют определяющее значение для сохранения стабильности и постоянства во времени. К этому можно добавить, что именно экономия связывания влечений в самом средоточии объекта и, следовательно, психической организации является последним, детерминирующим фактором стабильности и постоянства психических организаций.

Когда мы описываем влечения, исходя из второй теории Фрейда, отдаляясь от его теории инстинктов, это не означает, что мы их оцениваем лишь с точки зрения участия в психической жизни. Достаточно много текстов Фрейда посвящено описанию влечения, оживляющего не только психическую, но всю жизнь в целом. Хорошо известно, что благодаря биологическим изысканиям была завершена последняя теория влечений и особенно концепция влечения к смерти. Даже если нынче биологические данные становятся не столь актуальными и клинические явления, связанные с мазохизмом и садизмом, укрепляют основу существования влечения к смерти, все же эти два вида влечения продолжают восприниматься как инстинкты, потому что они питают жизнь в биологическом смысле, а не только в психическом. Однако есть еще нечто: Фрейд использует влечения для понимания аналогичным образом базовых процессов неорганического мира: «По аналогии с парой наших основных влечений мы предполагаем за пределами органической жизни наличие пары противоположностей, царящей в неорганической жизни: притяжение и отторжение»(Freud, 1985a, p. 8–9). Поскольку все это подтверждается, то главным вопросом эпистемологии становится следующий: устроены ли главные влечения подобно инстинктам, как нам представляется, исходя из клинических и аналитических данных, которые послужили Фрейду моделью для понимания инстинктов, устройства неорганического мира? Мы считаем, что верно второе предположение, и мы можем продолжить, утверждая, что понимание влечений не связано с пониманием работы инстинктов, даже если поле их действия широкое и даже очень широкое. Все, что мы можем знать в качестве аналитиков, имеет отношение к полю клинико-аналитическому, именно оно является нашим, и к нему мы добавляем все, что кажется нам необходимым для того, чтобы это поле могло формироваться, в первую очередь – теорию влечений. Мне кажется, что нельзя забывать то, о чем говорит Фрейд в статье «Влечения и их судьбы»: «Так как изучение жизни влечений с позиции сознания… сопряжено с почти непреодолимыми трудностями, психоаналитическое исследование психических нарушений остается главным источником наших знаний» (Freud, 1968b, p. 23; курсив мой. – Б. Р.).

Если говорить об интересе аналитиков к понятию влечения к смерти, то можно сказать, что базовый интерес к нему остается в сфере применения влечения к смерти в аналитическом процессе, более узко – в психической работе по прорабатыванию, запускаемому нашей работой. Связь между влечением к смерти и психической работой поднимает непреодолимые, на первый взгляд, вопросы, потому что всякая психическая работа имеет отношение к работе по связыванию и, согласно этому определению, становится выражением влечения к жизни, а не влечения к смерти.

В итоге после всех сомнений по поводу определения влечения к смерти и, следовательно, влечения к жизни Фрейд приходит к выводу, что именно связывание определяет влечение к жизни и именно благодаря ему определяется антагонизм этих двух влечений. Мы настаиваем именно на этом: влечение к жизни более не является «свободным» от связи влечением; оно само становится связующим. Процитируем то, что пишет об этом Фрейд: «После долгих раздумий и сомнений мы пришли к решению допустить существование лишь двух основных влечений: Эроса и влечения к разрушению ‹…›. Целью Эроса является установление новых и больших единств, следовательно – сохранение, это и есть установление связей. Целью другого влечения является противоположное – разрывать связи, следовательно, разрушать» (Freud, 1985a, p. 8; курсив мой. – Б. Р.).

Какова, следовательно, роль влечения к смерти, чья активность призвана разъединять и разрушать связи в терапевтической работе, которая должна соединять и связывать, потому что именно это и выражает потребность Я, потребность экзистенциального порядка – связывать для того, чтобы защитить собственное единство? В связи с этим возникает вопрос: может ли влечение к смерти иметь в диалектике психической работы иную функцию, нежели сложность и препятствие, которое необходимо преодолеть? Что касается препятствия, то эта роль является очевидной, но мы полагаем, что вопреки всем кажущимся противоречиям влечение к смерти и ее различные проявления играют положительную роль при проработке конфликтности наших пациентов. В связи с этим следует вспомнить, что Фрейд ввел теорию влечения к смерти в статье «По ту сторону принципа удовольствия» в связи со своими размышлениями, касающимися психической проработки повторения как способа овладеть различными ситуациями, травматическими в том числе. Не отрицая – даже напротив – роли повторения в психической работе, мы считаем, что в данном случае по причинам, которых было бы излишне повторять, акцент необходимо делать на связи между повторяемостью и влечением к смерти. Есть еще другое психоаналитическое понятие, которое играет промежуточную роль и которое указывает на подобное включение влечения к смерти в психическую работ у, – отрицание.

В действительности отношения между отрицанием и влечением к смерти для Фрейда были несомненны, что он утверждает в статье 1925 года об отрицании. Заметим попутно, что теория отрицания появилась лишь (можно ли сказать, что она не могла быть сформулирована?) к 1920 году, то есть после введения в психоаналитическую теорию концепции влечения к смерти. Вот что пишет Фрейд: «Суждение представляет собой целесообразное дальнейшее развитие включения в Я, первоначально следовавшего принципу удовольствия, или выталкивания из Я. Его полярность, по-видимому, соответствует противоположности двух предполагаемых нами групп влечений. Утверждение (как замена соединения) принадлежит Эросу, отрицание (наследие выталкивания) – к деструктивному влечению» (Freud, 1985b, p. 138–139; курсив мой. – Б. Р.). Термином «принадлежит» Фрейд отмечает отношение отрицания к влечению к смерти: такая «принадлежность» свидетельствует о более значительной, если не о решительной ценности влечения к смерти по сравнению с влечением к жизни в формировании отрицания во всех ее формах (отнекивание, проекция и др.). Все это говорит о том, что отрицание имеет отношение к влечению к смерти или же иначе – отрицание является выражением влечения к смерти.

Нам остается лишь отметить включение отрицания, и нам оно кажется значительным, в работе по психической переработке, перед тем как вернемся еще раз к другим триангулярным отношениям: влечение к смерти – отрицание – психическая работа. Мы лишь суммарно говорили о включении отрицания в психическую работу, и некоторые аспекты такой работы мы рассмотрим в деталях в другом месте (Rosenberg, 1981, 1982, 1984–1985).

Очевидно, что возвращенное вытесненное в виде отторжения бессознательного проникает непрерывно в предсознательное; однако, если то, что отвергается вновь инвестируется, оно может вновь вытесняться по тем же причинам, что приводило к вытеснению раннее. То, что может спасти отвержение от вытеснения, – это, как указывал Фрейд в «Метапсихологии» и в «Отрицании», стать отрицаемым. Таким образом, отрицание становится условием для интеграции отвергнутого в систему предсознательного/сознательного и, следовательно, условием для его проработки.

Один из примеров, приводимых Фрейдом, показывает аспект этого события: «Вы спрашиваете, кем может быть этот человек в сновидении. Это не мать»(Freud, 1985b, p. 135). Мы понимаем, что пациент проективно предполагает, что аналитик думает, что речь идет о матери, пациент хочет возразить аналитику. Мы сталкиваемся с конфликтом или хотя бы с эскизом конфликта, между пациентом и психоаналитиком, внутренний конфликт пациента проективным способом становится внешним конфликтом между ним и аналитиком. Отнекивание является всего лишь условием для процесса проработки, но также возможностью для субъекта принять внутреннюю конфликтность или хотя бы очертить этот процесс, который является началом проработки в анализе.

Мы увидели, что отрицание (отказ) является выражением влечения к смерти (кажущийся разрыв между Я и отрицаемым объектом…), сложнее увидеть, как отрицание может способствовать работе по психической проработке. Действительно, каким образом Я (предсознание-сознание) может развивать свое отношение с отрицаемым объектом, учитывая, что отрицание отщепило от него этот объект?

Мы видим, что в ситуации предшествующей отрицанию, психотический субъект поглощаем объектом, этот объект слишком сильно возбуждающий, он в некоторых случаях сильно нарушает функционирование предсознательного-сознательного. Именно посредством отрицания объект – источник возбуждения и тревоги исключен из поля Я, и таким образом обеспечивается момент передышки для Я, когда оно может восстановить свою функциональность и прорабатывать все то, что не является отрицаемым объектом. Отрицание функциональности также подобно защитной границе для Я и предоставляет ему объектный сектор, по отношению к которому он может проявлять свои способности к работе. Такая граница является естественным расщеплением с Я, которая всегда сопровождается отрицанием. Таким образом, у психотиков отрицание является условием, при котором Я психотиков может проявлять свои прорабатывающие способности, но этим ли все ограничивается?

Если вернуться к отрицаемому объекту, то очевидно, что если он является источником большого возбуждения, то это происходит по причине того, что он был чрезвычайно инвестированным объектом, следовательно, объектом капитального значения для Я. Мы не думаем, что лишь отрицанию удается лучше всего полное стирание столь значимого для Я объекта, без того чтобы не оставлять в бессознательном хотя бы ощущение нехватки, утраты, пустого места, сохраняющего в его пустотах, если можно так сказать, форму отрицаемого объекта. Нам кажется, что ощущение, соответствующее этому пустому месту, выносимо, лишь если происходит мазохистическая контринвестиция. Мы думаем, что любое отрицание сопровождается бессознательным переживанием мазохизма, который связывает и усмиряет бессознательное переживание пустоты отрицаемого объекта. Мы предполагаем также, что мазохистическое переживание, связанное с отрицаемым объектом, является также попыткой проработки, без которой психотерапия психотических пациентов, имела бы мало шансов на успех.

Любая проекция есть отрицание, однако это отрицание, которое закрывает свое истинное лицо. При проекции достаточно часто отрицание принимает форму утверждения, предметом такого утверждения является другой: когда параноик заявляет: «Это он виновный», – он хочет лишь сказать: «Это не я». Может ли проекция стать источником проработки психических проблем? На первый взгляд, ответ отрицательный и принадлежность проекции к влечению к смерти очевидно: в переживаниях субъекта проекция делает недействительным для его психического аппарата его же содержимое. Но, с другой стороны, если мы возьмем в качестве примера психотическую проекцию – основополагающую бреда, то там мы констатируем формирование неообъекта и мира, которые наверняка являются формой переработки прежде отрицаемого объекта. В данном случае мы сталкиваемся не только с тем, что бред имеет и защитную функцию, которая может отрицать работу проработки, особенно если учитывать снижение уровня тревоги (то, что Фрейд называет «исцелением»), но и с тем, что психотическая проекция в случае установления бреда осуществляет работу по связыванию.

Фрейд говорил о первичной проекции в двух разных контекстах, а именно до и после введения последней теории влечений. Таким образом, согласно тексту из «Метапсихологии», первичное Я (Я – чистое удовольствие…) «вбирает в себя предложенные объекты, поскольку они являются источниками удовольствия, интроецирует их… а с другой стороны, выталкивает из себя все, что внутри него становится поводом к переживанию неудовольствия (см. ниже: механизм проекции)» (Freud, 1968b, p. 38; курсив мой. – Б. Р.). Такая проекция-выталкивание приводит, как мы знаем, к формированию внешнего объекта, чьи характеристики значимы, потому что они могут прояснить те перемены, которые произойдут, начиная с 1920 года: «Внешнее, объект, ненавистное в самом начале были идентичны»(ibid, p. 39; курсив мой. – Б. Р.). В том, что Фрейд описывает таким образом, мы видим, если читать это с точки зрения последней теории влечений, три интересующих нас аспекта: мы находим повреждение, изъян, разрыв, первичное расщепление, разделяющее внутри первичного аутоэротического Я само Я и объект: это разделение, или же расщепление, являет собой благоприятный эффект влечения к смерти, которое, таким образом, разделяя субъект и объект, создает объект, без которого психическая жизнь и даже жизнь вообще была бы невозможна; объект, созданный таким образом, согласно Фрейду, является «ненавистным», и нам известно, что после 1920 года ненависть становится выражением влечения к смерти: есть впечатление, что объект создается через проекцию влечения к смерти или по большей части его разрушительных действий; однако такая первичная проекция является одновременно и отрицанием, и вследствие этого первичным отрицанием, потому что ей присущи все качества отрицания, то есть утверждение «непринадлежания» психического содержания тому психическому аппарату, которому оно принадлежит. Такое «непринадлежание» становится в таком случае настоящим изгнанием, и мы вспоминаем текст «Отрицание», в котором Фрейд определяет связь между первичным выталкиванием и отрицанием, где последнее – следствие первого. Все это подталкивает нас к мысли о том, что первичное выталкивание-проекция-отрицание представляет собой первичную защиту против влечения к смерти и может даже представлять собой связывание последнего посредством объекта, на который оно проецировано. Это все подтверждается в другом тексте периода после 1920 года, в котором при описании влечения к смерти четко показан этот аспект: «У (многоклеточных) живых организмов либидо сталкивается с господствующим влечением к смерти или деструктивным влечением… Задача либидо – обезвредить это разрушительное влечение, и оно решает эту задачу, быстро и в значительной степени отводя его вовне… направляя его на объекты внешнего мира»(Freud, 1973b, p. 291). Этот «отвод вовне» на следующей странице будет назван проекцией. Мы полагаем, что, учитывая, как того требует контекст, разницу между этими двумя текстами, можно сказать: то, что выталкивается-проецируется в «Метапсихологии», как и в «Экономической проблеме мазохизма», в конечном счете является влечением к смерти. «Неудовольствие», о котором идет речь в тексте «Метапсихологии», может быть понято как тревожный сигнал для охраны психического аппарата от влечения к смерти.

Мы тут имеем все составляющие элементы парадокса, а также, вероятно, ответ на вопросы о возможной роли влечения к смерти в прорабатывающей психической работе. Итак, с одной стороны, отрицание в своем примитивном виде первичной проекции имеет функцию защиты-связывания влечения к смерти, но, с другой стороны, оно само является одним из выражений влечения к смерти… Каким образом нечто исходящее из влечения к смерти, «принадлежащее» влечению к смерти, как говорил Фрейд, может функционировать как защита и как способ связывания разрушительных действий влечения к смерти? Влечение к смерти у него – функция связывания? Таким образом, мы возвращаемся к вопросу, который мы ставили в самом начале этого текста.

Мы полагаем, что можно дать предположительный ответ, который будем далее разъяснять: нам кажется, что первичное Я имеет эту удивительную способность обращать в иное направление часть влечения к смерти и тем самым защищаться от влечения к смерти. Вопрос остается: каким же образом происходит такое обращение? Но сначала подчеркнем, что речь не идет о связывании чистой энергии, а о связывании влечения к смерти, об использовании, принадлежащих только ей специфического способа функционирования и специфических целей расщепления-отделения, использованных при проекции. Мы можем говорить об «обращении» влечения к смерти в пользу Я и в пользу либидо, что оно имеет экзистенциальную ценность для Я и для психического аппарата, потому что можно предполагать, что без этого влечение к смерти разрушило бы эскизы первичного Я. Также можно задаться вопросом: быть может, победной целью влечения к смерти (о которой говорил Фрейд) является именно истощение способности Я обращать в свою пользу часть влечения к смерти.

В чем же состоит это «изменение направления», о котором мы говорим? Фрейд указывает нам на это в отрывке из статьи «Экономическая проблема мазохизма»: речь идет о либидо, которое «встречается» с влечением к смерти и имеет «своей целью его обезвредить», перенаправляя его вовне… Можно сказать, что такое изменение направления влечения к смерти является первой формой связывания влечений, первой формой использования влечения к смерти в целях либидо. Можно подумать, что в случае изменения направления мы сталкиваемся с наиважнейшим актом: в этом действии происходит первичное связывание влечения к смерти энергией либидо, и именно это делает возможной психическое существование и существование в целом. Сталкиваемся ли мы в этом случае с метапсихологическими предположениями, не имеющими ничего общего с клиникой? Мы так не считаем, потому что в некоторых тяжелых патологиях, при которых насилие и смерть подстерегают наших пациентов, мы сталкиваемся с формами связывания влечений, которые не смогли достичь этой цели – сделать так, чтобы Я справилось с влечением к смерти. И если при таких патологиях идентичность Я в опасности, то было бы неправильно сказать, что это происходит из-за того, что именно Я поворачивает часть влечения к смерти… В реальности, если Я существует и если способно вторично участвовать в связывании влечений, то это происходит лишь потому, что оно само является результатом связывания влечений, что и обусловило его существование. Именно по этой причине в статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд говорит о встрече между либидо и влечением к смерти прежде, чем о Я. Логично было бы, рассматривая клиническое применение, изучить связь между связыванием влечений и мазохизмом[45], так же как и связи отрицания с мазохизмом: мы это сделаем при изучении с этой точки зрения тяжелых форм патологии, в первую очередь психозов.

Быть может, исходя из этого, кто-то даст точное определение того, что другие определяли частично до нас (Ж. Гиломен, А. Грин) как работу негатива: 1) работа негатива, согласно нашей концепции, имеет смысл защиты объекта от влечений к смерти или, скорее всего, это защита-проработка негативных (разрушающих) последствий последних; 2) фундаментальным и одновременно основным парадоксом работы негатива является то, что ее цель достигаема, лишь если Я удастся «повернуть» в свою пользу часть влечения к смерти и ее воздействий; 3) та часть влечений к смерти, которая изменила свое направление, становится отрицанием, «средством», которым это «изменение» производится, – связыванием влечений: либидо удается связать часть влечения к смерти и переменить его в отрицание и в первую очередь в первичное отрицание, то есть в проекцию-выталкивание. Отрицание, продукт первичной связи влечений, становится, в свою очередь, фактором связывания, а также фактором формирования форм отрицания со все более и более связанными-соединенными влечениями и таким образом все более способными быть факторами связывания-проработки. Именно это дифференцирует различные формы отрицания, и формой с более связанными и связующими влечениями является невротическое отнекивание.

Первичным и фундаментальным движением такой работы отрицания является изменение и даже обращение в обратную сторону влечения к смерти, которое, как мы знаем, ориентировано вовнутрь психического аппарата в движении аутоагрессии. Проекция вовне является фундаментальным изменением, касающимся по большей части (см.: Freud, 1973b, p. 291) влечения к смерти, которое таким образом направляется на объект. Подчеркнем, что само движение негативации – возвращения в обратную сторону природного и первичного направления влечений – приложимо (применимо) также к влечению к жизни и к либидо: либидо, которое по своей природе является ориентированным на объект, остается по большей части (см.: Freud, 1986, p. 138) внутри в форме нарциссического либидо в широком смысле. Такая инверсия природной тенденции обоих влечений, которая является посредством отрицания работой одного из этих двух влечений, а именно работой влечения к смерти, является, по-видимому, фундаментальным защитным и прорабатывающим процессом психического аппарата, парадоксальным и основным условием, исходя из которого остальная психическая работа будет развиваться. Это также то, что по большей части определяет психопатологическую судьбу субъекта в зависимости от того, насколько этот процесс инверсии-негативации влечений удачен, и от степени этой удачи. Нам хорошо известно, что происходит, когда чрезмерно массивные инвестиции поглощают либидо в объекте и угрожающе опустошают Я от нарциссического либидо, в котором оно нуждается для защиты от атак изнутри. Нам также известно, что происходит при массивном возвращении влечения к разрушению извне, как в случае меланхолии. Такое парадоксальное условие может быть передано посредством следующей формулы: человек существует лишь при условии, что ему удается развернуть течение влечений от их цели, хотя бы по большей части.