Дверь скрипнула, Енисеев нервно оглянулся, тут же поперхнулся, сбился с мысли. Он не любил, когда в аудиторию заглядывают даже студенты, а сейчас в щели виднелось холеное лицо ректора. Он подавал какие-то знаки, похожий на новорожденного муравья, еще молочно-белого, не освоившего язык жестов во всей красоте и многообразии.

– На сегодня все, – объявил Енисеев дрогнувшим голосом. – В следующий раз рассмотрим состав феромонов тревоги кампонотуса…

Студенты с шумом вскакивали, собирали свое имущество, а он заторопился к выходу. Он ненавидел себя за торопливость, за суетливость, за предельную вежливость, которую в нормальном мире нормальные люди принимают за слабость, но ничего поделать не мог и сейчас, в коридоре, торопливо и чересчур искательно поклонился ректору. Рядом с ректором высился огромный, как башенный кран, мужчина, широкий и длиннорукий. От ректора на Енисеева пахнули дорогие духи, которыми раньше пользовались исключительно женщины горизонтального промысла, зато от его спутника мощно повеяло запахом пороха, крови, а перед глазами Енисеева почему-то замелькали зеленые джунгли, раскаленные от выстрелов стволы пулеметов, обнаженные женщины…

– Евлампий Владимирович, – сказал ректор, голос его звучал приподнято, – я прошу вас немедленно отправиться с этим вот товарищем… э-э… господином. Дело очень срочное. Прошу вас оказать содействие в самом полном объеме ваших знаний! В полнейшем. Понимаете? Полнейшем!

Мужчина посмотрел как-то странно, Енисеев съежился, но мужчина тут же прогудел нетерпеливо:

– Да понял он, понял. Я его забираю?

– Да-да, – ответил ректор стелющимся голосом. – Да-да, конечно-конечно.

Енисееву показалось, что ректор готов встать по стойке «смирно». Похоже, явился человек из числа тех, кто финансирует работу их института. А перед такими сам ректор готов собственноручно расстилать ковры и сдувать пылинки с их плечиков.

Мужчина в самом деле забрал Енисеева: взял под локоть железными пальцами, и тот не успел пикнуть, как его почти по воздуху вынесло из здания. К подъезду тут же на скорости подкатила машина с мигалкой на крыше. Шофер сразу же врубил и свет, и звук, возможно – даже локатор, круто вывернул руль, машина выскочила на разделительную полосу. Они понеслись на страшной скорости, пугая встречных, поперечных и даже тех, кто спешил по тротуару.

Сердце Енисеева колотилось как горошина в детской погремушке. Сразу прошиб пот, он долго не решался заговорить, голос задрожит, а он себя за такие штуки ненавидел и долго топтал, как за всякое немужское проявление слабости.

– А в чем, собственно, дело? – спросил он наконец. Голос вибрировал, но не срывался, и Енисеев, собравшись с духом, повторил: – В чем дело? У меня распорядок дня…

Мужчина сказал коротко:

– Авария.

Енисеев пролепетал:

– Если авария, то… понятно. Конечно… Нет, вообще-то, извините, не совсем! Я же не эмчээс-эмэнэс какой-нибудь.

– Нужна консультация специалиста, – коротко ответил мужчина.

Он стиснул челюсти, Енисеев умолк. Вид у мужчины был раздраженный, а Енисеев со всеми старался жить в ладу. Машина неслась, как глиссер, Енисеев вжался в сиденье, стараясь понять, чем может оказаться полезным он, доктор биологических наук, крупнейший… так говорят!.. специалист в области мирмекологии, еще молодой, но уже лысеющий мужчина непризывного возраста и неспортивного сложения.

– Быстрее, – сказал мужчина шоферу. – Гони на красный. Проскочишь!

– А что, мы не джигиты? – ответил шофер бодро.

Машина рванулась, как снаряд из орудия. Енисеев сжался в комок. Хоть на заднем сиденье, но при такой скорости это же в лепешку… Страшная, неумолимая сила гравитации сплющит и машину, и тела… А потом взрыв, грохот, окровавленные и обгорелые куски мяса разлетаются в стороны…

Мужчина спросил внезапно:

– Вас в самом деле так зовут?

– А что? – спросил Енисеев затравленно.

– Да так… Больно на кликуху похоже. Или на ник, как теперь говорят. Да вы не обижайтесь, это я так… дергает меня, понимаете? Волнуюсь, если говорить доступно.

– Да-да, я не обращаю внимания.

Подумал, что его слова могут расценить как глубость, но поправиться не успел: машина сделала крутой поворот, его прижало к дверце с такой силой, что из груди вырвался полузадушенный стон. Похоже, дверь здесь бронированная, так просто не выпадешь. Если честно, то он в самом деле уже почти не обращал внимания на реакцию от своего имени. Это в детстве настрадался, а много позже внезапно в некоем озарении понял, что доктором наук и светилом в мирмекологии стал практически только из-за этого нелепого имени. Даже подумывал впоследствии, что прозорливый отец все рассчитал заранее. Еще в детском саду при звуках его имени фыркали воспитательницы, постоянно коверкали, никто не мог запомнить, а дети злобно хохотали. В школе был ад, ему приходилось драться, и тогда он начал посещать спортивные секции: плохо, когда бьют только тебя.

Он даже получил разряд по боксу. Простому примитивному боксу, зато зло побивал мальчиков из модных секций по восточным единоборствам, которые кичились купленными поясами всех цветов. Потом поступил в универ, там тоже двоим-троим вышиб зубы, но дальше наука захватила с головой, и когда он вместо диплома защитил кандидатскую, уже никто не смел хихикнуть… по крайней мере, в лицо. Правда, все постоянно коверкали, никому не удавалось запомнить с первого раза, а потом он уже не пытался разобраться: кто коверкает сознательно, а кто в самом деле путается с непривычным именем.

Женщины почему-то глупо начинали хохотать, а достойных, нехохочущих, он как-то не встретил. Да и черт с ними! Тех связей, которые у него время от времени завязывались, хватало на то, чтобы надолго отбивать охоту заходить в этих интимах слишком далеко.

Из-за этого имени он с детства был не таким, как все, что истончило шкуру и обострило все чувства. Он никогда не расслаблялся, всегда начеку, каждого подозревал в каверзе, мозг работает без отдыха, придумывая, как кому ответить, как увернуться, избежать, доказать… Благодаря такой накачанной мускулатуре нервов в школе с легкостью учился только на «отлично», в универе тоже стал самым перспективным, писал и публиковал научные работы, и никого не удивило, что в двадцать семь лет он уже защитил докторскую.

Понятно, что о коротком занятии боксом вспоминал со стыдом, сила – уму могила, спортсменов презирал, а все свободное время проводил в обществе жучков-паучков, как снисходительно отзывались соседи, а на самом деле – в обществе благородных муравьев.

Сейчас машину бросало из стороны в сторону, шофер на большой скорости лавировал между автомобилями: просто автомобилями и огромными монстрами на колесах, похожими больше на передвижные заводы по производству танков. Тормоза визжали всю дорогу, инерция то бросала вперед, то дергала назад с такой силой, что шейные позвонки хрустели. Енисеев закрыл глаза, тихо вздрагивал. Из горла рвалась икота, задавить не сумел, молча подпрыгивал, как поплавок в бурной воде.

Внезапно инерция бросила его лицом вперед. Он в смертельном ужасе ожидал жуткий удар, ломающий кости, но сбоку пахнуло свежим воздухом, сильная рука снова ухватила за локоть.

Ошеломленный, он дал выволочь себя из машины. Под ногами мелькнули ступеньки, затем перед самым носом распахнулись сперва двери массивного здания, потом – лифта, а через минуту мужчина протащил Енисеева по широкому коридору к дальней двери.

Это был огромный кабинет, от двери широкий ковер к массивному столу, а во главе стола такой же массивный гигант, широкий и с непомерно красным лицом. Под стеной в рабочем кресле на колесиках застыл третий, мускулистый, как статуя фараона, и такой же неподвижный. Когда Енисеев переступил порог, прозвенел звонок, резкий и требовательный. Гигант за столом с неудовольствием покосился на прибывших, поморщился, но пальцы уже сдернули трубку с рычага.

– Морозов слушает.

Сквозь решетку мембраны рвался наружу строгий начальственный голос. Он перекрывал далекий гул и странные шорохи. Трубка, сообразив, кто на каком конце провода старше, попыталась вывернуться из ладони гиганта, назвавшегося Морозовым.

Мужчина усадил Енисеева на стул возле самой двери, неслышно вышел. Енисеев вздрагивал, пугливо поглядывал то на Морозова, явно здесь главного, то на третьего, не представляя, что у него может быть с ними общего.

Этот третий не пошевелил и бровью, но Енисеев ощутил его цепкий взгляд, словно тот примеривался, куда его садануть боевым приемом. Весь из мышц, широченный в плечах, грудь вздувается от мускулов, широкие ладони мирно лежат на коленях, но, когда Енисеев представил, какого размера будут кулаки, когда этот атлет сожмет пальцы, по спине пробежали мурашки.

Наконец Морозов сказал что-то вроде «слушаюсь», опустил трубку с таким усилием, словно разрубленную вдоль оси непомерно тяжелую гантель. Его лицо разом пожелтело, глаза втянулись под укрытие по-неандертальски толстых надбровных дуг. Под пещерами глаз повисли многоярусные карнизы. Голос его прозвучал искаженно, с помехами, словно шел с другого конца Галактики:

– Контрольные сроки прошли… Испытатель не вернулся.

Старый могучий дуб, он привык выстаивать под бурями, грозами, выдерживал удары молний, под защитой ветвей вырастил молодняк, но, как ясно видел Енисеев, силы уже не те, а молнии бьют и бьют! Как всегда, по самому высокому дереву.

Атлет, изображавший фараона на троне, шевельнулся с таким видимым усилием, что Енисеев почти услышал скрип тугой мускулатуры. Прозвучал хрипловато-мужественный голос, сильный, как зов боевой трубы перед рыцарским турниром:

– Аверьян Аверьянович… Если этот… ну, коллега… готов, нам бы поспешить! Вдруг Сашка где-нибудь лежит, истекая кровью?

Енисеев стиснул ладони, нервно переплетя длинные тонкие пальцы. Это он-то коллега этому кинг-конгу! Со стороны казалось, что он зажал в руках выловленную в подземных пещерах большую сороконожку. Летом как-то не до модного загара, работы невпроворот, остался болезненно-белым, с той синевой, какую отыщешь разве что у забитых скороспелых кур в отсталых хозяйствах. Рядом с выкованными из темной меди Морозовым и этим незнакомцем, который «коллега», вообще не по себе. По ним стукни молотком – пойдет медный звон, как в Новгороде перед вечем. По какому месту ни стукни. Особенно, наверное, хороший чистый звон, если грохнуть кувалдой в лоб.

– Я… – сказал Енисеев торопливо, – я готов. Если надо для спасения… человека… Словом, располагайте… да-да, я к вашим услугам.

Чуть было не сказал «услугам-с», сам себя возненавидел за такую почтительность, лакейство, но ничего не мог поделать: хоть и презирает этих существ из одних мускулов, но почему-то трусит.

Морозов с сомнением побарабанил толстыми твердыми пальцами каратеки по бумагам. Сбоку последняя модель «Эльбруса-4», накрученная и навороченная, с расширениями и прибамбасами, однако Морозов, как уже понял Енисеев, больше доверял простой белой бумаге из целлюлозы.

Енисеев скосил глаза и увидел собственную фамилию. Судя по распечатанному вороху справок, о нем собрали данные, начиная с внутриутробного поведения, проверили и перепроверили здоровье, допуски, ай-кью, научные работы, пребывание за границей, награждения и поощрения, переписку с иностранными гражданами, уживаемость в коллективах и всякие там связи и связики…

– Рискнем, – решил наконец Морозов, словно убеждая самого себя. – Вы знаток в нужной области, чего не скажешь о наших дуболомах. С вами пойдет один из наших. Опыта ему не занимать, бывал на коне, бывал и под конем…

Атлет привстал, коротко наклонил стриженую голову. Это были одни каменные мышцы, развитые греблей, теннисом, плаванием, боксом, штангой, карате, джиу-джитсу и бог знает чем еще, нелепым в мире компьютеров и автоматов Калашникова.

– Дмитрий Анатольевич Алексеевский, – отрекомендовался он сильным, звучным голосом, и Енисеев тут же почему-то представил, как этот Алексеевский прыгает с военного самолета, стреляет прямо в полете, кого-то давит, душит, разбрасывает гранаты… – В нашем случае – Дмитрий. А вы – Енисеев? Хорошо.

Морозов вырос над столом, не меняя выражения лица, словно его подняло домкратом. Он выглядел потяжелее Алексеевского, но под наросшим за годы администрирования слоем жирка и дурного мяса Енисеев видел все те же каменные мышцы, развитые боксом, штангой…

Его передернуло, противно, чем больше мышц – тем ума меньше. И вообще придется оправдываться, если кто-то из знакомых увидит его с таким рядом.

– Товарищ Морозов, – сказал он, – только одно условие.

Морозов поморщился, тяжелые брови сдвинулись с такой грозной мощью, что Енисеев ожидал удар грома, словно при столкновении двух скал. Запавшие глаза свернули, как боевые лазеры.

– Что еще?

– Если дело касается моей области… – сказал Енисеев торопливо, – то я действую самостоятельно. Или я никуда не пойду.

– Ваш ректор обещал помощь, – напомнил Морозов.

Глаза его были непроницаемы, но Енисеев сразу понял, что эти люди содержат весь их институт, финансируют разработки и что ректор сделает то, что они скажут.

– Я лучше уволюсь, – огрызнулся он и в самом деле ощутил, что может уволиться, хотя не представляет, куда пойдет со своей редчайшей профессией. – Я уже… уже натерпелся с вашим администрированием науки!..

Он сам чувствовал, что голос звучит жалко, не голос, а комариный писк. А Морозов сразу посерьезнел:

– Это не ваша лаборатория с подопытными червячками! Дело очень серьезное… и даже опасное.

– Я знаю все опасности в области мирмекологии, – огрызнулся он.

– Полностью ли?

– Для меня достаточно.

– Вы не представляете всей картины…

– Я специалист, – напомнил Енисеев нервно, – профессионал. Я совершенно не разбираюсь в ваших погонах, зато свою работу знаю. Или хотя бы представляю. Условимся: здесь я подчиняюсь вашим сержантам, а там они мне.

– Вы плохо представляете нашу работу, – ответил Морозов мрачно. – Уверяю вас, сержантами и за версту не пахнет. Даже у шофера звание повыше майора. Впрочем, у меня просто нет выбора.

– Это не давление, – пробормотал Енисеев. – Простите, но… Когда надо будет спрашивать, с какой стороны стреляет пистолет, я обращусь к вашим людям.

– Я принимаю ваши условия… – ответил Морозов невесело. – Этого вы хотите?

– Да.

– Добро. Вы не служили? Небось отмазались от службы? Так что не знаете, что это такое – ответственность за других. Ладно, как я уже сказал: там командование берете на себя!

Алексеевский четко повернулся к Енисееву, выпятил грудь, щелкнул каблуками. Видимо, тем самым давал понять, что в армии он привык к любой дурости, на то и армия, так что готов подчиняться даже штатскому. Енисеева передернуло.

Голос Морозова был серым от усталости, даже подернутым пеплом:

– С меня голову сорвут за своеволие, но согласовывать некогда. Действуйте! И поторопитесь.

Енисеев на миг задержался у выхода.

– Вопрос моего… моей… командировки… уладите сами?

Морозов брезгливо поморщился, Енисеев понял, что ничего согласовывать не будут, а просто позвонят… это называется звонок сверху, и ему предоставят зеленый свет.

– Да-да, конечно, – отрывисто бросил Морозов.

Алексеевский уже сорвался с места. В два прыжка миновал коридор и, не обращая внимания на тихоходный лифт, промчался по винтовой лестнице, похожей на стальной смерч, ввинчивающийся штопором в вестибюль.

Енисеев все еще топтался на пороге. Показалось, что Морозов несколько недооценивает их директора института, который тоже недавно снял мундир полковника.

– Пожалуйста, а то у нас в последнее время строгости…

– Уладим! – раздраженно бросил Морозов.

У подъезда замерла, как хищный зверь перед прыжком, черная легковая автомашина, длинная, как подводная лодка. Дмитрий распахнул дверцу перед Енисеевым, и пока тот пугливо усаживался, не понимая – то ли он в рубке звездолета, то ли за пультом «Су-37М», Дмитрий уже оказался за рулем. Машина бесшумно рванулась вперед, почти полетела, низко стелясь над грунтом, став еще более похожей на подлодку.

Енисеев вжался в глубь сиденья, уперся ногами. Дмитрий гнал автомобиль-торпеду, словно камикадзе, по разделительной полосе, превышал скорость, срезал повороты… По слухам, в Москве семьдесят семь правил дорожного движения, но Дмитрий наверняка ухитрился нарушить их все.

– Держись ближе ко мне, – сказал он, не поворачивая головы, – я там был дважды… Конечно, вы специалист…

Обращался то на «ты», видя бледного ученого, похожего на улитку без раковины, то на «вы», вспоминая, что эта улитка – доктор наук, то есть примерно в ранге полковника, если не генерал-майора, и что эта улитка написала толстые научные книги, от одного взгляда на которые у любого нормального человека челюсти сводит.

Для кого-то проблема защитить диплом, а он уже в свои двадцать семь лет – доктор наук, респектабельный и авторитетный в кругу мирмекологов. И вот он, этот самый респектабельный, будет участвовать – уже участвует! – в спасательной экспедиции. Супермены с железными мускулами сели в лужу, как признал Морозов, им понадобился специалист.

Это он специалист! Который шнурки себе не завяжет, у которого кофе всегда выкипает, носки теряются, а галстук завязывается таким узлом, что и три докторские степени не помогли бы распутать…

Не поднимаясь, он натянул шорты. При каждом движении его подбрасывало. Дмитрий с растерянным видом смотрел на мирмеколога. Глаза могучего десантника медленно округлялись. Он покачал головой, голос задрожал от справедливого негодования:

– А я так верил! Так верил школьным учебникам!

– Школьные пишутся для детей, – пробормотал Енисеев. – Для воспитания. Если врут, то для пользы… Их надо вытеснять институтскими… затем…

– А институтские – тоже брехня?

– Тоже, – ответил Енисеев честно. – Только потоньше. И уровень повыше.

Умолк, потому что этот кинг-конг вряд ли даже школьные одолел до конца. Дмитрий с беспокойством посмотрел по сторонам, предложил:

– Теперь попробуй подняться. Не спеши… Но поторапливайся.

Енисеев медленно, не чувствуя веса, встал. На миг оторвало от земли. Качнуло. Попытался удержаться, но перестарался, швырнуло в другую сторону. Ему показалось, что падение длится уже час, наконец-то выставил руки, но вспомнил, что падений в Малом Мире бояться нечего… Падений на землю, не в лужу смолы.

Зато с ног сбивал даже не ветер, валило любое движение воздуха. Над головой мерно колыхалось толстое зеленое одеяло, с виду рыхлое, но странно не разваливающееся под собственной тяжестью. От него опускались холодные токи, видно было, как внутри шевелятся жгутики, двигаются соки. Даже заметно, как от поверхности листа отрываются мелкие капельки пара, медленно поднимаются вверх…

Пальцы ощутили жесткие волоски, но сама ткань напомнила водяной матрас, также простеганный на одинаковые квадратики. С той стороны плотной поверхности листа, изнутри, к пальцам что-то приблизилось и попыталось их не то куснуть, не то обнюхать.

Держась за край листа, несколько раз сильно взмахнул другой рукой. Осязаемо плотный воздух сопротивлялся, тугими струйками потек между пальцами. Нет, плотность пониже плотности воды, намного ниже, это сперва показалось, что он очутился в воде. Но все же прямоходящему здесь передвигаться труднее, чем тем, кто скользит над поверхностью… Вон у скоростных муравьев форма туловища обтекаемая, как у спортивных автомобилей…

Дмитрий встал рядом, его глаза настороженно шарили по сторонам. За спиной вздымалась необъятная стена металла, уходила в стороны, ввысь, там на нее ложился край неба. Это и есть переходная камера, откуда они появились, край Полигона?..

На огромной высоте, куда не достигало зрение, колыхались темные грозовые тучи. Изредка раскатисто громыхало. Каждый шаг, вспомнил Енисеев, фиксируется телекамерами. Специалисты начеку: спасти, помочь, выручить. Им кажется, что успеют всегда и во всем. Тем более что муравьи обычно не видят дальше собственного усика, остальные насекомые – ненамного лучше. Даже для Енисеева все различимо лишь шагов на двадцать-тридцать, а дальше расплывается, превращается в месиво форм и красок, цветной туман. Морозов с его командой – лишь грозовая туча, а его голос – отдаленное громыхание высотного самолета, берущего звуковой барьер.

– Подними руки, – сказал Дмитрий. – Расставь ноги… Пошире!

– А нагнуться не надо?

Из грозовой тучи медленно опускалась бесконечно длинная толстая труба. Основание терялось в темном тумане. Енисеев потрясенно узнал толстые, как вагоны, человеческие пальцы, зато конец трубы рассмотрел: исщербленный край из толстого, как броня танка, металла! А там, наверху, эта игла кому-то кажется тончайшей…

Из трубы очень медленно, едва заметно для глаза, выдвигалась блестящая сфера. Прошло несколько долгих минут, прежде чем начал оформляться огромный резервуар воды в тугом мешке ППН – пленки поверхностного натяжения.

Енисеев неторопливо топтался, координируя движения с изменившимися законами плотности и гравитации, а Дмитрий понимающе бросил:

– Потерпи. Здесь время течет иначе.

– Здесь течет так же, – буркнул Енисеев. Пояснил: – Для них и для нас течет иначе.

Над ними неспешно пролетела, завихряя плотный воздух, огромная туша. Два прозрачных крыла, покрытых сетью темных жилок, изящно месили воздух, совершая восьмерочные движения, отталкивались, фиксировали себя в воздухе. Туша толстая, мохнатая, к груди и пульсирующему брюху прижато шесть крючковатых лап, голова как башня, язычок дергается, а глаза такие огромные, что уже и не глаза вроде, а пчелиные соты, покрытые радужной пленкой…

– Видал? – крикнул Дмитрий. – В Большом Мире что-то вжикнуло бы мимо морды… А тут вся аэродинамика как на ладони!

Он тоже дергался от нетерпения, задирал голову. Резервуар наполнялся, раздувался, тяжело свисал, но ППН держала, только все больше растягивалась. Дмитрий сопел, клял какого-то Овсяненко, врача-дублера.

Наконец жидкости набралось столько, что огромный резервуар медленно устремился вниз. Перемычка лопнула с непривычно сухим звуком. Грушеобразный резервуар тут же в падении замкнулся в плотный, лепешечный, а не круглый с хвостиком, как рисуют падающую каплю и как подсознательно ждал Енисеев.

– Закрой глаза, – предупредил Дмитрий. – Малость пощиплет.

Влажная тяжесть обрушилась на плечи. Енисеев упал на колени, его прижало лицом к земле. Все тело вспыхнуло как в огне. Он вскрикнул, но боль ушла из тела так же быстро, как и появилась. Теперь кожа болезненно чувствовала каждое движение воздуха. Оглушенный, смутно ощутил на плече руку.

В сознание проник сочувствующий голос:

– Все-все. Кончено.

– Что это было? – прохрипел он.

– Грубо, да? Такая техника, а нас купают из обыкновенного медицинского шприца. Через иглу.

– Вода тоже обыкновенная?

– С добавками. Ты готов?

Енисеев поднялся, разбухший от воды, отяжелевший. Надо привыкать, теперь промокает в буквальном смысле насквозь. Если бы вода не ушла в землю, их не случайно окатили каплей на песке, то приклеился бы, как муха на липучке. Ждал бы, когда вода испарится. Даже мысли теперь идут вяло, заторможенно. Во всем теле начало щипать, будто и внутренности промыли йодом. Печень разбухла так, что подперла сердце, уткнулась в ребра.

– Побежали, – выговорил он с трудом. – Время здесь идет намного медленнее, но тоже идет…

– Идет, – согласился Дмитрий неохотно.

– В какой стороне видели вашего испытателя последний раз?

– Во-о-он там…

Енисеев передернулся от озноба, но теплый воздух уже начал проникать в тело. Мысли ускоряли бег, а мышцы задергались, требуя действия. Тепло вошло в тело удивительно быстро, прогрело его насквозь.

Мир был заполнен шелестом, стрекотанием, визгом, скрипом, писком. Проносились быстрые тени. Дмитрий осмотрелся, указал в сторону сине-зеленого тумана. Рука его показалась ужасной, словно скелет указывал Енисееву дорогу к смерти. Он сделал первый шаг, сильно наклонившись вперед. Воздух здесь плотный, хоть и не дотягивает до плотности воды, надо продавливать. Он, Евлампий Енисеев, всего лишь эксперт-мирмеколог, специалист по муравьям, знаток мира насекомых, а Дмитрий Алексеевский – первопроходец вроде Колумба или Гагарина. Он здесь уже бывал…

Где и потерял напарника.

Енисеев сделал первый шаг. Очень осторожный, рассчитанный… и тут же сверху обрушился воздушный вихрь. Его сбило с ног, отшвырнуло. Земля и мутное небо поменялись местами несколько раз, его несло как соринку, наконец застрял между каменных кристаллов вниз головой. Смутно удивился, не видит разницы, как торчать: вверх головой или вниз.

В трех шагах на кончик исполинской травинки сверху рухнул с жестяным треском сухих крыльев странный агрегат. Четыре слюдяных крыла, все – плотные, укрепленные темными жилками-склеритами, скрепленные цистерны брюшка, мощная толстая грудь размером с танк, огромная голова, где два фасеточных глаза занимают больше половины, страшная пасть, готовая мгновенно изжевать противника…

Стрекоза вздрогнула крыльями еще раз, а Енисеева, вырвав из расщелины, закатило под сухой стебель. Еще и забросало щепочками, булыжниками, что в Большом Мире всего лишь песчинки. Стрекоза тут же сорвалась, как будто ею выстрелили, унеслась, а воздух еще долго ходил струями, волнами, воздуховоротами. Енисеева мягко толкало во все стороны, пыталось поставить хотя бы на четвереньки. Замелькали оживившиеся микроорганизмы, засуетились, всем надо успеть поживиться на крохотной турбуленции, в этом вся жизнь…

В поле зрения появился почти не просвечивающийся силуэт, налился красками. У Дмитрия по-прежнему выпячена нижняя челюсть, пальцы безуспешно ищут рукоять десантного автомата, а глаза высматривают противника. Нет, живую силу противника.

– Насчет микробов не трусь, – заверил он слегка нервно. – Из шприца окатят по дороге еще не раз! Пока не придумают что-то лучше. Понимаешь, нам надо, надо умываться по утрам и вечерам, как… ну, всякие там жучки и паучки.

И здесь меня учат, подумал Енисеев. Администратор учил мирмекологии, жена учила жизни, городской транспорт – выживанию, коллеги – дипломатии, продавцы – смирению… Видимо, это и есть андропедия – наука о воспитании взрослого человека.

Он осмотрелся по сторонам, стараясь поскорее вжиться в атмосферу этого мира. Итак, по стволам и стеблям ползают, прыгают, скачут гигантские существа. Листья не проламываются, не прорываются, но все-таки этот мир правильнее, богаче, настоящее, чем тот, где всем правит гравитация. Нелепо, но именно этот мир правильнее, естественнее. Правда, об этом говорить вслух нельзя, его и так считают немножко кукукнутым.

На свисающем стебле, мимо которого прошли, сидит толстенькое, как винный бочонок, насекомое. Суставчатые усики ощупывают зеленое, разбитое на крупные ячейки поле. Под полупрозрачной кожей растения медленно струятся ясно видимые соки. Хлоропласты, творя фотосинтез, передвигаются по кругу, как заключенные на прогулке. Неопознанное насекомое без усилий вонзило длинный хоботок в мембрану клетки, Енисеев видел, как сок потек по этой трубочке, послушно и без усилий.

За толстыми стволами мелькнуло длинное полосатое тело, шелестнули десятки спаренных ног. Над головой пронеслась эскадрилья жуков, а под землей чувствовалось движение гигантских животных.

– Вот тебе Марс, вот и Венера, – бросил Дмитрий с нервным смешком. – Каждый будяк для нас стал деревом, а жучок или блошка – это слоны, коровы, медведи…

– Ошибка, – бросил Енисеев на ходу.

– Точно, – возразил Дмитрий. – Разуй глаза!

Самоуверенность испытателя-десантника раздражала, как и его вздутые мускулы, выпяченная челюсть, картинная фигура. Енисеев сказал лекторским тоном:

– А ты видел, чтобы на каждом дереве сидело по восемьдесят медведей, коров, страусов? На этом будяке, да и вон там – штук пятьсот тлей. Это муравьиные коровы. А еще трипсы, листоблошки, паучки, божьи коровки, сиффиды, моллюски… Здесь за день увидишь тысячу животных, и ни один вид не повторится.

– Ого!

– В том мире, который оставили, – спросил Енисеев, – такое возможно?

Челюсть Дмитрия отвисла так, что едва не загребал ею землю. Енисеев с осторожностью прошел мимо полупрозрачного стебля, за тонкой кожицей которого мощно двигался от земли сладкий сок. Клетки пульсировали, как расширяющиеся и схлопывающиеся вселенные, а темные островки цитоплазм, закутанные в силовые поля микроэнергий, хаотично двигались из стороны в сторону, отыскивая слабые места в межклеточных мембранах.

Внезапно сверху обрушилось жгучее тепло. Енисеев чувствовал, как его ноги едва сделали два шага по залитой солнцем поляне, как жар проник в самую глубь тела. Сердце, легкие, печень тут же ощутили резкий перепад, в голову бросилась перегретая кровь. Мысли помчались галопом, а сухожилия болезненно напряглись.

– Незадача, – услышал он злой голос Дмитрия. – Мы ж не рассчитаны ходить под солнцем!

– Придется…

– Вчера небо было пасмурное, а сегодня не должны…

– Перегрев для нас опасен, – крикнул Енисеев, – но твоему другу, возможно, еще опаснее…

Он повернулся к Дмитрию, отшатнулся. Вместо десантника шло стереоскопическое рентгеновское изображение! Сквозь нежно-розовую плоть четко проступили темные кости, за изящным частоколом ребер часто дергается темно– багровый комок, от него толчками идет по голубоватым жилкам кровь. По широким – алая, по тонким – потемнее. Вздувается пенистая масса легких, шевелятся полупрозрачные шланги… Енисеев с трудом узнал в коричневом мешке печень, в синевато-серых комочках – почки, отыскал взглядом селезенку.

– На себя оборотись, – хмыкнуло рентгеновское изображение. – Наглядное пособие по вымирающему виду – гомо интелю! Полудохлое уменьшенное сердце, увеличенная печень, искривленный позвоночник, камни в почках, булыжники в печени, мельничьи жернова в желчном пузыре… А посмотри на собственный вздутый аппендикс!

Похоже, он промолчал о быстро нарастающей сухости во рту и во всем теле, но взгляд сказал больше, чем послушный дисциплине язык. Он знает, понял Енисеев, о смертельной опасности простейшего перегрева. А здесь, чтобы схватить тепловой удар, вовсе не требуется лежать на солнцепеке часами, как было в Большом Мире. Впрочем, подумал Енисеев сердито, этому десантнику платят за риск. Он получает в десятки, если не сотни раз больше, чем он, доктор наук… Наверное, получает.

Над головами загромыхало громче. Енисеев по знаку Дмитрия остановился рядом с ним на желтых кристалликах песка. Они накалились так, что ступни прижгло как железом. Енисеев стиснул челюсти, терпел, рядом что-то успокаивающе кричал Дмитрий. Перед глазами полыхал ослепительный оранжевый свет. Он проникал сквозь бесполезные веки, которые здесь не спасали даже от пыли, впивался острыми иглами в мозг.

– Держись!

Енисеев напрягся, но влажная тяжесть все равно свалила, вжала в камни, распластала. Он чувствовал, как его тело сразу разбухло, напитавшись водой. Отяжелевшее сердце перестало трепыхаться, сокращалось медленно, с паузами, едва-едва проталкивая разжиженную кровь по венам, которые не стали шире.

А потом тяжелая вязкая вода вокруг начала опускаться между камнями. Из его тела избыток тоже просачивался сквозь кожу и уходил со всей каплей. Потом он несколько мгновений лежал, приклеенный водяной пленкой. Наконец та под стрелами солнца лопнула, Енисеев поспешно поднялся и быстро перебежал под тень высокого растения с широкими листьями.

Дмитрий прибежал следом, быстро огляделся.

– Ты даешь!

– Что? – не понял Енисеев.

– Быстро схватываешь.

Спасибо, подумал Енисеев неприязненно. Конечно, самые умные и быстросхватывающие люди в мире – это подобные десантники и прочие военные, а уж потом всякие там академики, доктора наук и прочая интеллектуальная шелуха. Потому первыми в этот мир и пошли вот эти, с мускулами…

Отпрыгнул, уступая дорогу желтоватой моркови размером с цистерну. Вместо ботвы шевелятся четыре мохнатых усика. Глаз нет, рта за щетинками не угадать. Так и проползло, волоча бледные корешки, еще больше увеличивая сходство с морковью, не видевшей света.

– Щетинохвостка, – сказал Енисеев невольно. – Древнейшее существо. Еще в мезозое жило.

– В мезозое? – спросил Дмитрий уверенно. – Это не так давно.

– Полагаешь?

– Знаю, – ответил Дмитрий еще увереннее. – В детстве пели: «Помнишь мезозойскую пещеру? Мы с тобой сидели под скалой, ты на мне разорванную шкуру зашивала каменной иглой…»

– Здорово, – согласился Енисеев. – Это характерно для вашего ведомства – промахиваться на пару сот миллионов лет?

Весил он так мало, что мышцы то и дело швыряли его в воздух. Зависая там, чувствуя себя особенно уязвимым, падал на острейшие грани кристаллов, замирал в панике: ведь кожа истончилась…

Дмитрий на ходу подпрыгнул, сделал сальто, повис вниз головой, ухватившись пальцами ног за край травинки размером с балку подъемного крана.

– Возьми на вооружение, – посоветовал он. – Малый вес позволяет разные трюки. Стойка на мизинце – плевое дело. Учти, вдруг да придется.

Енисеев спросил напряженно:

– Я понимаю, секретность, допуски… Но ты можешь хоть намекнуть, что же случилось с вашим испытателем? Как и куда шел? Что вы собирались делать?

– Ну, – промямлил Дмитрий, – это сказать сложно…

– Я не хочу влезать в ваши тайны, – повторил Енисеев напряженно, – но легче найти человека, если знать, что вы собирались делать.

Он откатился, мимо просеменила колышущаяся перевернутая тарелка. Под ней беспорядочно шевелилось множество ножек разной длины. Некоторые даже не дотягивались до земли. В самой тарелке перемешивались, повинуясь осмотическим законам, зеленовато-желтые соки.

Дмитрий буркнул невесело:

– У Сашки это первый выход в микромир. А я здесь уже бывал. Я не романтик вроде Сашки, головы не теряю. Как только что-то показывалось, я, повинуясь инструкции, которую сам же помогал сочинять, сразу – за стальную дверь! Через неделю мне разрешили отойти от Переходника на двенадцать – да-да, ровно двенадцать! – шагов. Я не сделал тринадцатого. Кто знает, может быть, именно поэтому еще цел. Сашке после меня было поручено обследовать ма-а-ахонький участок. Все шло нормально, но откуда ни возьмись – муравей… Ахнуть не успели, как он цапнул Сашку и понес. Конечно, Полигон готовили по высшему допуску: жаб, ящериц, не говоря о мышах или кротах, истре… удалили, но муравьи откуда-то взялись сами! Наблюдатели клянутся нашивками, что не было массового перехода муравьев через охраняемую границу Полигона. Вообще их тут не было.

– Массового перехода и не надо. Достаточно приземлиться молодой самке после брачного полета…

– Полигон накрыт тремя слоями крыши. Даже противоатомной защитой!

– А она перелетела еще прошлым летом. Год назад! Тут же зарылась, осень откладывала яйца, зиму растила, а поздней весной первые муравьишки, самые мелкие и слабые, робко… очень робко!.. начали выходить из-под земли. Какой вид муравья?

– Лазиус фулигинозиус, – отчеканил Дмитрий.

Енисеев посмотрел с уважением, потом вспомнил, что за каждым шагом испытания следят десятки специалистов так называемого народного хозяйства, которые имеют допуски.

– Нору засекли?

– Еще бы. Мурашник растет не по дням, а по минутам! – В голосе Дмитрия звучала тревога. – Есть шанс, что Сашка не погибнет?

– Что значит не погибнет? – переспросил Енисеев. – Был бы ваш испытатель жив. Отнять у муравья не пробовали?

– Пробовали, – ответил Дмитрий с унынием. – Но, как бы сказать… Ты видишь, какие мы нежнотелые? А муравей – как живой танк. Прет напролом, держа Сашку в челюстях. Чуть что не так, сожмет челюсти…

– Жвалы, – поправил Енисеев невольно.

– Что? – не понял Дмитрий.

– У насекомых не челюсти, а жвалы. Но пусть челюсти, извини, что перебил.

– Нет, пусть жвалы. Надо привыкать. Пока мы примеривались да прицеливались, муравей скрылся… Сашке пришлось барахтаться в одиночку, я стоял рядом с Морозовым наверху! Понимаешь, каждый запуск сюда обходится дороже, чем полет до Луны и обратно. Даже если брать с высадкой!..

Их движения замедлились, сердца стали трепыхаться реже, кровь перестала подогреваться, это они вошли на участок, накрытый тенью от листа молочая. Дмитрий двигался уже почти как человек, а не рентгеновский снимок, но едва вышли на солнце, как сразу в голову ударил поток прогретой крови, мышцы стали бросать тело выше, а Дмитрий превратился в инопланетянина.

В зарослях гигантских листьев, что величаво покачивались в потоках теплого воздуха и зависали в немыслимых для мира нормальной гравитации положениях, постоянно стрекотало, шевелилось, прыгало.

На лице Дмитрия выступили багровые пятна. Енисеев спросил обеспокоенно:

– С тобой все в порядке? Насекомых защищает хитин, а мы открыты…

Дмитрий отмахнулся:

– Меня все время тут жжет, там кусает, здесь чешется. За всем не уследишь. Как ты?

– У меня жар.

Дмитрий ахнул:

– Так чего все время выскакиваешь на солнцепек?

– Меньше микробов, плесени.

– Мы не только тонкокожие, но и тонкотелые. Солнечные лучи запросто поджарят нам печенку, не вынимая из требухи. С жареной печенью далеко не прошагаешь. Тошноты еще нет?

– Уже, – признался Енисеев. – Вот-вот свалюсь.

Дмитрий прыгнул вверх, словно его вздернули. На Енисеева обрушился мягкий обволакивающий удар, навалилось упругое подрагивающее прохладное животное, похожее на огромную амебу, вжало в землю.

Он уткнулся лицом в почву, задержал дыхание. Тяжесть исчезла так же внезапно, как и появилась. Енисеев осторожно вскочил. На земле вокруг него медленно опускалась в почву, пузырясь между камешками, влага. Над головой еще колыхался широкий лист, жемчужными пузырьками блестели упавшие шарики росы.

– Как ты быстро реагируешь, – сказал он Дмитрию уважительно.

– Спасибо, – ответил Дмитрий мрачно.

– Что-то не так?

– Местные зверюги реагируют быстрее, – ответил Дмитрий неохотно. – Держи ушки на макушке. Сейчас жара спадет. Часть воды впиталась, а больше тебе и не надо.

Енисеева знобило. Руки и ноги потяжелели, все тело напиталось влагой, как ненасытная губка. Сердце трепыхается, как пойманная бабочка, сбивается с ритма. Дмитрий выволок мирмеколога на солнце, заставил пробежаться. Енисеев двигался, с головы до пят покрытый водяной пленкой, словно марсианин в скафандре. Ему все еще казалось, что капля, упавшая с листа, живое существо. Слабое, беспомощное, не умеющее передвигаться, но живет, защищается пленкой ПН…

– Ты бы видел себя, – ворвался в его мысли голос Дмитрия, прозвучавший с мрачным сочувствием. – Отек, рожу перекосило… Ничего, не переживай. Это ненадолго.

– Да знаю, знаю, – ответил он торопливо.

– Только, когда высохнешь… будет похуже, – успокоил Дмитрий.

Енисеев проговорил напряженно:

– Почему бы руководству не перенести нас от Двери прямо к муравейнику? На щепочке, на соломинке.

– Ну… понимаешь, наблюдатели не успели увидеть, когда и где Сашку затащили в нору. Там лопухи, трава, чертополох… Есть авторитетное мнение, что могла быть потеря по дороге. У нас это бывает. Потому мы с тобой и прем тем же путем, каким должен был бежать тот чертов муравей. Авось отыщем раньше. Чтобы не лезть в мурашник.

– Авторитетное мнение, – проворчал Енисеев с тоской. Настроение портилось. Думал, хоть здесь, среди меднолобых, меньше бюрократизма, а они… «Авторитетное мнение»! Мнение чиновника всегда авторитетнее мнения любого специалиста.

– Глупость, – сказал он. – Если даже потерялся… Можно отскочить в сторону.

– И все? – спросил Дмитрий неверяще.

– И все.

– А муравей не хватанет еще крепче?

– Муравей тут же теряет из виду, – объяснил Енисеев. – Эти муравьи почти слепые! Правда, все равно можно попасть другому в жвалы. Муравьи все время прочесывают, просеивают, просматривают охотничью территорию.

– Понимаю, – сказал Дмитрий невесело. – Но есть шанс, что Сашку муравьи могли не заметить?

– Есть.

– Тогда будем идти тем же путем. Вдруг да удалось вырваться? Лежит, ждет помощи…

Впереди показалось величиной с дачный домик светло-коричневое яйцо желудя. Над ним висел, беспомощно перебирая в воздухе лапами, огромный полосатый жук. У него был длиннющий нос, вдвое длиннее туловища. Этим удивительным носом некий великан воткнул жука в желудь.

– Бедный насекомый, – проговорил Дмитрий пораженно. – Кто это его?

Он настороженно огляделся, словно злой шутник уже приближался и к ним. Даже потрогал свой нос, снова огляделся, измерил взглядом нос жука.

– Самка откладывала яйца, – объяснил Енисеев на ходу, – а хоботок нечаянно спружинил, распрямился. Такое бывает. Желудь как отполированный, лапами не зацепишься.

– Да, блестит, как лысина…

– Пойдем, не оглядывайся…

Дмитрий все же оглянулся, в голосе было сомнение:

– Помочь бы? Самка ведь! Самцу бы не стал, мужик должен сам…

Послышался частый шорох, в десятке шагов впереди высунулась гигантская голова. Зазубренные челюсти лязгнули, раздвинулись острые серпы. Из-за стебля выдвинулось длинное тело, похожее на рассеченный по оси шланг противогаза. Под каждой полусферой шевелились когтистые лапы, в каждом сегменте просвечивало пульсирующее темное сердце.

– Сколопендра! – воскликнул Дмитрий.

Кивсяк метнулся в их сторону. Возле Енисеева блеснуло, с хрустом сомкнулись жвалы. Толчком его подбросило, кивсяк завертелся по кругу, словно догоняя задний сегмент с торчащими волосками.

– Сюда!

Дмитрий висел на краю листка. Кивсяк развернулся к Енисееву, тот со всех ног бросился к Дмитрию. Многоногое чудовище ринулось следом. Плотный воздух ему не мешал, хищник этого мира прижимался к земле, как гоночный автомобиль.

Енисеев оглянулся, ноги слабели. Чудовищное насекомое показалось живым компьютером, движения механически точные, отлаженные. Глаза без всякого выражения следят за убегающим человеком, что всего лишь добыча. Ротовые мандибулы разомкнулись, открыли вход в длинный темный тоннель. Из нижних моксил начала стекать желтая слюна.

– Быстрее! – орал Дмитрий.

Он поймал подпрыгнувшего Енисеева за волосы, вздернул к себе. Вместе перебежали желтое поле цветка, стукаясь о тычинки, доходившие им до пояса, подняли желтое сладкое облако.

Сзади захрустело. Кивсяк, похоже, взбирался по стеблю растения. Дмитрий прыгнул с края яркого лепестка. Енисеев бездумно бросился следом.

Внизу загадочно мерцала… темная поверхность озера! С этой стороны цветок склонился к воде, до нее совсем близко, но Енисеев в страхе словно завис в воздухе, опускался медленно, гораздо медленнее, чем в Большом Мире опускался бы на парашюте.

Он пытался ощутить страх еще и перед высотой, но не сумел. Поверхность приблизилась, он упал на воду, на всякий случай еще в падении повернулся, раскинул руки, стараясь опуститься плашмя.

Под ним чуть прогнулось, желеобразная вода беспокойно дрогнула. Ощущение было таким, словно он лежал на прогретом солнцем водяном матрасе. Однако из глубины тянуло космическим холодом. Этот холод не поднимался к поверхности, поверх лежал прогретый солнцем слой, но Енисеев чувствовал беспощадную угрозу из глубины.

Дмитрий в трех шагах, в подражание Енисееву тоже раскинул руки и ноги, словно все еще летит в затяжном прыжке из стратосферы. Желтая пыльца, налипшая при беге по цветку, добавочно бережет от смачивания. Вода вокруг них шевелится, подрагивает, а под их телами прогибается. Ощущение было таким, словно они лежат на тугом киселе, накрытом толстой полиэтиленовой пленкой.

Енисеев с каждым мгновением чувствовал, как прибывает уверенности в его заячью душу. Герой-десантник явно боится даже дышать, а не то что шелохнуться на дне этой подрагивающей чаши! Видно только затылок и мускулистую спину за изогнутым линзой краем. Весь облеплен комочками желтой пыльцы, где даже сейчас мирно копошатся крохотнейшие жучки и клещики.

– Двигайся осторожно, – крикнул он Дмитрию. – Не порви пленку!

– Ага, не порви… – ответил тот нервно. – Как?

– Просто не проткни.

Под пленкой поверхностного натяжения, которую он из-за частого упоминания привык называть ППН, нечто шевелится, колыхается, в глубине вод медленно проплывают огромные пугающие тени. Только бы не ткнуть растопыренными пальцами, не упереться локтем…

В сторонке начала перемещаться впадина, слышалось сопение и покряхтывание. На середине озера Енисеев встал на четвереньки, Дмитрий удивленно ахнул, но пленка мирмеколога выдержала, хотя прогнулась сильнее. Впечатление, что он идет по исполинскому водяному матрасу, усилилось.

Енисеев сперва шел медленно, потом ускорил шаг. Наконец осмелел, двинулся длинными скользящими шагами, подражая водомерке. Возле берега встал и, балансируя и не отрывая подошв от воды, приблизился к коричневой обрывистой стене. Пальцы коснулись свисающего корня, подтянулся, ноги с легкостью отделились от воды.

Дмитрий тоже поднялся с четверенек, но то ли решил идти строевым шагом или еще почему, только пленка под ним беззвучно лопнула. Он уперся ладонями о воду, задержался, торча как поплавок. Уперся сильнее, выволок себя до коленей, но упал ничком.

Енисеев висел на корешке, подавал советы. Дмитрий лег грудью, с усилием вытащил руки, начал освобождать ноги… Лицо налилось кровью. За подошвами Дмитрия медленно тянулась стеклоподобная масса. Дмитрий начал отбрыкиваться, снова провалился.

Кое-как доползши до берега, он начал тонуть по-настоящему. От пыльцы не осталось следа, комкообразная вода начала проникать под кожу. Енисеев тянулся к нему, Дмитрий барахтался совсем рядом, ложился, как на гибкую льдину.

В последнем усилии он выбросил вверх руку, Енисеев ухватил разбухшие пальцы, покрытые клееобразной массой, потянул. Корешок потрескивал, посыпались камни.

Стеклянная перемычка между Дмитрием и озером истончалась, истончалась… Енисеев хрипел, легкие не справляются, он с неприятным чувством ощутил, как дыхание начинает идти и через кожу. Наконец перемычка с мягким лопающимся звуком оборвалась. Прозрачный столбик нехотя и очень медленно опустился в озеро, от него пошло колечко, неспешно утонуло, и поверхность стала невозмутимой.

Дмитрий стоял, словно облитый застывающим гуммиарабиком. Он трясся от холода, его корчило, дергало. Могучая мускулистая фигура деформировалась, распух весь, особенно живот с его свободными полостями, но даже внутренние органы увеличились, сместились, изменили цвет.

Енисеев поднял голову. Тучи вверху полностью закрыли небо. Там поблескивает, грохочет, раскаты тяжелые, перекатывающиеся. Странновато, ведь как бы ни происходило здесь все быстро, почти молниеносно… с точки зрения людей Большого Мира, но чтобы не успеть среагировать… Нет, там что-то произошло!

Дмитрий поднял руки, потряс над головой. Тучи медленно отодвинулись, на землю хлынули солнечные лучи. От Дмитрия сразу начали подниматься темноватые струйки водяного пара.

– Вот так-то лучше, – пробурчал он. – Раз уж не смогли отогнать эту серпомордую… хоть солнце не застите! Так вроде бы сказал Диоген Александру Филиппычу?

– Вроде того. А почему не смогли отогнать?

– Бог их знает… Может быть, что-то в программе изменилось?

– Странные у вас порядки, – заметил Енисеев сердито. – Могли хотя бы вытащить нас из воды. Не на прогулку вышли!

Дмитрий пожал плечами, смолчал, но лицо его было обеспокоенным. Теперь он посматривал вверх чаще обычного. Разноцветные разбухшие органы вскоре заработали в прежнем режиме, словно в организм вовсе не вторгалась масса холодной воды, в этом мире вязкой как клей. Крепкий парень, ничего не скажешь. Наверняка обучен вышибать двери, освобождать заложников, прыгать с летящего вертолета… Только не обучен сомневаться в старшем офицере.

– Та не погонится? – поинтересовался Дмитрий. Он оглядывался на каждый шорох. – Что ей пробежаться вокруг озерка!

– Это надо сообразить, а ей соображать не дано. С глаз долой – из памяти вон. Она давно о тебе забыла.

– Я не в обиде! Жаль, не смогу ответить тем же.

– Погнаться за нею?

– Да нет, забыть.

Да и не дадут, подумал Енисеев, успокаивая себя. Что бы там ни случилось у наблюдателей, но второй раз будут начеку. Хотя вся эта погоня, прыжок в озеро, выбарахтывание заняли в том мире секунд двадцать, все-таки замешкались чересчур…

Когда догнали толстого белого червя, что с трудом переползал от одного разлагающегося стебля к другому, Дмитрий, разряжая нервы, дал здоровенного пинка. Червяк задергался, заспешил, а Дмитрий еще пару раз пнул эту перепуганную личинку падальной мухи. Енисеев пристыдил, напомнил, что они – люди, но, когда через минуту на дороге попалась вторая такая же личинка, Енисеев сам не удержался, пнул. Нога погрузилась в холодновато-студенистое тело, похожее на скисшее молоко в грязном целлофановом пакете. Его отбросило, он сделал сальто, упал плашмя.

Дмитрий хмыкнул с пониманием: доктор наук, а тоже человек!

Они сами без разгона набирали скорость, замирали на полном ходу, всматриваясь в то, что могло быть скорчившейся человеческой фигурой, снова прыгали, как блохи, бежали, как муравьи, ровным стелющимся ходом… Со всех сторон верещало, стрекотало, ухало, визжало, пищало, попискивало, вавакало… Да, вавакало, подумал Енисеев хмуро. Малый Мир неизбежно добавит в словарь новых слов! Возможно, даже в обиходную речь, если это будет рассекречено.

Дмитрий с разбегу взбежал на крутую горку. Енисеев взапрыгнул следом, но Дмитрий уже шагнул вперед с гребня, прямо в пустоту. Енисеев, еще не осознав, что делает, с разбега сорвался с края обрыва в пропасть… На миг захлестнуло диким страхом, он даже на балконе с опаской подходил к перилам, но воздух сразу же принял его тело в теплые ладони, бережно и очень медленно понес вниз. Его покачивало, как сухой листок. Земля вырастала неспешно, приближалась, блестящие кристаллы кварца раздвигались в стороны. Ни свиста рассекаемого воздуха, ни встречного давления. Словно сквозь необычную легкую воду!

Дмитрий уже стоял в боевой позе, оглядывался по сторонам, как хищный муравей. Енисеев сказал рассерженно:

– Под обрывом мог затаиться хищник! А мы беззащитнее тлей. На Морозова с командой не очень рассчитывай. Видел уже, как помогли с кивсяком? Там не успеют «мама» сказать, как здесь начнется и кончится. Нас кончат.

– А головы наши на что? – ответил Дмитрий хмуро.

Енисеев посмотрел на голову Дмитрия. По слухам, каратеки головами пробивают стены…

– Головы не всегда помогут. Здесь самоходные реактивные пушки, огнеметы, локаторы, самонаводящиеся торпеды, разбрызгиватели ядов… И много такого, до чего сто голов не додумаются.

– А инстинкт додумался?

– У инстинкта миллиарды лет проб! Даже простым перебором вариантов такого можно достичь…

– Что, наши мозги в подметки не годятся?

Тон был задиристый. Возможно, Дмитрий тоже устал, теряет самоконтроль, но Енисеев ответил, не уклоняясь, сработала привычка преподавателя вуза:

– Во многих случаях – да. Иначе зачем бионика?

Он часто шарахался от вроде бы безобидных букашек, но теперь и Дмитрий отпрыгивал, бросался под листья, прятался за стебли. Беда не в том, что симпатичный пузан может бабахнуть как из скорострельной пушки – Дмитрий умел управляться с вооруженным противником. Но как угадать, чем стреляет или что метнет такой смирный с виду толстый червячок?

– Слишком много муравьиных троп, – сказал Енисеев неохотно. – Кто додумался устроить Полигон на муравьиной территории? Впрочем, ты объяснил все доходчиво. Да и поздно кулаками махать. К тому же муравьев нет только в зоне вечной мерзлоты.

– Пойдем прямо к фулигинозиусам?

– Придется. Они где-то рядом. Это их охотничьи угодья, а вон там пастбища.

Дмитрий спросил с недоверием:

– Едят траву?

– Нет, пасут собственный скот.

Дмитрий с готовностью засмеялся, с шуткой любой марш– бросок кажется короче, но глаза Енисеева оставались серьезными. Дмитрий вытаращил глаза.

Над их головами хлопнуло, на плечи обрушилась мягкая ударная волна. Огромный полосатый зверь подхватил крючковатыми лапами тяжело груженную пчелу, которую только что таранил на ходу, унес за верхушки растений. В воздухе плотным облаком закружились золотистые шерстинки.

Енисеев проследил взглядом за шершнем, которого в народе зовут пчелиным волком:

– За ним!

Они молча понеслись укороченными прыжками, перепрыгивая сухие стебли, камни, буреломы, сухие хитиновые каркасы насекомых. Впереди дергался, зацепившись за острый росток, мохнатый пульсирующий ком. Из него часто высовывался, словно строчил на швейной машинке, блестящий стержень с острым скошенным острием.

– Быстрее! – поторопил Енисеев.

Справа настороженно выглянул богомол, слева мелькнула желтая молния муравья-бегунка. За листьями шевелилось, подползало. Богомол тоже начал приближаться, медленно и плавно, словно плыл в перегретом воздухе.

Дмитрий торопливо отодрал волоконца мягкой плоти от прямого меча, усеянного, как острога, жуткими зазубринами. Пузырек с ядом еще дергался, впрыскивая смерть в несуществующего врага.

– Теперь я не голый, – выдохнул Дмитрий с истерическим облегчением. – Спасибо! Господи, как для спокойствия души требуется хоть что-то колющее или стреляющее!.. Как называли меч Роланда? Ага, Дюрандаль. Теперь бы и тебе, а? Какой-нибудь завалящий Эскалибур?

Енисеев, которому для спокойствия души меньше всего на свете требовалось колющее и стреляющее, буркнул:

– Пока обойдусь. Быстрее отсюда!

Дмитрий, который не мог запомнить профессию Енисеева, но знал марки оружия вплоть до личных имен мечей средневековых феодалов, послушно шагнул за Енисеевым, но тут же замер, чуть присев и разведя руки.

На них бежал громадный, как самосвал, ярко-красный муравей. У него были раздутая, как бензобак «Явы», широкая шестиугольная голова и длинные ятаганы жвал. Солнце играло на блестящем хитине, муравей казался выкованным из слитка раскаленного железа.

Они не успели ни отпрыгнуть, ни спрятаться. Сбоку на тропу выметнулся черный лазиус. С разбегу наткнулся на великана, отпрянул от неожиданности, но тут же бросился на красного. Тот молниеносно… удрал.

– Что с ним? – ахнул Дмитрий. – Такой амбал! Он бы в два счета… Одними сяжками!

– Значит, мы близко, – прошептал Енисеев. – На нейтральной территории только щелкают жвалами, грозятся и расходятся одновременно.

– Как люди!

– Да нет, это люди как муравьи.

– Ясно, удвоим бдительность.

– Лучше удесятери.

На утоптанной дорожке Енисеев бросился плашмя, повозился животом и спиной. Дмитрий, повинуясь его взгляду, плюхнулся рядом, усердно потерся о пахнувшие муравьями камни, едва не обдирая кожу. Все-таки в этом что-то есть, подумал Енисеев, что с ним десантник. Коллеге пришлось бы объяснять, доказывать, убеждать, а этому можно просто приказать. Нет, положительно в дисциплине что-то есть…

На перекрестке еще раз потерся о валуны, от которых несло муравьями особенно сильно. Сами муравьи проносились на расстоянии вытянутой руки, загадочные и нереальные, словно существа из другой вселенной. Дмитрий не верил, что муравьи их не замечают, старался отбежать подальше, поражался безумной храбрости мирмеколога.

Камни шелестели под когтистыми лапами. Муравьи все чаще пропарывали воздух совсем рядом. Наконец однажды Дмитрий только успел вспикнуть:

– Мура…

Он подпрыгнул, повис на высоте в три своих роста. Енисеев начал поворачиваться, отыскивая взглядом этого «мура…», как ураган налетел черный муравей. Прочный панцирь победно блестел, серповидные жвалы изготовились перехватить чужака в поясе.

Дмитрий обреченно разжал пальцы, изготовившись еще в воздухе к смертельному бою с чудовищем.

В воздухе начали возникать маленькие поблескивающие горошины. Прикоснувшись к коже, исчезали, оставив крохотное мокрое пятнышко. Влага испарялась, всасывалась в кожу, но этих безобидных капель сконденсированной влаги многовато, не защищенное хитином тело будет в опасности…

– В такую погоду всегда драки, – сказал Енисеев с беспокойством. – А нам надо спешить… Попасть в пограничные схватки совсем ни к чему.

Дмитрий подобрался, мускулы вздулись. Двигался уже не такими размашистыми прыжками, осматривался чаще. Енисеев бежал рядом короткими блошиными скачками.

Вдруг Дмитрий придержал Енисеева, замер. Его квадратная челюсть выдвинулась по крайней мере на метр. Дюрандаль он держал наготове. Енисеев потихоньку заглянул за лист, загораживающий им путь.

На светло-серой земле катались, сцепившись по трое– четверо, черные блестящие муравьи. Все поле было покрыто сражающимися. Они яростно грызли друг друга, отпиливали сяжки, лапы, головы. Здесь муравьи собрались только крупные, широкоголовые, жвалы у каждого вдвое длиннее, чем у фуражиров.

Дмитрий прошептал:

– Лютые бойцы! Но как отличают, кто свой, кто чужой? Одинаковые!

– Один купец считал, что все китайцы на одно лицо… Эти муравьи еще год назад могли жить на одном муравейнике. Племя разрослось, разделилось.

– Как хохлы и кацапы?

– Я мирмеколог, не историк.

– Запах у них, – рассуждал Дмитрий напряженно, – вроде идеологии? Изменился запах, ты уже не наш чело… муравей?

– Эту глубокую мысль обязательно перескажу коллегам. Худо, что побоище продлится долго. Они дерутся сутками! Даже по неделе, если погода позволяет. Да-да, это обычная пограничная схватка. Регулярное кровопускание. Вообще-то это мирные муравьи.

– Ого! Какие тогда не мирные?

– Ну тетрамориум не такие флегматы…

Дмитрий жадно рассматривал бойцов. Удары в Малом Мире неэффективны, вместо мечей и копий работают пилы, клещи. Главное – зажать противника, чтобы не вырвался. Сцепившихся бойцов, в свою очередь, раскусывают и распиливают другие. По всему полю дергаются расчлененные туловища, головы с щелкающими жвалами, сяжки, лапы…

На краю поляны близко к людям сражался колченогий ветеран. Весь во вмятинах, грудь и голова со следами старых шрамов, с половинкой левого усика, он умело и быстро перекусывал тонкий стебелек, отделяющий голову противника от груди, бросался на другого. В то же время чувствовал врага, не давал ухватить себя сзади. По мнению Дмитрия, шрамы он получил в боях с более серьезными противниками, чем от подобных салаг первого призыва.

Справа и слева от поля битвы сплошные заросли. Ступишь шаг, тут же жвалы сомкнутся на шее. Все разъярены, засадные полки рвутся в бой…

– Надо спешить, – напомнил Енисеев.

Дмитрий обогнал его, пробираясь по широким, как крыши домов, листьям. Меч держал наготове, тот цеплялся зазубринами за шипы, наросты и белесые волоски, торчащие из листа.

Под ногами шевелилось, подрагивало. Ветра не было, но Енисеев часто падал, Дмитрий с хищным видом скользил рядом. Перепрыгивая с листа на лист, часто натыкался на божьих коровок. Эти живые танки медленно утюжили зеленое поле. Енисеев торопил, потому Дмитрий лишь пронесся, прыгая с одного разноцветного панциря на другой, да пару раз с наслаждением врезал одной хищной коровке Дюрандалем по жестким рогам-щеточкам.

Дважды перед ним внезапно распахивали крылья ярчайшие бабочки. Со сложенными крыльями – серые засохшие листья, покрытые мертвой пылью, а едва распахнет – свалишься от неожиданности… Дмитрий шарахался, зло ругался.

Как-то Енисеев услышал вопль, оглянулся – белый как мел Дмитрий почему-то сидел на зеленой стене. Добежав, Енисеев уперся ладонями в прохладное тело гусеницы бражника. Сытая, раскормленная, роскошно зеленая, размером с железнодорожный вагон, а прожилки на ее зеленой коже волшебно точно имитируют лист, на котором пасется. Только вот на боку приклеены блестящие яички: белые, чуть поменьше кулака. Заботливая муха-тахина позаботилась о потомстве, и гусенице уже не стать бабочкой.

– Слезай! – крикнул Енисеев. – Вон тот стебель уже на другой стороне ристалища!

Дмитрий спрыгнул с гусеницы, что все еще притворялась мертвой, со злостью ударил в бок жалом-мечом. Упругая кожа спружинила, и сам он едва не сорвался в самую гущу сражения.

При спуске по стволу Енисеев обнаружил, что может бежать вниз головой. Никакого прилива крови к голове, гравитация вовсе не стремится оторвать руки от ствола и швырнуть вниз на камни.

Дмитрий тоже встал на четыре точки, обогнал, возбужденный, взвинченный, что-то выкрикивая на бегу, не то пел, не то читал Устав.

Внизу по трассе в обе стороны мчались безразличные к сражениям фуражиры. Огромной семье нужен корм, голодные личинки орут, а глупые драки – дело солдат. Те закованные в литой хитин чудовища не способны к строительству, работе с расплодом, не умеют даже добывать пищу, они рождаются именно для драк. Пусть гибнут, защищая гнездо. Меньше потребуется корма.

Муравьиная дорога незаметно превратилась в магистраль. Муравьев было много. Енисеев прозевал налетевшего муравья, Дмитрий увидел только, как мирмеколога отшвырнуло, с силой бросило через голову.

– Что ты делаешь? – закричал он, размахивая Дюрандалем. – Смотри в оба! Не все толчки безопасны…

– Спасибо за подсказку.

– Да я завсегда готов помочь! – ответил Дмитрий счастливо.

– Придется лезть в муравейник, – сказал Енисеев. – Эх, надо было твоему другу притвориться мертвым… Или прыгнуть вверх, как ты практикуешь.

– Не знаю… Играть мертвого не в нашей натуре. Да и в инструкции не было. А Сашка всегда рвется подраться! Но с этими разве подерешься?

Он умело уворачивался от муравьев, словно лихой пешеход на улице Горького, вздумавший в час пик перейти над подземным переходом. Енисеева отшвыривало, по нему пробегали жесткие лапы… Но, как ни парадоксально, все– таки здесь безопаснее: сюда боятся подходить хищные жуки, богомолы, кивсяки, пауки…

В два прыжка они оказались на обломке толстого сухого стебля. Под ногами шелестело, шуршало. Внизу поблескивали огромные тела уховерток, панцири жуков, в самом стебле мощно скреблись их личинки. На земле – оторванные крылышки, обломки лапок, неопрятные куски высохшего хитина, похожего на проржавленные остовы легковых автомобилей.

– Давай забьем вон того жука, – предложил Дмитрий торопливо.

– Не спеши. Муравьи не свиньи и не… люди. Едят далеко не все.

В трех шагах на обломок опустился вихрь энергии размером с двухэтажный дом, промчался легкими балетными шагами, непрестанно постукивая по древесине длинными усиками с белыми колечками. Енисеев приподнялся на руках, Дмитрий остался в той позе, в какой свалила волна от крыльев наездницы-риссы, страшного врага личинок жуков-дровосеков.

Рисса металась по пеньку, яростно колотила по дереву длинными усиками. Дмитрий хмуро сопел, угнетенный свирепой мощью хищного насекомого. Танцующий башенный кран на тропе войны!

Вдруг рисса забегала взад-вперед на крохотном пространстве. Енисеев буквально увидел, как в ее крохотном мозгу, мощности которого позавидовали бы творцы компьютеров, за сотую долю секунды были закончены сложнейшие вычисления. Да, именно вот здесь толстая жирнющая личинка дровосека неторопливо точит мощными челюстями древесину и чуть ли не поет от сознания абсолютной безопасности…

Усики риссы пошли вверх, брюшко поднялось, длинная иголочка яйцеклада направилась к древесине. Компьютер в голове риссы высчитал угол, направление, усилие. Рисса замерла, от иголочки яйцеклада отошел в сторону и согнулся другой футляр. Тоненькое сверло на глазах погрузилось в прочное дерево… Остановилось оно в момент, когда рисса почти коснулась брюшком дерева. По яйцекладу прошло крохотное утолщение, через мгновение рисса вытащила яйцеклад, подпрыгнула и пропала в небе.

– Фу, – выдохнул Дмитрий. Он машинально вытер несуществующий пот. – Летающий дракон!

Енисеев спрыгнул на землю, поднял длинное легкое копье:

– Если оружие само идет в руки, его надо выбросить… Но сейчас случай особый.

Дмитрий спрыгнул следом, осмотрел оружие как знаток:

– Гибрид копья и шпаги! Как у того дракона?

– Помельче.

– Стоп-стоп!.. Это шприц?

Енисеев ответить не успел, Дмитрий вскрикнул, перегнулся в поясе. Перед Енисеевым мелькнуло блестящее, пахнуло острым запахом. Он инстинктивно ударил шпагой. Острие с хрустом вонзилось в головогрудь напавшего на Дмитрия жучка. Дмитрий пыхтел, ругался, пытался оторвать от себя врага. Енисеев вцепился свободной рукой в зазор между головой и переднеспинкой хищника, глубже всадил шпагу в нервный узел.

С перекошенным от боли лицом Дмитрий кое-как разжал челюсти жука, вцепившегося в его шорты:

– Ты прямо тореадор! С одного удара. С какой стати эта тварь набросилась?

Енисеев с трудом выдернул оружие из плотной ткани. Между зазубринами белели волоконца нерва. По-снайперски, в спинной ганглий! Сумеет ли так хоть раз в жизни еще?

– Ваши умельцы не могли выбрать другой цвет?

– Это не умельцы, а химики, – ответил Дмитрий, морщась от боли. – Маскирующая окраска!

– Вашим химикам работать мешают погоны. Иначе знали бы разницу между маскировкой и мимикрией. Если у тебя маскирующая окраска, сиди неподвижно, даже тень прячь! Маскируются самые слабые, самые лакомые. Почему не сделать шорты ярко-красными? Как мухоморы, божьи коровки? Любой бы видел издали: ядовито! Даже по ошибке не схватят.

Дмитрий сделал первый шаг, все еще перегибаясь в поясе. Лицо было белым, мускулы дергались.

– Как клещами хватанул! Нашел же куда кусать, паразит… А какой-то умник еще говорил: зачем шорты, зачем шорты? Вернусь, морды набью.

На широком, как стадион, листе Енисеев обнаружил голую, как сосиска, гусеницу, всадил шпагу хирургически точно. Гусеница свернулась кольцом, замерла. Дмитрий прыгнул рядом, держа Дюрандаль над головой. У гусеницы было две головы, на каждом конце туловища, причем самая крупная, как объяснил Енисеев, ложная. Ударит глупая птица, а гусеница скатится с листа, клюнутая не в голову, а в…

Дмитрий с гусеницей в руках спрыгнул вниз. Енисеев на миг задержался, почему-то вернулся страх высоты. Он с силой помахал рукой, плотный воздух густыми струйками потек между растопыренными пальцами. Прыгнул, нагретый воздух подхватил, не дал стремительно упасть на дно воздушного океана.

– Какой там Марс, – прошептал Енисеев. Сердце его колотилось, как испуганная птица в клетке. – Самый удивительный мир… Прицепить бы крылья, можно летать…

Внизу сбежались зеваки, щупали сяжками добычу. Нашлись помощники, Дмитрий обрадовался, вдруг да сдружатся за совместным трудом, но Енисеев выдернул гусеницу, отпрянул с нею в сторону от пахнущего тракта. Обескураженные муравьи заметались, гусеница для них выпала в другое измерение.

– Сами справимся, – объяснил Енисеев напряженно. – А то на входе решат, что присоединились как раз мы.

Дмитрий опасливо смотрел на муравья, что рассерженно метался с угрожающе разведенными жвалами совсем рядом.

– Неужели не видит?

– В том-то и дело. Одни ориентируются по звездам, другим хоть фигу под нос поднеси.

– Черт, разберешься с ними…

– Разберемся, – пообещал Енисеев, но в сердце кольнуло. Его пригласили всего лишь на одну операцию…

Из центрального входа часто выскакивали эти сильно пахнущие черные торпеды. Теперь в воздухе чувствовался новый запах, сильный, но уже не резкий, в нем ощущалась сырость глубин, свежесть новорожденных муравьев, аромат молодых корней дерева.

– Жесты запомнил? – спросил Енисеев сдавленным голосом. – Держись уверенно, прячься за гусеницей.

По телу забегали быстрые бесцеремонные усики. Ногу Енисеева цапнуло. Он напрягся, с усилием проламываясь сквозь живые ворота ощупывающих усиков и раздвинутых жвал.

Мелькнуло перекошенное лицо Дмитрия. Белый, с обезумевшими глазами, он пихал перед собой гусеницу как таран, изгибался, когда по нему пробегали усики с жесткими щеточками на концах, похожими на ершики для чистки бутылок.

Продравшись сквозь живой частокол, они оказались в широком полутемном тоннеле. Тянуло могильной сыростью. Из темноты внезапно выныривали оскаленные пасти, зазубренные челюсти грозно щелкали, чудовище свирепо бросалось на них… почему-то промахивалось, и лишь тогда Дмитрий понимал, что муравьишка бежал по личным или общественным делам, а двуногие мирмекофилы ему до лампочки.

В полутьме ярко сверкало окно в солнечный мир, но его перекрещивали гуще тюремной решетки длинные усики-антенны и серповидные жвалы. Оттуда в муравейник вплывали нагретые запахи солнца и трав.

– Бросай гусеницу, – услышал Дмитрий в темноте голос Енисеева. – За вход мы заплатили, а на склад пусть тащат сами.

Дмитрий с неохотой бросил почти невесомую гусеницу, ощущая себя без нее совсем голым. Рядом зашуршало, через гусеницу перемахнула рогатая тень, зато второй муравей с азартом вонзил жвалы в лакомое мясо, заурчал, поволок в темную нору.

– Теперь куда? – спросил Дмитрий обреченно.

– Вниз. Проверим склады живой добычи.

– Погоди малость, – вдруг попросил Дмитрий. Он виновато улыбался, губы его пересохли. – Дай отойти… Не знаю, как ты, но у меня душа трясется. Помню, как-то парашют не раскрылся… Нет, тогда было не так страшно.

Из темноты начали выступать неясные очертания. Наметился потолок, а черные пятна превратились в норы. Пальцы Енисеева скользнули по стене, оставляя слабый светящийся след. Плесень? Но муравьи плесени не выносят. У них чисто, сухо. Если появляется плесень, с которой не сладят, то бросают гнездо, переселяются. Этот муравейник слабым не выглядит… Опять загадка.

– Готов? – спросил Енисеев нетерпеливо.

– Готов, – отозвался Дмитрий. – Совсем готов!

– Иди за мной.

– Веди, Сусанин… Или Вергилий? Какой толк от тех ворон, которые наблюдают за нами? Раньше не успевали помочь, а теперь и вовсе…

Он вытащил из-за пояса Дюрандаль, с тоской покосился на черные тоннели.

– Спрячь, – посоветовал Енисеев. – Я вон шпагу и не вынимаю. Если что случится, эти булавки не спасут.

Медленно, часто останавливаясь и прижимаясь к стенам, они двинулись по самому широкому тоннелю. Запах стал гуще. Пахло личинками, пакетами яиц, сырой землей, новорожденными муравьями. Енисеев жадно вдыхал, вжимался, старался ощутить себя муравьем с его заботами, желаниями. Дмитрий дышал ему в спину, натыкался в темноте, часто с разбега бодал, сбивал с ног.

Головная боль и слабость в теле быстро испарялись, а воспаленные от солнца глаза перестали слезиться. Дмитрий подпрыгивал, завидев бегущего навстречу муравья, хватался за оружие.

– Перестань, – сказал Енисеев. – Через турникет прошли благополучно, а тут пропуска не спрашивают. Держись как дома.

– Благодарю покорно!

– Иначе надолго тебя не хватит.

– Знаю, но что делать? Умом уже не боюсь, но внутри трясется, как поросячий хвост. Мы ж в чужом доме ходим, как ворюги…

Тоннель повел в сырость, в сгустившиеся запахи. Стены казались облицованными, словно покрытыми глазурью. Песчинки держались даже на потолке. Опустившись на два уровня, Енисеев поколебался, был соблазн начать поиски здесь, но заставил себя выбрать извилистый штрек, ведущий круто вниз.

Прошли через анфиладу огромнейших пустых пещер. Чисто, сквозная вентиляция, но встретили только одного муравья. Тот вяло прошел мимо.

Дмитрий проворчал, стараясь держать голос на мужественной ноте:

– Лабиринт! В этих пещерах десяток муравейников поместится. На вырост строят или чокнулись на почве гигантомании?

– Муравейники не строят по фигуре, – ответил Енисеев. Он полез вниз по отвесной стене из пережеванной древесины. – Это не улитка слизня, не панцирь черепахи, не раковина перловицы… Прыгай сюда! Вот так. Зато муравьи термопреферендят…

– Что-что?

– Запомни, пригодится. Есть такое понятие, термопреферендум. В жару муравьи опускаются в нижние этажи к грунтовой воде, в холод поднимаются в прогреваемые солнцем участки. Чем больше муравейник, тем точнее выбирают влажность, движение воздуха, то бишь выбирают и термо-, и гидро-, и анемо-, и прочие-прочие преферендумы.

Дмитрий, при всей натренированности на выживание, ориентировку потерял почти сразу. Сворачивали, опускались, ныряли в крохотные боковые ходы, выходили в огромные пещеры, откуда мирмеколог без колебаний нырял в самую темную, как казалось Дмитрию, и самую страшную.

– Мне почудилось, – встрепенулся он, – что за нами перекрыли ход! Ловушка?

Енисеев даже не обернулся, сказал буднично:

– Муравьи постоянно что-либо перестраивают, переделывают.

– Как же вернемся? – воскликнул Дмитрий в ужасе. – Или станем этими… мирмекофилами?

– Вернемся другим ходом, – ответил Енисеев с безразличием. – Карту муравейника составлять бесполезно. Муравьи вечно перестраивают собственный город. Как дети.

– Как дети?.. Ага, как дети. Понятно, милые детишки. Только все с саблями наголо…

Светящаяся плесень на стенах освещала слабым призрачным светом темную массу на дне пещеры. Здесь чуть теплее, насекомых притащили из жаркого солнечного дня, Енисеев чувствовал, как они отдают тепло холодным стенам. Шевелились длинные лапы с зазубренными голенями, лопались с сухим треском хитиновые панцири. Слышался шелест, шорох, скрип, щелканье, словно целая насыпь крупных валунов медленно сползает с горы.

Дмитрий, как гигантский тушканчик, перепрыгнул почти через всю пещеру, упал на скопище мертвых и полумертвых насекомых. Даже с оторванными головами, наполовину расчлененные, изуродованные, еще пытались ползти, лягаться, подгребали крючковатыми лапами соседей…

Едва ноги Дмитрия коснулись чьей-то мягкой щетинистой спины, как рядом подпрыгнула и люто щелкнула жвалами оторванная голова. Даже не голова, половинка головы! Чудовище промахнулось самую малость, но Дмитрий даже не оглянулся на острейшие жвалы, готовые одним движением отхватить ноги.

Енисеев остановился на краю пещеры. Похолодевшие ноги отказывались нести в шевелящееся адское месиво. А Дмитрий метался по мягким телам гусениц, жестким спинам жуков, по телам щетинистым, скользким, пульсирующим. Исчезал за огромными насекомыми, приподнимал их, переворачивал, нырял под длинные туловища стрекоз, лазил на четвереньках под скопищем дергающихся дождевых червей…

Когда вернулся, от него несло сыростью, слизью, чужими запахами. Енисеев сказал торопливо:

– Таких складов много! Обыщем все, будь уверен. Испытатель где-то здесь.

В следующей пещере Дмитрий снова, уже не чувствуя прежнего страха перед диковинными чудовищами, прыгал по грудам добычи, переворачивал, заглядывая во все углы, безбоязненно отпихивал муравьев, воспринимая их только как досадную помеху.

Миновали три склада. Дмитрий мрачнел, на ходу вытирал о стены налипшую на руки слизь. Если в первом складе были полуживые насекомые, то в остальных только горы высохших, скрюченных, закоченевших…

Тело ныло, наконец-то отзываясь на ушибы, падения, толчки. Оба напряженно всматривались в полумрак, стараясь уловить движение раньше, чем выскочивший муравей снова собьет с ног. Вдруг Енисеев вытянул руку:

– Мне кажется… там человек!

Для Енисеева как будто рядом с силой поскребли ножом по стеклу. Чтобы не видеть одухотворенного лица десантницы, наклонился, нащупал ступни. Жаль, твердая кожа здесь рассосется за ненадобностью, нагрузка близка к нулю, а лучше бы, чтобы все наоборот: такой кожей покрыться бы с головы до ног! От микроорганизмов спасения нет, изгрызли. Кожа горит, словно сквозь заросли крапивы полз. Скоро микробы собственными трупами набьют его как чучело, антибиотики не спасут.

Возвращаясь в реальный мир муравейника, услышал жаркие слова:

– …Сложнейшая организация, четкое разделение труда, разнообразная сигнализация, обмен информацией…

Сюда б научную экспедицию, подумал он завистливо. Да оснастить ее как следует… Вся наука бы выиграла, не только бионика! Львиную долю открытий взяли бы биологи: ботаники и инсектологи, но если здесь закрепиться, то стали бы прибыльными металлургия сверхчистых металлов, кристаллография, электроника…

В сознание прорвался бойцовский голос Дмитрия:

– А что? У мурашей образцово поставлена разведка. Сам шпиона видел. Разве шпионы не доказательство цивилизации? Нет?.. Гм… Система паролей, как сами видите, в лучшем виде, разные уровни допусков… А что молчит Енисеев? Он мурмо… словом, муравьед, ему и карты для покера в руки.

Енисеев ответил неохотно:

– Да, у муравьев сложнейшая социальная жизнь. Но о разуме специалисты не говорят.

– Почему? – спросила Саша с болью в голосе. – Профессиональная слепота?

– Профессиональные знания. Извини, ты неспециалист. Ничего, что я на «ты»?

Саша раздраженно отмахнулась:

– Сделай милость. Но разве мало открытий делали именно неспециалисты?

– Мало. Хотя делали. Правда, лишь в случаях, как говорят газетчики, когда шли по непроторенным тропам. С муравьями все ясно. Как и с ва… тобой. Ты кандидат в космонавты, жаждешь встречи с другими разумными существами. Даже готовишься к Контакту. Верно?

Саша почему-то смолчала, зато заржал Дмитрий:

– Она их даже во сне видит! Член общества по ловле НЛО, сопредседатель комитета Шамбалы, два раза искала Тунгусский метеорит… Енисеев, а не могут мураши в самом деле?.. С виду парни хваткие. Вон у нас даже академики забывают свет тушить, компьютеры не обесточивают, пропуск предъявляют вверх ногами… А ты бы видел нашего замдиректора по идеологии! Сюда бы его на выучку.

– Надо идти, – ответил Енисеев. Он сам смутно удивился непривычной твердости в голосе.

Обрадованный Дмитрий едва не скакнул из ниши в тоннель раньше Енисеева, но сзади раздался висящий на последнем волоконце голос Саши:

– Идите одни. Я не могу упустить шанс! Муравьи разумны. Доложите, что испытатель Фетисова установила личный контакт с одним из муравьев и в данный момент продолжает его развивать.

– Муравья? – спросил Дмитрий с недоумением.

– Контакт, дубина.

Они повернулись к Енисееву. Тот развел руками, опустил голову, чувствуя стыд за ошибки воинственной амазонки, словно совершил их сам.

– Контакт с муравьем? То же самое, что договориться с пальцем или даже с волоском на пальце. Увы, муравей не личность. Да-да, это всего лишь крохотнейшая часть организма муравейника.

В голове Дмитрия крутилась, как Енисеев почти видел, кассета с бесконечной лентой, фиксируя слова, интонации, гримасы Фетисовой и этого прибацанного мирмеколога. Что-то с этой ленты уйдет в долговременную память, что-то в оперативную, что-то сотрется по указанию руководства. Такая рассудочность мало кому нравится, над ней иронизируют – мы-де лучше! – но работают с такими охотно. Саша хмурится, дергается, выражает каждым жестом несогласие. С такими Енисеев работать не любил, но дружил… Нет, поправил себя, от этой натренированной на выживание супердесантницы предпочел бы подальше…

– Саша, – сказал он деликатненько, – то, что вы называете муравьем, всего лишь бесполая самка. Да-да, бесполая! Правильнее называть их не муравьями, а муравьихами. Ладно, будем придерживаться традиции. У муравья нет даже пищеварения! Желудок есть, а пищеварения нет. Как ни корми муравья, он помрет с голоду, если не дать обмениваться пищей с другими муравьями. Я говорю доступно? Еда переваривается только во множестве желудков. Один желудок на всех! Такое встречное питание называется трофаллаксисом.

Голос Саши из темноты прозвучал натянутый, как тетива десантного лука:

– Установлено точно?

– Как дважды два. Нервная система тоже одна. Потому так самоотверженно идут самураи в огонь, на битву, верную гибель. Тех посылает общая идеология, а муравьев – общая нервная система. Для нее потеря нескольких сот муравьев что-то вроде царапины. Извини за прописные истины.

Дмитрий неторопливо подвел итог:

– Разумны или нет – решать не нам! На то есть начальство.

Он соскочил вниз, угодив на спину пробегающего муравья. Саша нехотя выпала следом, раскинув широко руки и ноги, словно вывалилась из люка транспортного самолета с парашютом и собиралась лететь долго-долго. Дмитрий с проклятиями поднялся из темноты, пропустил Енисеева вперед.

Они шли по узкому тоннелю, оскальзывались на плесени, наконец Дмитрий догадался пропустить Сашу в середину цепочки. Енисеев напряженно выбирал дорогу. Иногда шли в абсолютной темноте, а по запахам ориентировался еще на уровне личинки первого возраста. Не сразу услышал за спиной молящий голос Саши:

– Все-таки я очень хотела бы встретиться с руководством муравейника! Вождями, вожаками…

Во мгле громко квакнуло-крякнуло. Это был голос Дмитрия, который среагировал как-то непонятно. Енисеев ответил, не поворачиваясь и не переставая нащупывать дорогу:

– В муравейнике нет ни вождя, ни совета вождей. Весь муравейник – единый организм.

Чуть посветлело. Тоннель расширился, они двигались через анфилады сухих пещер размерами со станции метро. Муравьи сновали чаще, пришлось вжиматься в стены. Хитин как из жести, да еще по шесть крючковатых лап-штырей…

Поднимались выше и выше, наконец вошли в прогретый солнцем слой почвы. В кисловатом запахе появились намеки на ароматы трав, цветов.

Вжавшись в ниши, долго выжидали, пока отряд суетящихся фуражиров протащит по тоннелю брыкающееся чудовище. Закованный в толстый хитин зверь расшвыривал мощными лапами фуражиров, те с сухим бильярдным стуком трескались о стены, метались, щелкали жвалами…

Наконец жука проволокли дальше. Дмитрий, который наблюдал за схваткой с интересом, не понимая опасности, вдруг сказал:

– Енисеев, ты споришь с неохотой.

– Любой спор – ошибка, если верить Дейлу Карнеги.

– Нет, просто тебе самому хочется заглянуть поглубже. По глазам вижу, они у тебя не очень брехливые. Идешь к выходу, а душа твоя отстала, сует потихоньку нос во все уголки, вынюхивает, высматривает. Сама пытается говорить с этими железными уродами, которых я уже не боюсь, как только Сашка нашлась… Так?

– При чем здесь наши личные пожелания? – ответил Енисеев с неохотой. – Нас послали сюда с определенной целью.

– Ага, угадал! Споришь, чтобы удобнее отпираться перед начальством? Мол, был против, а эти меднолобые настояли! Увы, Енисеев, мы лишены права настаивать. Ты сам, помнишь, взял полный над нами контроль. Мы с Сашкой самые маленькие винтики, всегда кому-нибудь подчинены. Так, Саша?

Саша промолчала, видимо, пожимала плечами или совершала невидимые в темноте жесты, затем проговорила с натугой:

– Да, конечно… По табели о рангах мы полностью подчинены вам, Евпаторий Владимирович.

А Дмитрий вроде бы вытянулся, попытался со стуком сдвинуть голые пятки. Даже в полутьме Енисеев увидел насмешку в его глазах.

– У меня понятный научный интерес! – ответил Енисеев, озлившись. – Вообще-то я собирался по дороге отвести… То есть лично я, исходя из интересов мирмекологии, намерен по пути заглянуть в королевские покои, уточнить некоторые спорные моменты… Но тем временем солнце закатится.

Дмитрий вытянулся по швам с таким рвением, что едва не перервался в поясе, как амеба при делении. Судя по звукам за спиной, Саша хихикнула, преувеличенно послушно зашагала за Енисеевым.

«По пути к выходу», это вместо тоннеля, где уже брезжил рассеянный свет поверхности, они круто свернули в дореволюционные штреки, какими их рисуют в старых учебниках истории, пошли вниз и вниз, минуя боковые ходы, пещеры, склады.

Впереди в пещере забрезжил странный свет, который принято именовать мертвым. Из серых земляных стен выступили белесые барельефы гнутых колонн, слоновьи хоботы, что шевелились, пульсировали, щупали стены, подбирали крохотные частицы. Земляная стена переходила в древесную, на ней светилась зеленоватая слизь, но в темные дыры не проникала. Старая мирмекологическая загадка: почему деревья, в корнях которых муравьи прогрызают дыры, здоровее, чем неповрежденные?

Все трое почти плыли в плотной уютной сырости. Резкий запах сменился густым ароматом гниющей древесины. Здесь надежно, покойно, муравьи двигаются замедленно, словно задумываясь над каждым шагом, и Енисеев тоже ощутил, что начинает замедляться, что сзади перестал отпускать шуточки Дмитрий, а Саша вовсе умолкла – женщины чувствительнее, а она, наверное, все-таки женщина, хоть и супердесантница.

Спотыкаясь, оскальзываясь, они вывалились в широкую пещеру с низким потолком. Почти половину пещеры занимала гора желтых коконов, похожих на гигантские зерна пшеницы. Коконы лежали вповалку в несколько слоев. На самом верху медленно двигались два некрупных муравья. Поводя сяжками, как дозиметрами, они неторопливо ощупывали коконы, перекладывали. Один вдруг бесцеремонно разгреб неподвижные коконы, вытащил пожелтевший, с пятном плесени, бегом ринулся прочь, едва не стоптав людей, явно торопясь подставить кокон под бактерицидные лучи солнца.

Енисеев не утерпел, выбросил вперед руку. Пальцы скользнули по восхитительно нежному шелку. Вот бы из чего кроить шорты! Даже комбинезоны.

Они спустились по крутому ходу, уступая дорогу муравьям, которых становилось все больше. Дмитрий взвизгнул, шарахнулся, как деревенская старушка, впервые увидевшая панка. Расталкивая встречных, навстречу нес личинку рабочий муравей. Личинка была вся из наборных колец, как детская игрушка, резко извивалась, дергала подвижным хвостиком.

– Нег-г-годяй, – с трудом выдавил Дмитрий, губы у него тряслись. – Как он пихнул меня этим толстым червяком!

– Возможно, – предположил Енисеев, – хотел передать тебе.

– З-зачем?

– Ну чтобы дальше позаботился ты. Ты ведь тоже теперь муравей, судя по запаху. Правда, неполноценный, отбракованный. На охоту не годишься, а вот ухаживать за расплодом, чистить нужники…

Губы Дмитрия дрожали, он зябко поводил плечами. Енисеев поморщился. Ну да, от жаб бородавки, медянки ядовитые, а лягушки забираются к спящим рыбакам в раскрытые рты, чтобы развести в желудках потомство. Еще шаг – и можно всерьез говорить о телепатии, деревьях-людоедах, зеленых человечках.

Ход резко сузился, вывел в пещеру, где привыкшие к темноте глаза уловили рассеянный свет. Пещера под потолок заполнена целлофановыми тубами с полужидким творогом, какие Енисеев покупал в ближайшем гастрономе. Только каждая колбаска размером с саркофаг, не меньше.

Да, всего лишь обыкновенные личинки старшего возраста. Личинки – не куколки. Куколки неподвижные, уже озабоченные перспективой вот-вот появиться на свет, готовые переделать все работы, а личинки еще резвятся, пихаются, приподнимают острые кончики. Все голо-мохнатенькие: волоски растут редко, пружинят, не дают прижаться, так что воздуха хватает даже самым нижним в любой куче.

За спиной Енисеева снова взвизгнул, а затем разразился проклятиями Дмитрий. Саша замерла возле личинок, с удивлением рассматривая в полупрозрачных тельцах темные полоски ганглия. Черновой набросок муравья! В отличие от человеческого детеныша, где любое вмешательство исключено, здесь можно корректировать, улучшать, изменять, можно даже вводить новые свойства… Из этого эскиза можно сделать чертеж крупноголового солдата, широкобрюхого фуражира, миниатюрного няньку, длиннолапого строителя…

– Опять эти белые черви! – послышался стонущий голос Дмитрия. – Я червяков с детства… У меня на них аллергия!

– Это не черви, – бросил Енисеев сухо. – Мы только что миновали пещеру, где лежат куколки. Не отвратительные! Эти «белые черви» – те же куколки, только на месяц-другой моложе.

Дмитрий спросил угрюмо, все еще отворачиваясь:

– Это муравьиные гусеницы, что потом превращаются в муравьев?

Музыкальный голос Саши прозвучал кротко, даже печально, но в кротости ручейка крылась потенциальная Ниагара:

– Дурак ты, Митя, и не лечишься! Как же можно эту красоту сравнивать с паршивыми гусеницами?

Муравьи со всех сторон несли прожорливым личинкам мед, мясо. Некоторых утаскивали: младших – вниз, старших – в верхние этажи. Один из таких муравьев-нянек в который раз наткнулся на Дмитрия. Тот взревел, рванулся в сторону, личинку выбил у ошеломленного муравья прямо Енисееву под ноги.

Енисеев остановиться не успел, под ступнями упруго прогнулось. Личинка протестующе дернулась, завизжала в неслышном диапазоне. Муравей обеспокоенно подхватил ее, стал облизывать, успокаивать. Лопаточка язычка трепетала, как огонек под сильным ветром.

Саша смотрела вокруг в благоговейном ужасе. Енисеев косился на нее с тревогой. Слишком много восторгов… Впрочем, здесь мир социальных насекомых. Они свое сообщество развивают десятки миллионов лет, есть чему удивляться. Есть потери, но есть и находки.

– Быстрее, – сказал он настойчиво. – Вы забыли, ради чего сюда шли?

Дмитрий сказал быстро:

– Ты прав. Там… наверху!.. солнце идет к закату!

Пещера, в которую они вошли, была размером с ангар. Белые личинки лежали горой до потолка. Дмитрий застонал, попробовал идти с закрытыми глазами, но сразу же упал на толстенькую и очень резвую колбаску, что выкатилась прямо под ноги, словно собачонка, готовая играть даже с незнакомыми бродягами.

Здесь Енисеева придержала за локоть зачарованная Саша. В двух шагах от них муравей насел с кормовым яйцом на личинку: надкусил плотную оболочку, поднес личинке ко рту, терпеливо ждал, пока та глотала. Насосавшись, личинка осоловела и заснула. Муравей потормошил ее усиками, снова прижал заметно похудевшее яйцо к ее маленькому рту. Личинка капризно дернулась, извернулась, но муравей настойчиво прижимал яйцо к ее мордочке. Личинка вяло плямкала, муравей энергично сжимал лапами яйцо, выжимая оттуда сметанообразную жидкость. Когда личинка наотрез отказалась доедать, муравей поднес наполовину выпитое яйцо другой, постарше. Эта личинка, не столь привередливая, бойко выпила остатки, после чего муравей вытряс ей последние капли, а пустую оболочку съел сам.

Енисеев с сожалением высвободил локоть. Пальцы Саши на удивление тонкие, женские, от них все еще идет тепло, но там, на поверхности, солнечное тепло уходит из воздуха, надо спешить. В отличие от бравых испытателей, которые увидели только верхушку айсберга и то раскрыли рты, он заметил тонкости трофаллаксиса между взрослым муравьем и личинкой, заметил… Эх, надо спешить!

Когда они пробирались через пятую пещеру, заполненную разновозрастными личинками, Дмитрий не выдержал:

– Когда же кончатся эти свалки безногих червяков?

Саша молниеносно повернулась, как барс, выпускающий когти, вся наэлектризованная, рассыпая искры, но Енисеев поспешно вклинился:

– Не черви, это дети муравьев. Наши младенцы еще отвратительнее! Орут, пачкаются, ничего не умеют… Но гадкими покажутся разве что марсианам. Так?

От Саши хлынули волны тепла, благодарности. А Дмитрий удивился:

– А эти черви… то есть дети благородных муравьев, разве не гадят?

– Нет, – ответил Енисеев.

Они карабкались по трудному участку, он замолчал, но Саша вскоре догнала, потеребила его за плечо.

– Воздерживаются, – объяснил Енисеев, – чтобы не пачкать друг друга. Они же в куче… Только перед окукливанием выбрасывают ма-а-аленький шарик мекония. Такой твердый, что смело можно брать в руку, как делал юный Гаргантюа. Эти шарики чистюли-муравьи тут же уносят. К нам, на поверхность. Здесь же все надраено, как на военном корабле! Разве не видно?

Когда впереди показалась очередная пещера, Дмитрий заохал, поплелся в отдалении. Вместо личинок, к великому облегчению Дмитрия, там большими ломтями творога белели комья крупных градин. Муравьев – ни одного, а яйца, сплетенные по три-пять штук, лежали без присмотра.

В следующей пещере уже суетились муравьи. Точно такие же пакеты яиц облизывали, перекладывали с места на место. Некоторые яйца, нежнейше взяв в жвалы, носили по пещере, словно нянчили.

– Старшие яйца, – объяснил Енисеев, прислушиваясь. В воздухе появился новый запах. – Чем старше яйцо, тем чаще его тревожат. Скоро из него вылупятся крохотные личинки.

– Они вроде бы покрупнее, – сказала Саша медленно. – Разве яйца растут?

– У муравьев растут. Только у примитивных насекомых в яйце есть все необходимое, а у высокоразвитых…

Дмитрий ожил, не видя отвратительных личинок, сказал с подъемом:

– У курицы тоже все в яйце! Съели?

Саша сказала раздраженно, в ее глазах блеснули хищные огоньки:

– Твоей курице до муравья что плотнику до столяра!

Пора заткнуться, подумал Енисеев. Саша любую информацию воспринимает как доказательство разумности, даже превосходства муравьев над людьми. С неофитами всегда трудности…

Дмитрий же сказал с мрачным удовлетворением:

– Ладно, пусть! Червяки кончились, а яйца стерпим. Значит, скоро притопаем в королевский зал этого вывернутого наизнанку небоскреба?

Он вытащил Дюрандаль, но зацепился за стену, с проклятиями сунул обратно за пояс.

– Скоро? – переспросил Енисеев с тревогой. – Сплюнь!

Дмитрий дисциплинированно попытался выполнить приказание, удивился:

– Не получается!

– Упомянешь в отчете, – прервала Саша. Она дрожала от возбуждения. – Ребята, побыстрее бы…

Следующая пещера оказалась намного ниже. Оттуда тянуло сыростью, холодом, незнакомыми запахами. Все трое вышли из расширяющегося хода и застыли.

Знаменитая Мамонтова пещера рядом с этой показалась бы каморкой. Вместо потолка царила ночь, стены уходили в бесконечность. В призрачном привиденьевом свете, что заливал все светящимся ядом, вдаль уходило поле прозрачных столбиков – им до пояса, толщиной в руку, только верхушки заканчивались белесыми шарами, похожими на цветную капусту.

Среди марсианских растений проскальзывали легкие полупрозрачные тени. Дмитрий застыл, подняв ногу и глядя на Енисеева вытаращенными глазами, признавая за ним право отдавать самые дикие приказы.

– Не ломиться же напрямик, – решил Енисеев после паузы. – Пойдем по краю. Зал царицы – следующий! Теперь это точно.

Он буднично пошел в обход поля призраков. Дмитрий догнал его петушком, спросил потрясенно, почему-то шепотом:

– Что это?

– Где? – не понял Енисеев. – А, это… Обыкновенная плантация гриба септоспориум.

С другой стороны мигом очутилась Саша, ее большие глаза вспыхнули, как фары самосвала.

– Плантация? Это грибы культурные?

Высматривая дорогу, Енисеев забыл о намерении держать язык за зубами и ответил чистосердечно:

– Конечно. Этот сорт вывели сами муравьи. Как и весь вид.

Дмитрий шумно ахнул:

– Эти шестиногие? Фуля… фулигинозиусы?

– Ого, какая память! Еще бы и мою профессию запомнил. Многие муравьи – мичуринцы-селекционеры. Выводят такие сорта, что нам и не снилось. Это самый богатый белком гриб. Самый богатый в природе.

Дмитрий оглянулся на стеклянные столбики:

– А нельзя… к нам на корабль? Если до Венеры, скажем, а то и до Марса…

– Все можно, если уговоришь муравьев заботиться о плантациях. Пока только они умеют возделывать. Мы – нет.

Дмитрий остановился, присел. Вблизи медленно пробирался между столбиками крохотнейший муравей размером с кошку. Саша застыла, даже Енисеев косился на муравья-грибника с интересом. Почти прозрачный, сквозь желтоватый хитин просвечиваются внутренности, ганглий разветвлен, хорошо вздувается в голове, пуская четыре черных шнурка к сяжкам, минуя невидящие глаза, но зачем-то утолщается еще и в стебельке, соединяющем брюшко и тщедушную грудь…

Когда муравей оказался почти рядом, Дмитрий вскочил, занес ногу для пинка. Саша оттолкнула друга, зашипев: «Маленьких бьешь, а больших боишься?» Крохотный муравей скользнул между просвечивающимися булавами, жвалы блеснули как электрический заряд. Стеклянная палица вздрогнула. На прокушенном месте начала вздуваться прозрачная капля. Муравей припал к ней крохотным ротиком, по тельцу прокатилась волна. Раздулось брюшко, темные сегменты разошлись, между ними выявилась прозрачнейшая пленка. Сегменты как бы бежали за волной сока, пытаясь настичь и зажать в жесткой ловушке трубы.

Когда муравей ушел, капля вздулась до размеров футбольного мяча. По всей плантации висели молочно-белые шары, иногда на верхушках, но чаще сбоку – на уровне жвал. В густой щетине столбиков сновали такие же призрачные муравьи, старательно выкусывая только им видимые сорняки, сгрызая ненужные почки, разрыхляя почву, увлажняя из зобика, подкармливая корни.

Енисеев шагал, пока в полутьме не напоролся на острые громаднейшие жвалы. Таких громадных еще не видел. Дорогу перекрывали гиганты. В полумраке смутно вырисовывались мощные спины, угловато торчали мускулистые ноги. Очертания растушевывались, но прямо перед Енисеевым медленно и словно сладострастно раздвинулись скобы чудовищного капкана. Справа и слева тоже приглашающе распахивались жвалы.

Между королевскими стражами из пещеры, в которую они ступили, просачивался пряный бодрящий запах. Под ногами проскользнул муравьишка, держа в жвалах жемчужину. Енисеев проводил его взглядом. Муравей-нянька унес из королевской палаты только что отложенное яичко!

За спиной Енисеева послышался шумный вздох:

– Добрались!.. До Марса ближе. Ну и жизнь…

Енисеев напряженно раздумывал, его сердце возбужденно прыгало.

– В королевских покоях нам ничего не грозит, но как туда попасть? Солдаты здесь самые злые, недоверчивые. Они сознают, что охраняют самое ценное.

– А пароль? – спросил Дмитрий.

Саша посмотрела на него удивленно и с надеждой. Енисеев покачал головой:

– Не сработает.

– Другая система допуска?

– Могут заметить, что мы не совсем муравьи. Здесь много нахлебников, шатаются по всему муравейнику, но сюда… Сюда только чистопородных. Даже не всякого муравья пустят.

– Арийцы, – буркнул Дмитрий. – Партия внутри партии! Масоны… Так как же проникнуть в особую зону?

Енисеев измерил взглядом двойной ряд стражей, вход в пещеру. Между потолком и головами щель. Если повезет, даже сяжки не заденешь…

– Прыгнуть? – спросил Дмитрий. – Это я могу! Первое место в универе держал!

Он отступил, напряг и распустил мышцы. Пока он примеривался, качался взад-вперед, набычивался, вперив бараний взгляд в меняющийся зазор между головами стражей и потолком, Саша в два прыжка разбежалась и прыгнула.

– Сорвиголова! – воскликнул Дмитрий в тревоге. – Всегда она так… Что за болезнь – доказывать…

В прыжке его тело вытянулось, но коленями задели метелки сяжек. Тут же двое чудовищ подпрыгнуло, щелкнули жвалы. Из черноты начали подниматься на длинных лапах пугающие огромные тела, по своду с шуршанием заскребли антенны.

Енисеев в бессилии сжал кулаки. Щель перекрыта, испытатели одни! Задержав дыхание, он быстро пошел вперед, лавируя между огромными телами, закованными в твердый хитин. По телу забегали жесткие сяжки, Енисеев ответил жестом спокойствия, а сам поспешно с усилием продавился между плотно сомкнутыми телами. Плечи и бока заныли, покрываясь глубокими царапинами.

Он окунулся в море сладкого запаха. В центре пещеры колыхалось раздутое, как аэростат, и такое же огромное брюхо. Сама царица была маленьким придатком к собственному брюху. Беспрестанно и жадно ела, вечно мучаясь от голода. Няньки, отталкивая друг друга, наперебой совали ей в пасть самое лакомое, облизывали брюхо, даже покусывали.

– Балдеют, – проговорил Дмитрий, стараясь держаться мужественно, хотя сильно побледнел. – Верноподданнический экстаз?

Царица тяжело приподнялась на длинных ножках, выдавила из брюшка крохотную блестящую капельку. Муравей-нянька бережно снял жвалами крохотное яичко, со всех ног бросился из пещеры.

У Саши дрожали от волнения губы, голос сорвался до сипа:

– Мозг муравейника, его сердце! Наконец-то я смогу…

Дмитрий не утерпел:

– Мозг или сердце?

Енисеев сказал с тяжелым сердцем, говорить неприятные вещи всегда трудно:

– Видишь вон те яйцевидные трубочки? Их у царицы два десятка, в каждой по восемь-десять яиц. Сейчас она откладывает примерно пять-восемь в час. Но бывают дни, когда сносит по два-три яйца в минуту! Весь муравейник держится на ее плодовитости, и ум здесь ни при чем. Как с ней разговаривать? Все ее существо нацелено на скорейшее воспроизводство. Сейчас она фактически глуха, слепа… Извини, но это аксиома мирмекологии.

Дмитрий осторожно обходил царицу, пугливо давая дорогу суетящимся нянькам. Темные сегменты неимоверно раздутого брюха выглядели тонкими полосками на вздутом целлофановом мешке горячего молока, которое кипело, бурлило, творило сгустки жизни. Присмотревшись, можно было увидеть, как те кишмя кишели, толпились, стремясь поскорее попасть в яйцевые трубочки, похожие на спаренные трубы миномета.

– Да, – сказал Дмитрий сожалеюще. – Не хотелось бы, но Енисеев прав. Мне самому жалко, но сейчас я понимаю, что на свете нет ни деревьев-людоедов, ни Бермудского треугольника, ни разумных муравьев… Правда, отсюда мне кажется, что и Марса с Венерой тоже нет…

Саша, дрожащая как осиновый лист, остановилась перед глазами царицы. Длинные сяжки с истертыми метелочками коснулись ее, но движение было чисто механическим – даже Дмитрий понял. Существо царицы сосредоточилось на конце яйцевода, где в этот момент совершалось самое важное, ради чего она жила…

– Мы тоже разумные, – заговорила Саша звенящим голосом, – мы люди…

Енисеев с неловкостью отвернулся. Даже Дмитрий не выдержал:

– Саня, не смеши муравьев! Вон один уже убежал… Любой из тех, кто носится за жуками наверху, разумнее этой квочки. Если и на Марсе будем так крепить контакты, то в космос лучше не рыпаться.

Саша протягивала с мольбой руки к муравьиной царице, говорила и говорила, то повышая, то понижая голос, пока Дмитрий не схватил ее за плечи и не потащил к выходу.

Обратный путь проделали молча. Когда впереди забрезжил свет, Дмитрий ожил, начал насвистывать про казака Голоту. Солнечный круг приблизился, запахло травами, сухим воздухом.

Дмитрий выбежал первым, не убоявшись растолкать стражей. Под жарким, пронизывающим его насквозь солнцем он вскинул темные кисти рук с розовой плотью, что просвечивали как кисель, спросил опасливо:

– А точно доказано, что они глухие?

– Точно, – заверил Енисеев. Он жадно рассматривал сообщество исправно работающих уже в другом режиме самых невероятных существ: печени, почек, неутомимо сокращающегося мешочка сердца…

– Ур-р-р-ра! – заорал Дмитрий диким голосом. – Долой темный и мокрый мурашник! Да здравствует теплое золотое солнце!

Саша дернулась, ее бледное лицо оставалось таким же снежно-белым, только глаза на свету оказались синие-синие, как васильки, а коротко постриженные волосы блестели золотыми искорками. Не будь она сверхтренированной десантницей, могла бы сойти за сказочную принцессу.

– Дур-р-рак, – сказала она с отвращением. – Набитый дурак.

Дмитрий, не слушая, пустился в пляс. При каждом притопе он взлетал на высоту в два роста. Муравьи останавливались, шевелили сяжками. Подбежал санитар, привычно провел мохнатыми щупиками по замершему в панике существу. Пока уточнял диагноз, Енисеев смотрел, задрав голову, в темные тяжелые тучи. Там началось медленное шевеление, рокотание.

– Евламп! – послышался отчаянный вопль Дмитрия. – Енисеев!

Санитар уже волок его за ногу. Десантник вырываться не смел, муравей похож на закованного в доспехи быка. Енисеев догнал их, переговорил с муравьем, сам не понимая половины слов, санитар неохотно и с заметным колебанием разомкнул жвалы. Дмитрий вскочил и, ковыляя, поспешно отбежал.

– Куда он меня? – спросил он с дрожью. – Обратно?

– В лазарет или на кладбище, – пояснил Енисеев.

– Господи, всегда в последний момент какая-нибудь пакость случается!

Над ними начало быстро темнеть, громыхание стало громче. Саша сказала Енисееву:

– Наблюдатели. Заметили нас, сейчас спустят площадку.

– Он знает, – сказал Дмитрий. – Вот и конец самому долгому выходу… Честно говоря, не ожидал, что кабинетный ученый сам возьмет на себя всю ответственность. Не увиливал от нее, а взял всю полноту власти.

Саша быстро повернулась к Енисееву. Ее измученные глаза быстро пробежали по лицу мирмеколога:

– Вас командировали по допуску? А-четыре прим?

Енисеев пожал плечами, а Дмитрий кивнул:

– Да. Он сам настоял. Вся полнота власти, полное руководство операцией.

Енисеев смотрел вверх. Из туч вниз опускалось сгущение мрака, потом начало оформляться в поблескивающий предмет, наконец оформилось в металлический куб с грубо сделанной дверцей.

Саша тоже вскинула голову, сказала быстро-быстро:

– Подождите! Вы вправе отсрочить возвращение… Это ненадолго. Я очень прошу вас. Евпатий Владимирович, Енисеев! Давайте заглянем вон на тот подмаренник. Это займет минуты, зато там такое увидим… такое! Я обещаю.

Дмитрий нахмурился. Его щеки запали, глаза горели голодным блеском. Когда он смотрел на Сашу, глаза его вспыхивали еще сильнее.

Енисеев ответил, чувствуя, как у самого дрожит голос:

– Я занимаюсь муравьями. Только муравьями! Вы здесь побываете еще не раз, а я… Конечно же, я полностью за то, чтобы задержаться на несколько минут. Но условимся! Раз делаем вид, что это я велю изменить маршрут, то вы должны слушаться меня беспрекословно. Как слушались бы своего ефрейтора… Ах, вы лейтенанты? Тогда как маршала.

Саша шагнула к нему, губы ее сложились трубочкой, словно бы хотела поцеловать. Енисеев отшатнулся. Дмитрий помахал рукой, металлический куб опустился почти на самые головы, бросая на землю яркие блики, повисел, затем его потянули вверх теми же неровными толчками. На полпути завис, начал опускаться, раскаты стали грохочущими. Боги спорили. Наконец куб ушел вверх.

– Послушались… – прошептала Саша, в глазах ее было изумление.

– Ты бы видела, как он их при отправке взял за горло, – подтвердил Дмитрий гордо, словно это он осмелился нажать на всесильного Морозова.

Енисеев императивным жестом «голоден, очень голоден» приковал к месту толстенького чистенького муравья. Тот с готовностью присел, задрал голову, жвалы раздвинулись. Плотный золотистый шар засверкал солнечными зайчиками.

Енисеев сунул голову между острых зубцов, золотистый шар начал уменьшаться. Дмитрий сопел завистливо, Саша судорожно дергалась поблизости, лицо ее побледнело еще больше. Дмитрий как сомнамбула приблизился к Енисееву и, едва тот оторвался от источника меда, поспешно занял его место.

Сперва, как и полагалось, поглаживал муравья по голове, сяжками делал ритуальные движения, потом так увлекся медом, что только держался за основание усиков, словно за рукояти управления «МИГ-29С». Сверкающие жвалы, способные в один миг перекусить человека, касались острыми зубцами шеи Дмитрия, но на пиру смерть не страшна, и Дмитрий ни на что не откликался, поглощая сытно пахнущий мед.

Енисеев впервые ощутил, как напряжение уходит. Он облегченно засмеялся, а Дмитрий, сытно отдуваясь, небрежно разомкнул жвалы, чтобы вытащить голову, погладил ладонями вздувшийся живот. Саша стояла как соляной столбик, глядя на них, особенно на Дмитрия, во все глаза.

– Здорово живут, скажу вам, – проговорил Дмитрий довольно. – Что жрут, что жрут!.. Да, муравьем жить можно. Енисеев, я готов задержаться. Что нам несколько минут? Да хоть на сутки! Только не дадут, пинцетом пособирают…

Он указал большим пальцем в колыхающиеся тучи. Енисеев сказал, смеясь:

– Смотри, куда муравей понесся!

– Куда… Обратно на дерево. А что?

– Ты забрал у него весь запас. Куда в тебя столько влезло?

Дмитрий оскорбленно повел крутыми плечами.

– На аппетит я никогда не жаловался. Даже в прозекторской когда-то работал лаборантом, и то садился там перекусить бутербродами. В моем роду умели поесть! Потому росли мужики, а не хлюпики. После такой еды я на все готов. Енисеев, ты, когда еще увидишь такого… ну, с медом, толкни, а?

– Понравилось?

– Винюсь, зря костерил их. Теперь же, когда поел ихнего хлеба…

Саша жалобно пискнула, отыскивая голос, убежавший чуть ли не до кабинета Морозова:

– Евлампудий Владимирович!.. Дима… Вы меня на уши поставили. Мирмеколог – еще понятно, но ты… ты ж прямо обнимался с этим страшилищем!

Дмитрий коротко хохотнул:

– Хорошие парни. Бравые, открытые, простые. Совсем как я! Все наше невежество. Расисты мы малость. Чую, подружимся…

Саша покосился наверх:

– Представляю, что наснимали кинооператоры. Мы за этот рейд продвинули программу на год вперед. Если не больше.

На взгляд Енисеева, ствол подмаренника был толще баобаба, однако во всем чувствовалась непрочность конструкции, рыхлость. Там, в мире больших людей, чудовищное тяготение уплотняет клетки даже в самом крохотном деревце, диктует форму, зато здесь для Конструктора простор, для фантазии раздолье!

Солнечный луч высветил сквозь тонкую кору вздутые соком клетки, продолговатые кабели волокон, соединительные ткани. Все пропитано холодным замутненным соком, что медленно двигается от невидимых корней, несет наверх питание, строительный материал…

Саша подпрыгнула, ловко побежала вверх, цепляясь за микроскопические трещинки. Дмитрий скакнул еще выше – после медовухи сила играла, готов драться хоть с тигром, хоть с кузнечиком, – побежал на четвереньках, едва ли уступая в скорости фуражиру.

Стараясь не выглядеть особенным растяпой, Енисеев спешил следом, пугливо шарахался от бегущих вниз муравьев. Дважды сбивали, зависал на кончиках пальцев, но какие могучие, оказывается, у него пальцы!

Саша и Дмитрий ждали его у развилки. По двутавровой балке упругого черешка перебежали на широкий, как поле стадиона, лист. Поверхность мерно покачивалась в теплых токах воздуха. В Большом Мире Енисеев запросил бы у стюардессы гигиенический пакет, здесь же только присел, чтобы не сбросило толчком воздуха.

– Вот мой козырь, – сказала Саша.

Посередине листа стадо полупрозрачных пузырей, касаясь друг друга раздутыми блестящими боками, дружно тянуло из зеленых вздутых клеток хоботками слабый сок, сгущая в удивительных телах, изгоняя избыточную влагу. Вокруг этих существ, от которых за версту несло беззащитностью, грозной цепью застыли черные муравьи в непроницаемых для солнца литых доспехах. Над массивными головами медленно шевелились суставчатые антенны, регистрируя запах, колебания плотности воздуха, концентрацию ионов…

Мимо стражей, ответив на пароль, к тлям пробегали фуражиры. Умело доили, то есть щекотали усиками, после чего у тли на конце брюшка непроизвольно выступала прозрачная сладкая капля. Опорожнив три-четыре тли, раздутый, как бочонок, фуражир мчался со всех ног обратно.

Саша и Дмитрий уже обошли стадо, держась в сторонке от грозной стражи. Енисеев передернулся. Сейчас пойдет дилетантское: муравьи разумны, ведь пасут скот, охраняют! Еще не знают, что муравьи выводят среди тлей наиболее медоносные породы, остальных – под нож, на зиму загоняют тлей в подземные коровники в непромерзающем слое, кормят, а ранней весной выгоняют на заранее разведанные пастбища. Не брякнуть бы, что после миллионолетней селекции рот фуражира и задний сифон тли совпадают с точностью зажимов брандспойта…

Сильное завихрение воздуха бросило его на лист. Засмеялся Дмитрий, он держался, как моряк на качающемся паруснике, но вдруг сам взвизгнул, его ноги запрыгали прямо перед лицом Енисеева.

Саша крикнула встревоженно:

– Евласиарий Владимирович, что с ним?

– Со мной все в порядке, – огрызнулся Дмитрий. – Меня свалить не так просто. Какая-то муха-дура набросилась сослепу! Будто я медом намазан!

– Может быть, выступает? – предположила Саша встревоженно. – Переел?

Дмитрий ответил нечленораздельно. Енисеев поднялся, развернул Дмитрия к себе спиной. Под лопаткой десантника вздувалось белое блестящее яйцо. Оно быстро темнело, принимая цвет загара, становясь неотличимым от кожи, даже просело, превращаясь в полусферу.

Пальцы скользили, а яйцо погружалось, раздвигая непрочную кожу. Саша грубо отстранила мирмеколога, рванула. Раздался слабый треск, и в ее ладони осталось яйцо с лоскутом окровавленной кожи.

– Что… это? – спросила Саша. В ее глазах было отвращение, она держала яйцо на вытянутой руке. Яйцо вдруг пошло пятнами, на нем появились зеркальные отпечатки ее пальцев, укрупненные ногти.

Енисеев хмуро указал на муравьев. Воздух закручивался маленькими смерчами, ходил ударными волнами от налетевшей стаи огромных мух. Они лавиной обрушились на стражей и фуражиров. Запахло нечистотами, гнилью. Самые расторопные из стражей на лету хватали мух, лязгали жуткие жвалы, затем фуражиры с торжеством тащили вниз двойной груз: в брюшке мед, в жвалах – мясо. Но самые расторопные из мух успевали мгновенно припечатать яйцо муравью на спину, а то и на голову. В те места, где муравью яйцо не достать…

– Или мухи полные дуры, – сказал Дмитрий недоумевающе, он еще морщился, выворачивал руку за спину, словно ее выкручивали невидимые дружинники. Щупал ранку. – Или мураши в последние дни… то есть миллионолетия, поумнели!

Между стражей и фуражирами сразу засновали крохотнейшие муравьишки. Не бойцы, не работники, так, муравьиная челядь: мигом снимали яйца паразитов, заботливо облизывали пораженные места.

– Во языки, – сказал Дмитрий пораженно, – мне бы так полизали…

– Сказать? – предложил Енисеев.

– Не надо, – отшатнулся Дмитрий. – Я имел в виду Сашку…

Вылизанный хитин заблестел, словно кирасы суворовских чудо-богатырей. Муравьи снова бдили, пасли, уже забыв про глупых мух. Их защита, которую может дать только общество, абсолютно защищала от виртуозного нападения, смертельно опасного для насекомых-одиночек.

Саша прошептала потрясенно:

– Вот видите?.. Этого даже я не видела… Это же коллективные действия! Взаимопомощь! Разум!

Не слушая ее, Дмитрий осторожно подвигал лопатками, скривился:

– Мурашам жить проще. Шкуры нет, мослы снаружи… Нам бы!

Саша повернулась к Енисееву. Лицо ее было бледное, в глазах гнев перемешивался с мольбой.

– Скажите же вы! Разве не разум? Я открыла, что муравьи пасут, доят, охраняют! Видно же!

– Мне видно, – уточнил Енисеев, отводя глаза, – что лазиусы пасут формикарум вакка. Муравьиных коров то есть. Так их назвал Карл Линней.

Саша побледнела как смерть:

– Если еще Линней знал…

Енисеев опустил голову, не в силах видеть отчаянное лицо супердесантницы:

– Один видный исследователь, когда увидел изобретательность муравьев Экофила, сооружающих висячее гнездо, в запальчивости воскликнул: «Думайте обо мне что хотите, но если строительство такого гнезда инстинкт, то изобретение паровой машины тоже инстинкт!»

Саша радостно вскрикнула, словно пробовала взлететь, но Енисеев вынужденно резанул серпом по радужным крыльям:

– Муравьи тлей разводят по всему миру. Не только пасут и охраняют, но и занимаются селекцией. Этого вы, без сомнения, не знали? Отбирают сладконосные породы, остальных – на мясо. Средняя семья муравьев заготавливает за лето сто килограммов сухого сахара… Ну вам такое? Все-все, молчу! Посмотрели, хватит.

Он первым стал спускаться вниз. От него струилось раздражение. Енисеев еще не знал, что у раздражения есть особый запах, но хищные жучки и паучки сами шарахались с его пути.

Саша все-таки промямлила сзади несчастнейшим голосом:

– Но если это не разум…

– …то постройка парового молота тоже инстинкт? Связи муравьев и тлей давно изучены и переизучены. Здесь копать нечего. Если на то пошло, грибница в муравейнике – ступень выше! Здесь всего лишь пастушество, скотоводство, на уровне монголов Чингисхана, а в муравейнике – развитое земледелие, агротехника, мелиорация, гибридизация. Муравьи постоянно выводят новые породы! Не только грибов. Каждый год обнаруживаем в муравейниках новые виды жучков, разных насекомых. Зачем их создают муравьи? Для дела или забавы? Если уж так вам хочется, поломайте голову над этой сложной мирмекологической загадкой.

Спустившись с подмаренника, Дмитрий и Саша переглянулись, все трое длинными прыжками понеслись на запад. Там догорало заходящее солнце, и там высилась серая стена Переходника. Наверху протестующе загремело, по земле побежали яркие блики, высвечивая листья, пугая зверье. Енисеев порывался сказать, что пора вызывать лифт, но оттягивал, медлил… Если эти двое хотят своим ходом добраться до Двери, то ему сам бог велел. Они еще побывают здесь, а он вряд ли. Никакой опасности. Дверь близко, а воздух еще теплый.

Впереди показались черные лазиусы, они как-то странно бережно волокли крупного рыжего муравья. Чужой муравей не сопротивлялся, хотя за счет неимоверно раздутого брюха был впятеро крупнее. Его острые жвалы хищно загибались, такими ни копать, ни строить, только убивать…

Однако его тащили как пленника. Черный лазиус лихо ехал на спине рыжего, деловито щупал его сяжками, словно снимал мерку.

– Лазутчик? – сказал Дмитрий с профессиональным пониманием. – Группа захвата возвращается с задания?

– Анергатис, – ответил Енисеев напряженно, – хотя на Библии не поклянусь.

– Неважно, – отмахнулся Дмитрий. – Анергатис… Где-то с ней уже сталкивался. Анергатис, Анергатис… – Под изумленным взглядом Саши, продолжая изумлять ее эрудицией, почесал в затылке, вдруг просиял. – Вспомнил! На той неделе видел афишу возле метро. Амнерис, Радамес, Аида… Оттуда?

– Верно, – ответил Енисеев с легким изумлением. – Тоже из Египта. Какая у тебя великолепная интуиция! Эта самка ищет чужой муравейник для внедрения. Когда ее притащат к лазиусам, она убьет старую самку, начнет собственную кладку. Муравьи подмены не заметят, такие они разумники! Постепенно старое поколение вымрет, вместо него появится новый вид. Уже рыжие, дети этой Лисы Патрикеевны.

Саша остановилась так резко, словно влетела в невидимое силовое поле и завязла там, как доисторический муравей в капле янтаря. Дмитрий нетерпеливо оглянулся:

– Саша, что случилось?

Саша спросила сдавленным голосом, словно ее держали за горло:

– Ты говоришь об этом спокойно?

Енисеев ответил в академической манере, как отвечал студентам-олухам, не умеющим отличить формика руфа от формика пиццеа:

– А что можно сделать? И надо ли? Они так живут уже миллионы лет.

– Ты говоришь так спокойно! – повторила Саша тоном генерального прокурора. – Академик!.. Превыше мирской суеты… А эта гадина, ты только посмотри на нее, сейчас уничтожит всех наших муравьев!

Енисеев удивился:

– Наших? А какие не наши?

Саша задохнулась от возмущения. Глаза сверкнули, Енисеев не успел шелохнуться, как она бросилась догонять кортеж. Дмитрий развел руками и поднял лицо к небу, видимо призывая зеленых человечков с НЛО в свидетели, что удержал бы, если бы сумел… Правда, теперь над ними, закрывая небо, колыхались совсем другие тучи.

– Что с ней? – встревожился Енисеев.

Дмитрий молча приставил большой палец к виску и помахал остальными, но смотрел с укоризной на мирмеколога. Енисеев раскрыл было рот, чтобы оправдаться, но Дмитрий сорвался с места, как ракета «земля – земля», догоняя супердесантницу.

Енисеев впервые растерялся. Ненормальные? То замирают в страхе, когда на самом деле бояться нечего, то рвутся в заступники… смешно сказать, муравьев! Дескать, в их доме гостили, их хлеб ели… Или он уже старый, не понимает молодых? Впрочем, десантники всю жизнь остаются молодыми. Им умнеть по Уставу не положено.

Ноги медленно, а потом быстрее несли его обратно. Знал бы, забросил идею, что именно рыжие разумны, а остальные – вроде обезьян. Ведь мы, осуждая убийства, пока что не отказываемся от сочной отбивной? Не будем отнимать и у муравьев…

Дмитрий выпрямился, обвел глазами окрестности, словно прощаясь, медленно поднял руки над головой. Саша укоризненно посмотрела на Енисеева. Енисеев отвел взгляд, потом так же прямо взглянул ей в глаза. Он был сильнее этих десантников, он чувствовал. И на тысячи лет старше.

Вдруг все трое содрогнулись. По нервам Енисеева словно ударило электрическим током. Дмитрий глухо заворчал, словно у него в пищеводе прокатились тяжелые камни, хищно пригнулся. Саша быстро стала спиной к стволу растения, бросила испуганные взгляды вправо и влево.

Люди не были муравьями, но запах узнали.

Общая тревога!

Евлампий Енисеев сидел на складном стульчике перед кустом чертополоха, когда сбоку упала густая черная тень. Он вздрогнул, вздернул голову. К нему неспешно приближался Климаксов, директор института. Как всегда, подтянутый, моложавый, элегантный, с профессионально-приветливой улыбкой. Даже безупречные керамические зубы сверкают доброжелательно, и лишь только глазами директор института самую малость выказывал сдержанное неодобрение. Евлампий Енисеев, доктор наук, часами сидит перед развесистым кустом бурьяна, рассматривая каждый листик в лупу, словно в институте нет ультрасовременной аппаратуры, которая влетела ох в какую копеечку!

– Евлампий Владимирович, – заговорил Климаксов выверенным голосом руководителя, – только что звонили из Звездного. Просили до четырех не уходить.

Енисеев непроизвольно бросил взгляд на часы. До четырех можно успеть до Урала и обратно. Кто-то несется во весь опор на чумацких волах? Конечно, ретро уже не в моде, но неужели до такой степени…

Климаксов снова охотно посверкал ослепительными зубами:

– Похоже, там еще не решили. Ждут чье-то веское слово. А потом уже к вам кто-то приедет… Или не приедет.

Тренированное лицо директора излучало нейтральную доброжелательность. За все годы он так и не определил собственного отношения к Енисееву. В его институте, где двадцать лет назад ученые старались походить на капитанов футбольных команд, боксеров, свободных художников, а ныне рядятся под жизнерадостных манекенов с обложек журналов мод, эта белая ворона Енисеев остается единственным, кто при выборе одежды интересуется только размером, не знает модных поэтов, забывает анекдоты, не бегает трусцой, в экстрасенсах не сечет, на премьеры не рвется, зато весомых научных работ ухитрился выдать вагон и маленькую тележку. Климаксов не считал себя дураком, да и не был им, но уже начал присматриваться: вдруг время перемен? Все труднее играть передового ученого, каким желают видеть тебя общественность и вышестоящие товарищи. Ведь не слабее Енисеева, мог бы замахнуться и на большее…

– Евлампий Владимирович, – закончил Климаксов доброжелательным тоном, – вы представляете, так сказать, в определенных сферах… Здесь хоть на ушах, как говорит нынешняя молодежь, или хоть на бровях…

– На бровях – это по другому поводу, – сердито сказал Енисеев.

– Да? – приятно удивился Климаксов, его красивые брови поднялись. – Ну-ну, вам виднее. Я хочу попросить только, чтобы на людях вы держали марку. Высокую марку нашего передового института!

– Приятного во всех отношениях, – пробормотал Енисеев.

– Вот-вот, – сказал Климаксов довольно, – передового во всех отношениях! Комильфо, дорогой мой доктор наук. Комильфо!

Он удалился красивой спортивной походкой. Очень– очень современный ученый, умеющий работать с компьютерами, общаться с дипломатами, давать интервью прессе.

С ним ушла черная тень, непривычно огромная и темная для такого улыбающегося человека. Сверчки снова затирлинькали, сперва нерешительно, с оглядкой, и, не получив по башке, радостно заверещали, наверстывая минуты-годы жизни насекомых.

Заросли чертополоха двоились и троились в глазах Енисеева, накладывая на каждое изображение по два призрачных, сотканных из лунного света, хотя был жаркий день июля. Сердце тукало часто-часто, уговаривая поверить, что друзья – Дмитрий и Саша – наконец-то вспомнили о нем. Приедет скорее всего Алексеевский. Он легче на подъем, проще, бесцеремоннее. Вернее, умеет быть проще и бесцеремоннее, облегчая жизнь себе и другим.

Лупа нависала над широким листом огромной каплей. С краю под нее стремительно врывалось очередное чудовище, быстро проносилось через центр, только в самой серединке лупы обретая не растянутые вдоль и поперек размеры. Хотя лупа едва ползла, прожилки листа бежали, как шпалы под скоростным поездом. Мелькнули и пропали за кадром два красных холма, похожие на колпаки противоатомных убежищ. К ним уже неслись боевые шестиножники марсианских машин. Сейчас муравьи попрут божьих коровок от беззащитных тлей…

«Здесь хоть на ушах…» Климаксов признает только голое экспериментирование, которое именует точной наукой. Он начинал еще в эпоху, когда в НИИ поступили первые компьютеры. Тогда в биологии, чтобы доказать, что они тоже ученые, а не шарлатаны-экстрасенсы, вынужденно пихали математику в любую щель, а от нападок прикрывались дипломами программистов. Попробуй доказать, что наблюдения – стадия еще более высокая! Наука начиналась с наблюдения, потом перешла к экспериментированию – весь первоклассный двадцатый век ушел на экспериментирование. Эксперимент вырывал некий ответ, на нем строилась наука, но всем ли силой вырванным ответам можно верить? Даже природа может солгать, если ей приставить нож к горлу.

Тучи над ним сгущались, а Енисеев не чувствовал себя гордым дубом, чтобы подвижнически выстаивать под ударами молний, терпеть стада свиней, которые пытаются содрать кору, рвут корни в поисках желудей… И все-таки половину лета он просидел на раскладном стульчике перед чертополохом, вместо того чтобы, как нормальный ученый, выпрашивать больше часов работы с мощными компами, чертить графики, писать заявки на оборудование, требовать средства, людей.

Правда, когда он вернулся из Малого Мира, никто уже не посмеивался над его чудаковатостью, победителей не судят, но с того времени уже прошло два долгих года. Это два столетия в нашем быстро меняющемся мире. Почти как в Малом.

Мощная лампа солнца висела уже над головой. От жары начал плавиться небосвод, тяжелые капли солнечных фотонов больно били по голове, горячими струйками сползали по плечам, спине. В черепе мозгам вроде бы становилось тесно, как забродившему тесту.

Стараясь заставить себя работать, Енисеев начал поголовную перепись. В прошлый раз он насчитал восемьсот девяносто семь постоянных жильцов, из них шестьсот пятьдесят тлей, остальные – трипсы, листоблошки, божьи коровки, клещи, сирфиды, пауки, моллюски… А сколько визитеров? Тех же муравьев? Такое не смодулируешь. В искусственных муравейниках муравьи ведут себя совсем иначе…

Он еще спорил с оппонентами, подбирал убийственные доводы – Енисеев был из тех, у кого остроумие проявляется на лестнице… И вдруг – на чертополох снова упала тень. Точнее, не упала, а обрушилась. Тень была такой густоты и мощи, словно дотянулась с Луны. В ней, как в черной дыре, сразу умолкли кузнечики, погасли божьи коровки, исчезли бабочки.

– Здр-р-равствуй, Висусуалий Владимирович! – прогремело с небес.

Енисеев вскочил, опрокинул стульчик. Перед ним высился Морозов. Вокруг него нарушалась гравитация, изгибалось пространство-время и, как от квазара, струилась странная мощь.

– Здравствуйте, – пролепетал Енисеев. Он запоздало понял, что о приезде Фетисовой или Алексеевского не стали бы предупреждать самого директора института.

Морозов раздвинул каменные губы, на миг вспыхнул протуберанец улыбки:

– Не ждали? А я просил задержать вас до конца дня. Рассеянный народ ученые!

– Нет-нет, – ответил Енисеев торопливо, – меня предупреждали. Это я сам… Пойдемте ко мне?

Морозов шагал рядом, искоса рассматривая Енисеева. Енисеев тоже украдкой посматривал на шагающий монумент, стесняясь разглядывать слишком пристально. Неловко разглядывать в упор горбунов, инвалидов, и хотя Морозов вроде бы не горбун, не инвалид, но его переразвитая мускулатура, слабо замаскированная валиками жира, злорадно кричит, что ее хозяин когда-то больше работал бицепсами, чем извилинами, а это, по глубокому убеждению Енисеева, и было наибольшим уродством.

– Вы не изменились, – решил Морозов наконец. – Сколько пробежало? Полтора года? А как вечность… Нет, два года. Помню, вы требовали немедленно повторной экспедиции к этим… черным лазиусам.

– Было такое, – ответил Енисеев неохотно. – У вас хорошая память даже на мелочи.

– Ну, это не мелочи… Что удивительно, двух лучших испытателей перевербовали! Едва отбился от Фетисовой и Алексеевского. Не обижайтесь, что отказали. У нас жесткая программа, свое бы успеть.

У корпуса, где у Енисеева была комнатка, Морозов отмахнулся. У подъезда их ждала длинная легковая машина. Дорогая, блестящая, она выглядела взбунтовавшимся компьютером: из распахнутой дверцы свисали безжизненно человеческие ноги. Одна штанина задралась, по голой ноге ползла крупная муха.

– Подъем, Володя, – негромко велел Морозов.

Водитель вскочил, одурело помотал растрепанной и багровой, словно ее запекали в духовке, головой. По красному лицу бежали мутные струйки пота. Сонно улыбаясь, он быстро обогнул машину, распахнул дверцу:

– Прошу вас, Аверьян Аверьянович!

Морозов приглашающе повел ладонью:

– Евлампиандрий Владимирович?.. Прокатимся, поговорим.

Сиденье дружески приняло Енисеева в объятия. Не машина, а сплошной деловой комфорт без крупицы развратной роскоши. Бесшумно тронулась с места, словно электромобиль, но скорость набирала, как ракета. Дорожные столбы почти сразу же слились в серую полосу.

– Вы были, – сказал вдруг Морозов, – руководителем первого длительного выхода в Малый Мир.

– Я не был руководителем.

– Ну-ну, вы забыли. Испытатели называют руководителем вас. И по назначенному сверху, то есть моему назначению, и по авторитету, что ценнее, как вы понимаете. Я тогда здорово рисковал, Евхламудий Владимирович! Вы хоть понимаете?

– Понимаю, – тоскливо ответил Енисеев. – Я тоже живу на этом свете.

– Вам повезло, все прошло удачно. Мне не только не снесли голову за самовольные действия, а даже милостиво изволили похлопать по плечу.

– Только-то? – удивился Енисеев.

– Ну премии не главное ведь?

– Не главное. Но только не все прошло удачно. Фетисова была серьезно ранена.

– Разве серьезно? А вот затем в самом деле все стало очень серьезным.

Дальше Морозов не проронил ни слова. У массивного здания из серых гранитных глыб они оставили машину, поднялись на второй этаж. Оглянувшись от дверей на машину, Енисеев увидел торчащие ноги водителя.

Енисеев заглянул через открытую дверь на кафедру. Рабочий день уже кончился, в пустой лаборатории сосредоточенно сопел Рузский. Он склеивал рассыпавшегося майского жука. Обычно экспонаты готовили студенты или даже старшеклассники, тем самым изучая насекомых, но если заурядного жука взялся восстанавливать аспирант, это неспроста…

Особенным виртуозом слыл профессор Кузнецов. Он ухитрялся сворачивать крылья бабочек и укладывать под надкрылья жуков. Принимая зачеты, он предлагал определить вид и семейство, зевал, скучал, нетерпеливо спрашивал: «Как, вы еще не готовы?» – а несчастный студент, судорожно перебирая шпаргалки, дергался, взмокал, не в состоянии понять, где же ошибся, почему признаки не совпадают. Правда, Кузнецов сам однажды долго ломал голову, когда молодой, но очень серьезный доктор наук Жанна Резникова прислала ему пойманную в Киргизии самку формика руфа с филигранно подклеенными мощными яйцекладами формика поликтена.

– Кузнецов ушел? – спросил Енисеев в щель.

Рузский вздрогнул. Затем его бородатое лицо расплылось в широчайшей улыбке. Енисеев одобрял трюки с подменами. Настоящий биолог с пеленок должен чувствовать, что у жука не могут отрасти булавовидные усики бабочки или прыгательные ноги зеленого кузнечика!

– Кузнецов уходит с работы с немецкой точностью, – ответил Рузский почтительно. – Остальное время он самый что ни есть русский боярин.

Енисеев кивнул, закрыл дверь. Его старый учитель профессор Кузнецов любил по-боярски поспать, на кафедру являлся поздно. Там он сперва плотно обедал, рассказывал массу анекдотов, одновременно сыпал идеями, часто придуманными от хорошего настроения, но часто и очень обещающими. Еще он любил перекинуться в картишки, делал ставки на ипподроме и нигде не проигрывал. С ним бы посоветоваться! Не шутка – в один конец! – но придется решать самому. Самому же себе Енисеев, как всякий интеллигент, верил меньше, чем другому человеку.

В Малом Мире на станции двенадцать человек. Достаточно, но сие еще ни о чем не говорит. Разные причины могли загнать их туда. На Северный полюс стремились тоже не за уютом. На станции могли оказаться честолюбцы, мизантропы, фанатики всех мастей… Правда, двенадцать человек – это двенадцать. Уже не одиноко.

Вернувшись домой, остановился на пороге, заново осматривая квартиру. Стандартная комната, стандартная мебель, стандартные книжные полки со стандартным набором книг… Стандартный комп с малым экраном, которые теперь разве что на свалку. Как говорят друзья, ни удавиться, ни зарезаться нечем. Одно отличие от стандарта, да и то во вред репутации, – пять трехлитровых банок и два аквариума с… муравьями. Были бы рыбки, можно было бы женщин приглашать, а так каждая перекашивается в визге: убери, выброси, это же гадость, насекомые! А потом навязывают, а то и сразу приносят сиамских котят, щенков, попугайчиков. Искренне уверены, что прослезится от счастья, а своих мерзких насекомых тут же выбросит.

Женился на последнем курсе, но докторскую защищал уже вольным казаком. Детей не было. Сперва жена берегла фигуру, потом оказались уже на разных льдинах. Университетские девицы умело расставляли сети, но с муравьями он был счастлив всегда, а от общения с женщинами оставался сиропный привкус неискренности. Худшее в том, что сиропом пахло с обеих сторон.

Он подбросил сахару в кормушку, снял трубку телефона:

– Алло?.. Виктор, привет. Да, я… Слушай, мне предлагают длительную командировку… Ну почему обязательно в развивающуюся… В самую что ни есть развитую. Это твое дело, можешь не верить… Да, заедь утром. Могу оставить под ковриком, если не успеешь.

Отбывая в командировки, он отдавал ключи школьному приятелю, тот после очередного развода жил в коммуналке. Виктор исправно кормил муравьев, подливал им воду, по собственной инициативе приносил из общей кухни тараканов, таких жирных и крупных, что едва помещались в спичечных коробках. Енисеев по возвращении находил пустые бутылки, женские шпильки, однажды выудил из-за дивана лифчик, зато муравьи были сыты и веселы и даже от избытка энергии ходили грабить соседей.

Трудно приглашать гостей, когда вот уже несколько лет муравьи по квартире ходят свободно, устраивают сражения, делят территорию, устанавливают иерархию отношений, выясняя, кто из них доминант, кто субдоминант, кто субдоминант второго и третьего порядка, а кто просто дичь…

Еще задолго до первого рейда в Малый Мир, где пропала Саша Фетисова, он, мысленно уменьшившись, бродил подземными переходами в банке, таскал землю, охранял, охотился, бдил, пас тлей, гонял божьих коровок… Это помогло найти Фетисову. А вот сейчас вяло жует бутерброд, прихлебывает остывший чай и смотрит на муравьев, смотрит… Не решается?

Енисеев насторожился, слабость на миг отступила:

– Что-то стряслось?

Овсяненко был хорошим хирургом, но, по-видимому, не годился ни в шпионы, ни в дипломаты, ни в Климаксовы. Он краснел, мялся, наконец ответил несчастным голосом:

– Они ушли как обычно, с восходом солнца. Кормимся за их счет, другие станцию не покидают. Да, таков приказ Мазохина. Слишком много несчастных случаев… Алексеевский вернулся часа через три. Узнав, что Фетисовой еще нет, побелел, ринулся обратно… Сейчас прошло уже двенадцать часов. Мазохин готовится объявить всеобщую тревогу. Ничего не даст, конечно. Кто исчезнет, уже не возвращается… Если же пропали испытатели, нам ли их найти? Конечно, искать выйдем. Иначе как будем смотреть друг другу в глаза?

Енисеев не соображал, пока не уперся в широкую металлическую дверь, похожую на шлюз в подводной лодке.

– Надо набрать код, – послышался за спиной нервный голос Овсяненко.

– Какой? – потребовал Енисеев чужим голосом.

– Вам выходить еще нельзя, – возразил Овсяненко. – Акклиматизация длится больше недели…

– Код! – прохрипел Енисеев.

Овсяненко раскрыл было рот, напоролся на взгляд Енисеева, стушевался, уменьшился. Его нервные пальцы хирурга запрыгали по кнопкам. Зашипело, пахнуло озоном. Половинки дверей разомкнулись, в коридор ворвалась струя перегретого воздуха, полного взвешенных пылинок, мелких спор, частиц пыльцы.

Енисеев протиснулся раньше, чем дверь распахнулась во всю ширь. Овсяненко что-то кричал вслед. Енисеев смутно помнил, что он падает, поднимается, снова шагает, пробует прыгать, приноравливаясь к забытому ощущению бестелесности. На станции не знают, куда ушли испытатели, иначе уже прочесали бы окрестности, и Енисеев не знал, но если правильно понимал Сашу… Такая не остановится на полпути. Сам же подбросил дров в огонь, заявив, что считает муравьев если не разумными, то уже не дураками. Скорее всего, в свободное от охоты время бегают к лазиусам, пробуют установить контакты, следят за разумной деятельностью. Дмитрий из любопытства и за компанию, а Сашей движет неистовый комплекс. Зачем-то стремится доказать, что не хуже мужчины в чисто мужских видах деятельности, в том числе даже в – бр-р-р-р! – драках, стрельбе…

На миг промелькнула мысль, что этот врач Овсяненко слишком легко выпустил его из станции. Вроде бы сопротивлялся, но все поставил так, что это он, Енисеев, наделенный полномочиями свободного охотника, настоял, заставил, взял на себя полную ответственность…

Под ногами вывернулся корешок, изменил цвет и бросился наутек. Все мысли выпорхнули из черепа, как вспугнутые воробьи, глаза поспешно обшаривали окрестности. Дальше страшноватый серо-зеленый туман, иногда в нем видны желтые или оранжевые пятна… Еще страшнее, когда эти пятна вдруг начинают двигаться!

В выси, как и по сторонам, зеленые листья иногда вспыхивали оранжевым. Солнце сообщало: оно еще светит остывающим багровым жаром, но вот-вот опустится в подземный мир, а сюда победно рухнет холод, наступит ночь. Большинство зверья забьется в норы, кто-то из оставшихся на поверхности оцепенеет, кто-то умрет.

Но кто-то выйдет на охоту!

Два года назад он шел этой же дорогой. Не дорогой, местами. Два года для этого мира равны геологической эпохе. Дождик или ветерок меняют местность неузнаваемо для бегающего или ползающего насекомого. А зима? Великое оледенение, ледниковый период, перепахивающий горы и реки!

Комбинезон комбинезоном, но Енисеев все равно чувствовал малейшее колебание температуры. В солнечном луче невольно ускорял шаг, в тени с трудом перебирал ногами. На солнце даже мысли двигались быстрее, сердце бодро гнало кровь. Сила играла, а в тени сразу вспоминал, что уже не мальчик, что час назад сполз с операционного стола, в теле смертельная усталость, и хорошо бы, чтоб как-то обошлось без него…

Видел четко шагов на двадцать, дальше расплывается месиво красок, словно он смотрит на блистающий мыльный пузырь. Не понять, то ли высохший ствол молочая, то ли луч света с крупногабаритной пылью. Правда, муравьи видят еще хуже, но у них зато панцирь, жвалы, когти!

Нос воспринимал запахи шершаво-круглые, квадратные, причудливо загнутые. Глаза еще в страхе всматриваются в колеблющиеся миражи, а нос кричит, что прямо по курсу затаился огромный богомол, у которого зрение дай бог каждому. Слева за листиком спит огромная улитка, а справа и слева в расщелине сухого листа затаилась целая шайка бродячих пауков.

Он шел все быстрее. Анестезин испарился, чувства начали воспринимать мир ярко, четко. Енисеев не столько видел, сколько слышал, ощущал… Потом для этого чувства придумают красивый звучный термин, а сейчас вжиться бы, вчувствоваться… Уже не чужак, еще не родной, но стремящийся войти в родню.

Через дорогу перебегали крупные и мелкие звери, крупных намного больше. Среди них – многоногие, шипастые, панцирные, ядовитые… Какие-то сяжечники провожали его взглядами, сидя на листьях или прячась между листьями. Два раза на него бросалось нечто, оба раза сбивало с ног, но отпугивающий комбинезон нес службу исправно, сам Енисеев не отбился бы и от микроба.

Ощущение, а не слух или зрение заставило рухнуть под защиту мясистого листа, одновременно срывая с плеча гарпунное ружье. Меж гигантских листьев слабо мерцало, блеск опускался, и сердце Енисеева сжалось, предупреждая, что существо очень и очень опасно.

Вынырнув из-под листа, на камень упала человеческая фигура в красном комбинезоне. За плечами нелепо застыли крупные прозрачные крылья, разукрашенные черными и красными пятнами. Человек был увешан баграми, баллонами, из-за плеч высовывались широкие стволы, похожие на ракетные гранатометы.

– На редкость хорошая реакция, – донесся мощный голос. – Даешь, Забелин! Даже я не успел бы… Может, пойдешь к нам?

Енисеев поднялся из укрытия:

– Дмитрий! Алексеевский, это я.

Дмитрий взвизгнул, прыгнул к Енисееву. Крылья над ним задергались, как у демона на детском утреннике. Он схватил Енисеева за плечи:

– Боже, ты? Мы добивались, просили, умоляли, а нам ни бе, ни ме, ни кукареку. Енисеев, ты прибыл в несчастное время.

– Я слышал, – ответил Енисеев. – Как она исчезла? Где?

Голос Дмитрия стал тяжелым, как Баальбекские плиты:

– Утром вышли на охоту, высоколобые тоже едят, как и меднолобые… Заодно решили пообщаться с лазиусами… Удивительно, скажу тебе, когда начинаешь их понимать! Разделились, как всегда делали. Когда я вернулся, Сашки еще не было. Она хоть и женщина, но точная, как Бисмарк. Женственность удается из себя вытравить, а интеллигентность нет… Я бросился искать. Прибегал даже на станцию – вдруг вернулась?

Он был как глыба раскаленного металла. Руки нетерпеливо дергались, но лицо оставалось бледное, вытянутое, как у коня. Под глазами застыли желтые складки, похожие на модно спущенные гетры старшеклассницы.

– Поторопимся, – сказал Енисеев. – Как в прошлый раз!

– Да-да, – согласился Дмитрий торопливым голоском, совсем непохожим на прежний трубный рев. – Она пошла…

– Я поведу, – прервал Енисеев.

– Да-да, – согласился Дмитрий уже с огромным облегчением, кивнул, а потом сказал снова: – Да-да. Веди, да-да.

Они побежали, держась друг от друга на расстоянии видимости. То один, то другой исчезал за листьями, камнями, сухостоем, но Енисеев чувствовал присутствие Дмитрия, как чувствуешь тепло невидимого костра. Дмитрий уже сложил крылья пакетом и несся в сказочном лесу трав, похожий на джинна с сундуком сокровищ на спине.

Воздух был еще прогрет, но тепло скоро начнет уходить.

– С ума сойти! Я скотина, дурак, осел!.. Нет, даже богомол, кивсяк, щетинохвостка… Хламидомонада!.. Так оскорбить этот прекраснейший из миров. Тут сказочно, тут… Эхма, тру-ля-ля, не женитесь на курсистках! Я расцелую всех насекомых, которых встречу!

– Ну-ну, – суховато сказал Енисеев. Перед глазами снова плыло, в животе словно ворочали ятаганом. – Значит, еще не знаешь, что можешь встретить…

Руки Саши задергались. Дмитрий ухватил ее в охапку, прижал к земле:

– Может быть, бегом к Овсяненко?

– Чуть подождем.

– Овсяненко – голова! Умница, умелец. К тому же лауреат, автор трех монографий методов трепанции. Или трепанунции, не помню.

– Может, трепанации? Мне он понравился тоже. Но сюда не лауреатов, а знатоков Малого Мира либо… чокнутых. Тут все на уровне школяров. Всякому ли лауреату самолюбие позволит начинать заново?

Судорога подкинула Сашу так, что распластанный на ней Дмитрий взлетел как от могучего пинка. Енисеев взял гарпунное ружье, сел, прислонившись к еще теплому камню. Ноги не держат, а тут в непривычной роли: бдить и охранять… Правда, хоть ночные хищники еще не вышли, но еще опаснее вечерние, которые успевают на границе дня и ночи. У них скорость, зрение, реакция, точные броски…

Не выпуская ружья, другой рукой расстегнул «молнию», кое-как сорвал с себя комбинезон. Кожа от соприкосновения с воздухом пошла пупырышками. Со всех сторон бомбардировали запахи, сотрясения воздуха, тепло, холод. Нервы истончившейся кожи считывали информацию, посылая сигналы в мозг, но язык сигналов пока что китайская грамота, смутно воспринимаются лишь самые простые символы. Во-о-он за тем стеблем дремлет большой кузнечик, который, несмотря на травоядность, жрет и букашек, а почти под ногами, отделенный перегнивающим листом, спит хищный кивсяк…

Сашу подбрасывало, выворачивало из стороны в сторону. Дмитрий висел над ней, прижимая ее руками, удерживал головой, чтобы судорога не вывернула шею. Наконец Саша застонала, челюсть отвисла, выпал синий распухший язык.

Енисеев отворачивался, уводил глаза. Неловко смотреть на обнаженную грудь Саши: маленькую, но, несомненно, женскую, на белые жуткие шрамы. Дмитрий бесцеремонно растирал ей грудь, но у суперменов, танцоров и прочих профессионалов другое отношение к телу, а Енисеев без галстука в присутствии женщины чувствовал себя голым. И ее не привык видеть… ну не в порядке.

Брови Саши задергались, словно она тужилась разомкнуть слипшиеся веки. Дмитрий похлопал ее по щекам. Ее лицо перекосилось, с большим усилием открыла левый глаз. Несколько мгновений смотрела, затем лицо задергалось сильнее. Она плотно зажмурилась, словно увидела нечто ужасное.

Дмитрий ликующе повернулся к Енисееву:

– Она меня узнала! По глазам вижу, узнала!.. А я дрожал, что от сырости в башке что-нибудь… Ну, сам понимаешь, заржавеет или короткое замыкание… Теперь живем!

Саша уже не билась в конвульсиях. Грудь ее часто и нервно поднималась, слышно было урчание и бульканье. Наконец ее веки поднялись, глаза медленно прояснились. В них был ужас.

– Голова… – послышался едва слышный шепот. – Горит…

– Горит? – не понял Дмитрий. – Ты же мокрая! И в голове у тебя…

Енисеев собрал все силы, чтобы сказать членораздельно:

– На станцию… Работа для Овсяненко.

Дмитрий подхватил Сашу, стремительно бросился через заросли. Через минуту вернулся, подобрал лежащего без сознания мирмеколога. Воздух похолодел, движения замедлялись, холод сковывал.

Когда он подошел к огромному куполу станции, Енисеев и Саша не двигались, будто окоченели. Они перестали гнуться, Дмитрий нес их как бревна. Холод сковывал мысли, ощущения. Как сквозь туман увидел раздвоенные морковки, его подхватили, внесли в теплый, даже горячий воздух. Донесся требовательный голос Овсяненко…

Дверь распахнулась бесшумно, но оба десантника подскочили, как будто наступили на мину. На лице Дмитрия было нетерпение, у глазах Саши откровенный вопрос.

– У Мазохина вроде бы отгавкался… К добру ли? Конфликты далеко заводят. С начальством – тем более. Давайте о ваших бедах.

Саша опустила голову, взгляд ее ползал по полу, Дмитрий после паузы заговорил, тоже не поднимая глаз:

– Первыми погибли Коля Лямин и Максим Сафонов. Тогда конструировали крылья, вообразили себя Икарами. Нет, тот был дурак – Дедалами! Каждый работал над собственной конструкцией, собирался дать сто очков вперед любому по дальности, грузоподъемности, в высшем пилотаже. Лямин и Сафонов поднялись первыми. Крылья у них были не ахти, но здесь взлететь можно на чем угодно! Вон паук на собственной паутине летает…

Саша кашлянула, сказала низким сдавленным голосом:

– Высоко взлететь не удалось. Едва поднялись над верхушкой молочая, как мелькнула огромная тень. Мы внизу ощутили воздушный удар, нас разметало по земле. Никто даже не понял, стриж, ласточка или еще кто…

– Из Центра потом сообщили, что ласточка…

– Но это уже потом, – подтвердила Саша.

Енисеев молчал, рисуя картину в деталях. Он знал, что с того дня Полигон охраняется особенно тщательно. Даже накрыли тонкой металлической сетью. Насекомые еще могут шнырять туда и обратно, а вот даже воробей не пролезет. Но и без воробья можно влипнуть. Есть люди, которые могут отхватить себе пальцы в ручной мясорубке…

Дмитрий сказал виновато:

– Мы с Сашкой всегда шли первыми! Прикрывали яйцеголовых. Но тут у них сыграла амбиция: каждый летит на крыльях собственной конструкции! Мы с Сашкой бросились мастерить, но ты не поверишь, как быстро могут работать руками эти доктора наук, если им загорится! Мы с Сашкой отстали всего на сутки…

– Свою конструкцию? – удивился Енисеев. Он с уважением посмотрел на Дмитрия. – И у вас?

Дмитрий оскорбился:

– А мы не люди?

– Да, но… Вы брали за основу конструкцию Мухина или Жукова?

Дмитрий буркнул сердито:

– На фига нам какие-то основы? Мы сразу в дамки. Не Мухина и не Жукова, а прибили двух мух, выдрали крылья. Как говорится, нечего ждать милостей у природы, когда их можно взять силой.

– Понятно. Второй случай тоже был в полете?

– Никита исчез, погиб на пустом заброшенном пне. Искали трое суток, до сих пор не вносим в списки погибших. Четвертый погиб в полете, после чего Мазохин запретил пользоваться крыльями.

– Разумно. Дальше?

– Что в запретах разумного? Я слышал, это всегда вело к застойным явлениям.

– Этот запрет был разумным, потом объясню.

– Володя Измашкин погиб пятым. Тогда мы выходили уже группами. Измашкина схватил огромнейший муравей. Нет, Енисеев, не лазиус и даже не рыжий, с которыми мы так по-детски дрались. Господи, стыдно вспомнить! Он сцапал Измашкина и тут же умчался. Нас не заметил. Да и что мы смогли бы? Легче броситься на тиранозавра с палкой.

– Когда это случилось?

– Еще прошлым летом. А в начале этого погиб Устиненко. Исчез прямо с порога. Теперь Станцию можем покидать только мы с Сашей. И то лишь ради еды, а то куковали бы взаперти.

Енисеев с отвращением осмотрелся по сторонам:

– Так и живете? Это же тюрьма! Сами себя замуровали.

– Так и живем, – ответил Дмитрий хмуро. – Ученым еще терпимо. Физические законы и под этим бронированным колпаком те же, что и снаружи. Науку можно двигать, а каково нам?

– Дело не в вас, – проговорил Енисеев медленно, стараясь не упустить медленно оформляющуюся мысль. – Дело не в вас…

– Мы с Сашей уже год бомбардируем высокое начальство депешами. Требуем тебя. Утешаемся, вот приедет мирмеколог, мирмеколог нас рассудит!

– Научился выговаривать? Тогда есть надежда. Несите отчеты: кто погиб, когда, как. Данные о погоде, температуре, влажности. Все данные!

Он пробыл в исполинском лесу растений весь день. Двигался с оглядкой, часто стряхивал на себя капли влаги, возмещая потерю воды. К вечеру уже определял направление запаха с точностью до градуса, мог в этом потягаться с майскими жуками, а по сотрясению воздуха узнавал крупных насекомых.

Наткнулся на свисавшую до земли ягоду земляники размером с газетный киоск. Голод напоминал, что хотя ему и убрали лишние кишки и еще много чего, но кушать все равно надо, даже если он самый что ни есть одухотворенный интеллигент.

Красноватая плоть оказалась из толстых веревок, между ними пугливо прятались клетки помельче, заполненные сладким соком. Сквозь прозрачные розовые стенки просвечивали булыжники семян. Жевалось трудно, морякам Колумба легче было грызть сапоги.

Когда оглянулся на ягоду издали, не мог отыскать фасетку, которую грыз. Ягода лежала целая, громадная, налитая соком. Всю станцию можно накормить! Неделю ели бы, еще и осталось бы. Это и плохо: здесь можно опуститься до примитивного собирательства, как было в каменном веке. Или хорошо? Природа прокормит триллионы людей. Никаких покорений, поворота северных рек, загрязнения, истощения, ядохимикатов…

Чувства не только обострились, а еще как бы удлинились. Смутно чувствовал, что происходит во-о-он за теми растениями, они сливаются в зеленовато-серую стену. А какие способности в нем разовьются, когда проживет здесь год? Два?

С радостно-потрясенными чувствами прыгнул через трещину. В воздухе почему-то развернуло боком, едва дотянув до края. По спине пробежал страх, ведь прыгал с запасом…

В тело начало вползать странное оцепенение. Расхотелось шевелиться, мысли потекли вяло, медленно, блеклыми урывками. С огромным трудом заставил себя двинуться через заросли. Впереди уже смутно маячил спасательный красный купол, но ноги подгибались. Слабел очень быстро.

Прыгнул еще, но, когда с трудом поднялся на ноги, понял, что от скачков надо отказаться. Жизнь уплывала с каждой минутой. Воздух уплотнялся, отбрасывал, как резина. Мысли путались, растушевывались.

Красный купол расползался, исчезал в пестром тумане. Упасть нельзя, уже не встанет, но тело застыло, застыло. Никакой боли, мук, просто остался Евлампием Енисеевым разве что на четверть, и та испаряется очень быстро, уже не мог удержать погасающие мысли, что исчезали, не оставляя даже провалов.

Донесся то ли крик, то ли вой. Мелькнуло красное с оранжевым, мир перевернулся. Енисеев непонимающе смотрел на крупные кристаллы песка, что вдруг замелькали перед глазами с большой скоростью. Потом вдруг нахлынули звуки, так же внезапно услышал запахи, откуда-то пошло тепло.

– Где тебя ангелы носили? – услышал как сквозь вату срывающийся от ярости голос. – Дурни, сами настояли, чтобы прислали… За день испсиховался, а что будет за неделю?

Тепло шло от Дмитрия. Енисеев с трудом разомкнул застывшие губы:

– Не трусь, я с тобой…

Дмитрий несся к станции, как ракета с тепловым наведением. Енисеев напряг мышцы, пошевелил руками.

– После захода солнца выходить нельзя, – прокричал Дмитрий ему в ухо. – Олень неграмотный, не знаешь? Тоже мне муравьист!

– Холод притупляет…

– Наши крохотные тельца тепла не держат. Застываем, как мухи!

– Да знаю, знаю…

С разбегу ударились о дверь. Вспыхнул яркий, режущий глаза свет, дверь сползла вбок. Дмитрий занес Енисеева, поставил в коридоре на ноги.

Енисеев зябко дергался, только теперь ощутил холод.

– Ты что-то принял, чтобы не застыть?

– Знамо дело, – ухмыльнулся Дмитрий. – Мы не тараканы, чтобы замирать на всю ночь. Температура людям не указ. У них есть, то есть у нас, своя температура! Тридцать шесть и шесть, а на станции – двадцать шесть. Ночные джунгли зрим только через иллюминаторы. Мазохин вообще планирует выпускать нас на охоту только по ночам, когда все замерзает.

– Дурость, – ответил Енисеев сердито. Он уже пришел в себя, даже Дмитрий учит, что свалял такого дурака, сердился и на себя, и на местные порядки. – Ночью рай для других хищников. Слушай, есть на Станции места, где нет этих странных двадцати шести?

– Есть, – ответил Дмитрий озадаченно, – на складе запасных частей.

– Спасибо, – поблагодарил Енисеев, – я буду спать там.

Мазохин в своем кабинете ковырялся в распотрошенных внутренностях компьютера. Был он в маске, перчатках поверх комбинезона, но дело, судя по проклятиям, уперлось, как осел Ходжи Насреддина посреди дороги. Крохотные детальки плясали в воздухе, слипались, намагничивались, стреляли голубыми искрами.

Енисеев невольно посмотрел на администратора с уважением: не с бумагами, а с электроникой, которую Енисеев не знал и которой всегда опасался.

– Вениамин Вениаминович, прошу вашей санкции на создание отдельной группы. О целях, методах, как я полагаю, вы знаете лучше меня. Все, как мне кажется, знают лучше меня.

– Зачем? – коротко бросил Мазохин.

Маска скрывала его лицо, голос прозвучал глухо.

– Положение на Станции тревожное. Требуются немедленные меры.

Мазохин поднял голову, сдвинул маску. Глаза его блеснули бешенством.

– Выбирайте выражения, Евногтий Владимирович.

– Я выбираю выражения, Вениамин Вениаминович.

– Еще раз говорю, выбирайте выражения! Мы недолго работаем здесь, но уже имеем высокие правительственные награды. За доблестный и самоотверженный труд! Наши сотрудники уже отмечены орденами и медалями. Некоторые трижды, четырежды! Вы не смеете бросать тень…

– Смею, – ответил Енисеев. Ему стало трудно дышать, злые спазмы перехватили горло. – Люди гибнут! В мирное время гибнут. Не надо про ордена и медали, цену им знаем. Слишком много развелось героев и лауреатов, а страна сидит на голодном пайке.

Мазохин вскинулся, лицо у него стало как у памятника.

Енисеев повысил голос:

– За гибель людей отвечать придется. Но давайте не фехтовать лозунгами, я тоже могу при случае… Не люблю, но могу… Год-два назад вы бы раздавили меня, но в данный момент сила за моей спиной. Это не радует, я не люблю силу. Обещаю не применять. Без особой нужды не применять.

Они сцепили взгляды в схватке. Енисеев собирался отвести глаза, стало неудобно, словно в детские перегляделки играют, но Мазохин уронил взгляд первым. Голос его стал тише:

– Вы опасно бросаете тень…

– Давайте о деле, – прервал Енисеев. Добить бы, но это у Мазохина на лбу написано крупными кумачовыми буквами насчет того, как поступить с врагом, который не сдается… Да и с тем, который сдается, тоже, только он не Мазохин, к сожалению. И к счастью тоже. – Я формирую группу из трех человек. Намечаю план работы. А вы экипируете нас. Давайте думать о работе!

Он торопливо повернулся, вышел крупными шагами. Его трясло. Сказать бы, все сказать этому… Нет, руки сами тянутся к воротнику комбинезона. Скажут, рукоприкладство. До чего же проще с пауками, богомолами, скорпионами…

Дмитрия и Сашу он отыскал на складе оружия. Саша уже была увешана, как опереточный киногерой перед штурмом базы мятежников, но с готовностью продолжала принимать от Дмитрия жуткого вида ножи, стилеты, гранаты с парализующим газом. К гарпунному ружью Енисеева добавили нитемет, выбрасывающий вместо пуль струйки мгновенно застывающего клея. На местном жаргоне его звали плевако, а также – бластером.

– Это еще безопасно, – утешил Дмитрий. – Полигон очищен и переочищен! Здесь только трава, крохотный ручеек, два десятка деревьев, пять пней. Крупняки вроде зайцев или мышей через ограду не проберутся. Даже от жаб и ящериц очистили…

– Гуляем по вытоптанному солдатскими ботинками участку?

– Енисеев, ты же знаешь, как это, безопасно или нет! Едва трава наросла, откуда и взялись эти жучки, паучки! Даже муравьи кишмя кишат. Ты сам видел. Сколько их всяких. Хотя и не было замечено перехода через охраняемую границу. Кое-кто уже потерял за потерю бдительности нашивки.

– Сейчас тебе муравьи пойдут строем! Достаточно было залететь одной молодой самке…

– Залететь? Это в каком же смысле…

– Дмитрий…

– А, все понял. Да ты уже как-то говорил, повторяешься.

– А откуда я знаю, что тебе запало, а что нет?

Саша одним взмахом подбросила Енисеева в воздух. Он захлопал крыльями, мир перевернулся, стал удаляться, а перед глазами была только туманная синь. Наконец пришел в себя, выровнял полет. Саша парила внизу в хищной позе, словно величественный горный орел над соплеменными вершинами чертополоха. Крохотная фигурка тоже была внизу. Дмитрий так и остался на краю пня, наблюдая за движением многочисленного зверья внизу.

Енисеев начал снижаться, с этой высоты только стрекоза – куда там горному орлу! – с ее изумительными гляделками рассмотрит мелочи, а он только видит расплывающийся оранжево-зеленый туман, откуда идут странно знакомые запахи.

Он опустился еще ниже, туман исчез, а внизу среди глыб, сухостоя, мокрых пятен от падающей росы неспешно бежал ксеркс. Черно-красный, огромный, уверенный в собственной мощи. Опаснейший хищник, как сказано в учебнике мирмеколога, один из крупнейших в Европе муравьев.

Когда Енисеев, сложив крылья, прошел мимо парящей Саши, она вскрикнула:

– Ты падаешь!

– Снижаюсь, – возразил Енисеев.

Она догнала его, облетела по кругу его нелепую трепыхающуюся фигуру:

– Помочь? Ты все-таки падаешь.

– Иду на посадку, – успел ответить Енисеев.

Он упал на горячие камни, поспешно сбросил крылья. Огромный ксеркс был в полусотне шагов, его шестиугольная голова тут же повернулась в его сторону. Сяжки качнулись, щупая запах.

Енисеев шагнул вперед. Ксеркс рванулся вперед, как оживший бронетранспортер. Жвалы раздвинулись так, словно вместе с Енисеевым изготовился схватить пару слонов. Енисеев рухнул, подогнув ноги и прижав кулаки к груди.

Над ним появились шипастые колонны лап. Небо заслонило нависшее над ним огромное, как самолет, туловище. Голова ксеркса пошла вниз, Енисеев увидел десятки собственных отражений в фасеточных глазах.

Толстые коленчатые сяжки коснулись Енисеева. Дрогнул и задвигался одиннадцатый членик – различитель чужих запахов. Головной ганглий еще не дал ответ, но левая антенна уже толкнула в спину. Мелькнули Дмитрий и Саша. По голой спине пробежали жесткие, словно ерши для чистки бутылок, членики сяжка. Енисеев поспешно прикрыл лицо ладонями.

Ксеркс задумчиво просканировал воздух. Его крупные глаза до мельчайших подробностей видели кузнечика на дальнем стебле, к нему неслышно подкрадывался толстенький богомол. Можно бы сделать рывок, но у них глаза тоже отросли не зря… Кузнечик прыгнет и улетит, а богомол, хотя и не отрастил крыльев, перемахнет на другой стебель – задние лапы уже вздуваются от мускулов, изготовился…

Енисеев лежал лицом вверх, прижатый к земле огромной когтистой лапой. Перед глазами блестело надраенным металлом ярко-красное с черными полосками брюхо, сверкали фаланги, шипы, заусеницы, наросты.

Наконец ксеркс соступил, задел правой задней, Енисеев перекувырнулся от пинка, но остался лежать в той же внутриутробной позе. Муравей резво понесся к роскошному будяку. Енисеев увидел, как стремительно удаляется красный зад, неторопливо поднялся, помахал обеими руками:

– Эгей!..

Дмитрий подбежал первым, лицо его было серым как пепел, а руки тряслись:

– Впервые… еще чуть, я бы нарушил… Енисеев, не устраивай больше такого!

– Какого? – удивился Енисеев. Он с сожалением оглянулся вслед убежавшему красавцу. – Э-э-э… не общаться?

– Такого! – выкрикнул Дмитрий ему в лицо. – Даже если это неопасно. Хотя я не представляю, чтоб это было неопасно! По крайней мере, не делай у нас с Сашкой на глазах. Я уже дергаюсь! С тобой так растреплешь нервы, что в какие там космонавты – шофером автобуса не возьмут! Сашку вон чуть заикой не сделал…

Саша смотрела исподлобья. Вид у нее был угрюмый, рассерженный.

Енисеев развел руками:

– Клянусь, неопасно. Автобус тоже убьет, крутни руль не в ту сторону. И телевизор на тот свет отправит, если полезешь менять плату, не выдернув шнур… Мясорубка отхватит палец, а газовая плита удушит семью… Дома мы в большей опасности, но живем! Здесь просто рай.

Саша принесла крылья Енисеева, резко повернула его к себе спиной. Енисеев послушно вставил руки в лямки. Дмитрий сказал свирепо:

– Но ты же мог предупредить!

– Сказали бы, что спятил. Да и некогда было.

– И сейчас скажу!

– Муравьи не убивают без разбора. Видел, я стал в чемоданчик? Так называется поза подчинения. Стать в чемоданчик.

Дмитрий фыркнул, но в глазах появилось сомнение:

– Так просто? Тараканы давно научились бы, они смышленые. Моя теща с ними всю жизнь воюет, да только одни у нее поражения… Ксерксы давно бы померли с голодухи.

– Добычу ритуальное подчинение не спасет, но мы – не добыча. Скорее соперники. Конкуренты. Либо драться, либо в чемоданчик.

Саша поправила пояс с гранатами, возразила:

– Слабый волк утихомиривает сильного, подставляя ему горло. Но чтобы так додумались муравьи?

Крылья волочились за Енисеевым, не желали стоять торчком. Он сказал с досадой:

– Саша, у вас одни крайности. Опасные крайности. То высшая цивилизация, то даже рефлексов нет!

Дмитрий спросил мрачно:

– Измашкин погиб зря?

– Не знаю. Но переносить сюда представления из Большого Мира опасно. Муравьи и другие насекомые – это не железные тигры, не бронированные носороги… Это совсем другой мир. Измашкин, возможно, тоже решил, что ксеркс – это тигр величиной со слона. Либо бежать, либо принимать бой.

Дмитрий стискивал челюсти, желваки играли под темной от загара кожей. Голос его был злой и недоверчивый:

– А можно, оказывается, в чемоданчик?

– Не только, – сказал Енисеев педантично. – Мы не становились в чемоданчик, когда два года назад ходили по муравейнику. Можно быть на равных. Можно быть вообще невидимками…

– Как это??

– Это сложнее, потом поясню.

Саша бросила на них негодующий взгляд. Краем глаза Енисеев видел, как она взмахнула крыльями, бесшумно оторвалась от земли. Дмитрий сказал раздумчиво:

– Если запросить пардону, то не тронет?

– А что, гордость десантника не позволяет?

– Вообще-то не нравится, – ответил Дмитрий. Плечи его шевельнулись, под загорелой кожей вздулись тугие мускулы. – А кому бы понравилось?

– Тогда считай это военной хитростью.

Дмитрий долго думал, голос его был нерешительным:

– Хитрим перед врагом, а мурашей что-то не хочется зачислять во враги. Простые, хорошие парни… Совсем как я. Наверное, здесь такая форма козырять старшим по званию. Да-да, именно такова видимая форма субординации!

– В яблочко, – согласился Енисеев.

– Извини, но такую дикую идею я должен проверить. В конце концов, это я испытатель, а не ты.

Он рванулся вверх, как почтовый голубь, шумно и часто хлопая крыльями. Енисеев заспешил следом, но Дмитрий уже ушел в сторону, а потом и вовсе неким образом вошел в пике. Енисеев попробовал собезьянничать, но Дмитрий, а за ним и Саша умело использовали щели между потоками, зато Енисеев зависал, его подбрасывало теплыми потоками, кружило, несло в сторону.

Наконец он с трудом опустился, упал возле Дмитрия на широком, как танцплощадка, мясистом листе, покрытом редкими толстыми волосками. Саша с неразлучным бластером сидела на самом краю, чуть покачивалась вместе с листом. Вокруг нее блестели капли сока размером с дыню. В одной барахталась нежная мушка с большими глазами и крылышками феи.

Саша указала стволом бластера вниз. По сверкающим глыбам иноходью бежал ксеркс, а под углом к нему семенил желтый мирмик. Мирмик рыскал по сторонам, ксеркс двигался как линкор, явно держа курс на далекий кормоучасток.

Вдруг сяжки ксеркса шелохнулись, он тут же сделал молниеносный рывок, налетел на мирмика. Тот, как показалось Енисееву, ахнул в панике и рухнул на булыжники, быстро подобрав шесть лап к пузу.

Гигант высился над скорчившимся мирмиком, как портовый кран под стареньким грузовичком. Доспехи блестели, лапы выглядели как деревья, между которыми заблудился ребенок. Сяжки достали мирмика, перекатили. Мирмик вскочил, его маленькие жвалы раздвинулись. Заблестела оранжевая капелька.

Ксеркс повернул голову, осмотрел подношение. Енисееву показалось, что гигант усмехнулся. Еще раз коснувшись усиками мирмика, неспешно двинулся дальше.

Булыжники отлетели в обе стороны.

Мирмик вскочил, проводил страшного гиганта обалделым взглядом, ощупал себя сяжками. Капелька еды, которую предлагал ксерксу, снова втянулась вовнутрь. Еще дрожа, пугливо почистил сяжки, юркнул в сторону от ксерксовой дороги.

– Бедный муравей, – сказал Дмитрий с глубоким пониманием. – В лесу ксеркс, дома теща… Ладно, что мордоворот даже конфету не отобрал.

– Еду предлагает младший старшему, – пояснил Енисеев.

– Та же субординация?

– Везде свой порядок, – ответил Енисеев уклончиво.

– Ладно, настала моя очередь. Пролетарию нечего терять. У хохла только чуб да душа…

Стряхнув крылья, он без разбега прыгнул вниз. Саша подобрала его крылья, легла рядом с Енисеевым у края. Обеими руками цеплялись за волоски, ибо под ветерком лист величественно заходил вверх-вниз.

Фигура Дмитрия быстро уменьшалась, наконец он распластался на камнях. Ксеркс отпрыгнул: Дмитрий упал прямо перед ним. Затем ксеркс рассерженно метнулся вперед. Огромные жвалы молниеносно сомкнулись на теле Дмитрия.

Саша вскрикнула, бросилась головой вперед. Енисеев замешкался только на мгновение. Потоком теплого воздуха их отшвырнуло, Сашу дважды перебросило через голову, Енисеев плашмя упал на сухой лист, распугав клещей. Подхватившись, бросились к далекому ксерксу, под которым лежал Дмитрий.

Ксеркс приподнял Дмитрия, его жвалы разомкнулись. Дмитрий упал, остался на земле, не двигался. Ксеркс переступил через него, его глаза уже шарили по зеленому лесу, сяжки ходили широкими кругами. О странном существе, судя по всему, уже забыл. Перенаселено, всех не упомнить. Ходют тут всякие, разные, бессяжечные…

Дмитрий приподнялся, тоже проводил ксеркса ошалелыми глазами, помахал рукой:

– Да жив я, жив!

– Цел? – закричала Саша на бегу. Бластер в ее руке смотрел вслед ксерксу.

– Не совсем… но жив. А что ребра малость… так кто мне их не мял?

Он поднялся, ощупал себя, страдальчески перекашивая рожу. Саша бросила гневный взгляд, исчезла, словно призрак, вернулась уже нагруженная тремя парами крыльев, Енисеев сказал с великим облегчением:

– Слава богу… Но тебе рисковать не стоило.

– Ну да, все тебе, – ответил Дмитрий с сарказмом. – Ты у нас будешь герой, а нам дырки от бублика?

Саша швырнула крылья на землю. Голос ее дрожал от негодования:

– Дима! Ну тебя к сороконожкам с твоими этологическими штучками! Без них еще вопрос, погибнешь ли, а с ними…

Дмитрий обезоруживающе улыбнулся Енисееву:

– Ты прав. С этими мордоворотами общаться можно. Простые, бесхитростные парни.

Он помог Енисееву нацепить крылья. Саша вдруг спросила с подозрением:

– А что ты ему говорил? Я видела, у тебя губы шлепали… Молитву читал?

Дмитрий в смущении пожал плечами. Крылья качнулись, заставив его ступить несколько петушиных шажков:

– Заметила? Могла бы смолчать. Просто струхнул, признаюсь. Не помню, что и как, только вроде бы дважды назвал его «товарищ генерал», раз «ваше сиятельство» и три раза «Аверьян Аверьянович»…

Саша подпрыгнула, сверху пахнули частые мелкие воздушные волны. Уже с неба донесся ее звонкий голос:

– Похож на Морозова?

– Как две капли, – ответил Дмитрий с чувством.

По ту сторону тоже темнели колодцы, пахло гнилью, сыростью. Гладкие стены шахт уходили вертикально вниз в непроглядную темноту. Енисеев встал у края пня, на далекой земле виднелся широкий вал остро пахнущих опилок. Среди темно-коричневых, покрытых слизью, желтели свежие. Значит, где-то в пне сохранился участок, еще не изъеденный гнилью. И значит еще, что в том участке трудятся совсем другие звери.

На пне в щелях и впадинах темнели поленья опилок. Одна такая куча шевельнулась, проседая под собственным весом, и Дмитрий с Сашей, хотя вроде бы смотрели в другие стороны, мгновенно оказались рядом с Енисеевым. Оба ствола подозрительно уставились в подозрительное место, а их пальцы на спусковых скобах побелели от напряжения.

Енисеев даже не повернул головы. Если убрать эту гору, где самые мелкие из опилок с толстое полено, откроется шахта. Там массивный, как танк, жук-дровосек кормой выталкивает наружу очередную порцию опилок. Жук, несмотря на размеры и мощнейшие челюсти, жует только древесину, Кольцову повредить такой не мог…

Саша старалась ходить только впереди Енисеева, упреждая желания ценного работника. Ценного работника такая опека раздражала, он двигался хаотично, полагаясь на интуицию, вслушивался в запахи, всматривался в такое, куда Саша не повела бы и бровью. Прыгающая в поле зрения раскоряченная фигура с угрожающе выставленным перед собой бластером отвлекала, заставляла пугливо дергаться, он поворачивался в другую сторону, но через мгновение бравая десантница уже героически закрывала его собственным телом, а его задумчивый взор, устремленный вдаль, упирался в ее тугие ягодицы.

Зато Дмитрий солидно сидел на самой верхушке гребня. Бластер подозрительно мирно лежал на коленях. Десантник обозревал неровное плато спокойно. Дернулся в сторону, когда опасно близко проползло серенькое с поблескивающей горбатой спиной. Енисеев увидел только быстрый рывок, на солнце блеснуло, и Дмитрий снова возник на том же месте, бластер по-прежнему на коленях, но в руках десантник держал продолговатый коричневый батон.

Саша крикнула:

– Дима, ты опять за свое?

– Я есть хочу, – ответил Дмитрий. Его руки уже раскрывали батон, это оказалась коробка с белыми продолговатыми яйцами. – Я диетами себя не морю.

– Ты только что ел!

– Да? Гм, я уже забыл…

– Ты забываешь про обед раньше, чем смахнешь крошки с лица.

– Ну, съеденный обед принадлежит истории, а я смотрю с надеждой в светлое…

Дальше Енисеев не расслышал, рот Дмитрия был уже набит, щеки оттопыривались, как у хомяка, возвращающегося с хлебного поля.

Минут сорок Енисеев затратил, пока исходил и избегал верхушку пня, наконец с сомнением заглянул в темнеющие норы. Рядом моментально возникла раскоряченная фигура, Саша отважно прикрыла растяпу-мирмеколога от возможной опасности, глаз ее бластера заглянул в нору раньше всех.

Енисеев отодвинулся, осторожно выглянул за край деревянного плато. Они на большой высоте, что уже не пугает. Далекий вал опилок расплывается, только на ближайшие два-три десятка шагов четко видны продолговатые борозды, чернеющие тоннели. Жилище короедов, что обитают не в стволе, а под корой. У жуков сегрегация: одни селятся лишь под корой, другие – в ветвях, третьи – в стволах. Вдобавок короед, житель подножья, никогда не поднимается к середине, но и житель вершинки не опустится вниз… Да, еще жуки нижнего этажа отличаются агрессивностью. Они единственные, кто может постоять за себя. Научились отбиваться от муравьев? Не случилось ли с Никитой казуса с муравьиным запахом?

– Никита не ходил к лазиусам?

– Ни разу, – отпарировала Саша. – А что?

– Да так… Предположение.

Он вернулся на середину плато, Саша как верный пес бегала вокруг и заглядывала в хмурое лицо ценного охраняемого объекта. Енисеев присел на корточки возле круглой вертикальной шахты. В отличие от остальных, снизу тянет не гнилью, а смолистыми опилками. Угадывается какая-то жизнь…

Сверху послышался встревоженный голос Дмитрия:

– Енисеев! Собираешься вниз? Ну и отчаюга…

Саша присела с другой стороны. Ее глаза встревоженно обшаривали застывшее в раздумье лицо Енисеева. Девушка не снимала палец со спусковой скобы бластера. Енисеев вздохнул, спрыгнул.

Сзади ахнула Саша, послышался сердитый вопль Дмитрия. Енисеев пролетел три-пять метров, уперся в стенки, легко сделав труднейший для гимнастов азаряновский «крест». Сверху на него обрушилась Саша, сбила. Вместе пролетели еще пару метров, сориентировались, уперлись в стенки и повисли так синхронно, словно тренировались с полгода. Под пальцами было влажно.

– Вы не должны… – гневно выдохнула Саша. – Мы ваша охрана! Отвечаем за вашу безопасность!

Сверху в ярком круге света появилась темная голова:

– Эй вы, жуки! Что-нибудь надо?

– Все в порядке, – ответил Енисеев, морщась: Саша наступила ему на ухо. – Если хочешь, иди вдоль этого тоннеля по внешней стороне пня. Там отдушины, можем общаться.

– Вентиляционные отдушины? – спросил Дмитрий деловито.

– Да, жук отводит избыток влаги. Или отводил.

– Ишь, как йог! Бережет здоровье. А через отдушину пролезу, если понадобится?

– Смотря какую. Только не наткнись на жука. Некоторые умельцы в этих добавочных тоннелях встречаются с новыми самками, пока главная самка сидит в ее основном гареме…

Дмитрий понимающе хохотнул, а Саша сказала ядовито:

– Евхламидий Владимирович, избавьте нас от лекций! Почерпнутых, как я понимаю, из личного опыта общения с зависимыми от вас студентками.

Енисеев соскользнул, касаясь пальцами тонкой пленки слизи. Над головой стучало и звякало – Саша спускалась, держа наготове арсенал.

На стенках мерцала зеленоватым светом не просто слизь, а симбиотические грибы, лакомство личинок жуков. Занимаясь муравьями, занимаешься и их окружением, и у этих жуков Енисеев находил ящички на передке груди, куда они, покидая материнское гнездо, всегда наталкивали запас грибов. На новом месте, выгрызая для потомства галерею, сразу же высаживают на стены споры. Рассаду. Вначале даже поливают, удобряют. Узнай Саша, начнется: высокая цивилизация, другой путь, непостижимая для млекопитающих мудрость жуков…

Чем ниже, тем аромат древесины становился гуще. Наконец в тоннеле стало жарко и влажно, как в бане. Часто в стенах вертикальной шахты мелькали темные круглые отверстия, но только дважды на дальнем конце мелькнул свет. Остальные забиты опилками наглухо, жук держал тут микроклимат, какой изволил.

Саша несколько раз падала Енисееву на голову, извинялась, пробовала держать голос на мужественной ноте:

– Все-таки это не муравейник! Там миллионы умниц, а тут намного проще…

– Почему? – спросил Енисеев.

– Ну, это же ясно!

– Мне, гм… нет.

– Сила за коллективами, – объяснила Саша добросовестно, – а жуки – индивидуалисты…

– Наглые индивидуалисты, – пробормотал Енисеев. – Да, таким коммунизм не построить… Хотя, если честно, у жуков тоже начали образовываться стаи. Когда надо заселять дерево, первые жуки идут на верную гибель! Продырявливают, захлебываются соком, но ослабляют дерево настолько, что вторая волна жуков заселяет ствол без труда. Это уже зачатки общественности! Коллективисты…

Он умолк, насторожился. Дальше внизу явно чувствовалась жизнь. И не просто жизнь, вроде плесени, а сильная, уверенная в собственной силе. Саша опять обрушилась на голову, пробормотала извинения, Енисеев не ответил, девушка тут же протиснулась пониже, полезла впереди. В темноте прозвучал щелчок взводимого курка.

Несколько минут они не двигались, прислушиваясь. Ощущение чужой жизни стало сильнее. Даже Саша уловила ее признаки, судорожно вздохнула, подобрала ноги. Внизу было темно и страшно.

Вдруг тоннель заполнил гулкий мощный голос, эхо в панике заметалось в тесном колодце:

– Енисеев, подержи эту сумасшедшую за руки! Она вот-вот выстрелит!

Саша вскрикнула, Енисеев спросил:

– Ты где?

– Внизу. Вижу вас на фоне голубого неба. Звезд не видно, хотя говорят, что из колодца, из глубокого колодца…

Саша закричала яростно:

– Ты брось эти штучки! Нашел где пугать! А если бы я в самом деле выстрелила?

Голос Дмитрия был полон снисходительного превосходства:

– Во-первых, я вижу каждое ваше движение. Во-вторых, я не в тоннеле, так что мне не свалишься на шею, как ты зачем-то напрыгиваешь на нашего мырмы… мырмю… нашего доктора наук, а это не хвост собачий! Я в боковушке, выглядываю одним глазком.

– Поберегись, – сказал Енисеев.

Он падал довольно долго, наконец из темноты его схватило, притянуло к стене. Сверху привычно упала Саша, стукнула Енисеева по голове набором гранат и стрелкового оружия.

– Соскучился по вас, – объяснил Дмитрий невинно. – Докладываю, снаружи пня никаких признаков. У основания этого объекта бродят целые стада мокриц, блестянок, зеленух и прочих гражданских, но это было и раньше. Не митинг, а так… праздношатающиеся. Бомжи, одним словом.

– Здесь Никиты нет тоже, – ответила Саша.

– Мы его здесь и не ищем, – поправил Енисеев. Он видел их белеющие в темноте лица, объяснил терпеливо: – Мы смотрим на возможность… Ищем опасность. Но здесь безопаснее, чем в московском метро.

– Безопаснее? – ахнула Саша.

– Да. В муравейнике во сто крат труднее и опаснее, но, как только вы научились следовать правилам… В метро за нарушение правил безопасности можно тоже потерять не только рубль на штрафе, но и голову.

Он протиснулся мимо десантников, едва не сорвался во влажные испарения, что поднимались мощно, победно, лишь на самом верху рассеивались по тоннелям и тоннельчикам. Грибки светились совсем слабо, зато боковых норок прибавилось.

Дмитрий догнал, проворчал вполголоса:

– Все время мерещится нечто… У жуков бывают привидения? А то вон чернявое выглянуло… спряталось… Опять выглянуло! Вроде бы как с рогами.

– В вентиляционной трубе пусто?

– Даже клещей не встретил.

– Спустись по маточному ходу, а мы с Сашей посмотрим в соседнем тоннеле. Если ничего не встретишь, встречаемся наверху.

Дмитрий бесстрашно ринулся вниз. Он прыгал от стены к стене, как целлулоидный шарик в трубе. В шахте еще долго металось испуганное эхо.

– Рисковый, – проговорила Саша с досадой. – Не цапнет его кто-нибудь? Будет мчаться на всех парах, а его из темноты – ца-а-ап! Прямо в зубы влетит.

– Дмитрий не промах, – ответил Енисеев, но сам не ощутил в голосе уверенности. – Наша чувствительность обострилась, замечаешь?

Они еще улавливали прыжки Дмитрия, шаги, карабканье, могли назвать ход, где тарзанили совсем недавно.

– Я бы его отыскала легко.

– Слух, как сама понимаешь, ни при чем… По вкусу молекул воздуха?

– Интуиция, – спросила Саша, ее голос в темноте зазвенел. – Шестое чувство? Телепатия?

– Ох, перестань…

Удивляемся, подумал он, что кузнечик чувствует колебания с амплитудой в половину атомного ядра водорода, но здесь мы тоже кузнечики и сверхкузнечики. Кузнечикам и не снилось, как сможем чуять мы, если малость сосредоточимся, подтренируемся…

Он осторожно спускался по цилиндрическому ходу, наполовину одурманенный испарениями. Бетонные кольца такого диаметра видел при прокладке городской канализации, но здесь не мертвый бетон, здесь жизнь на стенках в виде плесени, жизнь копошится в нижних слоях пня, он сам, Евлампий Енисеев, часть жизни огромнейшего организма…

Прыжки Дмитрия слышались отчетливо, хотя его занесло уже бог знает куда. Гнездо строилось так, чтобы короед знал о проказах личинок? Бионикам здесь есть чему учиться, жук совершенствовал акустику миллионы лет.

Чуть повеселел, найдя рациональное объяснение. Непременные в среде полуинтеллигентов разговоры об экстрасенсах вызывали тошноту. Когда-то спорил с ними, доказывал, но скоро сообразил, что имеет дело с верующими на свой лад. А с верующих что возьмешь? Хотя люди они хорошие. Иногда…

Тупик ощутил задолго до того, как уперся в него лбом. Здесь было так жарко и мокро, что Енисеев с удовольствием подумал о собственной предусмотрительности. Точно, в скафандре уже сварился бы!

Саша старательно ощупала влажный ковер грибков. Под ними чувствовались размокшие поленья опилок.

– Глухой номер?

– Вернемся, – предложил Енисеев.

Выбрались через боковой ход, чтобы не проделывать изнурительный путь вверх. В тесном тоннельчике Саша ползла первой, она десантница, а Енисеев, хоть и непосредственное начальство, увы, не профессионал… К тому же – ценный объект, вдобавок – ценная охраняемая единица.

Енисеев спорить не стал, единица так единица, выпал из дерева следом за тоненькой фигуркой крутейшей из женщин, тут же очутились на земле. Саша принялась носиться по кругу, охраняя драгоценную жизнь ученого, а Енисеев сидел мрачный, как грозовая туча. Станция на ошибочном месте, чует это всеми фибрами, но как об этом заикнуться? Коллектив дружно трудится на плоту, не замечая в трудовом энтузиазме, что стремительно приближается к Ниагарскому водопаду… Только он, Евлампий Енисеев, все понимает, но беда в том, что именно он – самый никудышный боец в мире!

Через полчаса сверху спрыгнул светящийся, как привидение, облепленный слизью Дмитрий. Саша его почистила, хотя морщила аристократический носик и даже брезгливо отворачивала голову. Дмитрий был хмурым, насупленным.

– Я ничего не ощутил. А ты?

– И я, – ответил Енисеев. – Если даже парень погиб здесь, то не обитатели пенька этому виной. Нечто другое.

– Что теперь?

– Не знаю, – ответил Енисеев честно.

– Ты наш начальник, – напомнил Дмитрий. – Начальство должно быть энергичным, в слабости не признаваться. Должно призывать «давай-давай», чтобы не успели опомниться, чтобы не раздумывали… Как Мазохин!

Саша сделала молниеносное движение. Ее бластер с гнусным шипением плюнул зарядом клейкой смеси. Жук, что бежал прямо на них, подпрыгнул – клей впечатался в его мандибулы. Дмитрий одобрительно похлопал Сашу по спине, прямой и узкой, с выступающими, как у голодного котенка, позвонками. Десантница гордо улыбнулась, победоносно покосилась на мирмеколога.

Енисеев промолчал, что жук совершенно безобиден. Сообщи сейчас, что убила травоядного, в другой раз не выстрелит и по дракону. Даже у Дмитрия в богатырской груди бьется чувствительное сердце.

– Надо идти, – сказал Енисеев. Он поднялся на ноги. – Пора.

– Куда?

– Кто еще погиб вне Станции?

– Паша. Павел Видак.

– Надо успеть, под листочком ночевать рискованно. Ксерксы, с которыми уже встречались, любят брать спящих… Без погонь, суматохи… Да и не только ксерксы.

Взлетели, выдерживая тот же этажерочный строй. Дмитрий летел снизу, потом Саша поменялась с ним, ей нравилось сканировать землю. Енисеев летел посередине, он чувствовал себя ломтем дорогой ветчины, зажатой между ломтями простого черного хлеба.

Когда спереди вырастали высокие растения, синхронно поднимались, над полянками так же дружно снижались, не давая стрекозам и другим крылатым хищникам отведать продуктовую новинку.

Енисеев внимание концентрировал на работе с крыльями. Его и так все время дергало, заносило, подбрасывало. Он сперва даже не услышал хриплый вопль Дмитрия. Потом сверху вниз перед ним, как грохочущий болид, мелькнуло тело. Дмитрий несся вниз, как сапсан, бьющий на лету разиню утку. Воздух вокруг него пошел водоворотом, сворачиваясь в суживающуюся воронку. Енисеева закрутило, крылья едва не вылетели из петель.

Далеко внизу, на самой вершине исполинского растения, мелькнул серый мохнатый шар. Енисеев успел рассмотреть бешено дергающиеся толстые шланги когтистых лап.

Он неумело снижался, стараясь идти по воздушному следу Дмитрия. Наконец упал, ломая тонкие, как спички, хрупкие волоски, на мясистый лист. Его протащило ветром, задирая крылья, он успел ухватиться за иззубренный край, повис, раскачиваясь, над бездной. Внизу на черешке стоял на коленях Дмитрий. Ствол бластера направлен вверх, дергается в крепких руках, из черного ствола с хлопками выплевываются длинные злые комки клея. Воздух наполнился озоном. Сгустки клея исчезали в щелях между склеенными листами, там зеленая пещера ходила ходуном, внутри скрипело, будто железом терли по железу.

Енисеев раскачался на руках, разжал пальцы. Его бросило по дуге, он полетел прямо на серое мохнатое тело. Длинные лапы яростно бились, охваченные клейкими нитями. Огромные сдвоенные мандибулы судорожно дергались, а из темной дыры пасти… торчат голые ноги!

Енисеев выдернул из колчана стрелу, обеими руками вонзил в дергающуюся голову. Его отшвырнуло, он слышал хриплый крик, лист задергался, Енисеев распластался, держа руки и ноги крестом, цепляясь за неровности и выпуклости этого шероховатого живого одеяла.

Мелькнули ноги Дмитрия, Енисеев приподнялся, повернув голову. Жвалы паука замерли, окаменели. Дмитрий яростно дергал застывшие как на морозе ноги. Енисеев подбежал, с разбега наткнулся на торчащую из пасти паука окровавленную ступню Саши. Вдвоем торопливо разжали мандибулы, вытащили залитую кровью десантницу. Она была в жидкой слизи, смешанной с ее кровью и кровью паука. Енисеев торопливо снимал слизь, а Дмитрий, сам бледный как мел, с обезумевшими глазами, спешно заливал грудь, шею и обе руки Саши быстросхватывающимся пластиком. Он залил и голову, оставив только лицо, наложил пластиковый корсет на ноги, спину, живот. Правая рука была изувечена, сквозь кровавое месиво выглядывали обломки кости, грудь выглядела продавленной, на губах Саши вздувались кровавые пузыри.

– Сашка… – шептал Дмитрий. Он накладывал второй слой пластика, третий, превращая Сашу в статую. – Что ж ты такая невезучая! В Большом Мире не везло, здесь не везет тоже… Удачливому и черт орехи носит, а тебе…

Енисеев заставил себя всмотреться сквозь прозрачный пластик, не отводить глаза от открытых ран, теперь залитых обеззараживающим клеем. След разжижения все равно будет видно, если паук пустил в ход яд. Пауки-скакуны пользуются им редко, только при схватке с крупными и опасными противниками, но человек хоть и крохотное существо, а неизвестное! Паук мог счесть Сашу опасной…

Лист трясся под их ногами. Енисеев с отвращением оглянулся на бешено бьющегося в клейких путах паука:

– Какие-нибудь противоядия ввел?

– У нас их нет, – ответил Дмитрий посеревшим голосом.

– Эх… Как же здесь без них? Давай скорее на Станцию!

– На Станции тоже нет, – ответил Дмитрий. – Беда, что даже я не смогу лететь с Сашкой! Не вытяну.

– Пешком?

Дмитрий не отвечал, схватил Сашку в охапку – она казалась вмороженной внутри сосульки, Енисеев видел, с какой поспешностью он прыгнул с листа. Порыв ветра смахнул оставленные крылья. Енисеев расстегнул лямку, освобождая ноющие руки, освобожденно кинулся головой вниз. Приближаясь к земле, боковым зрением увидел сверкающие блестки: обрадованный ветер уносил украденные у него крылья.

Внизу шарахнулись в стороны зеленушки. Енисеев в момент приземления сразу с силой оттолкнулся, посылая себя по длинной дуге за Дмитрием, тот уже мчался на пределе видимости, распугивая живность тяжелым дыханием, волнами ярости, отчаяния.

С огромным трудом Енисеев догнал, дальше бежали бок о бок. Дмитрий часто поглядывал на небо, и Енисеев сгибался под грузом вины. Хотя держались в тени, но сухой воздух и быстрый бег высасывают влагу слишком быстро: здесь бы комбинезоны не просто пригодились, в них было бы спасение…

В голове нарастал звон, застучали молотки – первые признаки острого обезвоживания. Сердце колотилось чересчур часто. Он старался не встречаться с Дмитрием взглядом. Комбинезон спас бы не только от обезвоживания… Паук хотя и помял бы, но жутких ран не было бы. Перегнул с отказом от комбинезонов, называя их водолазными скафандрами. Перегнул, следуя дурацкому принципу: чтобы выровнять, надо перегнуть в другую сторону.

Оба выискивали взглядами блестящие на солнце шарики, но утро миновало, роса испарилась, не дождалась. Испарилась, скатилась на землю, выпили жители этого мира. А сейчас жаркое марево, мир накален, песок накален, и даже в тени, где стараются держаться, воздух обжигает. А выскочишь на солнце – как в горящем доме.

Енисеев начал спотыкаться, часто падал. Дмитрий дышал часто широко раскрытым ртом, лицо его стало сухим и серым, как бумажная маска. Лопнула губа, но кровь тут же засохла темно-коричневым клинышком на подбородке.

– Давай я немного понесу…

– Ты себя донеси!

Он ударился головой в ствол, упал, прополз несколько шагов, почти не соображая, где он и что с ним, но Сашу не выпустил, тяжело поднялся, раскачиваясь из стороны в сторону.

Енисеев догнал, схватил за плечо:

– Вверх…

Дмитрий, не слушая, ломился вперед, натыкаясь на стебли. Он шатался под тяжестью Саши, но рук не разомкнул ни разу.

Енисеев потряс его, просипел прямо в ухо:

– Вверх… по стеблю…

Дмитрий помотал головой, по губе потекла новая алая струйка.

– Станция… прямо…

– До Станции сейчас не дойти… Вверх!

Дмитрий на этот раз послушался, как автомат, начал взбираться на ближайший ствол. Сашу удерживал одной рукой, другой цеплялся за упругие волоски, торчащие по всему стеблю. Енисеев часто соскальзывал, нечеловеческими усилиями задерживался то на кончиках пальцев, то буквально зубами, ухватившись за торчащую щетинку.

Солнце просвечивало стену насквозь, раздутые от воды клетки были совсем рядом! Енисеев даже ощущал, как вода, повинуясь осмотическим законам, поднимается вверх, превращаясь из холодной грунтовой в теплую, а потом – на поверхности листьев – в пар. Огромные массы жидкости двигаются в одном направлении с ними, но к ним не пробиться…

Впереди в поле зрения внезапно выпер огромный зеленый шар размером с воздушный мешок братьев Монгольфье. Находился шар не на стволе, а на ветке близ ствола. Енисеев обогнал Дмитрия, показывая дорогу, уткнулся головой в пористую стену. Руки тряслись, глаза стали сухие, как слюда. Вся поверхность дерева искрилась, как в детском калейдоскопе. Дмитрий что-то спросил, Енисеев разевал рот, но пересохшее горло только сипело. В черепе начали рваться бомбочки. Он слышал, что Дмитрий трясет его, но спасительно провалился в небытие.

Дмитрий перехватил бластер удобнее, из приклада выдвинулось острое лезвие. Зеленая ткань шара затрещала, из надреза полезло белесое. Уворачиваясь от брызг, Дмитрий яростно вспарывал межклеточные перекрытия. Сок выбрызгивался, шипел, вздувался ядовито-белесо-зелеными шарами.

Дмитрий показал на пластик, что прикрывал ей уши, но глаза его были встревоженными. Белые губы десантницы шевельнулись, лицо ее снова застыло. Дмитрий захлопотал вокруг, едва не квохча. Енисеев следил за тенями на зеленой стене, высвечивая путь солнца. Пробыть бы здесь еще четверть часа, добрались бы легко. Надо и рацию иметь для таких случаев… Правда, они сами спасатели. Остальных даже тли перебодают еще на выходе из Станции.

На спине выступил пот, начал растекаться тончайшей пленкой. Дмитрий тоже пропитался влагой, потолстел, глаза его живо блестели.

Енисеев обвел тоскливым взглядом пещеру. Когда-то видел проект квартиры будущего, где в стенах кондиционеры, увлажнители воздуха, терморегуляторы, кормопроводы. В этой пещере это все есть, но есть и много больше. Тли – существа нежнейшие, быстро погибают на сухом воздухе, особенно на солнце. Даже прячась на тыльной стороне листа, они обречены постоянно тянуть сок, чтобы не пересохнуть. В галле потребляют сока в десять раз меньше, воздух тут влажный. А живут в галле в три-четыре раза дольше… Но ведь тонкокожие люди в этом мире больше похожи на тлей, чем на закованных в хитин муравьев!

– Заправляйся, – сказал он, старательно отгоняя идею переселения в галл. – Ждать нельзя, Саша может не выдержать…

– Парни из нашей команды все выдержат, – сообщил Дмитрий угрюмо.

– Этот «парень» – да, но его сердце не такое железное.

От сиропа Дмитрий раздулся так, что едва не выплескивалось из ушей. Саша в сознание не приходила, лицо ее было белым и неподвижным. Дмитрий обвел взглядом необъятное стадо зеленых существ:

– Не захватить ли пару? Вдруг понадобятся в дороге?

– Они превратятся в сухие шкурки раньше, чем опустимся на землю.

– Выходит, мы не самые-самые… Рядом с тлями мы просто орлы!

Сок брызнул под лезвием, как из баллона под давлением. Дмитрий отпрянул, углубил надрез, держась сбоку. Енисеев с другой стороны вцепился в липкий край, рванул на себя. Затрещала растительная ткань, вместе с потоком сока вывалился рыхлый ком, ноги по щиколотку оказались в липкой массе. Дмитрий с проклятиями, прилипая, вспорол внешнюю, самую толстую пленку. Из щели прямо в лицо ударил горячий, как струя автогена, сухой воздух.

– Приготовились? – отрывисто сказал Дмитрий. Он взял Сашу на плечо, другой рукой поудобнее перехватил бластер. – Бежим!!!

Енисеев отшатнулся, когда на него обрушился тяжелый кулак яростного солнца. Дмитрий прыгнул с черешка, пролетев расстояние, эквивалентное высоте двадцатиэтажного дома, упал на другой лист, спрыгнул снова, на этот раз падал уже до самой земли.

Мазохин требовал изложить сперва ему, таков порядок, а уж он решит, стоит ли беспокоить высокое руководство, и без того очень занятое важными народно-хозяйственными задачами.

Конечно, он лег бы костьми, не дал бы прорваться мимо себя любому, тем более, узнай зачем. Но тут неожиданно помогли Дмитрий с Сашей. Дмитрий тогда еще пробормотал: «Енисеевам нужно помогать, мазохины пробьются сами». Они отыскали в пухлой инструкции подпункт, где человек на положении такого вот вольного охотника мог обращаться к Морозову напрямую.

– Не трусь, – настаивал Дмитрий. – Главное, морду кирпичом! При как танк. Мазохин супротив инструкции не попрет. Иди! Показать комнату связи?

– Знаю, – ответил Енисеев с тяжелым сердцем.

На всю Станцию, как он знал, имелась только одна линия связи. Да и эту проложить между двумя такими разными мирами оказалось очень непросто. А казалось бы, что может быть проще, чем обыкновенный ПК с подключением к Интернету…

В обширной комнате связи экран занимал всю стену. Его делали умельцы, для них – микроизделия, филигрань, а потом здесь уже доводили до ума грубо изготовленные, словно вырубленные топором, блоки.

Енисеев соединил провода, клавиши никак не присобачат, экран тут же пошел крупными лиловыми пятнами. Медленно появился огромный Морозов. Сидя за массивным столом, неспешно водил по бумаге ручкой, глядя на нее так, словно ждал подвоха.

Под глазами у него висели тяжелые складки кожи. Щеки тянуло вниз, чувствовалась борьба с чудовищной гравитацией. Мышцы грудной клетки с трудом боролись с жутким атмосферным давлением. Невидимые легкие с шумом набирали порцию воздуха и тут же без паузы мучительно медленно начинали схлапываться, выбрасывая загаженную потемневшую струю воздуха…

Морозов медленно поднял голову, губы его начали изгибаться. Енисеев начал первым:

– Здравствуйте, Аверьян Аверьянович! Разрешите доложить о первых впечатлениях.

Разговор с Морозовым напоминал связь со звездолетом, пересекающим орбиту Юпитера. Коротко доложив о сделанном, Енисеев маялся, пока сложная аппаратура растягивала его трехминутный писк на четверть часа, потом долго ждал, дергался, подпрыгивал от нетерпения, ибо Морозов чересчур долго молчал, переваривал.

Наконец помещение связи, показавшееся сразу крохотной каморкой, заполнил густой голос Морозова, сохранивший авторитетные нотки даже в повышенном регистре:

– Такая экстраординарная мера, как передислокация Станции, требует смешанной комиссии ряда ведомств. К сожалению, проект все больше выходит из-под эгиды армии. Многое придется уточнять, согласовывать, увязывать, утрясать…

– Впервые жалею, – вырвалось у Енисеева, – что из– под эгиды армии…

– …состыковывать, а тем временем на Станции еще не одно ЧП стрясется, – продолжал Морозов, еще не слыша реплики. – Рискну взять ответственность, Евбояний Владимирович. Даю свое «добро» на срочное перебазирование. А тем временем у нас прозаседают, примут резолюцию, влепят мне строгача с занесением… Примерно сорокового по счету. Правда, я предпочел бы, чтобы вы отыскали менее дикое решение, чем перетаскивать весь персонал в муравейник… Ладно, вы действуйте в духе времени, сейчас идет антисайонистский бум. Все рвутся назад в пещеры, то бишь вперед к природе… Я сейчас отдам распоряжение Мазохину. Как у вас с ним? Ладите? Какие пожелания?

Енисеев сказал поспешно:

– Аверьян Аверьянович! Я уж постараюсь воспользоваться вашим добрым настроением. Прошу оставить группу в том же составе и после перебазирования. Алексеевский и Фетисова не специалисты, в работах Мазохина почти бесполезны, а под моим присмотром будут вырабатывать новые навыки у муравьев. Это сулит определенный народно-хозяйственный эффект… Еще я просил бы придать моей группе Овсяненко.

Морозов долго молчал, слушал. За это время успела бы закипеть вода в пятилитровом чайнике. В Енисееве воды было намного меньше, он исходил паром.

– О народно-хозяйственном эффекте для красного словца? – хмыкнул Морозов. – Когда хотят получить дотации или просят добавочные мощности, всегда ссылаются на возможность помощи сельскому хозяйству… Уж не знаю, выберемся ли когда из этой ямы?

– Я на полном серьезе, – запротестовал Енисеев. – Помните, вы как-то обронили, что под Новый год полдня гонялись за мухой? Дескать, в старое доброе время такой погани не было?

– Помню, – буркнул Морозов. – Поразводилось всякого в квартирах! Тараканы, муравьи…

Енисеев стерпел оскорбительное для благородных муравьев место рядом с тараканами, отрядом примитивных насекомых, продолжал горячо:

– В частных домах, где топят углем или дровами, тараканы не живут. Заметили? Не выдерживают перепадов температуры. И мухи зимой не живут. Зато в домах с центральным отоплением мы сами дали насекомым их любимый климат. Естественно, муравьи перебрались первыми, они самые смышленые. Бороться бесполезно. Не только домохозяйки, санитарные службы всего мира признали собственное бессилие! Человек с легкостью перебил мамонтов, пещерных львов, саблезубых тигров, гигантских страусов и вот не смог, как ни пытается, уничтожить хотя бы один вид насекомых! А нам досаждает не один вид, верно?

Он говорил, все время ощущая жалость к человеку, живущему под прессом страшной, калечащей гравитации, обремененному весом, рудиментарными органами, дисфункцией огромного организма, части которого порой ускользают из-под контроля далекого от них мозга, а это влечет, увы, тяжелые болезни…

Морозов выслушал его горячую речь, поинтересовался осторожно:

– Насекомые за короткий срок меняют поведение? Тогда это разум?

Енисеев дернулся, словно его кольнули:

– Аверьян Аверьянович! Я вас уважаю, хоть вы и военный, только не говорите о разуме. Все равно что всерьез спорить об эстрасенсах, хилерах, деревьях-людоедах. Насекомым не обязательно менять поведение. Мы сами им даем в комнатах постоянную температуру, еду, влажность. Даже защиту от хищников! Сколько в вашей новой квартире сменилось поколений обыкновенной мухи? В новых условиях у насекомых действительно может меняться поведение, видоизменяются органы, появляются новые приспособления в организме… Я собираюсь поработать с муравьями направленно. При удаче они могут стать более ценными помощниками, чем собаки, коровы, лошади…

Он подумал, что окруженный компьютерами высшего класса Морозов уже забыл, как выглядит лошадь, добавил поспешно:

– Более ценными, чем роботы. Даже склепанные на оборонных заводах.

Морозов медленно кивнул. Енисеев буквально ощутил тяжесть непомерно огромной головы, увидел, как на долгие доли секунды была почти пережата наклоном гортань, как покраснели от прилива крови белки.

Морозов выглядел, как утес на Волге. Плечи держал вширь, а спину прямо, но непомерная гравитация стягивала плоть по костям книзу, собирая складками под глазами мешки, рыхлые складки на подбородке, жировые валики на животе и боках. Тазобедренные кости под непомерным весом раздвигаются, едва не разрывая суставы, трещат от натуги.

Трагедия человека в том, подумал Енисеев с внезапным холодком по спине, что он даже не понимает: достигнут предельный вес. Увеличение массы тела оборачивается катастрофой из-за лавины болезней, которые и так прежде времени сводят человечество в могилу. То человечество. Старое. Которое все продолжает и продолжает акселерировать.

– Я доложу руководству, – пророкотал с экрана Морозов. – Овсяненко не дам, программа напряженная. Мазохин приносит реальную прибыль, а твои обученные муравьи вроде лысенковского переворота в земледелии… От ковбоев проку мало, бери обоих. Фетисова хоть и не может передвигаться, но будет ценным советником… За Дмитрием остается прежняя обязанность снабжать персонал продовольствием, а в остальном он в твоем полном распоряжении.

Когда он широко улыбнулся, Енисееву показалось, что улыбнулся Карадаг:

– С перебазировкой не тяни. Наверху могут не утвердить, но если все сделаешь быстро… Пришли Мазохина, я отдам распоряжение лично.

В верхних этажах сверкала электросварка, по-домашнему пахло горящим металлом. Воздух нагревался. Холодными ночами в камеры к людям снова начали забредать ксерксы. Огромные солдаты, суетливые фуражиры, мелкие робкие подсобники…

Работали круглосуточно. Вкалывали до потери пульса. Одного принесли к Овсяненко без сознания: перегрелся, но работу не прерывал, пока не свалился. Люди разрывались от страсти сделать сто работ сразу, бомбардировали Морозова требованиями выслать то, доставить это. Часто, не дождавшись – в Большом Мире вечно сопли жуют, – наспех делали нужное сами.

Мазохин все чаще вынужденно общался с Енисеевым. Занять еще пару пещер, расширить существующие, перекрыть дорогу визитерам… Не у каждого работа идет успешно, если вдруг в самый напряженный момент сзади выдвигается литая голова размером с чемодан, а жесткие сяжки оценивающе щупают микростанок! Тут не до производительности труда, отнюдь.

Забелин, специалист по лазерам, творил чудеса. Дмитрий одно время ожидал, что вот-вот получит лазерный пистолет, но Забелин объяснил, что лазеры здесь непригодны, как не годятся в этом мире пистолеты или автоматы. Пули сразу теряют начальную скорость, шлепаются на землю почти у ног, а у лазера энергия уходит на прожигание тоннеля в плотном воздухе.

– Могу сделать для ближнего боя, – предложил он. – Со световой вспышкой! Враг ослеплен, трет лапами глаза, и ты можешь тем временем скрыться.

– Или нанести сокрушительный удар, – поправил Дмитрий кровожадно. Увидев лицо Забелина, поспешно уточнил: – Превентивный, разумеется!

В ночной анабиоз продолжала впадать только группа особого назначения. Остальные «оставались людьми». К их чести, не из страха, не из предрассудков, а ради одержимой работы. От нормального сна урывали половину на ту же работу.

В одной из пещер устроили даже конференц-зал, какой был на Станции. Однажды Енисеев забрел туда, удивился запустению. Пыль, мелкие стружки, на стене огромный экран, с помощью которого жители Малого Мира могли знать все, что происходит в мире обычном…

На экране тяжело и мучительно медленно двигалась мускулистая женщина, подпрыгивала, едва-едва отрываясь от пола. Вокруг нее передвигался налитый упругим мясом мужчина. В редкие секунды он, багровея от усилий, приподнимал женщину на руки, однажды сумел вскинуть над головой. На сверхтяжелой планете шла отчаянная борьба с чудовищной гравитацией, кинетикой огромных тел. Гиганты отчаянно боролись, умело, даже артистично координировали усилия множества удаленных друг от друга групп мышц…

Енисеев поспешно переключил на другой канал. В спортивном зале квадратный человек под бурю оваций, разрывая связки, сумел вскинуть над головой штангу, едва превышающую его вес… В соседнем зале награждали золотой медалью прыгуна, хотя тот взял высоту всего в два собственных роста…

Нефтяной кризис, голод в Африке, хирургия на марше… По зеленому полю, едва не разваливаясь от собственной тяжести, двигается комбайн. Подминая леса трав, вдавливая в землю, он с каждым взмахом вертушки скашивал столько, что здесь хватило бы для прокорма конных полчищ Аттилы, Чингисхана и Первой конной Буденного, вместе взятых. Нелепо двигалась жатка, с грохотом падал в бункер тяжелый поток зерна… Огромные нелепые потери, зверское оскорбление земли, матери-природы… Идет передача с далекой чужой планеты?

Енисеев отвел глаза. Этого боится Мазохин? Не потому ли старается держать сотрудников под стальным колпаком? Не сегодня, так завтра вырастут новые пророки. Дескать, люди Большого Мира – тупиковая ветвь, вроде неандертальцев. А мы, дескать, избранные, нам все должны уступить дорогу. От этой посылки можно поплясать, причем доплясаться очень далеко. Где те трезвые головы, что увидят золотую середину между полным неприятием, некритическими восторгами и чрезмерными надеждами на полное решение всех проблем? Они есть, спор не в нашей традиции, никак не научимся, норовим сразу в рыло. Мол, сие самый весомый довод. Мазохин так и делает, даже если сам этого не понимает. А может, и понимает, у администраторов чутье на все, что можно запретить.

В конференц-зал с грохотом ворвался Дмитрий.

Он сделал тройное сальто, повис, как летучая мышь, вниз головой на потолке.

– Енисеев! Брось, по субботам здесь обзор наших новостей и достижений. Только тогда народец сползается, да и то как мухи после мороза. Это интереснее: кто что открыл, изобрел, добился, предполагает… Фехтуют гипотезами. Ты лучше дай нам задание!

– Кому нам?

– Мне и Сашке.

– А разве она…

– Не орлица вроде Гризодубовой, но рвется в бой. Пока лежала в коконе, развивала идеи… всякие, странные. Как обследовать, как жить, что делать потом…

– Она поднимается?

– Ты с дуба рухнул? Уже ходит. Честно говоря, я сразу не поверил насчет вечной постели. У Сашки не то что позвоночник срастется, у нее… я даже не знаю! Мы с ней двужильные. А жизней у нее так и вовсе девять. Как у кошки.

– Уже не девять, – обронил Енисеев.

– Что?

– Я говорю, несколько жизней уже истратила.

– Ох, черт…

Его рука поднялась к затылку. Енисеев смолчал. Пока люди заняты, на звезды головы не поднимают. Саша посидела без дела, начала размышлять о будущем, перспективах. Но если размышляет даже десантница, то какие идеи придут в голову высоколобым, если оторвутся от поглощающей работы?

На поверхности пня воздух был свежим и острым, как бритва. Древесина еще держала влагу, раздутая и сонная, глубокие трещины появятся ближе к полудню, когда жаркие лучи высушат, нагреют.

К ним подбежала, сильно прихрамывая, Саша. Она была в коротких шортах, что не открывали на обозрение жуткие сизые шрамы, от плеч до бедер в пластиковом корсете, правая рука оставалась внутри этой тюрьмы, но Саша из кожи вон лезла, доказывая, что ее левая рука работает за обе. Она оставалась бледной, как личинка майского жука, и худой, как стремянка, но Овсяненко все равно потрясенно разводил руками. Выздоровление, возвращение в строй не укладывалось ни в какие рамки традиционной медицины!

Енисеев набрал воздуха полную грудь, задержал дыхание. Взгляд его стал отстраненным. Наконец после долгого выдоха коротко велел:

– Ах да, пора! Наденьте скафандры.

– Что? – не понял Дмитрий.

– Ска-фан-дры, – четко повторил Енисеев. – Ты не поменялся с Сашей ушами?

– Да нет вроде, – ответил Дмитрий, он потрогал уши, подозрительно посмотрел на Сашу. – Просто ты велел скафандры забросить…

– Все хорошо в меру. В скафандрах чуть ли не спать ложились! Давайте без перегибов. Даже если понадобится выровнять… Да, я наломал дров. Признаю.

Дмитрий мигом метнулся ко входу, стукнул в широкий лоб ксеркса. Тот отступил, открывая черный тоннель. Едва Дмитрий протиснулся, снова вход был перекрыт плоской головой серого цвета, неотличимой от поверхности пня. Даже Енисеев иной раз ошибался, проходил мимо, не замечая грани между деревянной стеной и головой часового, но Дмитрий не ошибся ни разу. Да и ксерксы, казалось, открывали ему дорогу сразу. В крайнем случае он делал двусмысленный жест, один из двух десятков рекомендуемых Енисеевым, но переиначенный на свой лад, однако часовые понимали, живо шевелили сяжками. Иногда Дмитрий ржал, уверяя, что муравьи рассказывают ему солдатские анекдоты, но повторить не может по цензурным соображениям.

Дмитрий вернулся с двумя комбинезонами. Один бросил Енисееву, в другой быстро влез сам, а на Сашу натянул нечто непомерно объемное, куда поместились и толстый корсет, и рука в пластмассовом гипсе. Оказалось: подогнано так, что Енисеев только удивленно покрутил головой. Возможно, в могучем теле десантника умер великий портной, а то и знатный модельер.

– Хорошо, что опять вместе, – проговорил Дмитрий, критически осматривая Сашу. – У Мазохина и мазохинцев только «подай» да «принеси».

Саша молчала. Ее подбородок по-прежнему был вскинут вызывающе, но когда подпирает корсет, то поди определи истинный уровень высокомерия…

Короткий тоннель вывел наружу под синее небо, чистое от облаков, судя по цвету. Дмитрий и Саша привычно разошлись в стороны, бластеры с угрозой смотрят в стороны, хотя к жилищу грозных ксерксов не решаются приблизиться самые опасные хищники Мегамира.

Енисеев остановился у самого края. От его ног стена отвесно уходила вниз, вокруг пня на сотни шагов голо, вытоптано. Даже крупные камни убраны, а дальше без перехода поднимается высокая мрачная стена трав. Некоторые вершинами выше, чем пень, но все держатся на расстоянии, ни одно растение не переступает невидимую границу.

От пня тянулись три ясно различимые магистрали. Две не только утоптаны, но даже вдавлены, словно по ним столетиями маршировали железные римские легионы. Третья – помоложе, новее. Сверху хорошо видно было, как по ней эти красно-коричневые чудовища точно так же тащат добычу волоком, несут в жвалах, бегут с раздутыми от меда брюшками.

Енисеев прыгнул, растопырил руки и ноги, как парашютист при затяжном прыжке. Остатки страха требовали сжаться в комок, выставить ноги, но Енисеев заставил себя шлепнуться плашмя, брюхом. Его подбросило, он сделал сальто, очень точно встал на ноги.

– Уже теплее, – покровительственно сказала Саша. Она очень красиво, несмотря на жесткий корсет, приземлилась рядом. – Еще малость, и можно брать к нам в десантники.

– Благодарю за высокую честь, – пробормотал Енисеев. – Я так потрясен, что не нахожу слов… Но из врожденной скромности уж домучаюсь доктором наук на должности завкафедрой.

С другой стороны упал на ноги Дмитрий, даже не качнулся.

– Размечтался, – буркнул он насмешливо.

Холодок пробежал по спине Енисеева. Морозов предупреждал, что пока что эта дорога – в один конец. Вышибать лишние клетки, как он сказал, научились, а вот восстанавливать…

Стараясь стряхнуть недоброе предчувствие, он велел:

– Снимите мне во-о-он ту гусеницу!

Оказалось, что просьбу «снимите» можно понять иначе, чем он всегда думал. Оба героя-десантника взметнулись кверху, и бедная гусеница упала с листа. С рассеченной головой. Она еще дергалась, и по тому, как ее схватили Дмитрий и Саша, Енисеев понял, что, будь у нее лапки подлиннее, наверняка бы ее доставили к нему с наручниками на завернутых за спину лапках.

– Ну, круть, – проговорил Енисеев. – Ну, герои…

– Что-то не так?

– Да ладно, так…

Он торопливо привязал поперек гладкого туловища нить, поднял руку. Дмитрий взлетел на стебель, закрепил нить с гусеницей прямо над муравьиной тропой.

От пня по тропке деловито бежал ксеркс. Солнце блестело на обтекаемых, как крылья спортивного автомобиля, боках, искрилось в омматидиях глаз. Внезапно его сяжки пошли вверх, членики затрепетали. С двух десятков шагов он помчался шестилапой рысью. Затем галопом. Гусеница свисала тонкокожая, без отвратительных жестких волосков, которых муравьи не любят, сочная, молодая, раскормленная…

Под приманкой ксеркс затормозил, встал на цыпочки. Его сяжки поднялись, щупали воздух. Верхние членики почти касались лакомства.

– Это же невыполнимо, – крикнул Дмитрий наконец. Он азартно бегал вокруг ксеркса, падал, сам невольно привставал на цыпочки, когда муравей тянулся к гусенице. – У него ни крыльев, ни щупальцев! Я бы тоже не достал.

Саша повернулась к Енисееву, глаза смотрели требовательно. Он вынужденно дал справку:

– Шимпанзе достает подвешенный банан двумя способами: палкой либо ставит один на другой кубики.

Дмитрий отвернулся к муравью. Саша со злорадством похлопала его по плечу:

– Ясно? Двумя способами.

Уже с полдюжины муравьев суетились под извивающейся гусеницей. Самые крупные дотрагивались кончиками сяжек, бегали в исступлении вокруг, сшибались с такими же энтузиастами, охваченными единым трудовым порывом.

Один, перелезая через других соискателей, едва не тяпнул гусеницу жвалами, но пирамида раздвинулась, он слетел кубарем, так и не заметив решения шимпанзиной проблемы.

Дмитрий выкрикнул пораженно:

– Они глупее шимпанзе?.. Никогда бы не подумал! С виду-то, с виду, а? Все блестят и сверкают. Куда там паршивой обезьяне…

– Вообще-то, – добавил Енисеев ради объективности, – развитое скотоводство, земледелие, ирригация – это дело рук… э… лап муравьев. Шимпанзе до этого не доросли.

– Я же говорил! – воспрянул Дмитрий. – Куда нестриженой обезьяне до начищенных и надраенных… Енисеев, в слаборазвитых странах тоже не очень про ирригацию или гидропонику. Я родом из Великороссии, так у нас…

Саша вклинилась, ее носик раздраженно морщился:

– Димка, разве тебе еще не ясно? Это муравейник занимается скотоводством, а сами муравьи об этом и не подозревают!

– Спасибо, Саша! – сказал Енисеев с поклоном. – Вы все очень хорошо объяснили.

Дмитрий наморщил лоб, потом лицо его просияло:

– Ну, конечно, все ясно! Это когда меня ноги несут в гастроном, а я продолжаю думать, что иду в консерваторию!

– Когда это ты ходил в консерваторию? – удивилась Саша. – Разве что за консервами…

– Ребята, – остановил их Енисеев, – приступайте к первому научному заданию.

Он объяснил коротко, Дмитрий возликовал, даже радостно ржанул, как боевой конь при звуках военного оркестра. Бравый герой не думал, что научные задания могут быть простыми и понятными, как статьи родного Устава.

За четверть часа Дмитрий, согласно указанию, набросал рядом горку камней. Муравьи все так же суетились и сшибались под гусеницей, и Дмитрий начал с паузами подбрасывать им по камню. Муравьи спотыкались, свирепели, щелкали жвалами друг на друга. Наконец камней набралось порядочно, и тогда один крупняк, ксеркс-акселерат, дотянулся до раскачивающейся добычи. Тонкая нить, рассчитанная на вес гусеницы, оборвалась, и ликующий муравей бегом понес лакомство к муравейнику.

За это время Енисеев подготовил на второй магистрали кормушку с медом. Нить пока лежала на земле. Мимо вихрем промчался в заросли Дмитрий, очень разочарованный, что муравьи не научились строить пирамидки, как умеет даже карикатурная обезьяна, с первой попытки. Вскоре он приволок точно такую же гусеницу, даже рисунок на лапах совпадал. Возможно, подошла бы и другой породы или хотя бы другого размера, но Дмитрий где-то слышал – недаром терся возле ученых, – что в науке важна точность, потому даже подвесил гусеницу головой зюйд-зюйд-вест, хотя Енисеев вряд ли мог сказать, где юг, где север.

Кормушка с медом стояла на земле. Ксерксы карабкались друг на друга по головам, спеша полакомиться насыщенным раствором, затем Енисеев начал поднимать приманку выше… Наконец муравьи едва дотягивались, стоя на задних лапах, а передними цеплялись за край корыта.

Когда кормушка оказалась еще выше, даже самые рослые обозленно забегали вокруг, вставали на цыпочки, пробовали подпрыгнуть. Умопомрачительный запах сводил с ума. Мед совсем близко, сладкий, концентрированный…

Где-то через полчаса возбуждение начало спадать. Недосягаемое корыто с сиропом еще покачивалось над головами, но ксерксы проходили, не останавливаясь, только недовольно дергали сяжками. Возможно, объясняли, что мед зеленый.

– Пора, – напомнил Енисеев, четко двигая губами. Он повернул Сашу за плечо, чтобы она видела его лицо, и повторил: – Пора.

Саша с энтузиазмом начала выкладывать пирамидку из крупных кристаллов кварца. Иногда эти глыбы выскальзывали, она работала одной левой рукой, но пирамидка все же росла. Муравьи часто задевали, натыкались, Енисееву все еще странно было, как замедленно, почти бесшумно, словно воздушные шарики, рассыпается горка из крупных каменных глыб.

Саша гневно корила муравьев за несообразительность, глупая обезьяна и то, а ведь они потомки древней цивилизации, стыдно, где память предков, нет гордости… Она показывала, что и как делать, суетилась, лезла под ноги. Наконец один ксеркс обратил на нее внимание, аккуратно взял жвалами и выбросил в сторону от магистрали.

Когда же она сумела выстроить пирамидку, первый же ксеркс, добравшийся до меда, набрался сиропа так, что брюхо раздулось, как у стельной коровы… Но горка внезапно рассыпалась, муравей скатился на головы менее расторопным.

А Дмитрий подвешивал над тропой уже пятую гусеницу.

На залитом ярчайшим солнцем деревянном плато к ним понесся огромными прыжками, при каждом шаге высоко взлетая в воздух, Забелин. Молодой, крепкий, брызжущий энергией. Саша косилась на него ревниво, и Енисеев, желая сделать ей приятное, сказал строго:

– Так нельзя прыгать, любая стрекоза схватит! И чем вы так испачкались, как мясник? Не забывайтесь, муравьи – чистюли. За плохо вымытые руки могут разодрать на лоскутики. Вымойтесь, проферомоньтесь. Пренебрежение к правилам не бесстрашие, а нечто другое.

Саша сияла, а Забелин, недовольно бурча, отправился приводить себя в порядок. Енисеев бросился головой в бездну. Саша прыгнула следом, обогнала, точнее, спланировала поближе к муравьиной тропе Дмитрия. Вокруг самого Дмитрия громоздились такие россыпи крупных глыб, что хватило бы выстроить новую Трою. Всю неделю Дмитрий, обучая муравьев личным примером, строил с муравьиным усердием причудливые вавилонские башни и тут же рушил их, уподобясь разгневанному богу.

Он весело оскалил белые зубы на еще больше потемневшем от загара лице:

– Дела идут, контора пишет! А знаете, Димка все чаще вертится возле меня. Признал своего, паршивец!

Саша сказала ревниво:

– Мой Сашка тоже отличает меня.

– Среди муравьев?

– И среди людей, дубина. Разве что к Евмирмикию Владимировичу относится с большим почтением.

– Ну, – протянул Дмитрий, – Енисеев на особом статусе! Нас больше любят, зато его больше уважают… Даже муравьи.

Енисеев хмуро подумал, что комплимент довольно сомнительный. Его и раньше уважали, даже Климаксов, а муравьи в формикаруумах так вообще, наверное, почитали за муравьиного бога. Но радости это не принесло, счастья – тем более. Каждому хочется, чтобы его еще и любили. Иначе зачем даже самые злобные мизантропы заводят собак?

– Активные фуражиры, – сказал он подчеркнуто педантично, – а Сашка и Дима активные, не только наиболее развитые, но и более любознательные из муравьев, – встретив новое явление, – а вы новое явление, – непременно исследуют на предмет потенциальной опасности для муравейника. Или пользы…

Дмитрий жизнерадостно отмахнулся:

– Кто поверит такой тарабарщине? Наши тезки привязались к нам потому, что мы хорошие парни!

– Долой всякую науку, – поддержал хороший парень Саша и победно посмотрел на мирмеколога.

Енисеев отвел взгляд. Вопреки предсказаниям Овсяненко она не стала полной калекой, но все тело хранило жуткие слезы паучьих жвал. Сейчас бешеное солнце медленно плавит бугры сизых шрамов, они опускаются, выравниваются, оставляя широкие мертвенно-белые следы. Ее ноги теперь казались просто перепачканными белой глиной. Только лицо оставалось чистым, если не считать белесого шрамика на щеке. Да глаза стали еще крупнее, потеряли холодный прицеливающий прищур. Временами в них мелькали намеки на теплоту, понимание.

Теплые ладони воздуха покачивали гусеницу над головами муравьев соблазнительно, провоцирующе. Муравей Дима тоже суетился, двигал сяжками, поднимался, щелкал жвалами.

Дмитрий похлопал Диму по литой башке, похожей на башню танка: «Учись, дурень, доктором наук станешь». Положил самую большую глыбу под раскачивающейся гусеницей. Дима выжидающе посмотрел на Дмитрия, и тот нетерпеливо вспрыгнул, патетическим жестом воздел руки к гусенице.

Муравьи метнулись к нему, Дмитрий полетел кубарем вместе с глыбами пирамиды. Саша язвительно хохотала, но Дмитрий, поднявшись, сообщил неунывающе:

– В моей группе парни сообразительные! Не таких натаскивал. Как-то дали мне стадо допризывников…

Пока он рассказывал о педагогических талантах, муравей Дима попрыгал без толку под лакомством, вернулся к людям. Возможно, тоже привлеченный рассказом тренера и необходимостью исследовать новые явления. Между сяжек у муравья Димы сидел крохотный муравьиный кузнечик, он деловито покусывал Диму за нижний членик антенны. Дима довольно двигал сяжками, выгибал шею, чуть ли не прикрывая глаза от удовольствия.

Вдруг кузнечик щелкнул задними лапками. Дмитрий не успел отшатнуться, как маленькое чудовище ляпнулось ему на голову. Кузнечик тут же лягнул его по уху крепкими лапами, прыгнул обратно. Ксеркс угрожающе раздул брюшко, недовольно глядя на людей, но кузнечик устроился на прежнем месте, и Дима снова вернулся к нормальным размерам. В мощных челюстях кузнечика, непривычно огромных для такого маленького монстрика, бился отвратительный клещ с раздутым от крови брюшком.

Дмитрий недоверчиво потрогал шею. Пальцы нащупали вздутость. Саша повернула его к себе спиной, ахнула, увидев кровавую гематому.

– Как же он… – проговорил Дмитрий растерянно. – Так бы и всего высосал, а я бы и ухом не повел?

– Побрызгал анестезином? – предположила Саша шутливо, но глаза ее были испуганными. Теперь она ощупала собственную шею, пустила пальцы по всему телу, свободному от корсета. – Или еще как?

– У этих клещей есть обезболивающее, – подтвердил Енисеев. – Иначе бы им не выжить.

Дмитрий с великим изумлением смотрел вслед тезке. Муравей неторопливой трусцой побежал к стене растительных гигантов.

– С телохранителем ходит, барбос? От щедрот и мне одолжил… Енисеев, а мы чем-то хуже? Моя бывшая невеста мечтала геккона купить, чтобы тараканов на кухне ловил, а тут не безобидные тараканы – вампиры на голову кидаются!

Саша молчала. Похоже, она боялась, судя по глазам, и кровососущих клещей, и страшненького кузнечика. Енисеев в нерешительности переступил с ноги на ногу, поглядел по сторонам.

– Не знаю, – сказал он. – Здесь все переплетено, живут в симбиозе, комменсализме. Чтобы выжить, надо в этот мир вписаться. А мы пока что отгораживаемся… Ты уверен, что позволишь сидеть у себя на плечах такому… такому…

– Енисеев! – вскричал Дмитрий с энтузиазмом. – У меня кто только не жил в детстве! По мне ползали, прыгали, кувыркались, а белка только на моем плече грызла печенье, кто бы ни угостил! А когда не угощали – сама воровала.

– Ну это совсем не белка…

– Тем более! Я всегда мечтал завести что-нибудь такое…

Не найдя слов, он подвигал в воздухе руками, рисуя причудливое, небывалое, в размерах компактное, но обязательно с рогами, зубами, когтями, шипами и гребнем. Нечто вроде муравьиного кузнечика.

Енисеев замер, словно его окатили ледяной водой. Послышались легкие шаги, к ним бежала Саша. Гипса на ней поубавилось, но правая рука по локоть оставалась в лубке. Она сказала, забыв поздороваться:

– Если я правильно поняла, что Дима нашлепал губами… Евцапий Владимирович, мы с Дмитрием и с нашими муравьями готовы! Верхом. Как на боевых конях.

– На бегемотах-носорогах, – пробормотал Енисеев.

– Пусть носорогах, – согласился Дмитрий. Его глаза следили за лицом Енисеева. – Мы с Димой на все согласны. И тебе подберем что-нибудь, соответствующее положению… Например, льва, на каком Христос въехал в Иерусалим.

Енисеев переводил взгляд с одного на другого. Разговаривал во сне? В анабиозе не поразговариваешь. Совпадение? Но если его мысли совпали с мыслями Дмитрия, от них надо поскорее откреститься.

– Нет, – сказал он наконец. – Ни о какой авантюре на верховых муравьях не может быть и речи.

Глаза Дмитрия погасли. Саша смотрела уже не на губы Енисеева, а ему в рот, но лицо ее было сердитым. Дмитрий спросил осторожно:

– А если мы подтренируем муравьев? До полной безопасности?

– Муравьи никогда не будут от вас в безопасности. Ребята, сама идея терпима, но стратегия должна быть другой. Абсолютно! Но пока об этом помалкивайте, никому ни слова. Даже муравьям. Даже Бусе и Кузе.

Из груды камней торчали скрюченные когтистые лапы, высовывалась мощная голова с одним уцелевшим сяжком. Мертвые глаза смотрели с тем же выражением, что и живые. Дмитрий расшвырял глыбы, набросанные дождем, вытащил ксеркса. Тот был без брюшка, литая грудь и стебелек пришлись неизвестному хищнику не по вкусу, точнее, не по зубам, лапы уцелели тоже.

Дмитрий принял изувеченный труп на спину, но лапы цеплялись за камни, Дмитрий падал. Саша взялась за одну лапу, Енисеев за другую, так и понесли обратно до пня.

– Не по себе, – признался Дмитрий. – Уже привык, что страшнее ксеркса зверя нет!

Саша презрительно наморщила носик. Она знала, что никакие звери не страшны тренированному десантнику. А если мужчины, бывший сильный пол, трусят, то существуют на свете женщины!

В лаборатории Енисеева мертвую голову укрепили на операционном столе. Оба испытателя с явным облегчением ушли на свежий воздух, их муравьи вот-вот научатся доставать бананы, а доктор наук снял со стены скальпель, больше похожий на штык Второй мировой, вздохнул, приступил к вивисекции.

Труднее всего извлекался надглоточный ганглий, мозг муравья. Кое-как откромсав его от нервного ствола, Енисеев разложил на свободной части стола. Корковое вещество большого мозга развито дай бог каждому, как сказал бы Дмитрий. Мозг таких признанных интеллектуалов, как пчелы, осы или шмели, не идет ни в какое сравнение. Все равно что лемуры рядом с гомо сапиенс…

Слабее развиты области обоняния, зрения. Проводящие к ним нервы тонюсенькие, зато как развиты так называемые дюжарденовые тела! Можно понять тех, кто всерьез обвиняет муравьев, что, дескать, те скрывают возможности. Зачем такой мощный мозг? Ксерксы ночью – уходят до ста мегаметров! – ориентируются по звездам, хотя зрительных нервов у них мизер, если сравнить со скопищем ассоциативных клеток. Какие химерические образы теснятся в самом загадочнейшем и наименее исследованном мозге из существующих в природе?

Лезвие на миг зависло над дюжарденовым телом. Енисеев задержал дыхание. Ну с богом, благословясь…

Вечером он почти дополз до пещерки вблизи поверхности, куда проникал ночной холод. Отвечая на вопросительные взгляды, еле ворочал языком:

– Все не так просто… Их мозг намного сложнее, чем казалось… Я составил карту вчерне, но чтобы выяснить, какой отдел чем ведает…

Он замер с открытым ртом. Утром, еще не открывая глаз, закончил:

– … нужен живой муравей.

Чавканье прекратилось, Дмитрий прожевал, спросил угрюмо:

– Будешь резать?

– Подскажи другой выход, если знаешь. Конечно, можно многое узнать, только наблюдая за муравьями. Я сам сторонник этого метода! Но результаты нужны сегодня. Сейчас. Мы все здесь, как я понимаю, начинаем вести себя немножко по-другому, чем в прошлой жизни… Верно, Саша?

Саша не ответила. Она завтракала, деликатно срезая тонкие ломтики сушеного мяса. Дмитрий ответил за нее:

– Скорее звезды встанут на другие места, чем Сашка переменится!

Енисеев смолчал о том, что ни одна звезда не стоит на месте, самые ленивые и то перемещаются в пространстве быстрее ракетных истребителей, сказал только:

– Как угодно доставьте мне на стол живого. Это не люди, помните.

Уходя, они так обвешались оружием, что стали похожими даже не на шагающие арсеналы, а на праздничные елки. Енисеев был занят уборкой на столе, не обратил на это внимания. Потом, когда рисовал схему мозга, уже во второй половине дня, его словно шилом кольнуло.

Ухватив гарпунное ружье, он выбежал из лаборатории. Солнце ослепило на миг, мир покачнулся, но Енисеев уже осторожно пошел скакать через трещины, разломы, пока не добрался до края.

Внизу, как обычно, двигались темно-красные тела ксерксов. На новой и такой незнакомой земле уже наметились новые тропы. У самого входа блеснуло нежно-белым, это вынесли просушить личинку. Чуть колышутся под ветром зеленые верхушки молодых, стремительно растущих растений. Освещенную ярким солнцем землю прочертила стремительная тень одного из прожорливейших драконов – стрекозы.

Енисеев ринулся на противоположный конец пня, постоял. Знать бы, куда ушли! Что-то случилось, явно влипли в беду, бьются за выживание…

Он уже собрался кинуться вниз, идти на поиск, положившись на инстинкт и чувствование, когда вдали среди зелени появилось слабое розовое пятно, налилось красками, увеличилось, распалось на два, и наконец Енисеев различил два алых комбинезона.

Еще через четверть часа Дмитрий и Саша подбежали к подножию деревянной крепости. Дмитрий нес на спине туго спеленутого некрупного желтого муравья, нес в гордой манере Робин Гуда, что подстрелил королевского оленя, а Саша бежала следом, всячески отвлекала встревоженных ксерксов, брызгала из баллончика, делала успокаивающие жесты.

Енисеев швырнул вниз грузик с нитью. Дмитрий с непривычной для него скромностью без шума и драки проскользнул мимо двух стражей, вцепился в нить зубами. Руки у него оставались заняты желтым муравьем, который отчаянно брыкался, дергался. Енисеев выдернул его наверх, следом взобралась запыхавшаяся Саша.

– Это его идея! – сказала она быстро. Енисеев впервые увидел на ее лице виноватое выражение. – Мускулы как у быка… то есть как у паука, а сентиментальный, как бедная Лиза… Говорит, жалко своего, давай чужого поймаем. Сказал, что знает, где шпиёны наблюдательный пункт устроили…

Бегом протащили через короткий тоннель в лабораторию Енисеева, на бегу отбивались от встревоженных ксерксов, которых множество выбежало навстречу. Дмитрий запер двери, даже забаррикадировал, завесил крест-накрест голыми проводами, врубил высокое напряжение. Саша, не довольствуясь этим, побрызгала дверь концентрированными феромонами.

– Мы и шпиона обработали, – сказала она заискивающе. – Иначе бы нас остановили еще на дальних подступах обороны. Не беспокойтесь, Евнебесий Владимирович! Все в порядке.

– В порядке ли?

– Как в аптеке!

– Ладно-ладно, сейчас проверим вашу аптеку.

Муравья разложили на столе, намертво закрепили быстросхватывающимся клеем. У пленника был широкий лоб, крупные фасеточные глаза, развитые жвалы.

Дмитрий сказал торопливо:

– Что толку брать кампонотуса? Обычные работяги. А это шпион экстра-класса! Парень явно из стратегического отдела ЦРУ или ГРУ желтого муравейника. Круглого дурака на такую работу не пошлют. Не те сведения соберет, а то и свои разболтает…

– Дмитрий, – прервал Енисеев, – перестань. Нашел где искать умных. Ладно, сойдет и этот. Не думал, что такие чувствительные. Правда, дурость эта двухлетней давности…

Дмитрий живо возразил:

– Должны мы думать о собственной безопасности? Ксерксы – наши союзники. Они охраняют нас, мы – их. Если этот парень не шибко умный, тогда он из оперативного отдела. Хотел что-то поджечь или наферомонить!

Саша закончила обрабатывать феромонами дверь, вернулась. Ее голос звучал внушительно, и Енисеев не понял, говорила она всерьез или пародировала Дмитрия. Скорее всего первое – раньше она была способна на шутки не больше, чем ее бластер:

– По закону военного времени мы на особом положении. Конвенция на шпионов и диверсантов не распространяется. Они подлежат расстрелу на месте. Мы не погрешили против закона, захватив лазутчика на своей территории. Он мог не только шпионить за ксерксами, но и за нами! Группа захвата с задачей, поставленной вами, Евкофий Владимирович, блестяще справилась. Пленный доставлен в штаб для дачи показаний.

– Ах, это я, оказывается, дал команду?

Дмитрий шаркнул ножкой, опустил глаза:

– Мы вас так поняли…

– Вы отдали приказ не совсем четко, – объяснила Саша.

– Гм… ладно, готовьте пленного к экзекуции.

Они растянули и закрепили на столе муравья так, что вражеский лазутчик мог шевельнуть только члениками сяжек. Дмитрий в последний раз проверил застывшие скрепки, а шею муравья прикрепил такими скобами, что голова, казалось, теперь вырастала прямо из стола.

– Готово, шеф! Мы побежали.

– Куда? – удивился Енисеев. – Будете помогать при исполнении приговора.

Дмитрий переменился в лице:

– Нам бы передохнуть после геройской операции…

– То, что вы сделали, называйте как хотите, но операция начнется только сейчас…

Срезав черепную крышку, Енисеев несколько часов экспериментировал с живым мозгом. В студенчестве поражался, как это с таким крохотным мозгом поднялись до скотоводства, теперь поймал себя на крамольной мысли: как при такой сложнейшей структуре мозга не создали высочайшую цивилизацию?

Правда, у человека мозг не менялся с кроманьонских времен. Тысячелетия мелькали, как спицы в колесе, но жизнь охотников на мамонтов не менялась… Пока не перебили всех мамонтов!

Не здесь ли разгадка? Муравьям не перебить крупных насекомых. Еды всегда хватает, нет стимула искать другие пути к существованию. Им даже огонь не нужен, зимой все равно любая жизнь замирает под снегом… Но все-таки Мать Природа не столь расточительна, чтобы впустую дать пройти уже не тысячам, как у охотников на мамонтов, а миллионам лет. Муравьи – социальные существа. Общественные. А общество обязательно предполагает определенный уровень цивилизации, пусть самый причудливый. Муравьи, по нашим меркам, не разумные, но зато цивилизованные. Возможно, высокоцивилизованные…

Дмитрий подавал инструменты молча, только морщился, отводил глаза. Саша держалась браво, даже острила над мягкотелым Дмитрием, но лицо ее было белым как снег, губы подрагивали.

Наконец Енисеев укрепил черепную кость на место, приклеил швы:

– Все! Отнесите подальше, пусть убирается. Анестезин скоро выветрится, у него останется лишь чувство сильного похмелья.

Саша спросила недоверчиво:

– А мозг? Что с мозгом?

– Я не нарушал связи. А болевых точек там нет. Даже у человека нет, а уж у муравья… Помните беспузого?

Их лица посерели, картину тогда наблюдали жутковатую. Муравей с начисто оторванным брюшком тащил к пеньку пойманную мошку. То ли чувство солдатского долга было тому причиной, как предположила Саша, которая готова была повесить его портрет в красном уголке Станции или хотя бы передать в армию синим беретам, то ли йоговское пренебрежение к боли, как решил Дмитрий, но муравей еще суток трое трудился, ухаживал за личинками, выносил мусор, и только потом его лапы начали заплетаться… На муравьиное кладбище он ушел сам.

– То был герой, – сказала Саша сурово. – Подвижник! А вы, Евгреций Владимирович, оказались совсем мягкосердечным… Впрочем, для вас это неудивительно, но Алексеевский меня поразил. Такое свинство!

Дмитрий засмеялся, ничуть не обидевшись:

– Экзекуция отменена? Хорошо, устроим этому желтопузому геройский побег. Представляете, что этот Джеймс Бонд доложит в штабе? Ох и наврет про геройские подвиги, расскажет, как нас всех побил, а Сашку так вовсе… Ну, всякое такое придумает! Саша, не дерись, я ж сказал, что соврет! Зато в чине повысят, орденов надают, лицезреть королевские яйцеклады позволят!

– Может, и не наврет, – предположил Енисеев. – Это ж муравей.

Втроем сняли со стола слабо дергающегося, одурманенного анестезином шпиона. Дмитрий взял его на спину, Саша приготовила баллоны, и Енисеев быстро распахнул перед ними дверь. Десантники выскользнули. Енисеев поспешно захлопнул двери, едва не прищемив сяжки подвернувшегося маленького кампонотуса. В последнее время они просто кишели, часто сменяясь, у его двери. Похоже, к его лаборатории мураши проявляют больший интерес, чем к другим секциям.

На этот раз Дмитрий и Саша вернулись быстро. Доложили о выполнении, вытянулись по стойке «смирно». Енисеев развел руками:

– Я бы тоже хотел раскрыть все тайны лихим кавалерийским наскоком! Не знаю, как у вас на войне, но в науке наскоки противопоказаны. Так что муравьи пока остаются величиной неизвестной.

– А общаться с ними можно?

– Нужно. Огнем пользовались и до открытия Ломоносовым теории горения.

– Что делать? – спросил Дмитрий. Он смотрел Енисееву в глаза, на лице была готовность исполнять, принимать к сведению, тащить и не пущать, ловить и всячески содействовать. – Ждем указаний.

– Продолжайте… личным примером. Самый надежный метод обучения. Даже для муравьев, не только для людей. Но будьте поосторожнее. Помните, что муравьи могут очень многое. Во всех смыслах.

Оба ежедневно рапортовали о мудрых поступках муравьев Сашки и Димки, хотя вся их мудрость укладывалась для Енисеева в рамки простейших инстинктов. Саша ходила уже без корсета, только кисть правой руки оставалась в бинтах, сама Саша поздоровела, загорела, окрепла настолько, что завелась снова, доказывая, что инстинктами можно объяснить все, особенно поступки доктора наук Евракия Енисеева.

Однажды дверь широко распахнулась. Через порог лаборатории осторожно переступил коренастый, неторопливый в движениях ксеркс. Рядом с ним шагал улыбающийся во весь рот Дмитрий. На плече десантника дремал, вцепившись шестью лапами, толстенький муравьиный кузнечик, больше похожий на сгорбившегося ежа.

– Знакомьтесь! Муравей Дима. Хороший парень. Простой, простодушный, без каких-либо комплексов.

– Оч…чень приятно, – пробормотал Енисеев. – Вообще-то мы уже встречались.

Он рассматривал Диму, а Дима изучающе потрогал его сяжками. Голова Димы была крупная, литая, четко выступал крутой лоб, на темени красиво изгибались два углубления, щеки ксеркса были розовые, умытые. Глаза, как положено фуражирам и разведчикам, крупные, фасеточные, в несколько сот омматидиев. Между глазами из аккуратных ниш торчат коленчатые сяжки. Муравей поджар, сух, в нем чувствуются сила и… осмотрительность.

– Дмитрий, – предостерег Енисеев, – ты с огнем не шути. Держись в рамках. Тигры иногда разрывают дрессировщиков, если те позволяют себе лишнее. Но тигры нам куда ближе по классу! Я имею в виду биокласс. А это насекомое, хотя и высшее.

– Сам ты… Не происхождение определяет человека, как говорят классики. Главное – воспитание, среда! Он родился насекомым, но жил человеком. То есть общественным насекомым. И сейчас так живет. А как пашет на общее благо? Его хоть сейчас в строители будущего! Или хотя бы в члены профсоюза.

Дверь отодвинулась, появилась нахмуренная Саша. Она была в комбинезоне, на поясе висели бластер, десантный нож и три гранаты с парализующим газом. Прочитав по губам Дмитрия, сурово предостерегла:

– Смотри! Как бы не оказался он членом совсем другого профсоюза.

– А они есть?.. Енисеев, у Сашки тоже мурашка под контролем. Правда, хлипковат, но у Сашки с ним взаимное понимание. Ты видишь, как она вырядилась? Снова бредит о покорении новых земель, открытии Америк, военном оркестре… Мы готовы. Ты что-нибудь придумал насчет экспедиции за пределы Полигона? Только не говори, что вовсе не думал. Ни в жизнь не поверю, понял?

Енисеев поперхнулся. Только что собирался заикнуться насчет дальней экспедиции! Воздух такой, что мысли читаются? Или существует запах мыслей?

– Думал, – ответил он, недовольный тем, что инициатива исходит не от него. – Начальство обязано думать, вы там муравьям хвосты крутите. Но мне важно знать, почему именно вы рветесь в… Неочищенный мир? Будем его называть пока так. С Дмитрием все ясно, инфантильная жажда приключений, замедленное развитие, слабовольные родители, то да се… А что у вас, Саша?

Он стоял так, что девушка не видела его, однако Саша ответила без колебаний:

– Нам пора выходить из-под мощной длани Старших Братьев. Мы в состоянии защитить себя даже от птиц или зверей. Конечно, любой мышонок, не говоря уже о зайцах или барсуках, для нас динозавр, но есть мощнейшие репелленты, разбрызгиватели ядов…

– Убивать барсуков?

Он словно бы нечаянно закрылся локтем, но Саша опять не заметила, ответила с жаром:

– Звери обучаются скорее. Врезать раз-два по носу, нас самих сочтут лютыми зверьми. Комбинезоны приметные, будут обходить десятой дорогой. И детям закажут…

– А цель? – потребовал Енисеев напряженно. – Какова цель?

На этот раз Саша, спохватившись, очень внимательно смотрела на его губы. Даже чересчур внимательно. Она ответила не сразу, подбирала слова, потом снова понесла:

– Когда-то, еще в детстве, была в Самарканде. Гид с азартом рассказывал о гаремах, сладкой жизни падишахов, пирах, развлечениях… Я тогда запрезирала себя, так как вдруг захотелось быть на месте богатого сатрапа, самой вершить суд, пользоваться властью! Но куда денешься от наследия римских аристократов, похоти персидских сатрапов, кровавых забав Аттилы, Чингиса, Тимура?

– Согласен, – осторожно сказал Енисеев. – В Новом Мире этого нет, да?

Саша потупилась, сказала с трудом:

– Евбогий Владимирович, вы же сами так хорошо и много рассказывали про этот мир… Про экологию, про его запасы, возможности! Мы с Димкой и сами между собой много спорили, читали. Во всяком случае, в этом мире еще нет чисто человеческого предательства, скотства, откровенной дурости… Здесь можно сразу строить чисто и верно.

Енисеев невольно оглянулся по сторонам, вскрикнул шепотом:

– Тихо!.. Об этом нельзя даже думать. А вы – спорили!.. У нас только научная станция. Только и всего. Ну, перебазировались из-под бронированного колпака в крепкий пень. Но это ничего не значит, мы всего лишь научная станция.

Глаза Саши горели как факелы. Енисеев в неловкости отвел взгляд. В истории человечества были не только кровь и похоть, но и благородство, сострадание, взаимопомощь… Было все, но выбираем лучшее. Отбросить историю Рима – пропустить в Новый Мир геноцид, тоталитаризм, отмахнуться от истории Аттилы – просмотреть факелы фашизма…

– Ну-ну, – сказал он успокаивающе. – К счастью или к несчастью, такие вопросы решаем не одни мы. Было бы дров!.. Мы делаем первые прикидки. Что хорошо для нас, может плохо прозвучать для руководящих товарищей. Даже если наш городок перерастет в мегаполис, если будем сидеть друг у друга на головах – еще не значит, что экспедицию разрешат.

Енисеев невесело посмотрел в их вытянутые лица. Дмитрий выглядел шокированным, Саша была потрясена, ее дергало от негодования.

– Непонятно? Пока нельзя даже думать о возможной жизни… просто жизни!.. в Мегамире. Кто-то наверху сразу может подумать о возможности раскола человечества, пока что единого, на две биологические ветви. А у нас как решают такие вопросы? По старой испытанной методе – за-пре-ща-ют. Здесь мы под абсолютным контролем, нас можно уничтожить одним ударом кулака… А если хоть малость расселимся?

Дмитрий промолчал, его широкое лицо было неподвижным. Ксеркс тоже ничего не сказал, только покачал сяжками. Саша вспыхнула, румянец со щек бросился даже на лоб, а уши запылали:

– Если по-честному, то раскол уже начался. Как ни крути, а мы первые из нового вида, Енисеев, мы в самом деле лучшие! За два года здесь не было ни преступлений, ни обмана, ни жульничества…

Она говорила все тише, наконец голос ее упал до шепота. Дмитрий хмыкнул, даже у ксеркса заходили сяжки. Понятно, не особые условия играют роль. Сюда шлют лучших, они и там не очень таскали из карманов прохожих кошельки. В Большом Мире, помимо дураков и лодырей, осталось немало и замечательных людей. Не получится из Сашки расистки, уже сама застыдилась.

– Но все-таки экспедицию готовить будем, – решил Енисеев неожиданно. – Прогресс согласного ведет, а несогласного тащит. Лучше быть на острие, смягчим его для других. А мускулы у нас уже наросли, пора проверить.

Дмитрий гордо напыжился. На плечах и груди вздулись бугры, шея стала бычьей. Ксеркс поднял голову, показывая мощнейшую грудную клетку, и даже Буся надулся, грозно щелкнул челюстями.

Енисеев постучал пальцем по голове, показывая наглядно, о каких мускулах идет речь. Все трое сделали непонимающие лица. Впрочем, Буся поспешно закрыл глаза.

– На муравьях? – спросила Саша быстро.

– Нет. Мальчишество, лихость. И неоправданный риск. К тому же на них далеко не ускачешь.

– Пешком?

– Глупости. Полетим. Только не на крыльях, разумеется.

Пришла осень, разговоры о возможной экспедиции утихли. Ксерксы с каждым днем уходили все глубже, пока не собрались в непромерзающем слое. Люди тоже опускались за ксерксами, герметизировали новые апартаменты, устанавливали сложную систему вентиляции, чтобы на выходе прогретого воздуха не собирались ни муравьи, ни другие жители Малого Мира.

Первые дни после переселения прошли в стычках с Мазохиным, потом утряслось. Сотрудники Станции, поглощенные работой, лишь смутно помнили, что недавно стены выглядели иначе. Они все так же получали особо чистые, сооружали особо сверхточные, монтировали предельно емкие… Зато больше никто не погиб, хотя с бронированными чудовищами сталкивались десятки раз в день. Даже самые пугливые убедились, что ксерксы не опаснее автобуса, с теми и другими нужно соблюдать понятные и простейшие правила.

Народ прибывал. Уже не одиночки, а по два-три человека в неделю. Мазохин уверял, что у муравьев становится тесно, пора вернуться на прежнее место под бронированный колпак.

Дмитрий изнывал, лишенный возможности выходить зимой на поверхность, но мужественно утешал Сашу и даже Енисеева:

– Перезимуем! Потом организуем… Не просто за Полигон, а с размахом!

Он раскинул длани, показывая размах. Буся на его плече открыл один глаз, огляделся с удивлением. Никто не чесался, не искал ему вкусных толстых клещиков. Безобразие! Обидевшись, Буся потерял интерес к дискуссии и задремал снова.

Зрелище из фильма ужасов, подумал Енисеев, ежели для новенького. Крохотнейший человек-букашечка изображает ручками размах, на плече у него перебирает лапами ночной кошмар, над головой один человек висит подобно макаке на перекладине, другой устроился как паук на ниточке…

Да, теперь многие спали, свисая с балок, как летучие мыши, на совещаниях устраивались не только на полу и подоконниках, но и на стенах, даже на потолке. Мазохин рвал и метал, но ученых всегда было непросто построить в две шеренги, хотя пытались это сделать довольно часто. В чем-то люди шли за Мазохиным, но в чем-то за мирмекологом, как за специалистом.

Дмитрий и Саша часто пропадали в подземельях муравейника, иногда не возвращались по двое-трое суток. Зато их муравьиные дубли, Димка и Сашка, наловчились оставаться на ночь в гостях у испытателей. У Дмитрия в пещерке на особом крюке обычно дремал Буся. Когда Дмитрий возвращался, стосковавшийся Буся прыгал ему на плечи, урчал, искал клещиков в волосах.

У Енисеева не было ни друга-муравья, ни сверчка, никакого другого пета. Зимой обрабатывал материалы, собранные за лето, а ранней весной, когда еще лежал снег, поднимался с первыми ксерксами на поверхность, грелся под прямыми лучами солнца.

Зимой на долгие три месяца испытатели оказались без работы. Еды запасли на полгода вперед, от безделья изнывали, но свято место пусто не бывает… Однажды Енисеев услышал, как Саша горячо втолковывает Дмитрию:

– Мы, как сказал Евтетерий Владимирович, новый народ! Неужели не понимаешь? Новая раса. Большой Мир – хотя какой он большой? Это у нас большой… Так вот, их мир, их цивилизация – эволюционный тупик. Неандертальцы, даже динозавры! Как им ни сочувствуй, только они обречены, понимаешь?

О, черт, подумал Енисеев испуганно. У него это были просто мысли вслух… даже не мысли, а скорее гимнастика мозгов, разминка, а эта девственная на мозги душа сразу подхватила… Да ладно, ее никто не примет всерьез. Конечно, проповедует не Дмитрий с его шуточками и розыгрышами, а серьезнейшая Фетисова, не больше способная на шутки, чем бластер, с которым не расстается, но здесь люди серьезные и умные, только посмеются…

И в самом деле всю зиму он не раз слышал клички Мессия, Пророк в приложении к Саше. Она с жаром развивала идеи о избранности народа Малого Мира, теперь Большого, по ее терминологии, говорила о его предначертании, Великой Цели. Дмитрий на тех же общественных началах тормошил Димку, учил его трюкам. Высоколобые одинаковым баллом оценивали как пророчества о Великой Роли, так и обещания научить муравья петь по нотам.

С легкой руки Дмитрия на Станции появились петы. Сперва сверчки, подобно Бусе и Кузе, – их кормили с рук, тискали, баловали, потом Овсяненко завел разноцветного паучка. Эта цветная радуга постоянно бегала по нему, пыталась плести ловчую сеть. Овсяненко боролся с инстинктом любимца, скармливал ему мошек, но чаще ходил облепленный паутиной.

Еще через неделю в комнату Енисеева заглянул дежурный оператор:

– Евкрякий Владимирович? Сообщили, что вечером прибудет новенький. Мы просили радиофизика, но там же Большой Мир, кровь с трудом поднимается к головному мозгу, чаще – застаивается в нижнем. Поэтому думают именно им…

– Кого присылают? – прервал Енисеев нетерпеливо. За его спиной привстал Дмитрий, насторожилась Саша, догадываясь, что оператор заглянул к ним неспроста.

– Кого? Начальника вашей экспедиции, если она состоится! Второго администратора. Мало нам Мазохина! Подумать только, два чиновника, когда недостает радиофизиков…

Дверь за ним захлопнулась. Дмитрий ругнулся, глядя на потемневшего Енисеева, а муравей Димка раздраженно защелкал жвалами. Буся застрекотал, начал быстро рыться в волосах Дмитрия.

Саша сказала потерянно:

– А мне чудилось, что отменили… Или с новым боссом что-то стряслось.

– Что с ним может случиться? – буркнул Дмитрий зло.

– Ну, объелся на банкете жирного, не прошел медкомиссию, лег на удаление аппендикса…

– У чиновников здоровье крепче, чем у космонавтов, черт бы их побрал.

Вечером Саша осталась на Станции. Безопасность лежит на ней, на самом деле не хотелось видеть второго Мазохина. Встретить новичка и перенести на теперешнюю Станцию пошли Дмитрий, Енисеев, Овсяненко и двое из будущей экспедиции: Забелин и Хомяков. Эти держались индифферентно. Дмитрий заранее ненавидел начальника-варяга. Овсяненко хмуро перебирал инструменты первой помощи.

Воздух был слоистым. Попадались жарко прогретые участки, но чаще тянуло космическим холодом от глыб льда под опалыми листьями. Насекомые бегали худые, отощавшие, набрасывались друг на друга. Из-под мертвых листьев медленно, с легким шелестом раздвигая глыбы мокрой земли, поднимались ярко-зеленые молодые листики. На бредущих людей падали длинные изумрудные тени. Молодой лес поднимался быстро, это было видно невооруженным глазом.

К Двери подошли на четверть часа раньше намеченного. Вокруг шевелилась земля, пропуская наверх белесые, быстро темнеющие на воздухе столбы стеблей, шмыгали голодные, часто линяющие насекомые. Дмитрий и Енисеев держали бластеры наготове, изредка стреляли сгустками клея. Оба чуть выдвинулись вперед, прикрывая остальных, Овсяненко стоял у самого люка, ожидая, пока красный сигнал сменится зеленым.

Хомяков с удивлением смотрел на выдвигающиеся прямо на глазах толстые стебли. Один из них держал на макушке расколотое семечко, прикрываясь его твердыми стенками как щитом, пока проламывал слой земли. Стебли поднимались из земли мощно, напористо, безудержно.

– Весна! – сказал он благоговейно. – Силища…

Звякнул зуммер, красный свет погас. Енисеев ринулся к Двери, забыв, что собирался стоять в стороне.

В металлическом карцере, последней ступеньке гигантского Переходника, лежал на полу вниз лицом крупный забинтованный до глаз человек. Енисеев перевернул его, с другой стороны поддержал Овсяненко, Енисеев едва не разжал пальцы… Перед ним был бледный, измученный Морозов!

Его губы чуть шевельнулись:

– А я еще думал… кто войдет первым…

Овсяненко сунул в его рот капсулу, придержал подбородок. Когда вынесли наружу, громко ахнул Дмитрий. Енисеев выхватил у него бластер, сбил с ног выскочившего прямо на них гигантского паука. Хомяков и Забелин умело и без особых церемоний запихнули Морозова в специально скроенный для таких случаев прозрачный мешок с баллончиками для дыхания.

Пока бегом неслись обратно, лицо Морозова чуть порозовело, из глаз начала уходить боль. И так крупный, с широкой грудной клеткой циркового борца, в бинтах выглядел еще мощнее, огромнее. Он оживал на глазах, крутил головой, рассматривая людей.

Енисеев не выдержал, сказал громко:

– Аверьян Аверьянович! Я очнулся через неделю на столе у Овсяненко.

Морозов слабо ответил из мешка:

– А кто орал, что времени в обрез? По необходимости, Евкакий Владимирович!

Енисеев угрюмо подумал, что никакая необходимость не заставила бы его очнуться раньше времени. К тому же зря Морозов очнулся вот так скоро. Хирурги там сделали львиную долю работы, но остальное доделывает микроинструментами Овсяненко… Лучше бы это пережить в беспамятстве.

Он зажмурился, отгоняя жуткие картины, а в животе пугливо заныло…

С края пня хорошо просматривался наполовину зарывшийся в оранжевый песок красивый блестящий шар, похожий на новогоднюю елочную игрушку. Эту гондолу умельцы Большого Мира делали две недели, пока Енисеев не сообразил, что их гондоле вовсе не обязательно быть копией батискафа для погружения в Марианскую впадину.

Теперь на пне, почти в самом центре, стоял железный куб. Черный, как сажа, и ребристый, как батарея водяного отопления. Он ощетинился крючьями, якорями, толстыми стволами гарпунных пушек, бластеров. В стенах бугрились крышки люков, блестели стекла иллюминаторов. Такие же два люка и огромный иллюминатор были в днище гондолы.

Крючья выдвигались и убирались, ребра лучше нагревает солнцем, они хорошо держат тепло, но благодаря тем же ребрам гондолу будет нетрудно охлаждать ветром. Корпус испытывали под ударами сорокатонного молота – зачем?.. Ткань мешка выдерживает любые кислоты, которые могли схимичить в своих железах насекомые, на растягивание превосходит мыслимое и немыслимое, а разрезать ее можно лишь на особых механических ножницах…

Гондола была размером с трехэтажный дом. Нижний этаж пустили под трюм, где разместили пропановый бак, запасное оборудование, на среднем этаже – кают-компанию и несколько небольших комнат, благо размеры позволяли, а верхний этаж разгородили тремя перегородками, смутно представляя, зачем они пригодятся. Ну, подручное оборудование, оружие, стрелы для гарпунных пушек, баки с клеем… Но свободного места оставалось три четверти пространства. Это не тесная корзина, в которой аэронавты путешествуют в Большом Мире!

На самом верху гондолы оборудовали две площадки, расположенные на противоположных концах. Одну, поменьше, тут же окрестили капитанским мостиком, а вторая, таким образом, оставалась для публики, смотровая.

Пропановые горелки испытывали десятки раз, теперь они хранились в апартаментах Морозова. Трудность была с баллонами для сжижения газа. Там не могли сделать баллоны размером с муравья, резьба не шла, так что теперь в гондоле на нижнем ярусе находился один гигантский бак. Уже заполненный, закрытый пломбами. Подводящую трубу и редукторную головку сделали Забелин и Чернов, специалисты-металлурги. Морозов придирчиво проверил, поерепенился, но принял. Высоколобые доктора наук умеют слесарить, если захотят, давно замечено, а Морозов был бы никудышным начальником, если бы не пользовался правом критики подчиненных.

Мешок выкрасили в отпугивающий божекоровкин цвет. В мае, когда воздух прогрелся, шар отпускали на длинном лине, проверяли грузоподъемность, обучали экипаж, отрабатывали ситуации, вплоть до зависания на ветках мегадерева.

Енисеева бесило, что в состав экспедиции включили, не спросив никого, не поинтересовавшись мнением даже Морозова, некую Цветову, специалиста по высокочастотной радиокоммуникации. Она ожидалась за неделю до старта. Морозов хмурился, но успокаивал кипящего от негодования Енисеева:

– Есть начальство и повыше нас. Некий чиновник позаботился… Или чья-то родственница… Чудак, где ты видел бочку меда без ложки дегтя? Мы все еще живем не в самом лучшем мире, Евмокрий Владимирович! И не в самом справедливом.

– Сколько дурости в старом мире, – ответил Енисеев зло. – Я надеялся, что хоть в новом…

Он осекся. Морозов может заподозрить его в упряжке с Фетисовой! Впрочем, в самом деле поддался, начал отметать все старое, будто все новое лучше лишь потому, что новое. Увы, прогресс – это не новое, а лучшее. В Новый Мир пришли со старыми болячками…

Неожиданно очень полезным оказался Хомяков, правая рука Мазохина. Заряженный энергией, как шаровая молния, он успевал быть одновременно в десятке мест, составил длиннейший список крайне необходимого снаряжения, из которого Енисеев, как ни придирался к мазохинцу, ничего не смог вычеркнуть, с утра до ночи суетился в гондоле, таская материалы, крепил этажи, перегородки.

Хомяков, как напомнил Енисееву Дмитрий, хоть и был против перебазирования станции в муравейник, но, когда решение было принято, больше других помог перебраться быстрее и безболезненнее. В пне освоился тоже мгновенно. Пустующие пещеры занял под склады, наладил защиту. Он постепенно отходил от работы дээнколога, проявлял интерес к муравьям, чаще других поднимался на поверхность. Кроме него, нормальным человеком выглядел разве что Забелин, прирожденный технарь, фанатик кристалловедения. То ли устал, то ли еще почему, но все чаще общался с группой Енисеева, помогал им, интересовался их работой.

За неделю до назначенного старта Морозов вспомнил:

– Евкреслий Владимирович, сегодня ожидаем последнего члена экипажа. Дмитрий уже собрался к Переходнику. Вы пойдете?

– Важная персона, – фыркнул Енисеев с отвращением. – Заря радио, а мы богомолы неграмотные… Да мы радиокомпьютеры с третьего класса чиним! Нет, я в таких странных играх не участвую…

Морозов понимающе улыбнулся, кивнул, отбыл в сопровождении Дмитрия. Отправились к Переходнику впятером, считая Диму, растолстевшего Бусю и Овсяненко с его походной аптечкой.

Енисеев лихорадочно готовился к скорому старту, гонял экипаж, десятки раз проверял оборудование. О радисте сумел забыть, но дня через три его разыскал Морозов. Енисеев подпрыгнул от неожиданности, когда над его ухом раздался зычный голос:

– Евберий Владимирович! Пользуюсь случаем представить нового члена экипажа…

Между Морозовым и улыбающимся во все сто зубов Дмитрием стояла тоненькая невысокая женщина. Ее короткие волосы стояли дыбом, глаза были светло-зеленые, как молодая трава, скулы гордо вздернуты, а сочные алые губы красиво изогнулись. Она была очень картинной, красивой, и Енисеев сразу ощутил приближение беды, словно суеверный матрос при виде женщины на корабле.

– Здравствуйте, – сказал он неохотно. – Вам в самом деле так уж необходимо участвовать в экспедиции?

У него был настолько враждебный тон, что Цветкова невольно сделала шажок назад. Дмитрий галантно придержал ее за талию, чтобы этот великолепный радист не свалился в трещину, да так и оставил руку.

– Необходимо, – ответила она наконец. Ее глаза внимательно пробежали по его напряженному лицу, крепко сжатым челюстям. – Вы научный руководитель экспедиции? Постараюсь не мешать вам, Евкомпий Владимирович. Я только радист, так что вне вашего высокого внимания.

Морозов сказал очень серьезно, но в глазах прыгало веселье:

– Елена… Вы позволите вас так называть? Елена, здесь все до последнего винтика в сфере внимания Евгавкия Владимировича. Командует парадом и всей предпарадной подготовкой он, и больше никто. Я только бог-наблюдатель, а творец и распределитель ролей – Евнебий Владимирович…

Она оценивающе посмотрела на Енисеева. В глазах ее проступило размышление, перетряхивался арсенал, сдувалась пыль с копья, мечей, стрел, примерялось оружие и средства пассивной защиты: щиты, кираса, слезы…

– Извините, занят, – буркнул Енисеев коротко. Отвернувшись, резво побежал по канату вверх к центральному люку гондолы. Женщина на корабле! Да еще воздушном! Чертовы родственники, позвоночники… Фамилия слишком красивая, а зовут и того хуже – Елена! Тоже мне, героиня эпоса. Какой город разрушили, последние эллинские герои из-за нее погибли! А ей хоть бы хны, сюда явилась. Теперь здесь все пойдет прахом…

Уже влезая в люк, перехватил удивленный взгляд Саши. Девушка непонимающе смотрела на него, потом перегнулась через борт, разглядывая нового члена экипажа.

Когда огромная площадь была заполнена возбужденными муравьями, а остальные бегали по отвесным стенам и носились вокруг пня, из нор начали осторожно выдвигаться странные существа, мало похожие на муравьев. Чуть крупнее ксеркса, но с крохотными головками и огромнейшими глазами, с упрощенными сяжками и… блестящими крыльями!

– Самцы, – пояснил Енисеев буднично. Он вскарабкался по стенке гондолы к Морозову. – Сейчас начнут подниматься самки, вот это будет…

– Опаснее?

– Просто намного зрелищнее.

Самцы еще продолжали лезть из нор, когда среди ксерксов появилась первая молодая самка. Голова ее была с половину туловища самца, а когда вылезла из норы целиком, Морозов ахнул.

Линкор с громадными блестящими крыльями! Мощная литая голова, крупнее, чем у любого солдата, огромные глаза, длинные лапы. Ее грудь была широка, в валиках мускулов, а неимоверно раздутое брюхо напоминало удлиненную цистерну молоковоза.

Вокруг самки суетились рабочие. Ее теребили, пытались тащить, ощупывали. Она вырвалась, с неожиданной резвостью пробежалась, стуча когтями. Крылья вдруг вздыбились, завибрировали. Огромное тело напряглось, она сорвалась с места так стремительно, словно ею выстрелили.

Уловив сигнал, за нею взвились самцы. Морозов покачал головой: летуны неважные, поднимаются без всяких маневров по косой дуге…

Теперь огромное плато кишело самками. Громадные, блестя панцирями, с неистертыми волосками на груди и лапах, они выбегали изо всех нор, выстреливались в воздух. Среди их громадных роскошных тел рабочие муравьи терялись, как теряются легковые автомобильчики среди тяжелых автокранов.

Воздух над пнем засверкал перламутровыми крыльями, наполнился острым запахом. Со всех сторон его прочерчивали черно-красные тела.

Вдруг небо прочертила огромная быстрая тень. Докатилась воздушная волна. Енисеев качнулся, а неподвижному Морозову указал вниз, за пределы пня. Морозов перебежал на ту сторону, высунулся через борт.

Вдоль пня молниеносно шныряли черные как смола хищные бегунки. Ксерксы свирепо бросались на врагов, если удавалось схватить – рвали на части.

На стеблях вокруг пня появились пауки, богомолы, хищные жуки. Чужие муравьи держались за пределами утоптанной ксерксами площади, опоясывающей пень. Там и сейчас носились разъяренные ксерксы, но вот первая из уцелевших в воздухе самок упала на землю, суетливо побежала, ведомая инстинктом спрятаться после свадебного лета, зарыться, откладывать яйца, создавать новую семью… Бегунки ударили с двух сторон, жадно вцепились, застонали от наслаждения, вонзая жвалы в нежнейшее молодое тело, такое крупное и полное сладкого жира!

Редкие самки шлепались обратно на пень, но запах старой королевы гнал прочь, и молодухи убегали, пытаясь проскользнуть через кордоны чужих муравьев, пауков, жуков, всего хищного, ненасытного, что в этот счастливый и трагический день стягивалось к муравейнику со всего света.

Из черных нор непрерывным потоком извергались уже целые живые гейзеры. Молодые самцы и самки взлетали так часто, что над каждой шахтой стоял столб из черно-красных тел и слюдяного блеска. Вершину этого столба, выходящего за предохранительную сеть, рассеивала, судя по воздушным волнам, целая стая птиц, набивших до отказа зобы телами юных принцесс. Отяжелев, птицы рассядутся по веткам соседних деревьев, глядя на воздушную оргию осоловевшими глазами, не в силах ни летать, ни набивать дальше переполненные чрева.

Пауки, раскинувшие сети вокруг муравейника, не успевали к каждой запутавшейся самке. Богомолы спешно выпивали только брюшки, жуки сгрызали одни яйцеклады, жадно хватали следующих, следующих!

По прикидке ошалевшего Морозова, взлетело уже пять– шесть тысяч юных принцесс, из них только пять-шесть сотен опустятся на землю живыми, а из этих сотен разве что пять-шесть десятков сумеют избежать хищников и даже зароются в землю…

Енисеев смолчал, научившись щадить друзей, что в подземных норах большинство самок погибнет от мороза, голода, захлебнется весной, когда растает снег!

– Единицы уцелеют, – прошептал Морозов горько. – Но все-таки уцелеют…

– А больше и не надо, – откликнулся Енисеев торопливо, стараясь держать голос на оптимистической нотке. – Иначе весь мир был бы заполнен ксерксами!

– Понятно… Но все-таки жаль. Сколько гибнет! Это же молодежь, впервые в жизни выходят на свет… И почти все гибнут. Дети гибнут.

– Аверьян Аверьянович, не превращайтесь в одного из ксерксов, как уже почти превратились Фетисова и Алексеевский. Ласточки, которые сейчас жрут ксерксов, тоже наши. И пауки, и богомолы.

Морозов, не отвечая, плотно вжался в щель между двумя гарпунными пушками. Вокруг мелькали черно-красные гиганты, слышался хруст панцирей, сухой треск прямых крыльев. Запах стоял мощный, едкий. Гондола скрылась под массой карабкающихся крылатых. Они взбегали по канатам, срывались, шлепались в кишащую массу, но уже другие карабкались на раскачивающийся воздушный мешок, толпились на макушке, взлетали, многие падали, не успев растопырить крылья.

На пне мелькали только стремительные ксерксы. Люди, ведомые Дмитрием и Сашей, давно ретировались в пещеры, а Морозов и Енисеев оказались отрезанными в гондоле. Горелка уже погасла, слабо надутый мешок вяло колыхался в воздухе, медленно проседая, старея, покрываясь морщинами.

Морозова несколько раз сбили с ног, наконец шеф опустился на четвереньки, крепко уцепившись обеими руками за железные скобы люка. Ксерксы носились осатанело, в воздухе стоял треск, шорох, шелест крыльев.

– Надолго это? – прокричал он, едва не срывая голос.

Енисеев был в трех шагах, но шум заглушил Морозова.

– Надолго это сумасшествие? – заорал Морозов, страшно вздувая жилы на лбу. – Такую погоду испортили!

– Они ждали именно такую! – закричал Енисеев, приблизив руку к уху Морозова. – Тепло, влажно… После дождика легче копать, им это важно. Молодухам надо срочно рыть норки, пока их не скушали. И ветра здесь не слышно, для них тоже важно. Летуны плохие, ветер сразу прервет свадьбу!

– Сколько длится гулянка?

– Недели две. А иногда и все лето.

– Нам столько ждать нельзя! – прокричал Морозов.

– Придется раненько встать! – выкрикнул Енисеев. – Они будут спать…

– Угомонятся? – не поверил Морозов. – Мне кажется, всем загулам загул. Как-то я был на свадьбе моего друга Толиба в Душанбе…

– Муравьи, как и мусульмане, вина не пьют, так что ночью им холодно. Давайте вернемся… Этот день потерян.

– Не загрызут по дороге?

– Рискнем. Вообще-то им не до нас, но сейчас они не зря взвинчены. Идет охота на их детей!

Перебежками, то и дело становясь в чемоданчики, падая и прижимаясь к древесине, они проскользнули к ближайшей норе. Там их сбивали с ног, растирали по стенам, топтали, но все-таки основная масса ксерксов металась наверху. Кое-как добрались до конференц-зала, куда уже стянулись остальные.

На другой стороне гондолы слышались веселые вопли, смех. Дмитрий зачем-то перелезал через перила, прикрепив к плечу неразлучное страшилище Бусю клейкой лентой. Он покарабкался вверх по канату, добрался до воздушного мешка, надолго исчез, потом появился с другой стороны, спускаясь по канату вниз головой. Буся сидел, вцепившись в комбинезон покрепче, не доверяя липким лентам.

Морозов смолчал, и Саша, которая не могла допустить, чтобы мужской пол срывал лавры славы, резво побежала, плечи приподняты, спина прямо, вдвое быстрее Дмитрия, побывала на воздушном мешке, попрыгала на канатах.

Морозов снова смолчал, и на воздушном шаре побывали Забелин, Чернов и даже Хомяков. Воздержались только сам Морозов, Енисеев, Овсяненко и Цветкова. Морозову не позволяло высокое положение, Енисеев не видел вызова интеллекту, Цветкова боялась высоты. Овсяненко был занят пробами воздуха, а лазить по мешку ему было просто неинтересно.

Эйфория полета, свободы от недремлющих телекамер, от опеки гигантов захватила всех настолько, что даже Морозов не удивился, когда на капитанском мостике появился осмелевший Дмитрий:

– Аверьян Аверьянович, разрешите обратиться! Наблюдается необходимость испытать старт с двигающегося объекта. Для безопасности гражданского персонала, для выявления экстремальных ситуаций! Разрешите!

Он тянулся, выкатывал грудь, ел глазами. Морозов смотрел благосклонно, величаво покачивал головой. Понимал, почему обращается к нему, а не к Енисееву, почему уже держит в руке пакет со сложенными крыльями, демонстрируя скорость, сноровку, которую не сможет оценить мирмеколог.

– В старт я верю, – ответил Морозов степенно. – А как насчет финиша?

Дмитрий ударил кулаком в браво надутую грудь:

– Догоню, как Ахилл черепаху! Шар, по сути, стоит на месте. Относительно этой массы воздуха стоит. Я не буду выходить за пределы.

Морозов кивнул, глаза его лишь на миг блеснули острыми иголочками:

– Разрешаю. Только оставь свое чудище.

Дмитрий с великой неохотой отодрал когти Буси от комбинезона, пересадил муравью Диме. Дима все беспокоился, пытался то лезть по канатам на воздушный мешок, как делали другие, то вообще выпрыгнуть из гондолы, но с толку сбивали успокаивающие феромоны. Их периодически выпускали два баллончика, укрепленные на бортах гондолы. Да и люди, их семья, их прайд, не тревожатся, а что возбуждены, то не слишком тревожно, скорее – радостно…

Под взглядом зевак Дмитрий пробежался по мостику, без толчка рухнул вниз. Его фигурка быстро удалялась, уменьшалась. Потом под ним вспыхнули слюдяные искорки. Его тут же занесло в сторону, он выровнялся, понесся на почти невидимых крыльях.

Общий вздох вырвался у зрителей. Красное пятно комбинезона Дмитрия сперва расплылось, затем растворилось на серо-зеленом фоне земли. Лицо Морозова было каменным, ни один мускул не дрогнул. Саша судорожно вздохнула. Ее пальцы побелели, крепко обхватили поручень перил.

Через несколько долгих минут красное пятно проступило впереди «Таргитая», налилось цветом. Все различили человеческую фигурку, что медленно приближалась к «Таргитаю», искорки вокруг нее вспыхивали часто-часто.

Дмитрий описал широкий круг вокруг гондолы, затем пошел по сужавшейся спирали, держа «Таргитай» в центре. Саша следила за напарником, подавшись вперед, едва не вываливаясь из гондолы. Она покачивалась, словно это ее поддерживали ладони воздуха, мышцы подергивались.

Рядом с ней появилась голова интеллектуального муравья Сашки. В выпуклых фасетках многократно отразилась летящая фигура. В верхних омматидиях – темнее, в нижних – белесая, полупрозрачная, словно летел чертеж человека, зато в средних отразилась укрупненно, с деталями, контрастная и в полном цвете… Через мгновение муравей равнодушно отвернулся, но Саша замерла, боясь поверить внезапно промелькнувшей мысли. Енисеев утверждает, что муравьи не умеют фиксировать внимание, но зачем ему фиксировать, если в кратчайшее мгновение успел увидеть так много, так полно?

У бортов обеспокоенно передвигались Забелин, Чернов, Хомяков. Даже Енисеев держал бластер наготове, хотя знал, что он далеко не Вильгельм Телль.

Когда Дмитрий с размаху ляпнулся на мостик, Морозов сказал тяжелым, как гора, голосом:

– Ты выходил из зоны видимости. Все твое фанфаронство шло без наблюдения из шара!

– Аверьян Аверьянович! – возопил Дмитрий, чувствуя, что гора вот-вот обрушится. – Я видел «Таргитай» хорошо! Он крупнее, чем я, потому я ни на миг не терял его из виду!

– Но мы тебя потеряли. Случись что, помочь бы не смогли.

– Аверьян Аверьянович, я не заметил ни стрекоз, ни ласточек!

– У мошек зрение еще острее, – отрезал Морозов. – И летают лучше. И все-таки их жрут. От полетов отстраняешься до особого распоряжения. Прошу запомнить: кто нарушит правила безопасности, от полетов будет отстранен.

Дмитрий с унынием сложил крылья. Буся с радостным визгом прыгнул ему на плечо, стал перебирать волосы, заглядывать в ухо. Дмитрий шумно выдохнул:

– Один ты, Бусенька, меня любишь…

Они пошли в нижний отсек вместе переживать наказание. Буся преувеличенно активно искал несуществующих клещиков на Дмитрии, повизгивал, шевелил в ушах Дмитрия пальчиками. Эмпат, он все чуял и почти все понимал.

Енисеев молчал, пока Морозов сыпал громы и молнии. Потом спросил вежливо:

– Аверьян Аверьянович, а какой смысл в лихачестве вообще?

Морозов с минуту смотрел в его лицо, не понимая, потом повернулся к экипажу и громыхнул во весь голос:

– И вообще полеты отменяются до особого распоряжения. Ввиду… ввиду нецелесообразности.

Забелин, который уже вытаскивал из нижних отсеков два пакета крыльев, для себя и Чернова, вздохнул, укоризненно посмотрел на мирмеколога и потащился обратно.

Морозов еще сердито сопел, когда на мостик прибежал запыхавшийся Овсяненко. Губы его тряслись, он смотрел дико, постоянно оглядывался через плечо:

– Аверьян Аверьянович, – сказал он, деликатно кашлянув, – муравьи роют.

Морозов, еще не остывший от нагоняя Дмитрию, развернулся к нему, как пушечная башня крейсера, недовольно рыкнул:

– Что значит роют? Как это роют?

– Жвалами… И лапами тоже. Обычным для них методом, как говорит Евгундий Владимирович. Передние лапы у них загребательные, средние – прогребательные, а пара задних – выгребательные… Других вроде бы не обнаружено.

Морозов побагровел, как индийский петух, раздулся в размерах.

– Они что же, в гондоле роют?

– Вот-вот, – подтвердил Овсяненко радостно, довольный, что Морозов все наконец понял. – Видимо, решили рыть тоннель. Уровень влажности не устраивает, как предполагает Евхрюндий Владимирович. Или решили, так сказать, просто углубить, улучшить жилищные и бытовые условия. Нижние стойки перегрызли, чего никто не ожидал. Сейчас выдирают пластиковую обшивку… Надо заметить, прочность стоек и обшивки оказалась ниже расчетной! Или прочность резцов на жвалах не учли…

Морозов люто сжал кулаки. Пока он планировал, как улучшить жилищные условия на долгие месяцы экспедиции – жить придется в тесной гондоле, – ксерксы уже начали действовать. Без приказа! Партизанщина, отсебятина!

– Остановите их! – велел он. – Нет-нет, запрещать не надо, это ведет к застойным явлениям. Займите чем-нибудь другим.

– Например? – спросил Овсяненко осторожно.

– Ну, чем мы всю жизнь занимаемся? Мероприятиями какими-нибудь. Пусть один носит балласт из правого угла в левый, а другой – из левого в правый. Как любая работа у нас делается. Главное, чтобы занять активным бодрящим трудом!

Не стучали по рельсам колеса, не грохотали встречные электрички, но все равно Енисееву не спалось. Рядом шумно сопел Дмитрий, на груди его сидел кошмар, похожий на филина, смотрел на Енисеева подозрительно неотрывно. Енисеев поднялся, обошел спящего по широкой дуге. Безобидное вроде бы существо, но как-то не по себе с ним рядом в темноте. Только глаза и зубы блестят. Нехорошо блестят.

Внизу в нижних этажах загромыхало, шелестело, скрежетало. Видимо, неутомимые ксерксы все-таки решили вернуться к идее углубить подвалы. Или рыли тоннель от Лондона до Бомбея.

На площадке, которую окрестили капитанским мостиком, рядом с дежурным Черновым, сонным и раздирающимся в зевоте, стоял неподвижный, как гора, Морозов. Небо уже посветлело, на востоке горизонт окрасился в розовый цвет, но лицо Морозова оставалось зеленоватым, напряженным.

– И вам не спится? – буркнул он, завидев Енисеева. – Вроде даже качки нет, а тревожно… Первая посадка сегодня?

– Да.

– Куда сядем?

– По программе, в любое место. Специально выбирать не будем. Лишь бы не в огонь или воду. Хотя оба Дмитрия готовы и туда хоть сейчас.

Морозов с сомнением посмотрел вниз. Первые лучи солнца уже коснулись воздушного мешка, но внизу все было залито чернотой.

– Сесть – проблема, взлететь еще проблемнее… Подождем, пусть люди проснутся как следует. И внизу прояснится. А то посадим так, что Фетисова возликует: новая колония, новое человечество!

– У нас рация, – напомнил Енисеев, скривившись при одной мысли о радистке. – Пошлем сигнал бедствия. СОС или «Майский день», как его еще называют. Нас тут же изымут.

Морозов засмеялся:

– Если Фетисова на всякий случай не погладит рацию ломиком! Для верности.

Около часа опускались всеподжигающие лучи с облачков на темную землю. Вспыхнули верхушки мегадеревьев, оранжевые искры медленно сползли вниз, перебросились на пригорки.

«Таргитай» снизился, пошел над зелеными горами мегадеревьев. Морозов бросил нервный взгляд на мирмеколога, тот торопливо кивнул. Пламя горелки, удушенное рычагом, мгновенно угасло. «Таргитай» пошел вниз по длинной дуге.

Енисеев затаил дыхание. Зеленые массивы зеленых гор откачнулись, освобожденные порывом ветра, гондола шла слишком низко… Днище звучно чиркнуло по широким листьям. Енисеев увидел торчащий навстречу лист ребром, ярко-зеленый, наполненный соком, уже облепленный стадами тлей. Он приготовился к сотрясению, вцепился в скобы покрепче, но толстое ребро беззвучно смялось, тли сорвались с зеленого поля, и гондола пошла дальше через шелест и треск. Впереди блеснул просвет, и «Таргитай» медленно опускался почти вертикально: мегадеревья экранировали поляну от ветра.

Малые завихрения повлекли «Таргитай» по кругу над поляной. Морозов выглядел серым, даже губы стали пепельного цвета. Глаза были стеклянными.

– Якоря! – рявкнул он.

Дмитрий и Саша выстрелили почти одновременно. Гондола дрогнула от отдачи, но шар понесло дальше, внизу мелькали огромные отполированные валуны, каждый в десятки раз больше «Таргитая». Саша быстро перебежала к нитемету, нажала, почти не целясь, на спусковой крючок. Пахнуло озоном, мгновенно застывающая жидкость ударила длинной нитью в блестящую каменную стену. Гондолу тряхнуло, занесло по дуге, затем черный куб нехотя опустился на землю.

Дмитрий выстрелил еще раз. Острие вогналось в сухой обломок мегадерева. Длинный линь зазвенел от напряжения, уже превратившись в прочнейший канат. Из нижних люков выпрыгнули Чернов и Забелин, умело закрепили гондолу липкими нитями. Тут же их обоих, всю гондолу, весь мир накрыло ярко-красной, еще теплой бескрайней тканью.

Около часа прошло в беготне и суматохе, пока собирали мешок и укрывали в ближайшей расщелине. Ксерксы растерянно метались, сшибали людей с ног, тоже пытались тащить схлопнувшийся шар. Морозов лично отгонял обоих, опасаясь за тонкую ткань.

Пока прятали мешок, ксерксы в лихорадочной спешке затащили в ближайшую расщелину оборудование, схватили и унесли в самое глубокое место Морозова и Цветкову. Цветкова была на грани истерики, а Дмитрий, гордый за простого и рыцарственного муравья, галантно объяснил, что бравые ксерксы не думают о собственной безопасности, они бросаются спасать самое ценное, самое дорогое… Но при изысканных комплиментах, которые вымерли еще при дворе Людовика, он забыл упомянуть по рязанской забывчивости, что ксерксы в первую очередь затащили в укрытие металлические баллоны с феромонами, принимая их за личинок юного возраста.

Морозов тоже не возликовал, когда страшные жвалы сомкнулись у него на груди, а перед глазами замелькала земля, словно под колесами взлетающего самолета. Он приготовился к самому худшему, но ксеркс деликатненько уложил его на груду баллонов, умчался, тут же второй принес бледную и с закрытыми глазами Цветкову.

Затащив оборудование из опасной зоны, где летают птицы, снуют хищные жужелицы, прыгают пауки, богомолы и чернушки, собрав всю семью в щели, откуда хорошо обороняться, ксерксы успокоились. А так как Морозов сразу расставил часовых, что было абсолютно верно и входило в первую часть программы, у обоих ксерксов включился второй этап программы: они одновременно ринулись на охоту. Молодая семья должна стремительно расти, дать потомство, завоевать территорию, потеснить соседей, подчинить других муравьев, завести скот, возделывать поля…

– Чересчур старательные дуболомы, – проворчал Морозов, стараясь приглушить страх, не показать его подчиненным. – Почему не предупредили, что они будут такими активными?

– Да они всегда такие, – ответил Овсяненко, которого принесли в щель последним.

– Гм… им отводилось место где-нибудь между сенбернарами и боевыми лошадьми. Не люблю неожиданностей.

Они вылезли из щели, готовые к тому, что их затащат обратно. Но ксерксов уже не было в поле зрения, только Забелин и Чернов под руководством мирмеколога старательно маскировали гондолу стеблями травы, листьев. Дмитрия и Саши не видно, но где-то затаились, держа поляну под прицелом бластеров. Самые опасные часы дежурства отданы им.

Енисеев помахал Морозову и хирургу:

– Как убежище?

Морозов ответил неудовлетворенно:

– Сырое, глубокое и очень темное.

– Это хорошо, – сказал Енисеев серьезно. – Можем снимать скафандры на ночь. Ксерксам надо доверять, они лучше нас чуют… Инстинкт!

Овсяненко покрутил головой, в его глазах было восхищение:

– Как работали, а? Как атомные вихри. Без понуканий, указаний. Как будто от скорости зависели их жизни.

– Они уверены, что от их скорости зависит жизнь всего отводка, – сказал Енисеев очень серьезно. – Это важнее, чем собственные жизни… Но я рад, что вы поняли, не жалуетесь.

Морозов вскочил на горку камешков, огляделся орлиным взором. Гондола уже скрылась под маскировочной сетью, куда умело воткнули зеленые листики. Красный мешок упрятан в расщелине целиком.

– Что понимать, – буркнул он, не давая инициативе уйти из рук. – Я сам отдал приказ о перебазировании в укрытие. Все как запланировано! Эти двое тут же приступили, пока остальные на красоты пялились… Вот пример для остальных! Хорошие парни, как в армии! Надо только проверить, не повредили ли чего в спешке! Они нам сэкономили массу времени. Разве что переложить кое-что иначе…

Енисеев подумал, что ксерксы, застав вещи «разбросанными», снова переложат, сообразуясь со своими, пока еще непостижимыми нормами, но такие новости Морозову лучше подавать мелкими дозами.

Над гондолой по качающейся под ветром веточке конюшника ходил взад-вперед Дмитрий. Буся на его плече сидел напружиненный, готовый отражать атаки, защищать гондолу, стрелять из бластера, изничтожать врагов… Собаки становятся даже внешне похожи на хозяев, мирмекофилы подражают муравьям, а здесь Буся копирует Дмитрия так усердно, что вся Станция покатывается со смеху, только Дмитрий этого не понимает, сердится.

Для них это просто прогулки, подумал Енисеев. Короткие прогулки в Мегамир, а затем возвращение в старый добрый неизменный Старый Мир. О чем-то более серьезном никто и не думает. А скажи, даже намекни – в сумасшедший дом упекут без права на выписку. И все лишь потому, что век человеческий короток. Человек не может себе представить, что совсем недавно точно так же жили римляне: любили, дрались, чего-то добивались, зарабатывали деньги, покупали еду и мебель… Теперь человек не может себе представить, как можно жить без телевизора или холодильника, без электричества, а ведь всего одну-две сотни лет даже короли обходились без телефона…

Пусть, подумал он хмуро. Изменения должны идти постепенно. О них могут знать только самые посвященные…

Cейчас его сочтут сумасшедшим, подумал он, если сказал бы, что человечество просто обязано переселиться в Мегамир.

Енисеев проглотил вторую капсулу. Морозов зашвырнул себе, как в топку паровоза, целую пригоршню. Они отошли от места стоянки, прислушиваясь к ночным шорохам, незнакомым запахам. От капсул шел жар, как от крохотных ядерных реакторов. В груди было тепло, даже жарко, но пальцы зябли – порция горячей крови быстро остывала в тонких руках и ногах.

Они медленно удалялись от расщелины и гондолы. Енисеев прикидывал, с чего Морозов начнет, уже догадываясь о теме разговора, но тут сзади зашуршало, мелькнуло блестящее в лунном свете крупное тело ксеркса. Бесцеремонно отпихнув Енисеева, ксеркс придвинулся к Морозову, настойчиво щекотнул его сяжками.

Морозов с раздражением повернулся к мирмекологу.

– Евцивий Владимирович, пора научить их обращаться как-то понятнее! А то я на вашем хваленом языке жестов такое выдам, что муравей в обморок хлопнется, хоть и солдат-разведчик. Я не родился директором, матросом тоже бывал…

Но ксеркс насел, развернул Морозова к себе лицом. Громадные мандибулы залязгали возле самого горла Морозова. Тот побледнел, видно было даже в лунном свете, спросил осевшим голосом:

– Чего он добивается?

– Пытается накормить, – объяснил Енисеев с неловкостью. – Трофаллаксис, обмен кормом. Это не столько ритуальный обмен, сколько жизненная необходимость.

– Так пусть с вами занимается. С Алексеевским, Фетисовой, наконец! Когда они мед у пчел воровали, Алексеевский первым прибежал трофаллаксироваться, другим не осталось… Но эти двое начали липнуть именно ко мне! Это не случайно?

Енисеев мялся, не знал, какими словами не взбесить Морозова:

– С точки зрения муравья, мы – отводок семьи… Их тревожит, что все еще не нашли ядро новой семьи – царицу… Это понятно, ведь молодую царицу, как вы видели сами, первой хватают птицы, пауки, чужие муравьи… Но даже при гибели царицы отводок не должен погибнуть…

Из темноты вынырнул Дмитрий, с ходу врезался в разговор, незаметно отпихнув Енисеева:

– Аверьян Аверьянович, я объясню коротко. По-солдатски. У муравьев так выражается почтение к старшим. Ритуал! Кого признают начальником, тому прут лишний кусок. Дикари, дети природы! Это я читал в этологии – науке о поведении животных. Младший волк подставляет старшему в ритуальном смирении…

– Про волков я тоже читал, – прервал Морозов. Уже благосклоннее взглянув на младшего брата по разуму и пройдоху, бросил: – Это хорошо, субординацию знать надо. Хоть кто-то в этой сумасшедшей экспедиции знает свое место. Хотя, конечно, один шаг до подхалимажа…

Он торопливо пошел вперед, пока Енисеев с Дмитрием удерживали озадаченного ксеркса и «вешали лапшу на уши», как сказал Дмитрий. Дмитрий спросил шепотом, косясь в темноту:

– Я угадал?

– Ну… не совсем. Когда царица гибнет, муравьи раскармливают одного из муравьев. Тот начинает нести яйца. Не так умело, как царица, и не так много, но семья все-таки живет.

Дмитрий хихикнул:

– Хорошо, что не дал тебе рта раскрыть! Царем Морозов быть согласен, но царицей…

– Здесь правят царицы, а с царями здесь поступают не совсем…

– Знаю-знаю! Это мир, где вообще лучше быть пролетарием.

Он ласково погладил по широкой голове пролетария Диму, самого умного из всех муравьев. Ксеркс лизнул Дмитрию руку, заметив на ней крохотный микроорганизм, что пытался протиснуться сквозь тонкую кожу.

Енисеев пошел за Морозовым, вычисляя его по легкому шелесту. На странном небе светилось желтоватое пятно, двигались темные бесформенные тени, наползали друг на друга, заглатывали, пожирали даже луну, но желтое пятно, поскитавшись по внутренности чудовища, прорывалось сквозь бока либо выпадало позади тучи…

Между черным небом и черной землей метались огромные быстрые тени. Кричали летающие животные, метались летучие мыши, посылая на землю ощутимые воздушные толчки.

Морозов сказал с хмурым пониманием:

– Здесь мы не цари природы… Словно бы очутились в эпохе динозавров. Как поется: «По полюсу гордо шагает, меняет движение рек, высокие горы сдвигает советский простой человек»… То-то и есть, что слишком простой. Досдвигался, экологи волосы на себе рвут. А тут еще первобытность, простор. Можно начать заново, не повторяя ошибок… Не так ли, Евшвондрий Владимирович?

Енисеев ответил с осторожностью, не поворачивая лица к Морозову:

– Все еще проверяете, на чьей я стороне? Идея избранности – игра ума. Мы отрезаны от Большого Мира. Оттуда смотрят с брезгливой жалостью, как на чокнутых, иисусиков, пыльным мешком прибитых… Мелюзга, мол, насекомые людишки. Но все знают, как там, так и здесь, что ай-кью любого нашего работника намного выше среднего уровня! Кто-то в шутку привел доводы о явном превосходстве людей Малого Мира, избранности нашего пути. Фетисова не искушена в интеллектуальных играх, вы ее учили наверняка другому. Приняла все за чистую монету, уверовала, подхватила факел… К тому же тут какие-то явно личные пружины. Она и в десантницы пошла, как мне чудится, чтобы что-то преодолеть, кому-то доказать…

Морозов сказал сумрачно:

– За высоколобых не тревожусь, дальше шуточек не пойдут. Но когда с такими идеями начинает носиться Фетисова… Неважно, личное или не личное. Недостаток образования уже приводил к кровавым баням. Я говорю о настоящем образовании, не о дипломах электронщиков. Кибернетикой, химией, математикой еще никого не удавалось воспитать! А с литературой или историей у нас традиционно слабовато.

– Детская болезнь. Переболели многие.

– Такая болезнь часто затягивается, – напомнил Морозов. – К тому же заразная!

Желтоватое пятно луны скрылось под натиском черной тени. На мир упала тяжелая давящая тьма. Звуки ночного мира исчезли, Морозов с Енисеевым тоже замерли, вслушиваясь в тишину.

Наконец тьма неохотно расступилась, начали обрисовываться тени, а запахи стали сильнее. Сильный запах доносился сверху. Енисеев долго всматривался в висящее на высоте в три-четыре роста мохнатое скрюченное тело размером с аэростат. Крыльев почти не видно, лапы и огромная голова прижаты к брюшку. Шмель! Вцепился в цветок, пережидая холодную ночь, оживет с первыми лучами солнца, чтобы раньше других успеть на этот и ближайшие цветы…

В просвете туч выглянула луна. Шмеля залило прозрачным светом, густая шерсть заискрилась, заблестела. Будь шмель поменьше, сошел бы за раскормленного медведя.

По стеблям впереди качнулась длинная изломанная тень. Ковылял ксеркс, чужой ксеркс. Шел тяжело, борясь с оцепенением, удерживая под толстым хитиновым панцирем тепло, экономно сжигая жир для разогрева.

Он часто останавливался, щупал сяжками воздух, стебли, землю. На один ствол хотел влезть, сорвался, полежал на спине, как жук, дрыгая лапами. Перевернулся с трудом, вскарабкался на другой стебель, деловито потрогал застывшего на ночь крупного кузнечика. Сквозь оцепенение кузнечик ощутил беду, но холод держал, приглушал ощущение опасности. Ксеркс полз уже по спине кузнечика, тот был впятеро крупнее, массивнее, жвалы втрое шире, но только дети и неграмотные взрослые наивно доверяют песенке, в которой кузнечик «…ел одну лишь травку, не трогал и козявку и с мухами дружил». Кузнечик всегда готов сожрать козявку или муху… Ксеркс – боевая машина убийства, работающая, как сказал бы Дмитрий, даже в особо неблагоприятных условиях. Сейчас он вонзил кривые зазубренные кинжалы в горло кузнечика, тот слабо шевельнулся, лапы разжались, оба шумно брякнулись на землю.

Кузнечик пытался прыгнуть, но ксеркс потащил умело, держа брюхом кверху, мощные лапы прыгуна с бестолковой мощью лягали ночной воздух.

Морозов огляделся. На стеблях, куда ни глянь, виднеются застывшие кузнечики разных видов и размеров, жуки, личинки златоглазок, мошки, мушки…

– Сколько мяса, – проговорил Морозов нервно. – Даже не стада бизонов, а косяки китов. Обнаглеем, забудем земледелие, скотоводство.

– Муравьи сеют, – напомнил Енисеев.

– Мы не муравьи, – отмахнулся Морозов. Голос его был горьким. – Нам бы на готовенькое, нам бы пограбить всласть! Задумаемся не раньше, чем опустошим сундуки, выбьем все живое, посидим на голодном пайке…

– Здесь голодного пайка никогда не будет.

– Не улыбаться, плакать надо!

– Народ здесь другой, Аверьян Аверьянович. Даже муравей Саша и тот интеллектуал.

– Только и надежда на интеллектуалов. А еще лучше – на интеллигентов. Нельзя спешить, Евмицелий Владимирович. Этот мир дает слишком много. Если сюда хлынет народ, то не удержим контроль. Народ разный! Сейчас все на подбор, даже муравей, как вы верно заметили – интеллектуал. Но начнут прибывать жены, техники, квалифицированные рабочие, завхозы, повара, подсобники…

Енисеева свело внезапной судорогой. Через мгновение спазм прекратился – сигнал, что таблетками злоупотреблять опасно. Морозов кивнул понимающе, ему все как с гуся вода, развернулся в обратный путь.

На листьях уже поблескивали крохотные искорки, зародыши капель росы. Каждая к утру превратится в сверкающий шар высотой в рост человека. Если воды соберется слишком много, капля сплющится, дождется утра, когда либо жучки выпьют, либо солнце высушит, а то и утренний ветерок сбросит на землю…

В ночи летали бабочки, укутанные от холода в длинный мех. Наземные чудовища двигались замедленно, расчленяли друг друга с неторопливой убежденностью, часто останавливались отдохнуть. Жуки спали, а единственный муравей, которого, помимо ксеркса, встретили на пути, был покрыт длинными частыми волосами. Да и двигался с такой неспешностью, что издали походил на гусеницу.

Спускаясь по стене в расщелину, Морозов спросил внезапно:

– Это место выбрали не случайно?

Енисеев ответил настороженно:

– Вы же видели, заранее не выбирали. Просто место на голой каменистой горке удобнее. Хорошо просматривается. К тому же удобная щель.

Морозов сказал задумчиво, глаза его смотрели очень внимательно:

– А мне показалось, что выбирали с дальним прицелом. Как будто собирались в будущем основать новую станцию. Отводок нашей разрастающейся колонии.

Енисеев попробовал отшутиться, скрывая тревогу:

– Вы не первый так думаете! Даже не второй.

– А кто первые два? – спросил Морозов быстро.

– Муравьи Саша и Дима.

За первый день после этой посадки они покрыли, если считать в пересчете на свои размеры, территорию Европы, Азии и двух сотен обеих Америк. Морозов хмурился, грыз ногти. Слишком велик простор, человечество не готово… Если оставить здесь крохотную станцию… это же все равно, что дать им в распоряжение весь материк! Даже если все семимиллиардное человечество перебросить в Малый Мир, на каждого придется участочек, равный ста Франциям и пятистам Китаям! А собрать группы по десять-пятнадцать человек, то на каждую группу придется площадь планеты чуть больше, чем Юпитер. Такая роскошь не снилась ни колонистам Дикого Запада, ни переселенцам Сибири.

Когда летели над лесом, навстречу метнулось несколько птиц. Первая пролетела так близко, что шар закачался, гондолу мотнуло. В руках Дмитрия мгновенно появилось ружье, хлопнул выстрел. В ответ раздался такой страшный птичий крик, что вся стая, раскачивающая «Таргитай» в воздушных ямах, рассеялась в панике.

Птица камнем рухнула вниз, отчаянно забила крыльями, пронеслась над кустами.

– Неплохой выстрел, – одобрил Морозов.

– Плохой, – возразил Овсяненко. В его добрых глазах стояло осуждение. – Клей попал прямо в клюв! Теперь помрет с голода. Почему бы не стрельнуть в глаз или вообще…

– Вот беда, – сказал Морозов, но огорчения в голосе не было.

Дмитрий закинул ружье за спину, развел руками с самым невинным видом:

– Стрелял в клюв, потому что пташечка уже распахнула его на нашего уважаемого эскулапа. А клювик будь здоров, как ворота в паровозное депо! Если бы она прицелилась цапнуть его глазом или этим «вообще»…

Он ушел, провожаемый одобрительными смешками. Овсяненко растерянно смотрел ему вслед:

– Когда он появлялся на Станции с незапланированной добычей, всякий раз оказывалось, что «оно напало первым». Удивительный человек! На него нападают даже безобиднейшие мошки, златоглазки, личинки. Естественно, он только реализует свое священное право каждого человека на необходимую самооборону! Ничего больше.

В верхнем зале, куда проникли в самом начале, люди сбросили опостылевшие комбинезоны. Влажность высокая, воздух теплый, со сладким привкусом. В гондоле остались Чернов и Забелин, остальные располагались на ночь. Морозов ходил по периметру, осматривался, щупал влажные стены. Кожа жадно дышала влажно-сладким воздухом, впитывала через поры прямо в лимфу, молекулы воздуха подхватывались, разносились по капиллярам, усталость незаметно испарялась.

– Эти пещеры… они готовы для жилья. Это не случайность, Евмухий Владимирович?

– В мире нет случайностей, Аверьян Аверьянович. Простейший симбиоз растений с муравьями! Обычнейшее явление. Растение дает пустоты в стволах, снабжает сладким соком, хлебцами, а муравьи защищают от гусениц, короедов, прочей дряни.

С другого конца зала услышал Хомяков, подбежал в мгновение ока:

– Чем-чем снабжают?

– Муравьиными хлебцами, – объяснил Енисеев. – Их называют телами Фрица Мюллера или тельцами Бельта. Они торчат большими кучками у основания прилистников, если вы заметили…

– Винюсь, не заметил. Это серьезное упущение… Овсяненко, Фетисова, прошу со мной. Поможете.

Морозов покосился им вслед со снисходительным удивлением:

– Что вы с людьми делаете, Евхомий Владимирович? Таким хорошим был химиком, а теперь… По-моему, он с момента вылета о химии ни разу не вспомнил. Голодал в детстве, что ли? А что с Алексеевским? Куда пропал?

– Расширяет наши владения. Превращает этот зал в анфиладу залов. По вертикали. Пусть, зато это держит ксерксов занятыми. Муравьи счастливы, когда заняты, когда приносят пользу.

– Вот это настоящие люди, – сказал с чувством Морозов. – Сколько, говорите, природа над ними поработала?

– Несколько сотен миллионов лет.

– Гм… И все еще коммунизм не построили?.. Ладно, мы им поможем.

– Может… не надо? – спросил Енисеев осторожно.

Морозов подумал, согласился:

– Да, пока надо заниматься проблемами сегодняшнего дня. Да и строители из них… Кому нужны остальные залы? И в этом как в концертном!

Издалека шли тяжелые ухающие звуки, будто где-то ворочались и вздыхали горы.

– Не нам, будущей колонии пригодится, – ответил Енисеев серьезно.

Морозов посмотрел на него подозрительно. Мирмеколог, судя по наблюдениям, всегда был зажат, дергался от неуверенности, объяснял каждый шаг. Шутить не решался – выжить бы! – а это дело нешуточное.

Когда на полуденный сбор не явилась Саша, Енисеев сперва пропустил новость мимо ушей. Десантница, профессионалка – не пропадет! Тем более что после того случая с пауком она из кожи вон лезла, чтобы восстановить работоспособность. Ее здоровье и особые условия этого мира сделали чудо. Все срослось, зарубцевалось, а затем рассосались и рубцы. Зиму еще ходила с жуткими белыми шрамами, но весной несколько раз повертелась под жгучим солнцем, Енисеев сам застал ее, дрожащую и синюю от холода, под апрельским солнцем – торопилась пораньше! Кожа покрылась золотистым загаром, от шрамов не осталось и следа.

Только Дмитрий встревожился сразу. Бесстрашная, дерзкая, часто просто невыносимая со своим милитаризмом, все-таки иногда она выглядела беспомощной женщиной.

Морозов сказал с неудовольствием:

– Если полагаете, что она где-то влипла… Но по одному идти на поиск позволить не могу.

Дмитрий раздраженно сказал:

– Если пойдем вдвоем, вдвое сузим поиск.

– Отправимся группами по двое, – отрубил Морозов. – Я с Овсяненко, Дмитрий с Забелиным, а Евхитрий Владимирович с Цветковой. Таким образом, в каждой группе по ветерану и новичку.

Енисеев вспылил:

– Аверьян Аверьянович! В вас говорит странное чувство юмора, а не забота о спасательных группах. Я мог бы отправиться с Хомяковым и Черновым!

– Они останутся охранять «Таргитай». А вы человек наиболее опытный в этом мире. Естественно, что вам для равновесия, так сказать…

Енисеев заметил улыбочки на губах Дмитрия, Забелина. Чуяли, что в подоплеке его неприязни к Цветковой лежит обыкновенный страх перед красивой женщиной. Она в любом конфликте будет права, ее пронесут на руках, ей простят, на ее сторону охотно встанут…

– Вам виднее, – ответил он холодно. – Но я с муравьями обращаюсь лучше, чем вы со своей командой.

По дороге Цветкова держалась рядом, даже пыталась забегать вперед, он гаркнул и подумал зло, что где там Сашу искать, эту бы не потерять. Да и сам, присматривая за нею, вот-вот шагнет в чью-либо распахнутую пасть.

Исполинские растения двигались навстречу мрачными и переплетенными гибкими стеблями, с двигающимися вверх-вниз толстыми листьями. Приходилось смотреть не только по сторонам и под ноги, но и вверх, где стебли нависают над головой, где хрустят панцири, щелкают мандибулы крупных и мелких хищников.

Цветкова совсем притихла, жалась к Енисееву. Раньше ей со всех сторон чудились огромные рты, челюсти, страшные пасти, а теперь все наяву, а этот невозмутимый мирмеколог идет спокойно, иной раз даже раздраженно отпихивает!

Между двух деревьев просунулась огромная голова с горящими злобой глазами, потянулась к мирмекологу, перегораживая дорогу. Тот раздраженно отпихнул ее, прошел совсем рядом с распахнутой пастью, похожей на ковш шагающего экскаватора. Цветкова двигалась следом, не чувствуя ног. Над головой пробегали, цепляясь когтями за стебли, огромные звери, набрасывались на других, часто еще более крупных и свирепых с виду, жутко лязгали челюсти, панцири, хрустели жесткие надкрылья, лапы…

– Может быть, она уже вернулась? – предположила Цветкова.

– Возможно.

– Тогда… вернемся и мы?

– Только с заходом солнца, – ответил Енисеев.

Они часто взбирались на стебли, просматривали окрестности, снова двигались, заглядывая под нависшие над землей листья, разгребая валежины. Енисеев высматривал следы, Цветкова начала кричать красивым звонким голосом. В ответ оглушительно и взахлеб застрекотали кузнечики и даже богомолы, чуткое ухо мирмеколога различило брачные песни самцов.

– Мы еще не заблудились? – спросила Цветкова робко. У нее, как он наконец заметил, очень красивые глаза, смотрит беспомощно, умоляюще.

– Еще нет, – ответил Енисеев ей в тон.

Он почувствовал, что начинает расправляться, даже плечи стали пошире, а плоская грудь кабинетного ученого понемногу выпячивается, как у петуха. Рядом с этой беспомощной тлей не так уж и слаб, если за твоей спиной ищут защиты…

– А заблудимся?

– Непременно!

Огромные стволы папоротников раздвинулись, дальше пошли мангровые заросли низкорослой лапчатки, во все стороны метнулись мелкие жучки, клещики. Сквозь просвет между мегалистьями брызнуло солнце, прогрело, кровь насытилась жаром.

На середине поляны Енисеев внезапно крепко взял спутницу за плечо. На той стороне возвышалась гора, даже не гора – зеленый бугристый холм, странно пирамидальный. В чем эта странность, Цветкова определить не успела, рука мирмеколога сжала крепче, голос над ухом произнес жестко: «Не двигаться!»

Зеленый холм чуть качнулся. Цветкова взвизгнула, разглядев в этой египетской пирамиде огромную лягушку размером с трехэтажный дом, а она панически боялась этих зеленых прыгух, даже когда те были размером с ноготь.

Енисеев сдавил ей плечо так, что Цветкова уже и его страшилась, как лягушки. Зеленая гора присела, расплющиваясь под собственной тяжестью, и… огромное тело взвилось в воздух, заслонив грязно-белым брюхом полнеба. Лягушка вытянулась в полете, передние лапы держала впереди, как перед нырянием в воду, задние тянулись в струнку. Сперва поднималась по невидимой дуге, потом так же грациозно шла к земле. Перед самой поверхностью раздвинула сложенные впереди ладошки, готовясь принять массу тела.

Енисеев молниеносно развернул Цветкову, с силой прижал ее лицо к груди:

– И пальцем чтоб не шелохнула!

Ее трясло. Он обхватил ее обеими руками, крепко прижал к себе. Цветкова сама прижималась так, словно пыталась пробраться к нему в грудную клетку.

Лягушка смахивала на остромордую, даже не квакшу, но теперь, когда Енисеев рассмотрел вблизи голубоватое горло, перебросил животное в подвид травяной лягушки. Самец, молод, силен, готов к брачному периоду. Хорошо бы взять частичку слизи! Овсяненко потеснился бы в лаборатории, ему тоже перепадет, экстрагены лизоцима у самца сейчас особенно активны в брачный период…

Тупая морда распахнулась, как кошелек, выметнулся длиннейший язык, со звучным хлопком ударил в пролетающего комара. Благодаря лупе времени Енисеев видел, как длинный гибкий ремень, прикрепленный передним концом, достал комара, обвил его в тугое кольцо, унес обратно в мокрую пещеру. Чудовищная пасть с чмокающим звуком захлопнулась.

– Оно… оно уже прошло? – прошептала Цветкова ему в грудь.

– Не шевелись, – напомнил Енисеев, не двигая губами. – Мы прямо перед ее пастью…

Ноги Цветковой подкосились. Енисеев держал ее, плотно прижав, стараясь не шевельнуть и пальцем. У лягушек так устроены мозги, что замечают только прыгающее, летящее, бегущее, а сидящего перед носом жирнющего комара не тронут. Просто не видят. Так что эта страшная гора не страшнее надвигающегося скоростного поезда. Только догадайся сойти с рельсов и можешь не дергаться, читай газетку. Мчаться в панике от лягушки все равно что удирать от электрички по шпалам.

Лягушка еще с минуту сидела неподвижно. Светлый живот тяжело шлепался о землю, поднимал налипшие на слизь бревна, булыжники, мусор. Затем присела, расплюснулась, огромные шары глаз оказались почти на уровне глаз Енисеева. Наконец огромная туша беззвучно взвилась ввысь, закружив в воздухе спиралью.

Енисеев невольно пригнулся, исполинская масса пронеслась над головой. В дальних зарослях дрогнула земля, затрещали сочные стебли.

– Все, – сказал Енисеев с облегчением. – Можно идти!

Цветкова не открывала глаз. Енисеев отстранил ее. Ноги у женщины подгибались, она бессильно опускалась на землю. Он потряс ее, подул в сомкнутые веки, в уши. Цветкова не двигалась, расслабленно висела в его руках. Губы чуть раздвинулись, словно приготовились что-то сказать, только не успели…

Темно-красный луч заходящего солнца соскользнул с ее лица, которое сразу стало белым как мел, пополз вверх по стволу дерева, оставляя холодную тень, стынущий воздух.

Енисеев подхватил ее на руки, большими прыжками понесся обратно.

– Вот и я говорю, что ничего особенного не случилось, а она… Хоть и десантница, но душа у нее еще там была тонкая, деликатная, а здесь совсем истончилась, сделикатничалась. Теперь душа у нее как у моего Буси – махонькая, хрупкая, легкоранимая. Надо таких беречь!

– Бусю или Сашу?

– Они мне оба дороги. Ладно, я расскажу, только держи язык за зубами. Саша не перенесет позора.

– Какого позора?

– Вот и я говорю, что никакого позора нет. Но Саша такая тонкая, деликатная! Исхудала еще больше.

– Дмитрий, – предупредил Енисеев угрюмо, – мое терпение лопается.

– Еще бы!

– Дмитрий!

– Все-все, рассказываю. Только как насчет неразглашения? Молчу-молчу… Словом, пошли мы с Забелиным на поиски. Он хоть и физик, а быстро насобачился, как и что здесь, освоился, так что мы сразу разделились. Только ты Морозову молчок, понял? Он вправо, а я, как всегда, налево. Вдвоем больше шансов! В одиночку я наддал, а сам на бегу все рассуждаю. Саша не дурочка, хищная зверюга ее на прием не возьмет, она теперь в таких играх по два козырных туза в рукаве прячет. Словом, бегу я, бегу, мелкое зверье шугаю, от большого сам шугаюсь.. Вдруг чую – амбре! Мощное такое, его ни с чем не спутаешь. Священный жук Древнего Египта прокатил для прожорливого потомства запас продовольствия. Даже не на случай кризиса, а просто для пропитания. Чадолюбивый жук, целую гору скатал, судя по запаху. Мог бы торговать даже, кучу бы бабок заколотил. На две дюжины едоков хватит! Даже если начнут жрать в две глотки. Тут мне некий инстинкт и говорит, чтобы я пробежался по этому следу…

Енисеев посмотрел на него удивленно. Дмитрий сразу ощетинился:

– Ты на что намекаешь? Не тот инстинкт, что у жука, а другой, высший! Не перебивай. Бегу я, бегу… Ноздри зажимаю, конечно. Тут трудность: когда зажимал совсем, то сбивался со следа. Но догнал! Инстинкт – великая сила. Катится впереди круглый шарик, такой круглый, словно его циркулем все время мерили, с двухэтажный домик размерами, а толкают его два жука, похожие на куркулей. Жучиха ростом помельче, но жмет наравне. Равноправие на марше! С виду не шибко интеллигентные, нескладно скроенные, но крепко сшитые – настоящая крестьянская кость, что выживет и в те времена, когда стрекозы да бабочки сгинут… Сизифы переживут аполлончиков!

– Не отвлекайся, не отвлекайся!

– Разве я скосил? Говорю, катят с такой скоростью, словно уже на полном хозрасчете. Шар не катится, а летит, как футбольный мяч с подачи Гарринчи. А на серо-коричневой поверхности часто-часто мелькает нечто ярко-красное… Веришь, Енисеев, что-то в этом мире есть такое, что помогает если не мысли читать – мне только чужих мыслей не хватает! – то хотя бы угадывать. У меня это получается все чаще. Если не инстинкт, то что? Новый орган отрастает взамен вырезанной селезенки?

– Давай про Сашу!

– Ну… – Он проговорил задумчиво, врастяжку, явно наслаждаясь эффектом. – Тут я от радости открыл обе ноздри… Шибануло так, что жуки укатили, а я все сидел, и голова качалась, как на ниточке. Подходи и бери меня голыми руками. К счастью, никто из зверей не решился войти в зону поражения ОВ. А когда ветерок унес газы и одно рогато-зубатое решилось, я ему влепил на добрую память как профессионал профессионалу, а сам вдогонку за жуками…

– Погоди, у тебя ж еще утром был насморк?

– О, продрало почище ингаляции. Догнал, смотрю, а Саша как на тренажере кувыркается! Только-только отдерет руку или ногу от этой питательной, но уж очень липкой массы, как шар делает оборот, и Саша вновь впечатывается в… питательную массу. Закружило ее, залепило, а она, как Лаокоон, выдирается, сражается с обыденностью. Уже еле барахтается, ослабела, а я тут наконец увидел, куда жуки прут шар. Аккуратно вырытый колодец диаметром, как для ракеты «СС-19». Еще пара оборотов, и шар ухнет на самое дно. Умельцы так скатали шар, что пройдет точь-в-точь впритирку! Сказано, не на план трудятся – для дома, для семьи. Если Саша окажется наверху, есть шанс выкарабкаться по стенке колодца, а если попадет под шар? Прорываться насквозь… Завязнет посредине, устала же биться, как рыба… Нет, не как рыба…

– Дальше, – прервал Енисеев, потому что Дмитрий молча глубокомысленно морщил лоб, шевелил пальцами, словно это помогало подбирать слова.

– Сорвал я бывший нитемет, а ныне бластер с молодецкого плеча, влепил жуку по задней паре ног. Он мордой в землю, скребется, недоволен, пробует сорвать липучку, а жучиха – сказано, дура-баба! – катит себе шар дальше. Здоровая, как сарай у моей двоюродной бабки. Но без жука прокатила мимо. Я ж говорю – дура, без мужика им никуда, как ни эмансипуй! Или эмансипируей? Остановилась, бегает вокруг да около, растерялась, а я бегом к Сашке… Одна беда – оказалась наверху, а я никак не могу решиться взобраться по этому… этой еде. Наконец стрельнул нитью ей в ногу, попал точно в пятку, как Парис Ахилле. Ну, быстренько сдернул. Жучиха тем временем помогла содрать липучку с мужа, вдвоем подналегли, шарик аккуратненько ухнул в шахту. Ни на палец зазора. Как по циркулю. Математики! Ганглиев у них на две диссертации хватит, но жуки практики, а что с диссертации? Не зря в Древнем Египте им памятники ставили! Напрасно Саша на них так искрами сыплет, верно?

Енисеев спросил озадаченно:

– Так чего сторониться всех? Комбинезон герметичен. Вымыть хорошенько, только и дела. В крайнем случае сменить. У нас запасных два десятка.

– Псишка, – ответил Дмитрий с чувством превосходства. – Все ей кажется, чудится, мерещится… Всю кожу истерла, все мылась, как Психея. Она внутри совсем не такая, как снаружи.

– А какая внутри?

Дмитрий пожал плечами с самым равнодушным видом:

– А оно мне надо? Мы все внутри малость другие. Но наружу выпускаем себя причесанными, вежливыми, воспитанными.

– Ты считаешь, что Саша внутри хуже?

– Считаю, что мы все внутри хуже… кроме Сашки. Не дай бог телепатию откроют, хана всей нашей прекрасной цивилизации. Сейчас мы друг перед другом беленькие, а то увидим не просто черненькими… а такое увидим, такое… что не хочу о таком даже думать!

От гондолы раздался резкий сигнал сбора. Кричал механический ревун, резко и угрожающе. Разом затихли кузнечики, шмыгнули под листья и камешки-букашки. В их мир вторглось что-то новое… Если не чтением мыслей, то что-то ощутить эти существа все же смогли, и это «нечто» наполнило таким ужасом, что ревун умолк, а насекомые еще тряслись в укрытиях, боясь выставить даже усики.

Гондола пошла вниз наискось. Воздух из мешка выходил со свистом, ткань морщилась. Слева мелькнула зеленая гора, затем еще одна верхушка мегадерева, еще… Гондола вошла в тень.

Снизу взбежал, перепрыгнув через лежащего Енисеева, Морозов, упал на пропановую горелку. Его лицо исказилось от боли, металл едва не сыпал искрами. Енисеев бросился к нему, сорвал широкий пояс. Рычаг, которым регулировал подачу газа, исчез. Морозов бросился вниз, крикнув:

– Я перекрою в нижнем зале! Пусть тянут до леса…

– Внизу луг! – крикнул Енисеев вдогонку. – Можно бы…

Он прервал себя. Если на луг выйдет стадо коров…

«Таргитай» несся по крутой дуге. Ветра не ощутишь, идут внутри массы циклона, но земля мелькала так, что «умеренный» явно уже «умеренный до сильного»… Впереди разрастались, раздвигались, укрупнялись детали, распадались на мегадеревья. Шар мчался между гигантскими колоннами…

Страшный удар о землю швырнул его с мостика. Со всех сторон трещало, хрипело, падали зеленые стволы, брызгало соком. В двух шагах от земли торчал ствол дерева, из широких устьев текла грунтовая вода, обогащенная солями, опускалась по стволу широким толстым слоем, блестя пузырьками, впитывалась в землю…

Енисеев выскочил, побежал к темному кубу гондолы. Та пропахала борозду, ее тащило ветром, несколько раз перекатило, вот вмятины, наконец заклинило в деревянном ущелье. По обе стороны уходят в небо стены мегадеревьев, а за гондолой вплотную колышется, как водоросли, лес гибких деревьев с ярко-красными, оранжевыми и синими цветами.

Из этого леса снова зазвучал треск, стук, словно работали большие камнедробильные машины. Кузнечики возобновили концерт, спеша подозвать безголосых самок и отпугнуть противников. Из гондолы вынырнули две фигуры в комбинезонах, забрала опущены, в руках бластеры. Дмитрий и Саша встали на краю леса, где из зеленого нагромождения начали высовываться гигантские сяжки, усики, рожки, глаза на стебельках…

Енисеев встал с другой стороны гондолы, чтобы держать ее в центре боевого треугольника. Из люков внизу выпрыгнули Морозов и Забелин, оба тут же закрепили гондолу липкими нитями. Забелин быстро развернулся на шорох, выстрелил жидким клеем в огромную треугольную голову, что тянулась к нему из зарослей.

Дмитрий и Саша стояли на полусогнутых, быстро разворачивались на любой шорох, на любое движение. Бластеры в их руках смотрели на зеленую стену. За их спинами в гондоле был шум, суматоха. Енисеев с облегчением видел, что паники все-таки нет. До сего дня шло гладко, так что и сейчас, по мнению всех, явно простая вынужденная посадка. Катастрофы кончились вместе с застойными временами и послезастойным периодом.

К Енисееву подбежал встрепанный Чернов:

– Я посторожу! Вас ждет Морозов…

Огромный куб все еще торчал в расщелине, зависнув на высоте метрах в двадцати. Для надежности теперь закрепили крюками, якорями, канатами. Воздушный мешок завис на сухих стеблях, сломав тяжестью верхушки. Под ним возилось крупное, шелестело.

Морозов вместе с Хомяковым и Цветковой спешно укрывали гондолу маскировочной сетью. Енисееву бросил зло:

– Что теперь с вашей пожарной окраской? Воздушный мешок видно издали! Найдут пацаны…

– Место безлюдное, – возразил Енисеев, – я знаю эти края. Опасность в другом, Аверьян Аверьянович. Надеюсь, уже не скажете, что и мешок продырявили муравьи?

– С них станется, – отмахнулся Морозов недружелюбно. Вдруг его глаза посерьезнели. – Ты на что намекаешь?

– Я намекаю, что рация разбита человеком. И мешок поврежден человеком тоже.

Морозов застыл, словно мгновенно вмороженный в айсберг. На миг время остановилось, верхушки трав оставались пригнувшимися в одну сторону, а громадный шмель завис в воздухе. Потом Морозов шумно выдохнул воздух:

– Ты всерьез? Понимаешь, что говоришь?

Енисеев развел руками:

– Сперва я сам не поверил. Однако прикус ксеркса и работа ломиком – две большие разницы, как говорят в Одессе да еще в Перми… Аверьян Аверьянович, я читаю Бердяева и Ясперса, а не дешевку о наймитах международного капитала, но здесь вам карты в руки! Вы работали в засекреченных организациях, живых шпионов видели! Даже иностранных…

Морозов сразу как-то постарел, потемнел. Даже чуть осел под невидимым грузом, став похожим на прежнего Морозова.

– Не говори никому, – проговорил он тихо, и Енисеев поразился постаревшему голосу. – Вдруг просто совпадение? Я думал, что хоть здесь обойдемся… Ты молчи, будем присматриваться.

– Ко всем?

– Ко всем. Даже к ксерксам.

– Алексеевскому или Фетисовой… не говорить?

– Им ни в коем случае! У них и так все на медных лбах написано. Крупными буквами! Тут же кинутся бить морды всем подозреваемым. Особенно Фетисова… Нет, с нею в последнее время что-то происходит, а вот Алексеевский не меняется. Прям и прост! Что он, что его тезка…

Судя по секундной паузе, проглотил: «…и что его Буся». А Енисеев лихорадочно, до головной боли, перебирал в уме участников полета. Морозов, Дмитрий, Фетисова, Овсяненко, Цветкова, Хомяков, Забелин, Чернов… Два ксеркса. Ну, ксерксов можно заподозрить, разве что обладая буйным воображением Фетисовой!

Он потряс головой. Сегодня утром ксеркс пытался тащить его куда-то. Енисеев был занят, спешил, от ксеркса отбрыкался, не очень-то вникая в его сигналы, и ксеркс в конце концов ушел, но на пороге остановился и как-то странно осмотрел мирмеколога с ног до головы… Бред какой-то!

Причину катастрофы выяснили наполовину. То ли от сильного толчка, то ли под напором ветра горелка сдвинулась в сторону. По той же редкой случайности кран был открыт на максимум, пламя дотянулось до ткани мешка.

Морозов учинил команде разнос за расхлябанность. Эти дни растаскивали сухие стволы, распилив их на сотни меньших, дыру заделывали, нервно оглядывались на каждый шорох, треск, скрип. Над головой часто проносились жуки размером с носорогов, трещавшие, как перегруженные военные вертолеты. Часто-часто взмахивали прозрачными крылышками, бросая на землю искорки, комарики, мошки размерами от мизинца до слона. По земле тоже бегало и ползало, не обращая внимания на людей.

Целую неделю воздушный мешок освобождали от будяка, латали. Дмитрий и Саша, радуясь освобождению от технической работы, завалили экспедицию добычей. Енисеев признал далеко не все, одно страшилище занес в каталог как «диплодок Фетисова вульгарис». Саша хоть и обиделась за «вульгарис», но была польщена, а Дмитрий избегался, разыскивая и для себя чего-нибудь подиковиннее.

Правда, второй вид открыл не он, а его друг Дима, который вместе с Сашей деятельно очищал заросли от потенциальных противников, стаскивал обрадованному Хомякову. Тот не мог нахвалиться на старательных работников. Дмитрий кисло поздравил ксеркса, а сам ушел в джунгли поглубже.

Морозов вместе с Хомяковым обследовал ближайшие заросли, брал образцы сока, занимался ремонтом, но Енисеев постоянно чувствовал на себе его тяжелый взгляд, настойчиво-вопрошающий.

Из подозреваемых Енисеев исключил Морозова, Дмитрия с Сашей, Овсяненко, затем Хомякова, Цветкову… Остались Забелин и Чернов, но стоило вспомнить их честные глаза… Оставался он сам! Озлившись, пошел по второму кругу. Получилось, что на диверсию способны все. Даже ксерксы, как агенты скрытой цивилизации. Даже он, Евлампий Енисеев, мог оказаться чем-то вроде Джекила и Хайда!

Перестав махать крыльями, он опустился на ветку мегадерева. Почти наступил на серебряную трубу паутины, что паук захлестнул петлей на ветке, так надежнее, а липучка – лишь для добычи. Важно не потерять саму паутину. Она убежище и ловушка, здесь можно прятаться от непогоды, врагов. Здесь хранятся в коконе яйца, здесь можно защищать молодых паучков!

Енисеев потрогал радиальный трос. Поработал мастер! Пауки видят слабо, даже скакуны различают добычу лишь в двух-трех шагах, остальные ориентируются по движению воздуха да дрожанию паутины. Прилипни сюда мошка, паук сразу нарисует ее портрет, возраст, пол, упитанность… Но если прилипнет Фетисова, какой портрет нарисует паук?

Присмотревшись, на грани видимости заметил кокон. Или что-то напоминающее кокон. Не сразу даже попал руками в петли, полетел рваным трепыхающимся полетом, держась над паутиной. Еще два спеленутых кокона! В первом, судя по размерам, крупная муха, во втором – нежная мошка, такому пауку-гиганту на один зуб, то есть на одну холицеру, а вот третий…

Он вернулся на ветку мегадерева, оставил в расщелине коры крылья. Сперва он бежал по толстому радиальному канату, потом перескочил на спиральную нить, пришлось на бегу перепрыгивать через липкие, размером с дыню шары. Спиральная нить чуть подрагивала, снизу была пустота, земля расплывалась. Он был на высоте тысячеэтажного дома.

Вдруг ощутил под ногами ответную вибрацию. Хозяин высчитал массу новой жертвы, прикинул, поколебался, но все же покинул центр паутины, побежал навстречу. У Енисеева расчеты заняли больше времени, инстинкт в этой ситуации деликатно помалкивал, но все же массу и скорость паука определил, даже примерный возраст вычислил…

Паук выбежал навстречу огромный, как электричка на монорельсе. Енисеев оттолкнулся, его подбросило, он сделал тройное сальто и опустился на соседнюю нить. Увидел бы Дмитрий, умер бы от зависти. А тут удался такой трюк, а свидетелей нет.

Паук затормозил на том месте, где только что билась добыча, пощупал воздух педипальцами. Размером с тяжелый «КрАЗ», нить прогибается, волосатые лапы толщиной с трубы для газопровода. Мускулатура рельефная, а мышцы головогруди, как у Томми Коно. Восемь блестящих глаз, ярких, почти осмысленных. Глядя в них, не всякий студент вспомнит, что эти глаза едва отличают свет от тьмы.

Паук развернулся к Енисееву. Между ними было пустое пространство, но паук смотрел так прямо, осмысленно, что Енисеев осторожненько отступил. Может быть, лабораторные опыты чего-то не учитывают? Паук все-таки как-то видит?

– Ладно, не сердись, – сказал Енисеев. – Какой из меня деликатес?

Он побежал по серебристому канату. Блестящие шарики липучки неслись навстречу. Прыгал, едва попадал на канат, а когда движением воздуха снесло, кое-как зацепился в падении и дальше уже бежал медленнее, глядя под ноги, косясь на паука, что догонял по параллельному монорельсу.

На ближайшем перекрестке паук круто свернул, перебежал на линию Енисеева, канат под ногами мирмеколога затрясся. Не оглядываясь, доверяя инстинкту, он бежал до тех пор, пока педипальцы не дотянулись до его плеч, затем прыгнул – тройное сальто, снова подошвами на параллельный канат! Сегодня явно в ударе.

Он с разбега налетел на третий кокон, поспешно рванул оплетающие его веревки. Канат под ногами затрясся. Веревки не поддавались, Енисеев тратил драгоценные секунды, дергал, наконец кое-как раздвинул на краешке, там блеснуло сизым металлом…

В следующее мгновение Енисеев прыгнул в сторону, уже не удивился, попав после сальто над пропастью точно на канат. Паук, промахнувшись, набросился на запеленутую осу-наездницу, быстро-быстро набросил новые липкие веревки, укрывая закованную в прочнейший хитин противницу. Уже с впрыснутым ядом, наполовину разжиженная соком, еще дергалась, вырывалась, жила…

Енисеев подбежал к ветке мегадерева. Тот же инстинкт заставил оглянуться и на грани видимости увидел расплывающееся красное пятнышко. Еще раз перепрыгнул, побежал, прыгал сразу через два-три липких шара…

Этого противника паук не счел серьезным. Или не знал, стоит ли его съесть. Фетисова была укутана небрежно, голова торчала из кокона целиком, комбинезон просвечивал. Обе руки ее были плотно прижаты к бокам тремя рядами паутины, ноги связаны двумя рядами, справа на поясе висел бластер, слева – двойной запас боеприпасов, из-за плеча выглядывали отточенные гарпунные стрелы.

Енисеев откинул с ее лица капюшон. Саша вздрогнула, в ее глазах мелькнул ужас, но тут же сменился радостью, стыдом, даже негодованием:

– Евлевий Владимирович… Опять вы!

– Прислать кого-то другого? – осведомился он.

– Евбожий!..

– Ладно-ладно, расслабься… Да нет, не в том смысле. Страшного, говорю, ничего нет. Сейчас что-нибудь придумаем.

Нить уже не дрожала, прыгала под ним, подбрасывала. Енисеев вскинул бластер, нажал на спусковой крючок. Их подбрасывало так сильно, что Саша решила, что мирмеколог обязательно промахнется. Комок клея пронесся рядом с пауком, ударился в дальнюю нить.

– Это его займет малость, – сообщил Енисеев.

Сунув бластер в кобуру, он наклонился к Саше, уже не обращая на паука внимания. Саша в ужасе смотрела на чудовище, которое остановилось перед ними в двух шагах, буквально дотягивалось страшными мохнатыми лапами. Затем паук круто развернулся, бросился к новой добыче. Только теперь Саша поняла, что мирмеколог не промахнулся вовсе, а, почти не целясь, снайперски попал в едва заметную отсюда нить.

Кокон, в котором оказалась Саша, был из тонких веревок, похожих на рыболовную леску с палец толщиной.

– Ой, – сказала Саша напряженным голосом, – он возвращается…

Енисеев, не прекращая отделять кокон с Сашей от радиального каната, вытащил бластер, выстрелил. Саша смотрела, побелев, расширенными от ужаса глазами. Мирмеколог нажал на курок не глядя, а сгусток клея точно ударил в дальнюю спиральную нить. Паук остановился, в нерешительности потоптался прямо перед ними, едва не наступая на Енисеева, но все же повернулся к раскачивающейся вдали нити.

Енисеев, орудуя баллончиком, разжижил соединительный канат, что держал кокон на радиальном тросе. Паук в третий раз зигзагами перебежал на их нить, мчался, страшный и нерассуждающий, как асфальтовый каток. Енисеев выстрелил, все так же не глядя, но бластер задержал в руке, в кобуру не убрал. Паук остановился, заколебался, но возвращаться к новому несъедобному комку не стал, пошел вперед. Енисеев выстрелил еще раз, сунул бластер в кобуру.

Саша видела надвигающийся темный тоннель. На холицерах виднелись крупные шары яда, но вдруг на солнце заблестела тонкая нить, паук едва не сорвался в пропасть, схваченный за переднюю лапу. Он яростно забился, канат заходил ходуном, Саша в страхе закрыла глаза. Мохнатая туша прыгала совсем рядом. Тонкая нить, что приклеила чудовище к канату, выглядела ненадежной.

– Он сейчас освободится… – прошептала она в панике.

– Верно, – подтвердил Енисеев довольным тоном.

Подхватив ее на руки, он побежал по канату, направляясь к мегадереву. Фетисову умница-паук запеленал по струночке, можно даже балансировать ею на канате, только бы «умеренный до сильного» оставался вверху, не вмешивался…

– Он освободился, – закричала Саша. – Он… оно догоняет!

Енисеев на бегу повернул ее лицом в другую сторону. Канат трясся, как при землетрясении. На бегу приходилось резко выдвигать неподвижную мумию то вправо, то влево, восстанавливая равновесие.

Канат запрыгал резко, рывками. Енисеев с разбега выбежал на серое твердое плато, упал, хватая ртом воздух. Саша лежала рядом, лицо ее было даже не белым, а голубым пополам с серым.

Паук добежал до края нити, остановился. Он был в двух шагах, нависал над ними, закрывая солнце. Чудовищная голова покачивалась из стороны в сторону, все восемь глаз блестели, как выпуклые стекла.

– Сейчас схватит, – сказала Саша, ее голос дрогнул. – Надо стрелять…

– Не стоит, – ответил Енисеев.

Он сел, глядя на паука. Рука мирмеколога даже не сдвинулась к оружию. Паук прислушался, повернул голову в их сторону.

– Стреляйте, – попросила Саша. Она изо всех сил крепилась, чтобы не завизжать в страхе, не взмолиться: стреляйте, спасите, унесите меня от этого чудовища!

– Зачем? – удивился Енисеев. – Паук нас не видит. Или вы жаждете отмщения?

– Не месть…

– Тогда зачем? Кушать его не станешь, жестковат… На дамские сумочки не годится… Правда, яйцеклад раздут, там могут оказаться вкусные яйца…

Саша стиснула зубы, чтобы не взвыть. Паук ужасен, каким бы красавцем его ни считал мирмеколог. Мохнатые лапы, острые когти, ядовитые холицеры, гора мускулов…

Паук разочарованно повернулся, канат снова начал раскачиваться под его весом. Саша проводила мохнатую спину долгим взглядом, судорожно вздохнула:

– Вы и здесь блюдете экологическое равновесие?

Енисеев поднялся на ноги, ответил спокойно:

– А какой смысл убивать?

Саша посмотрела в безмятежное лицо, ничего не сказала. Енисеев забросил ее на плечо, шагнул к краю. Дальше начиналась пустота. Земля была так далеко, что расплывалась в серо-зеленом тумане.

Голос Саши дрогнул от негодования:

– Вы так и потащите меня?

– Саша, – ответил Енисеев успокаивающе, – тебя освободят в лагере. Эти нити прочнее стальных канатов, я здесь ничего не могу. Этими веревочками из паутины звездолеты бы поднимать на стартовые площадки!

– Я не о том, – прошептала Саша. – Так и потащите?..

– Ты можешь что-то придумать лучше?

– Нет, но…

– Ничего не идет в голову, – признался он. – Потерпи, Саша. Я побегу изо всех сил. Жаль, что не могу унести тебя на крыльях.

Он прыгнул с ветки мегадерева. Кокон с Сашей прижимал к груди, сам падал, растопырив ноги, тормозил воздух как мог, чтобы успеть рассмотреть место внизу, успеть при необходимости хоть малость спланировать в сторону.

– Немедленно старт, – сказал Морозов, едва увидел бегущего мирмеколога с Сашей на плече. – Из графика выбились!

– Погоним во всю муссонную мощь, – заверил его Забелин.

– На большой высоте, – добавил Чернов. – Там ветер сильнее!

Ткань долго шевелилась, расправляя складки. Наконец сморщенный мешок лениво поднялся в воздух, там медленно раздулся в шар, туго натянул канаты. Забелин и Чернов обрезали привязные канаты, гондола закачалась на коренном якоре. Воздух был тяжелым и неподвижным, как шестипроцентное молоко.

– Поехали, – велел Морозов.

Дмитрий брызнул растворителем, канат лопнул. Гондолу дернуло вверх, занесло вбок, справа из тумана выдвинулась изъеденная оврагами стена мегадеревьев. Забелин и Чернов метались как угорелые, маневрировали двигателем. Справа и слева все чаще проносились огромные серые массы. На какой-то миг Енисеев потерял ориентиры: летят ли вверх или вниз к земле?

Однажды страшно дернуло. Забелин слетел с мостика, но недрогнувший Морозов уже перехватил рукоять горелки, а Дмитрий молниеносно выстрелил. Черешок листа, о который зацепилась стропа, согнулся, шар свободно рванулся вверх.

Еще через пару минут по глазам ударил яркий свет. Вниз стремительно уходила огромная зеленая масса мегадерева, что уменьшалась и уменьшалась с каждым мгновением. Огромные поля зеленых листьев превратились в лоскутки, ветки мегадерева тоже уменьшились, наконец само мегадерево стало размером с обычное дерево, ушло в сторону, его место заняло другое, третье. И вот шар поднялся так высоко, что одним взглядом можно было охватить сразу десяток мегадеревьев.

Енисеев спустился вниз, где Хомяков помогал Овсяненко освобождать из кокона Сашу. Она сердито сверкнула на него очами, браво спрыгнула со стола. Затекшие ноги подломились, она упала прямо в руки Енисеева.

– Сейчас-сейчас, не спеши, – сказал Енисеев торопливо. – Хочешь, я донесу тебя туда…

– Господи, что за дурак…

Он передал ее в руки Овсяненко, Хомяков делал знаки за спиной Саши, что-то выгонятельное, и Енисеев, разведя руками, полез обратно наверх.

Морозов был на мостике, неподвижный, как воздух, в котором застыл «Таргитай». Горизонт отодвинулся, далеко-далеко висел огромный багровый шар, очертания его расплывались на полнеба, подрагивали.

– Сколько пробудем в воздухе? – поинтересовался Морозов. – Недели две? Месяц?

– Вряд ли… В график войдем раньше, а тогда можно снова…

– Но недельку-другую проведем в воздухе?

– Боюсь, придется.

Морозов подумал, сказал:

– Ничего, здесь даже безопаснее. Ночи летом короткие, а ветер несет безостановочно. Сверху видно хорошо, можно вести наблюдения.

– Только бы сова сдуру не набросилась, – сказал Енисеев. – Или летучая мышь. Нет, для мыши добыча великовата, а вот если филин – орел ночного неба… Или тоже не рискнет связываться с неизвестным противником? Да, вы правы, здесь безопасно.

Со стороны океан-озера дул ровный холодный ветер. Приходилось двигаться, сильно наклонившись вперед. В далекой выси, куда не достигало зрение, иногда проносилось нечто огромное, похожее по массе не то на транспортный лайнер, не то на остров лапутян, но на землю обрушивался сильно смягченный воздушный удар.

Енисеев старался не думать, какого размаха крылья у этих чудовищ. Все равно из них ни одно не обратит внимания на такую мелочь. Да еще пробирающуюся между камней, откуда не выковырять и дичь покрупнее.

– Стоять! – раздался мощный вскрик.

Дмитрий донельзя довольный, может приказывать даже всесильному Морозову, примчался с баллоном, обрызгал комбинезон каждому, особенно тщательно обработал всем ноги.

– Уверен, – спросил Морозов с сомнением, – что не прорвется? Мы ж по камням…

– Что вы, – удивился Дмитрий, – как можно в этой жизни быть в чем-то уверенным? Нет, конечно. Но наши умельцы гарантируют, что воде прилипнуть не даст. Водоотталкивающая, репеллентная… еще что-то, но забыл. Главное, чтобы в воде не прилипать! Правда, Евводий Владимирович?

– Правда, – сказал Енисеев раздраженно. Он вспомнил свой позор, когда, как жалкая мошка, влип в каплю росы и проторчал в плену до восхода солнца. – А где вы раньше были?

– Только что изобрели! – удивился Дмитрий. – Это называется: наука на марше. Марширует то есть, если говорить доступно. Еще, кстати, не проверено. Может отталкивать воду, а может… гм… и наоборот.

– Командуйте, Евкивсий Владимирович, – сказал Морозов настойчиво.

– Вы командуйте, – ответил Енисеев. – У вас голос… командирский.

Морозов усмехнулся, его ладони взметнулись рупором к губам, гаркнул во всю мощь:

– Привал!.. На пять часов. Вернуться должны до наступления темноты. Всем ясно?

Тюки сложили на сухом месте, повыше. Саша нехотя осталась на страже, ценных ученых надо беречь, обычай пошел от знаменитого наполеоновского «Ученых и ослов – в середину!», когда его гвардия в Египте отражала со всех сторон конные атаки арабов. Если выкрикнуть это быстро, как и кричали тогда военачальники, то это звучало, хорошо, своеобразно, очень верно, как злорадствовал обычно Дмитрий, но сейчас этот предатель ушел с передовой группой к самой воде…

Дмитрий выдвинулся далеко вперед, лихо перепрыгивал с камня на камень. Все отполированы водой до блеска, но при таком весе поскользнуться трудно, однако он вскоре начал дергаться, дважды упал на колени, наконец остановился, начал стряхивать с себя нечто невидимое.

Морозов крикнул строго:

– Что это за танцы живота?..

– Это брэйк, – сказал Забелин с видом знатока. – Сейчас он упадет на спину и начнет кувыркаться на одном месте.

Дмитрий упал на вершине камня и начал кувыркаться на месте, явно избегая свалиться вниз, где вода уже густо смочила песок.

– Нашел время, – сказал Морозов. – Что за молодежь… Ни дисциплины, ни уважения к старшим. Евгундий, что это с ним?

Они продвигались медленно, на этот раз песок впереди и под ногами был уже покрыт водяной пленкой, но ее втягивало вниз, она уходила на глазах между кристаллов кремния, подошвы отрывались без особого труда.

– Новые свойства ППН, – ответил Енисеев. – Наш герой умеет бегать по воде, как водомерка, но вот с этим явлением не сталкивался… Посмотрим, сумеет ли справиться, как вы говорите, подручными пулеметами.

По лицу Морозова было видно, что и он не шутил насчет многокилометровых труб с поверхности, но начальник экспедиции смолчал, только оттопырил губу, оглядел всех скептически, как должен оглядывать начальник, чтобы подчиненные трепетали и бросались навстречу со сбивчивыми оправданиями.

Дмитрий сказал с интересом:

– Но здесь зимой подо льдом будет холодновато. А если морозы грянут хорошие, то промерзнет до дна! Эт что ж, впадать в анабиоз до весны?

Морозов пробурчал хмуро:

– Любители найдутся! Нет такой дури, чтоб не нашлись добровольцы.

– Зато моря не промерзают, – ответил Енисеев. – На морском дне вообще не знают, зима наверху или лето. Для тех станций, кому для научных целей очень важно постоянство температуры, как раз нужно перебраться на морское дно.

Дмитрий сказал радостно:

– Я сам устанавливал мембраны по выдавливанию кислорода из морской воды. Это было шесть лет назад. На одной… словом, на одном глубоководном объекте. Но там пришлось потруднее, это было еще в Старом Свете! И таких мембран на одного лба, скажу вам, одно разорение. Зато одной мембранки хватило бы для целой станции…

Енисеев потупился:

– Гм… Я не глубоководник, но мне кажется, что в нынешнем состоянии, я имею в виду наши размеры, мы способны достичь любых глубин. Даже поселиться на дне Марианской впадины. Туда ни один атомный взрыв не достанет! Даже если здесь все будет трижды выжжено и перемешано с землей, научные станции на дне океанов даже не почувствуют каких-то изменений.

Морозов насторожился:

– Что-то вы о таких вещах заговорили!

– Да это так, – сказал Енисеев, – просто наши нынешние возможности. Точно так же некоторые станции могут быть построены в самой-самой глуби земной коры… Уйти по трещинам максимально вглубь, вплоть до магмы или земного ядра… если такое возможно, я не специалист, где вовсю изучать, изучать, изучать…

Морозов нахмурился:

– Что-то у меня с ушами случилось. Вы говорите «изучать», а мне слышится «жить» да «прятаться».

– Это от давления, – сказал Дмитрий авторитетно. – Уши надо чистить, Аверьян Аверьянович. Вот вылезем, я шепну Бусе…

Морозов зябко передернул плечами. Енисеев посматривал искоса, что сказать, не знал. Морозов чувствует подвох в каждой фразе. Возможно, улавливает обостренным чутьем администратора, привыкшего к намекам и недоговоркам, как мирмеколог в самый последний момент слова «колония» или «поселение» поспешно заменяет на требуемое словосочетание «научная станция»!

– Выбираемся наверх, – сказал Морозов наконец. – Это впечатляюще, но… не актуально. Чтобы забраться под воду, я уж не знаю, каким сумасшедшим надо быть…

Енисеев смолчал, для него все сумасшедшие, кто не увлечен муравьями, как для Дмитрия – кто не умеет прыгать с парашютом, но ведь и для Ива Кусто только сумасшедшие не мечтают переселиться на морское дно?

Енисеев в самом деле ощутил себя лучше, даже взбодрился, но часа через два вернулась и головная боль, и ломота во всем теле, и странный озноб, хотя солнце уже поднялось над горами мегадеревьев и вовсю прожигало его прямыми солнечными лучами.

Морозов ощутил неладное, Овсяненко по его настоянию проверил всех троих, взял кровь на анализы. Через пять минут уже говорил успокаивающе:

– Была бы инфекция, охватила бы всех! А так только вы трое…

Енисеев оглянулся на Морозова. Тот как конвоир высился за спиной, бдя, чтобы всем троим вкатили по всей строгости врачебной науки.

– Да, – подтвердил он, – у остальных все в порядке.

– Даже, – сказал Овсяненко настойчиво, – если какая-то инфекция, это не повод для тревоги! В Большом Мире была чума, а здесь так… чумка. Справимся.

Но его игривый тон не вязался с побледневшим лицом. Енисеев ощутил нехороший запах. Пахло от кожи медика. Если бы у Енисеева была картотека запахов, он явно поместил бы этот в графу «запахи страха, тревоги, беспокойства».

На всякий случай всех троих накачали антибиотиками. Енисеев полдня ходил как в тумане, потом боль вернулась. Овсяненко снова сделал укол, но боль не ушла, чуть затаилась, покусывала при каждом движении.

Вечером Овсяненко сообщил, что не заболели только испытатели, Морозов и сам он, Овсяненко. Естественно, также Чернов и Цветкова, что сидели в лагере.

– Мое мясо старое, – ответил Морозов с мрачным удовлетворением. – Что за болячка привязалась?

– Возбудитель пока не найден, – ответил Овсяненко осторожно. – Но я его найду. Это всего лишь вопрос времени.

Морозов смолчал. Временем он пока не распоряжался.

Эту последнюю ночь почти не спали, готовились к взлету. Енисеев, к своему удивлению, увидел среди наиболее активных Цветкову. Она таскала тюки, расправляла ткань мешка, помогала Дмитрию тянуть гарпунную стрелу из мегадерева. И вообще она с готовностью бросалась выполнять любое распоряжение типа «подай-принеси», всякий раз попадаясь Енисееву под ноги.

В очередной раз, едва не сбив с ног, – темнота, спешка! – она ухватилась за него, видимо, чтобы удержаться, сказала заискивающе:

– Евземлий Владимирович! А ведь если бы человечество появилось здесь, оно бы никогда не стремилось к звездам. Верно?

Енисеев невольно задрал голову. Над ними проплывали темные тени, сгустки, несведущий принял бы за облака или тучи. Как и любой житель Малого Мира. Но они пришли из Большого, все просто знали, что на высоте кучевых облаков просто качаются под порывами ветерка ветки мегакустов.

– А какие бы мифы здесь напридумывали! – воскликнула Цветкова с восторгом. Она все еще держалась за Енисеева. Ее такую, тонкую и нежную, сбивало с ног любое движение воздуха. – Я с детства зачарована мифами. Греческими, скандинавскими, славянскими, индийскими… Не правда ли, здесь мировоззрение, философия были бы в сотни раз красочнее, причудливее?

Он смотрел недоверчиво. На станции как-то вызнали, что Енисеев недолюбливает космос, дешевую героику покорения планет, питает слабость к мифам, влюблен в муравьев…

– В этих мифах, – продолжала она с жаром, наконец-то отпуская его руку, – главное место по праву заняли бы муравьи, мудрые и замечательные!

Она тараторила тоненьким сладеньким голоском. Слова текли гладко, женщина переступала с ноги на ногу, прижимала руки к груди, заглядывала в глаза. Она была такой же красивой, как и раньше, но говорила непривычно умно, хорошо. Слушать ее, оказывается, можно. Еще как можно. И даже жаль, что она отпустила его руку.

Над их головами мягко зашелестели крылья. Мелькнула тень, в трех шагах неслышно опустилась Саша. Она дышала тяжело, крылья за ее спиной бессильно повисли. Ночью не летал даже Дмитрий, это был козырь только Саши, ее доказательство превосходства над якобы сильным полом, ее знамя. Правда, Дмитрий не видел смысла в ночных полетах. Днем едва-едва видишь с крохотными человеческими глазками, а ночью вообще…

Саша сказала отрывистым деловым голосом:

– А вы были вон там? Там творится такое, такое… Евтроллий Владимирович, вы не видели?.. Владлен Кимович, идите сюда!

Из темноты вынырнул Хомяков. Был он румян, видно даже в темноте, деловит, ноздри крупного носа хищно раздувались.

– Идите со мной, – велела Саша, – я вам такое покажу!

Цветкова вздохнула, но пристроилась рядом с Енисеевым, когда тот послушно – нельзя же отказать! – двинулся вслед за Сашей.

За гигантскими деревьями, где расплывалось темное и шевелящееся, потрескивала земля, там шуршали, падая, комья. Из почвы медленно, но неудержимо выдвигались пористые цилиндры размером с цистерны. Верхушки тонули в темноте, а основание поднималось и поднималось, открывая нежно-белую мякоть, которая на глазах темнела и становилась бы вовсе неотличимой от ночи… если бы не легкое свечение самой ткани.

Саша сказала потрясенно:

– Когда я побежала звать вас, это… это было вдвое меньше!

– Грибы растут… как грибы, – ответил Енисеев. Он покосился на Цветкову, не зная, можно ли это считать каламбуром. – Саша, ты обнаружила главную кладовую будущего. Теоретики спорят: грибы – растения или животные, но экономисты уже знают, что с гектара говядины получается шестьдесят килограммов белка, рыбы – полтонны, а грибов – семьдесят тонн!

– Теоретики пусть спорят, – ответила Саша, косясь на него и Цветкову, – а вон Владлену Кимовичу вынь да положь семьдесят тонн. Желательно, чтобы сверх плана.

Хомяков вдруг сказал изменившимся голосом:

– Где такую гору хранить? Нам одного килограмма на сто лет хватит…

Он убито махнул рукой, забросил в рот капсулу и скрылся в темноте. Гигантские башни продолжали выдвигаться, раздувались, расталкивали влажную землю, но все трое смотрели не на них, а вслед Хомякову. Это действительно чудо: насытился!

– Нам с рассветом улетать, – сказала Цветкова практично. – Все равно не забрать. Пойдемте в лагерь, Евмудрий Владимирович.

Саша свирепо вклинилась между ними и, придерживая Енисеева за локоть, не упал бы по дороге ценный ученый, как-никак не десантник, сказала с жаром:

– Здесь отомрет хлебопекарная промышленность! Консервная, мясо-молочная… Не надо производить чудовищные комбайны, трактора. Сколько высвободится народу!

– А чем этот народ займется? – спросила Цветкова. Она пыталась втиснуться между Енисеевым и десантницей, но Саша маневра словно бы не поняла, и Цветкова перебежала на другую сторону, все равно пошла с Енисеевым рядом.

– Народу работа найдется, – твердо заявила Саша. – Человечество занимается всю жизнь добыванием корма. В селах пашут землю, а в городах куют им плуги – вот вся схема нашей цивилизации. Крохотнейшая часть населения занимается искусством, наукой, но и они вынужденно занимаются сельским хозяйством. Понятно: сколько стран голодает!

Цветкова зябко повела плечами. Огромные горы сочного мяса висели на стеблях, переползали дорогу, высовывались из нор и провожали двуногих крохотными глазками. Деревья лопаются от сладкого сока. В цветах сладко пахнут горы нежного нектара, колыхаются озера сиропа…

– На собирание? Как в пещерное время?

– Новый виток спирали! Освобождение от унизительного добывания куска хлеба. Интеллектуальный потенциал… новый рывок…

Цветкова снова зябко повела плечами. Это был уже не намек, требование, и Енисеев дружески обнял ее за плечи, признавая ее наконец, принимая. Цветкова тут же с готовностью положила голову ему на плечо и продолжала идти в этой неудобной позе.

Саша запнулась, ее глаза метнули молнию. Цветкова умиротворенно прижималась к мирмекологу. Ей, хрупкой и слабой женщине, конечно же, холодно, страшно. Он просто обязан укрыть и защитить… И Саша сдалась, остановилась. Ее крылья повисли до самой земли. Енисеев и Цветкова медленно пошли к лагерю. А так как Цветкова сбивала его с шага, то к лагерю, как заметила Саша, шли по длинной дуге. Огибая завалы, холмы, надолго скрываясь в темноте.

Енисеев не помнил, чтобы он такое говорил, но смолчал, дал увести себя на открытую площадку. Воздух был уже холодный, багровое пламя бросало вокруг себя зловещие отсветы.

– Евгоблий Владимирович, я сдаюсь, – проговорила Саша.

– Что? – не понял Енисеев.

Саша смотрела грустно, ее глаза были большими, круглыми. По радужной оболочке прыгало пламя.

– Вот видите… Вы даже не поняли, Енисеев! Я боролась с тобой с первой же минуты. Еще когда ты отыскал меня у черных лазиусов. Я воевала с тобой изо всех сил, доказывала собственное превосходство. Я вообще не люблю уступать хоть кому, а тут ты – мягкотелый, высоколобый, нетренированный…

– Ну, – пробормотал Енисеев. – Не вижу ничего ужасного в своей нетренированности.

– Нетренированности! Ты оказался крепче и опытнее нас с Дмитрием. Я изо всех сил старалась выглядеть сильнее, а ты меня всякий раз вытаскивал то из муравейника, то со дна моря, то из паутины! И даже не напрягался, вполсилы, попутно размышляя над проблемами мирмекологии… Ты был сильнее нас даже в нашем деле, вот что нас задело.

– Даже Дмитрия?

– Даже его. Но он прагматик, быстро признал твое превосходство, у него мужская логика. Как в волчьей стае, когда подчиняются вожаку. А у меня… у меня никакой логики. Ты был той крепостью, которую я пыталась брать штурмом, осадой, подкопами, но ты даже не заметил. А сейчас, когда я обессилела, когда сама решила сдаться в плен… ты тоже ничего не понял. Я и пленная тебе не нужна!

– Саша, – пробормотал Енисеев с неловкостью, – у тебя какая-то казарменная терминология. Штурм, осада, плен… Я никогда ни с кем не воюю.

– Ну да! Ты побеждал, даже не замечая. Супермен!

– Я? – изумился Енисеев.

Саша робко взглянула, ее глаза были жалобными.

– Ты и этого не замечаешь? Ты не замечаешь, что фактически Станцией управляешь ты? И не только Станцией! Когда ты добился переноса Станции в муравейник ксерксов, ты уже был негласным лидером. Это признали даже те, в Большом Мире. Даже Мазохин признавал, хотя не говорил вслух. Лишь Морозов сказал об этом откровенно.

– Саша, перестань, – взмолился Енисеев. – Я физически не способен управлять, повелевать, направлять… и… что там еще делает лидер?

– Енисеев, другие слабее! Но берутся. Однако когда встречают настоящего лидера, то все поджимают хвосты и молча уступают место за штурвалом.

– Саша…

– Ты за штурвалом. Признаешь это или не признаешь.

Она замолчала, ее большие глаза обшаривали его лицо. В радужных оболочках медленно угасали языки пламени горелки. Лицо ее было бледным, брови вздернуты.

Енисеев привлек ее к себе, погладил по голове.

– Ты извини… Если бы я знал, как-то бы подыграл. А я дурень, с нежностью, что тебя, наверное, бесило еще больше.

– Теперь уже не бесит, – сказала она быстрым шепотом. – Еще как не бесит! Если ты еще…

– Еще, – сказал он, смеясь. – Может быть, я потому и не замечал этой войны, что люблю тебя, Саша.

Она прижалась к нему, Енисеев с удивлением ощутил, что она меньше его ростом, хрупкая. Или это он выше, сильнее? И плечи у него, гм, на удивление. И вообще он спокойнее, даже флегматичнее других, скучнее лишь потому, что для него все шло мирно, спокойно. Никаких опасностей, приключений.

– Люби меня, – прошептала она. – Мне впервые спокойно защищенной. И я впервые ничего не хочу доказать.

Морозов аккуратно закупорил колбу, сунул ее обратно в шкафчик, сел и лишь тогда бросил коротко:

– Оба можете сесть. Разговор предстоит серьезный.

Енисеев послушно плюхнулся на что-то подходящее, его тут же подбросило отдачей, а Овсяненко опустился напротив медленно, словно терзаемый сильнейшим ревматизмом. Впрочем, его суставы так и остались красными и распухшими.

– Аверьян Аверьянович, – сказал Енисеев, – давайте возьмем с него слово, что он больше так не будет?

– Что скажете, Михаил Алексеевич? – потребовал Морозов.

Овсяненко ответил обреченно:

– Сами видите, какой из меня Рэмбо… Но что сделано, то сделано. Я должен ответить.

Енисеев с беспокойством посматривал на Морозова. Тот перехватил его взгляд, только не отреагировал, беспощадно рассматривал съежившегося Овсяненко. После долгой паузы заговорил обрекающе:

– Вы сами себя хорошенько высекли, а Евволчий Владимирович не выносит человеческой крови… Кстати, он вычислил вас именно потому, что вы дальше всех заглядываете в будущее. В то будущее, когда сюда хлынут промышленники, политики, а также те, кого Евгумий Владимирович так неуважительно зовет меднолобыми.

Овсяненко поднял голову. В его глазах появилось слабое удивление. Он перевел взгляд на Енисеева.

– Я вычислил вас, – мягко сказал Енисеев, – потому что только вы тревожились за этот мир. Потому что, кроме вас, никто не спорил с Фетисовой.

Морозов хмыкнул, в его медном голосе впервые прозвучали человеческие нотки:

– Я хотел было запретить экспедицию… Да-да, Михаил Алексеевич, не ахайте. Отсоветовал Евбрюхий Владимирович. Мол, запреты лишь подбросят дров в костер оппозиции, на котором нас в конце концов изжарят. Мы возглавили поход в первую очередь для того, чтобы держать освоение Малого Мира в руках, не давая перехватить инициативу горячеголовым температурникам. Да-да, наверх, в верхние эшелоны власти, лишь потому пробираются ничтожества и откровенные дураки, что мы сами стыдливо отстраняемся от руководства, отдаем руль и кормило…

– Руль и кормило – одно и то же, – сказал Овсяненко тихо.

– Что? – не понял Морозов.

– Я говорю… Впрочем, это неважно. Что вы собираетесь делать со мною?

– Сейчас решим, – бросил Морозов сердито, недовольный, что прервали. – Но сперва хочу указать, что вы нас недооценили. Что себя не цените, это понятно, но вот нас… Проповеди Фетисовой не опасны, ибо есть контрпроповеди Овсяненко. Оставьте силу в руках армии, Михаил Алексеевич, у вас есть оружие посильнее. Идеи можно обезвредить только идеями, это теперь понятно даже верхним эшелонам власти.

Овсяненко возразил глухим надтреснутым голосом:

– Но я был в отчаянии! Фетисова говорила о расе сверхлюдей, а кому не льстит быть избранным?

Енисеев заметил мягко:

– Фетисову просто любят. Многие чувствуют, что у нее этот конек неспроста, от какой-то давней обиды… В философии она ребенок.

Морозов сказал с неудовольствием и сожалением:

– Я бы охотно свернул ему шею. Человек я простой, люблю простые решения. Но жизнь, увы, штука сложная. В любом обществе надо держать, даже охранять законом людей, которые кричат: «Люди, опомнитесь!», хватают нас за руки. Ведь мамонтов перехлопали каменными топорами, а сейчас размахиваем штуками помощнее и поострее…

Енисеев ощутил, как гора свалилась с плеч. Все-таки телепатия существует. Точнее, феромоновая передача настроения, даже решений.

– Будем драться одними идеями, – сказал он, поворачиваясь к Овсяненко, который под их взглядами стал краснее свежесваренного рака, уменьшился до размеров микроба. – В этом мире, во всяком случае. Пусть другой войны здесь никогда не будет.

Овсяненко прикрыл лицо ладонями. Плечи его поднялись, голова ушла вглубь.

– Вы убили меня, – донесся его шепот. – Убили, показав мою дурость… Уж лучше бы старый суд чести. Раз – и готово! Кровью, как говорится.

Морозов оскалил зубы, сказал ехидно:

– А вот шиш тебе! Каждый из нас живет с чувством стыда за все, что творится, а ты хотел в кусты? Нет, поработай на нашей каторге, которая зовется жизнью. А суд чести… Этот суд не раз в жизни, как было в твое медиевистское время, а ежедневно, ежечасно!

Овсяненко стоял, опустив голову. Под ногами у него был широкий иллюминатор. Далеко внизу бесшумно проплывала девственная поверхность незнакомой суперпланеты. Пять минут – территория Франции, двадцать – Европы… Таких двадцатиминуток до Украины осталось всего двести-триста. А до намеченного юга Узбекистана несколько тысяч.

Сердце колотилось часто и взволнованно. Кровь пошла тугой волной, вздувая вены. Он сфокусировал зрение, Саша стояла в солнечном луче, но комбинезон мешал ее увидеть, как прежде, насквозь, однако… однако это от нее идут свет и тепло, а также тот странный волнующий аромат, от которого сейчас так бешено стучит сердце!

Он вспомнил, что уже несколько дней улавливал этот чарующий аромат, который радостно тревожил и заставлял кровь горячей волной шарахать в голову, а потом огненным шаром приливать ниже.

Вот оно что! Пока он раздумывал над проблемами следующего поколения рожденных в этом мире, в Мегамире, Саша уже становится частью этого мира. Может быть, раньше всех.

В синеве пролетела крохотная фигурка с неизменным бластером на изготовку. Дмитрий, похоже, тоже уловил этот запах, но увидел внизу Енисеева, развел руками в жесте сожаления и зависти, кивнул и унесся вихляющим непредсказуемым полетом бабочки.

Енисеев видел, как Саша протянула к нему руки. Яйцеклад ее раздулся и пульсировал. Он заорал, подпрыгнул на немыслимую высоту, едва-едва не дотянувшись до края листа. Саша звонко засмеялась, ее смех был похож на трель молодого кузнечика, прыгнула с листа на другой, на третий, исчезла в зеленом тумане…

– Теперь не уйдешь! – заорал Енисеев победно.

Мышцы вздулись от прилива крови. Ноги распрямились с такой силой, что он прыгнул как кузнечик, перелетел через листок, эквивалентный сосне десятиметрового размера. Под ним заходило ходуном, но пальцы впились в сочные пружинистые подушечки простеганного листа, а ноздри уже ловили более четкий запах.

Через мгновение он сделал тройное сальто на ту сторону дерева, тело стремительно ринулось в радостный бег. Сердце стучало чаще. Кровь уже не шумела, а победно ревела на порогах суставов.

На привычный мир, воспринимаемый зрением, причудливо накладывался еще один: странный, отрывочный, гротескный. Пока это здорово мешало, он чувствовал себя так, словно у него что-то неладное с глазами. Или с психикой. Глюки, видения…

Но именно в этом мире яркая волнистая струя пересекала мир и уходила в заросли. Ее медленно покачивало, она неспешно давала себя размывать, но даже в стороне от этой волшебной струи аромата он ВИДЕЛ ее отчетливо. Сердце начинало стучать еще чаще, когда он вламывался в этот удивительный поток, и болезненно ныло, когда выпадал из него.

Часто он видел сразу два изображения: затаившаяся на листе гусеница и нечто странное на том же месте – по форме даже не гусеница, а черт-те что, с яркими точками яйцекладов, возможно – ложных, перегретым воздухом над продольным ганглием и цветным пятном вокруг желез секреции… Два-три раза на фоне размытого тумана мелькали только эти «черт-те». Наконец ошеломленно понял, что это он видит таких же, как и первая, гусениц, в мире запахов! Видит раньше, чем те появляются в том мире, который охватывает зрением.

Зрением, которое из глаз, а этих он видит зрением, которое… которое… Что за чушь у меня в голове, мелькнула мысль. Любой пес у столба с «метками» видит всех гостей, что отметились там до него, а насекомые воспринимают запахи во сто крат… даже в тысячи и сотни тысяч раз лучше любого пса…

Он еще летел в прыжке, когда в серо-зеленой мгле проступило злое пятно. Ноги ударились о нечто упругое, безопасное. Тут же он толкнулся и пошел через плотный воздух, как ныряльщик в воду, вытянутый в струнку, но уже готовый в нужный момент развернуться, заработать руками и ногами… но по коже словно сыпнуло морозцем.

От этого злого пятна, другого названия пока подобрать не мог, в его сторону словно бы нечто стрельнуло! По крайней мере, он успел увидеть, как очень быстро протянулась синяя ниточка, задрожала, размываемая ветром.

Он упал на такой же мягкий пружинистый лист, покрытый нежнейшим ворсом. Вокруг мир то поднимался, то опускался. Потревоженный листок успокаивался медленно, а изнутри листа, привлеченные человеческим теплом, к поверхности потянулись темные комочки.

Привстав на колени, он настороженно осматривался. Запаховое видение накладывалось на глазное так неуклюже, что временами он переставал видеть что-либо вообще, кроме пятен и причудливых линий запахов цветов, червяков и прочего зверья, как летающего, так и прыгающего, ползающего, бегающего, роющегося…

Злое пятно исчезло, но, когда он начал уже подниматься, оно из мглы проступило так отчетливо, что дрожь с его кожи вошла в плоть. Мышцы напряглись, сердце колотилось еще чаще, чем когда вломился в самую середину струи аттрактанта. Злое пятно приближалось, Енисеев с дрожью начал улавливать нечто напоминающее фигуру человека!

– Да что за черт? – прошептал он. – Что это со мной?

Мышцы подергивались, по нервам, словно по оголенным проводам, пробегали искорки. Все его инстинкты, приобретенные здесь и обострившиеся старые, кричали во весь голос, что приближается самый страшный хищник. Лютый и беспощадный. Тот самый, который не обращает внимания на другую дичь, а нацелился убить именно его…

Дремучий инстинкт сбросил его с листа. Ему показалось, что над головой что-то пронеслось, словно брошенный камень, но тут ударился головой о черенок, его перевернуло несколько раз. Тот же инстинкт растопыривал руки, требовал ухватиться за ветви, но теперь уже разум велел падать до земли.

Напоследок он рухнул на гладкий, как птичье яйцо, камень. Его прокатило, словно на горке, несколько мгновений падал сквозь плотную подушку воздуха, а когда упал на россыпь мелких кристаллов кварца, так же бездумно юркнул под камень и торопливо огляделся.

За спиной в двух шагах высится настоящая гора: такой же сглаженный ветрами и дождями, а то и волнами некоего древнего моря кругляш, только в десятки раз крупнее. Видны трещины, даже мелкие ниши, углубления, словно неведомые вымершие черви грызли этот камень… тогда еще не бывший камнем.

В серо-зеленой мгле плыли разноцветные струи, появлялись и медленно исчезали цветные пятна. И вдруг, как злой крик, возникло то самое злое пятно. Енисеев не мог даже определить его цвет, это было нечто странное и страшное.

– Черт…

Он в страхе поднялся на четвереньки. Злое пятно начало оформляться в человеческую фигуру, что прыжками приближалась в его сторону. Запах снова коснулся ноздрей, Енисеев едва не вскрикнул. Теперь он отчетливо видел, кто разбил рацию!

Он панически втискивался в щель, уже неразумный, как насекомый, ибо даже его насекомьи чувства говорили, что там тупик, туда удирать бессмысленно, от такого противника не скроешься.

Ход, прогрызенный неведомым червем, свернул за угол. Енисеев на мгновение воспрянул духом, но тут же уперся в камень. Тупик, никаких сквозных отверстий. Камень справа и слева, а он в темном каменном мешке. Даже развернуться и дать бой не в состоянии…

Из-за поворота, откуда он приполз, шел яркий свет и вплывали четкие сильные запахи. Енисеев дышал часто, пахучие молекулы проходили через рецепторы, картина в мозгу вставала настолько яркая, что он иногда видел каждую застежку на скафандре человека со странным предметом в руках. Но затем колебание воздуха начисто смазывало четкую картинку.

Донесся нетерпеливый голос:

– Стоит ли заползать так глубоко?..

Енисеев крикнул дрожащим голосом:

– Забелин!.. Зачем ты это делаешь?

– Приказ, – донесся лаконичный голос.

– Кто приказал?

Голос Забелина прозвучал насмешливо:

– Приказ пришел от настоящих хозяев.

Енисеев крикнул:

– Ты уверен?.. С какой стати настоящим… как ты говоришь, губить экспедицию? Ведь это ты разбил рацию?

– Сломал, – ответил он, – а не разбил. В этом мире ни черта не бьется, как я привык. Даже тебя не смог подстрелить, а я на лету воробья бил в глаз!.. Вылезай, я все равно тебя там достану. У меня для подобных штучек кое-что есть…

Енисеев сосредоточился, теперь за поворотом маячила и гротескно расплывалась фигура, у которой возникали две или три головы, руки вытягивались, исчезали, становились толстыми, как бревна, а тело истончалось… Но за спиной, если запахи не врут, некий страшноватый баллончик. Дрожь прокатилась по телу, холодными иглами кольнула в сердце. Он уже чувствовал, спинным ганглием чувствовал, что если открыть вентиль, то все вокруг на сотни шагов падет мертвым. И уже никакими ухищрениями не оживить, этот газ моментально разрушает все ткани. Даже кутикула жука разжижится и превратится в слизь через две минуты, а он такое непрочное…

– Зачем ты это делаешь? – крикнул он снова. – Ты ведь не простой тупой киллер!

В ответ голос прогремел в тесном ущелье, как раскаты грома:

– Я доктор наук, дружище!.. Никаких подделок. Но ваша экспедиция зашла слишком далеко. Если она исчезнет, то наверху больше на такие авантюры не решатся. Будут строить научные станции, все под бронированными колпаками, никаких свободных выходов вообще. Понял?

– Но ты? – воскликнул Енисеев. – Ты тоже не уцелеешь!

Он засмеялся:

– Это почему?

– Потому, что ты ведь не только меня задумал убить? Всех… даже женщин!

– А что женщины, – ответил тот хладнокровно. – Сидели бы дома, никто бы их не тронул. Как и мужчин, которые сидят дома. А кто идет на передовую… хоть в войне, хоть в науке – тот либо гребет миллионы, либо его вскоре накрывают знаменем и хоронят под марш военного оркестра. Мне надо убрать тебя, а с остальными разделаться проще. У меня связь при себе, не понятно?.. Даже можно самому не вмешиваться, а только вызвать могучую длань Старшего Брата… Я сам в сторонке. Если кто ненароком уцелеет – зачищу местность. А потом вернусь и расскажу про здешние ужасы, как все гибли в невыносимом мире. И предостерегу, чтобы никогда-никогда сюда не пропускали людей… Ведь человеческие жизни – самое ценное!

Енисеева дергали судороги, от гнева в черепе началась боль, перед глазами время от времени застилало красным. В ушах стоял неумолчный шум, он уже плохо слышал издевательский голос.

В серо-зеленой мгле появилось оранжевое, как солнце, пятно, начало приближаться. Проступила человеческая фигура, сердце Енисеева затрепетало в радостном узнавании, но тут же оборвалось и рухнуло в холодную бездну.

– Не смей! – заорал он. Его швырнуло навстречу Забелину, но в спешке ударился о выступ, отлетел, пол и каменный свод несколько раз поменялись местами. – Не смей!.. Я сам…

Остро пахнуло озоном. Щеку тронула волна воздуха, в нем он ощутил нечто холодное и смертельно опасное. За спиной чмокнуло. На камне вздулся бугорок, тут же там начало плавиться, пузыриться. Он увидел, как оттуда выстреливаются частички тяжелого запаха, в спешке побежал на четвереньках к выходу.

Звонкий голос прокричал:

– Забелин?.. Стой, не двигайся!

Между округлыми глыбами стояла Саша. Нитемет в ее руках был нацелен на человека, что стоял к Енисееву лицом. В его руках было необычное в этом мире оружие, похожее на пистолет с до странности узким стволом. Он держал его нацеленным в сторону Енисеева, но, когда раздался звонкий окрик, мгновенно повернулся.

Енисеев видел, как блеснул узкий луч, руку Забелина слегка тряхнуло. Плотный сгусток пронесся с такой скоростью, что Саша не успела ни отскочить, ни отклониться.

Сгусток ударил ее в плечо. Она покатилась кубарем. Забелин выстрелил вдогонку, начал разворачиваться в сторону Енисеева, но тот, пролетев по воздуху несколько метров, обрушился сверху, как тяжелая капля дождя.

Сбитый с ног Забелин рухнул, Енисеев озверело схватил его за руку, завернул за спину и стиснул объятия. Забелин несколько раз с силой ударил кулаком в лицо, не подвела многолетная выучка в спецвойсках, Енисеев сдавливал до тех пор, пока не услышал хруст. Выломанная из суставов рука перестала дергаться, но он задержал дыхание и прижал изо всех сил, прижал так, что потемнело в глазах.

Забелин вскрикнул, это больно, когда рвутся сухожилия и обрываются нервные нити, а Енисеев попытался завернуть и вторую руку. Забелин, изловчившись, подтянул ноги к груди, а когда они распрямились, никакая мощь рук не сумела бы удержать пальцы сцепленными.

К счастью, Забелин швырнул его не в воздух. Енисеев отлетел к каменной стене, ударился и отскочил как мячик. Забелин с рычанием подхватил уцелевшей рукой странный пистолет. Енисеев еще не успел коснуться земли, от которой сумел бы оттолкнуться, как противник попытался поймать на мушку.

– Забелин! – донесся болезненный крик. – Тебе с этим не уйти, Забелин!

Саша поднялась и снова вышла на открытое место. Комбинезон на правом плече потерял цвет, дымился. Лицо Саши стало бледным и напряженным. Забелин затравленно поворачивался, наводил пистолет то на нее, то на Енисеева. Похоже, подумал Енисеев торопливо, у него заряды генерируются там же в обойме. Между выстрелами – интервалы. Он боится, что, в кого бы он ни выстрелил, оставшийся настигнет его раньше, чем накопится второй заряд.

– Забелин, – сказал он с ненавистью, – положи оружие.

– Что?

– Ты останешься жить, – сказал Енисеев. – Тебя вернут в Большой Мир. Будет там суд или нет – не наше дело. Я не хочу убийств в Мегамире.

Он подходил к нему шажок за шажком. Саша, пристально глядя на Енисеева, двинулась в сторону Забелина. Забелин выкрикнул зло:

– Думаете, мне есть разница, прикончить одного или двух?..

Саша прыгнула. Забелин быстро выстрелил. Сгусток пронесся над головой, потому что это был все же не прыжок, а имитация, выполненная бывалой десантницей. Саша пробежала, пригнувшись до самой земли, распрямилась уже перед Забелиным…

Енисеев с остановившимся сердцем видел, как он нанес ей смертельный сокрушающий удар в горло. Дикая ярость полыхнула в черепе. Он заорал, его бросило вперед, сшиблись, сцепились, теперь и Забелин дрался умело, применял захваты, Енисеев рычал, его руки хватали, сжимали, в черепе стучали молотки, дыхания не хватало, воздух накалится, обжигал легкие и почему-то всю кожу.

Сквозь грохот в ушах он услышал хруст. Забелин вскрикнул в ярости, Енисеев напрягся изо всех сил, уперся ногами, потянул, одновременно делая скручивающее движение… Что-то натянулось и хлопнуло, словно оборвалась туго натянутая нить. Тело Забелина еще дралось, руки сжимали, мускулы сокращались, но Енисеев ощутил, что организм живет сам по себе, а связь головного мозга со спинным нарушена.

Саша помотала головой, села. В глазах был страх, удивление. Пальцы пощупали горло. Она тоже, как десантница, знала, насколько в Старом Мире этот удар смертелен.

Енисеев разжал руки. Тело Забелина медленно легло на землю. Голова его была неестественно вывернута, а шея удлинилась вдвое.

– Что с ним? – спросила она.

Голос ее вздрагивал, колебался. Енисеев дышал тяжело, пальцы едва нащупали флягу с водой. Пил долго и жадно, а потом, потяжелев, сказал тяжело:

– В Мегамир пришел… человек.

– Ну да, – сказала Саша. Глаза ее не отрывались от неподвижного тела человека, которого любили, считали другом. – Пришел давно…

– Нет, – сказал Енисеев. – Только сейчас. Впервые человек убит… другим человеком. Не ради добычи. Не ради того, чтобы быть съеденным…

Его колотила дрожь, он чувствовал себя чудовищем, ведь только что убил человека, но никак не мог заставить себя ощутить вину. Саша смотрела большими испуганными глазами.

На ее плече зияла широкая дыра. Гнев ударил в голову, челюсти сжались с силой, скрежетнули.

– Не двигайся, – предупредил он. – Эта дрянь разъела ткань скафандра и теперь смеет жрать твое нежное тело…

– Я потерплю, – сказала она тихо.

Он поспешно заклеил рану анастезирующим пластиком. Девушка побледнела, но глаза ее неотрывно смотрели в его лицо. Дыхание ее пошло чаще.

– Ты ничего не должна терпеть, – сказал он твердо. – Я буду защищать тебя, Саша. Я смогу тебя защитить!

Она прошептала:

– Уже не больно. Когда ты меня трогаешь… любая боль уходит.

– Это я такой лекарь?

– Да, – шепнула она. – И лекарь, и все-все-все.

Она сделала крохотный шажок, Енисеев качнулся навстречу, Саша прижалась к нему всем телом. Для этого ей пришлось обхватить его обеими руками. Он тоже попытался ее обнять, но она вдруг отстранилась. Ее сильные руки быстро и умело начали сбрасывать скафандр.

Остолбенев, он смотрел на ее тело. Солнечный луч пробился сквозь листву, Саша вспыхнула в нем, как живой драгоценный камень. У Енисеева сердце застучало с утроенной частотой, кровь бросилась в голову, вздула все мышцы.

От Саши во все стороны пошел прежний зовущий аромат. Но теперь она не убегала, не дразнила, ее глаза не оставляли его лица. Он видел ее насквозь, видел пульсирующий яйцеклад, слышал мощный зов, от которого самцы всегда теряют голову.

Его руки тоже торопливо, словно сами по себе, сбросили неуклюжий скафандр. Тело с облегчением вздохнуло. Глаза Саши слегка расширились, а ноздри затрепетали. Он сам ощутил, как через поры его тела мощно хлынули в мир запахи. В Большом Мире мало что просочится через плотную кожу, а здесь Саша слышит, как и чем пахнет его печень, его почки, легкие… Хотя на фиг ей сейчас запах его почек?

Сладкая судорога скрутила все тело. Он зарычал, руки рванулись вперед, цепкие пальцы ухватились за ее хрупкие плечи. Но на мгновение раньше ее руки словно выстрелило в его сторону. Он ощутил толчок, ее тело прижалось так, что Енисеев ощутил, как они начинают превращаться в одно целое.

Горячая кровь вскипела, огненным потоком понеслась по жилам.

– Теперь это наш мир, – успел он шепнуть ей в ухо.

– А наши дети, – прошептала она, – станут… владыками Мегамира!