Оригинальное название:

Homer’s Odyssey: A Fearless Feline Tale, or How I Learned about Love and Life with a Blind Wonder Cat

Когда я впервые увидела котенка, это был крохотный пушистый черный комочек, умещавшийся в ладонях молодой женщины. Он ничем не отличался от любого котенка, пока не поднял голову и не издал леденящий душу вопль, совершенно неожиданный для существа не более десяти сантиметров от носа до кончика хвоста.

Он обернулся на звук моего голоса. И я увидела его глаза. У этого двухнедельного найденыша были явные признаки серьезной инфекции, которая грозила лишить его зрения, если не самой жизни.

Нашедшая котика пара, руководствуясь самыми лучшими побуждениями, буквально умоляла усыпить его. Несмотря на их уговоры, я положила котенка на специальный стальной стол и произвела тщательный осмотр, во время которого он энергично старался вывернуться из моих рук, молотил лапами и истошно мяукал. Наконец я объявила, что котенок, скорее всего, абсолютно здоров, если не считать состояния его глаз. Согласны ли они взять его себе, если я смогу вылечить его глазки?

По целому ряду причин пара не могла обеспечить необходимые условия для такого малыша. Они оба работали. У них была собака. У них было мало денег. И вообще, насколько велики шансы, что он когда-нибудь снова будет видеть?

Ну… шансы невелики. Если честно — никаких шансов. Я объяснила, что придется провести операцию по удалению глаз, чтобы спасти ему жизнь.

Я абсолютно уверена, что именно в этот момент я их упустила. Недоверчиво покачав головами, они решили передать его на мое попечение. Жалостливое мяуканье, вероятно, подтолкнуло их к этому выбору: они были убеждены, что котенок испытывает жуткую боль.

После того как пара согласилась оставить найденыша, я могла с полным правом приступить к его лечению — для его же блага. У меня еще оставались какие-то сомнения, но они быстро отпали, когда стала понятна истинная причина его беспокойного поведения: котенок просто хотел есть. Мисочка кошачьего корма, разведенного заменителем молока, — и душераздирающие вопли стихли. Через несколько минут он уже мирно посапывал, что утвердило меня в решении лечить его глаза, не думая о грозящей слепоте.

В конце концов, рассуждала я, котенок еще не успел ощутить всей радости от способности видеть. В отличие от человеческих детенышей, кошки рождаются с плотно закрытыми глазами, которые открываются только на десятый — тринадцатый день. Похоже, инфекционное заболевание глаз у котика длилось довольно долго и практически наверняка помешало развитию зрения. После лечения он останется слепым, но даже не заметит этого. Как и у многих животных, нервная система котят способна перестраиваться, компенсируя тот или иной дефект ради выживания, с помощью процесса, который называется индивидуальной адаптацией к окружающей среде. За этим замысловатым термином скрывалась простая мысль: «Я не хочу его усыплять». Разве я могла отступить от своего долга — облегчать страдания живого существа, тем более что была возможность сохранить ему вполне достойную жизнь?

Спросите любого молодого ветеринара-идеалиста, и он, скорее всего, признается в совершении греха, который совершила в тот день и я, когда в моей жизни появился этот слепой котенок. Если животные чем-то больны, но их можно вылечить — и даже пристроить в хорошие руки, — то так тому и быть. Они затрагивают самые чувствительные струны наших душ своим потрясающим умением выживать и многообещающим потенциалом превращения из гадкого утенка в прекрасного лебедя.

Я понимала, что не могу держать слепого котенка в своем доме, где обитали маленький ребенок, большая собака и гуляла аллергия. Однако я также не могла оставить вполне здорового котенка погибать из-за такой досадной помехи, как отсутствие крыши над головой. Я рассуждала так: кто-нибудь из круга моих друзей и родственников наверняка подпадет, как и я, под его обаяние. И он обретет свой дом, нужно только найти человека, сочетающего в себе эксцентричность и эмпатию, необходимые для того, чтобы взять на себя заботу о существе с «особыми потребностями».

В течение следующей пары недель мне пришлось выслушивать отказ за отказом. Я задействовала всю свою семью, целый клан любителей животных, и они с полным сознанием долга старались распространить как можно шире информацию о слепом котенке, который нуждается в надежном и безопасном доме. Я размещала объявления и разыскивала друзей по ветеринарной школе, которые с энтузиазмом помогали жалким и убогим. Но никакие усилия не помогали найти потенциального хозяина.

К этому времени я оставила попытки найти аргументы в свое оправдание и перестала заниматься самобичеванием. После операции котенок вернулся к жизни — да так, что весь персонал клиники во главе со мной безвозвратно влюбился в него. Бывали дни, когда сама мысль о расставании с ним становилась невыносима.

Как я могла устоять перед очарованием его всклокоченной черной шубки, крохотных запавших глазниц, перед его ненасытностью во всем — в еде, ласках, играх? Да, он обожал играть, как любой нормальный котенок, несмотря на свою слепоту. Короче говоря, он был невероятным симпатягой… пожалуй, по любым меркам, если бы не один недостаток, который больше всего беспокоил людей, — его внешний вид.

Наконец одна молодая женщина, владелица двух собственных кошек, которых она лечила в моей клинике, пообещала приехать и взглянуть на найденыша. Но когда я вручила черный мохнатый комочек предполагаемой хозяйке, то почувствовала некоторую тревогу. Вдруг она станет смотреть на него с отвращением, как другие, и не решится взять на себя ответственность за такое странное, искалеченное существо?

Вопреки моим опасениям, она что-то зашептала ему. Взяла его на руки. И он замурлыкал. К моему великому удивлению и облегчению, она сказала: «Я его забираю», — за что я была ей бесконечно признательна.

Гомер был первым «безнадежным» пациентом в моей тогда еще короткой практике. Хотя с тех пор таких пациентов заметно прибавилось, тот первый опыт оказался весьма плодотворным и положил начало целой череде подобных сложных случаев.

«Правила счастья кота Гомера», без сомнения, будут по-разному восприняты разными людьми. Но для меня Гомер всегда будет очень личным напоминанием о том, что можно совершить с помощью достижений ветеринарии и всепобеждающего идеализма юности. Он будет всегда напоминать мне о том, что нет ничего невозможного, если есть взаимопонимание и взаимодействие между ветеринаром, любящим хозяином и пациентом с бойцовским характером.

История Гомера — это история, призванная стать уроком для всех нас.

Каждый раз, когда в конце дня я возвращаюсь домой, происходит одно и то же.

«Дзынь!» работающего лифта — для чуткого уха это первый и несомненный признак моего скорого появления. Вставив ключ в дверной замок, я уже сама слышу, как с другой стороны дверь подпирают мягкие лапки. Как-то я поймала себя на том, что открываю любые двери как можно осторожнее, чтобы случайно не толкнуть пушистое живое существо, прильнувшее к ним изнутри. Чуть проехавшись по полу, лапы отталкиваются от двери. Они сразу находят мою ногу и тут же начинают подъем к вершине, как будто это не я, а ствол дерева, на которое во что бы то ни стало должен вскарабкаться черный мурлыкающий комочек.

Чтобы обошлось без царапин и чулки не пострадали, надо скорее присесть на корточки. Кое у кого острые коготки, и, если их пустят в ход, запомнится это надолго. Так что зевать тут не приходится. В таком вот положении я нежно говорю: «И тебе привет, мишка Гомер!» (Прозвище «мишка» пристало к нему еще в детстве. Уж очень он походил на североамериканского гризли — и глянцевитым блеском, и пушистостью.) Для Гомера это сигнал забраться повыше, ко мне на колени. Положив лапки на мои плечи, он с тихим урчанием трется своим носом о мой нос. В этом звуке прорывается не то всхлип, не то взвизг — эдакое отрывистое «мяу». Легко обознаться и принять его за неуверенный лай месячных щенков. «Ну-ну, приятель», — говорю я, почесывая кота за ухом, что приводит его в совершеннейший восторг. Он оставляет мой нос в покое, тычется мордочкой в лоб, прижимается к щеке и снова упирается в меня лбом.

Не очень-то приятно, а то и больно сидеть на корточках, если ты на высоких каблуках. А отказаться от них я никак не могу: рост у меня полтора метра с кепкой, так что приходится как-то с этим бороться. Поэтому я медленно опускаю Гомера на пол и наконец вхожу в нашу с Лоуренсом квартиру (Лоуренс — это мой муж). Ключи, пальто, сумка — все немедленно отправляется в шкаф. Когда у тебя дома три кошки, ты моментально учишься прятать все вещи, предназначенные на выход. Иначе будешь долго и безуспешно обирать с них шерсть. Теперь, не снижая темпа, нужно нырнуть во что-нибудь этакое, чего никому нельзя показывать. За этим я и направляюсь в спальню. Следом движется черный ком, неуловимая тень. Забег с мебельными препятствиями. Он запросто скользит по полировке: с пола на стул, оттуда — на обеденный стол, со стола — снова на пол, словно неуемный Q*bert из компьютерной игры. Не успеваю я пройти и половину пути, как эта тень меня обгоняет. В коридоре, едва приземлившись на крышку раздвижного стола, Гомер с безрассудной отвагой сигает по диагонали на третью полку книжного шкафа. Там он на мгновение замирает в крайне неустойчивом положении, ждет, пока я пройду, и вновь приземляется на пол. Хитрый маневр, чтобы обойти меня на повороте и первым ворваться в нужную дверь. Правда, он с разгона въезжает в бок другой кошки. Зато потом точно вписывается в левый поворот и первым пересекает финишную черту в конце Г-образного коридора. Естественно, и на кровать он прыгает первым. Какое-то время Гомер мается в ожидании, пока я не плюхаюсь рядом и не скидываю туфли. Тут-то он вновь забирается ко мне на колени, чтобы потереться носами и поурчать о своем.

Церемония приветствия не меняется день ото дня. Разнообразие в нее вносит только инспекция жилища после того, как я переоденусь в домашнее. Дело в том, что Гомер ну никак не может сидеть без дела. У него множество самых разносторонних увлечений, да и фантазией он не обделен. Попробуй угадать, какому из своих проектов он посвятит себя завтра. Лично мне эта задача не по силам.

На одной неделе мне казалось, что он решил установить рекорд по количеству предметов, сметенных с кофейного столика за день. Мы с Лоуренсом оба люди пишущие, и в доме, понятное дело, накапливаются как средства производства, так и продукты нашего труда: ручки, блокноты, отрывные листочки, случайные клочки бумаги (если вдруг осенит гениальная мысль). Все это до поры до времени мирно покоилось, то есть скрывалось от глаз, среди кипы ненужных журналов, карманных изданий в бумажных обложках, початых упаковок с салфетками, корешков квитанций, использованных билетиков, солнечных очков, отрывных спичек, коробочек с ментоловыми леденцами, пультов от телевизора и флаеров забегаловок, где готовят навынос. И вот однажды мы возвращаемся домой и обнаруживаем, а точнее, не обнаруживаем на кофейном столике ровным счетом ничего. Ни книжек, ни ручек, ни пультов. Все это разбросано по полу не хуже, чем на полотнах Джексона Поллока[3]. Совместными усилиями мы с Лоуренсом возвращаем разбросанные вещи на их законное место. Заодно по ходу дела решаем, что кое с чем пришла пора расстаться. На этом мы и успокаиваемся. И напрасно, потому что уже на следующий день все повторяется. Так продолжается неделю, и не одну. Мы, конечно, заподозрили, что между кошками и абстракциями в духе Поллока есть причинно-следственная связь. Но у нас не было прямых улик против таинственного борца за порядок на кофейном столике. Не было до тех пор, пока однажды я не вернулась домой пораньше и не застукала Гомера прямо на месте преступления. Преступником себя он, однако, не считал. Напротив, его так и распирало от гордости и уж никак не от раскаяния.

— Может, так он выражает протест против… э-э-э… некоторой захламленности этого места, — поделилась я с Лоуренсом. — Может, его бесит, что всякий раз, когда он прыгает на столик, все вещи расположены как-то иначе. Не так, как он привык.

Тайная мотивация кошек Лоуренсу не интересна. «Тебе не кажется, что ему просто доставляет удовольствие сметать со стола все, что попадется под горячую лапу?» — вот мнение моего мужа.

Мы также научились накидывать крючок на петельку, чтобы наглухо запирать раздвижную дверь в кладовку. Маленькому коту, как выяснилось, ничего не стоит протиснуться в незаметную щелочку, чтобы попасть внутрь. Зачем? Да хотя бы затем, чтобы покачаться на развешанных джинсах (классный плотный деним, кстати, очень прочный материальчик, для скалолазания в самый раз). И где, как не в кладовке, можно забраться на самую верхнюю полку. Там же коробки со старыми фотографиями и всякой дребеденью с дней рождения и праздников в подарочных обертках. О, этот упоительный треск разрываемой бумаги! А если захочется вернуться с небес на землю, то для удачного приземления лучше всего подходит куча мягких, теплых вещей. Мусорные баки и корзины для бумаг — независимо от высоты! — идеальны для такого упражнения, как прыжки на точность. Но есть одна проблема: после удачного попадания в них они заваливаются на бок. Расплетание витых веревок, на которых висят книжные полки, требует усидчивости и сноровки. Зато как приятно понимать, что справился с почти неразрешимой задачей. Незабываемое ощущение. Ну а на полках стоят книги, которые падают с высоты с разным звуком. Одни издают тихий «шлеп». Другие — оглушительный «бабах» (если это толстенные тома в кожаных переплетах из-под самого потолка). Сходного эффекта, хотя и с другим звуковым сопровождением, можно добиться и на музыкальном центре. Там стопочкой сложены сиди и дивиди. Никакого воображения не хватит, чтобы описать весь спектр проделок кота — от мелких пакостей до актов вандализма. Тем более если этот кот целый день предоставлен самому себе. Впрочем, благодаря Гомеру я усвоила по крайней мере один ценный жизненный урок. Стоит тратить время только на толковые проекты.

Совсем недавно Гомер стал осваивать такой важный и новый для себя навык, как поход в туалет. Не знаю, почему в возрасте двенадцати лет ему взбрендило прибавить этот трюк к своему репертуару. По слухам, некоторые хозяева нарочно отучают своих кошек от ящика с песком и приучают к унитазу. Но я никогда не слышала о том, чтобы кот добровольно решился изучать такой неестественный (для него) способ отправлять вполне естественные надобности.

Последнее его достижение на этом поприще всплыло совершенно случайно. Как-то раз, едва проснувшись, я, как обычно, направилась в ванную. Щелкнула выключателем и обнаружила, что место… уже занял Гомер, балансируя на краешке сиденья. «Прошу прощения», — сказала я автоматически, все еще пребывая в полусонном состоянии. И только потом, деликатно притворив за собою дверь, подумала: «Это еще что такое?»

— Ты знаешь, наш кот — гений! — поделилась я своим открытием с Лоуренсом в тот же день.

— Он будет достоин этого звания, когда научится спускать за собой воду, — ответил муж.

Что ж, искусство слива воды Гомеру пока неподвластно. Поэтому в воображаемый список ревизии по приходу домой я со вздохом вношу и туалет. Опрокинутые рамки с фотографиями, кухонные шкафы нараспашку, разбросанные безделушки-побрякушки, ну и, само собой, слив.

Оттого, что я и сама не знаю, что в очередной раз ждет меня дома, гостей я стараюсь предупредить заранее. Есть и еще одна простая причина: первое знакомство с Гомером может травмировать непосвященных. Правда, после встречи с Лоуренсом свидания остались в прошлом. К тому же я вошла в возраст, когда новые знакомые появляются реже, чем исчезают старые. Так что эта обязанность становится все менее обременительной.

Помню, лишь однажды я отступила от правила. Извиняло меня лишь то, что вечер клонился к романтическому продолжению. В такой атмосфере заводить внезапный разговор о кошках казалось неуместным. Гомер же, как назло, завел себе новую игрушку — тампон.

Случайно наткнувшись в ванной на этот предмет гигиены, он был совершенно покорен двумя его свойствами: легкостью, с которой тот катался по полу, и хвостиком на конце. Кот настолько впечатлился, что не поленился разведать, где эти прекрасные вещи хранятся. С ловкостью заправского взломщика он умудрился вскрыть тумбочку под раковиной и распотрошить упаковку. Когда мы с кавалером появились на пороге, Гомер по привычке кинулся меня встречать… с новой игрушкой в зубах. На фоне его иссиня-черного меха сомнительный аксессуар прямо-таки слепил белизной. С победоносным видом кот обошел прихожую и уселся на задние лапы прямо передо мной. Он явно не собирался выпускать тампон — все равно что верный пес, предъявляющий хозяину доставленную поноску.

Мой кавалер, по-видимому, слегка опешил, потому что с трудом выдавил несколько связных слов: «Что за… это чего?..» Потом еще помялся и сподобился на полную фразу: «Что это у вас… э-э-э… с котом?»

Я опустилась на корточки, чтобы Гомер запрыгнул в подол. Бесчестно добытый тампон остался лежать у моих ног.

— Глаз нет, — ответила я, — а так — ничего.

Несколько долгих мгновений мой знакомый переваривал сказанное.

— Как «глаз нет»? — наконец переспросил он.

— Ну, глаза-то были, — пояснила я, — но, чтобы спасти ему жизнь, у него отняли зрение. Тогда он был еще котенком.

По оценкам Гуманитарного общества, на сегодня в Штатах около девяноста миллионов кошек, на которых приходится всего около тридцати восьми миллионов котолюбивых американских семей. Так что в смысле статистики наш Гомер — кот учтенный. Как и любой другой кот, он ест, спит, гоняет по полу бумажные шарики и попадает в неприятности. И поверьте, этих неприятностей вдвое больше тех, от попадания в которые его удалось удержать. Как и у прочих кошек, у него есть свои твердые кошачьи убеждения по поводу того, что такое хорошо и что такое плохо. Хорошо, к примеру, это тунец из свежевскрытой банки. Хорошо вскарабкаться на что угодно, лишь бы оно выдержало твой вес. Хорошо с показной свирепостью налететь на своих старших по возрасту (и сильно превосходящих тебя габаритами) сестер, да так, чтобы застать их врасплох. Или вот вздремнуть в растекшейся лужице солнечного света в гостиной перед самым закатом — это тоже хорошо. Плохо — когда тебе не удается застолбить «теплое местечко» рядом с мамочкой на диване. Еще плохо — когда кто-то отметился в твоем ящике с песком. Плохо — когда перекрыт путь к балкону (слепой кот плюс высокий этаж в итоге дают минус). И наконец, слово «нет» — хуже некуда. Вот, собственно, и все.

Говорить было бы не о чем, если бы Гомер укладывался в обычные «кошачьи рамки», нарисованные моим воображением. Но порой я думаю, что единственный язык, достойный жизнеописания Гомера, — это язык героического эпоса. Ведь он не просто кот, а кот, который жил вопреки. Бездомный, сирота, в две недели от роду лишился обоих глаз и никому не был нужен, особенно когда стало понятно, что уж кто-кто, а этот выкарабкается. Иногда он представляется мне не просто героем, а супергероем из детского комикса. Тот, спасая слепого, потерял зрение сам, а взамен приобрел сверхспособности во всем, что касается органов чувств. Подобно этому герою, полагаясь исключительно на уши и нос, Гомер мысленно наносит на «карту памяти» все пространство комнаты, где он побывал хоть однажды. И уже на второй раз с явной легкостью преодолевает или обходит любые преграды. Эта способность не столько побеждает законы природы, сколько, наоборот, ими и диктуется. Гомер чует чешуйку от тунца за три комнаты от нее. Он взмывает на пять футов в высоту, чтобы сбить на лету жужжащую муху. И это притом что для него любой прыжок со спинки стула или столешницы — прыжок на веру через пропасть. Погоня за мячиком по коридору — поступок, за которым скрывается непоказная смелость. За любой покоренной вершиной, будь то портьера или кухонная стойка, за любым предложением дружбы незнакомцу, за каждым интуитивным шагом в черной пустоте мира стоит чудо. И называется это чудо отвагой. Нет ни поводыря, ни тросточки, ни опознавательных знаков, предупреждающих о размерах или степени подстерегающей его опасности. Другие мои кошки, поглядев в окно, понимают: у мира, в котором они живут, есть пределы. Этими пределами и ограничивается их познание. А вот мир, в котором живет Гомер, безграничен и неисчерпаем для познания. Любая комната, где бы он ни оказался, содержит великое множество неизвестных величин с собственным содержанием. Она превращается для него в бесконечность. И, имея лишь умозрительное представление о соотношении времени и пространства, каким-то образом он вырывается за пределы и того и другого.

Гомер, собственно, попал ко мне потому, что никто не хотел его брать. Теперь же я не перестаю удивляться, как люди, даже не кошатники, принимают его историю близко к сердцу. Причем среди них есть и те, кто с ним сталкивался, и те, кто знают о нем заочно. Что ж, как тема для начала разговора Гомер выигрывает даже — кто бы мог подумать — у погоды. Я и помыслить о таком не могла, когда решилась его взять. Вы можете считать меня предвзятой. Но даже притом, что на девяносто миллионов американских кошек должно приходиться не менее девяноста миллионов кошачьих историй, я пока не знаю ни одной, сравнимой с историей моего Гомера. Хотя бы раз в неделю, но на протяжении вот уже двенадцати лет нашего с ним знакомства он нет-нет да и что-нибудь учудит. А мне остается только застыть с открытым ртом, либо прийти в бешенство, либо недоумевать в прострации. Всякий раз он заставляет взглянуть на него заново, будто впервые.

«Какая жалость!» — нередко слышу я, когда люди узнают о том, что в двухнедельном возрасте Гомер лишился зрения. На это я тут же отвечаю: «Покажите мне более жизнерадостного кота, и я — только за возможность увидеть такого — сразу выдам вам сотню». На эту сумму до сих пор никто не покусился. «Да, но как же он… э-э-э… выходит из положения?» — обычно следует вопрос. «На своих четырех, — говорю я, — как и любой другой здоровый кот». Правда, иногда ему случается слишком разойтись. Тогда до меня доносится глухой удар — тюк! Значит, двинулся головой о стену или ножку стула, о которых забыл в пылу игры. Сейчас у меня этот звук вызывает улыбку, хотя сердце по привычке екает. Но кто удержится от улыбки при виде того, как ваш кот, разыгравшись, шлепается с дивана и тянет за собой покрывало. Или когда он ошалело изучает стеклянную дверь, с которой не рассчитывал встретиться, гоняясь за невидимой добычей. Мое сердце заходится от другой мысли. Если бы существовало много параллельных миров, то в лучшем из них Гомера нашли бы всего-то неделей раньше. И тогда глазная инфекция из стадии «серьезной» ни за что не перешла бы в стадию «неизлечимой». Правда, в том, лучшем, мире Гомер так и не вошел бы в мою жизнь.

Есть такой еврейский праздник — Песах. Он знаменует исход народа Израилева из Египта, где он пребывал в рабстве, на поиски земли обетованной. Туда-то Моисей и повел свой народ по слову Господню. Самым любимым моментом празднества для меня была и остается веселая песня «Дайену». Она исполняется хором и сопровождается хлопками и притоптыванием. С иврита ее название можно перевести как «Довольно было б и того». Поется в ней о всевозможных чудесах, совершенных Господом во благо народа Израилева. Смысл приблизительно таков: любого из этих чудес довольно было б, но… «когда б он вывел нас из Египта, но египтян не наказал — дайену. Когда б он наказал египтян, но водам не велел бы расступиться — дайену. Когда б он водам велел расступиться, но манну небесную нам бы не дал — дайену!»

И так далее.

За долгие годы, что я знаю Гомера, я сложила собственную «дайену». Довольно было б и того, что он пережил в две недели от роду. Того, что он вслепую стал находить свою миску и ящик с песком. Того, что без поводыря научился пересекать границы комнат в доме. А как насчет умения бегать, прыгать, играть и делать кучу всего? Всего, на что он, по общему мнению, не был способен? Разве не достаточно? И уж точно довольно того, что каждый божий день он вызывает у меня улыбку уже дюжину лет.

А что, если бы он ничего не делал, а только был мне верным и ласковым другом, вечным источником радости, смелости и вдохновения? И этого было б довольно. Более чем.

Что мы называем чудом? Когда ты в безнадежном положении и ничего хорошего уже не ждешь. По крайней мере, так подсказывает рациональный, трезвый ум. И вдруг все оборачивается как нельзя лучше. Есть везунчики, которые наблюдают чудо каждый день.

Эта книга для тех, кто способен разглядеть чудо. Для тех, кто разуверился и думает, что чудеса для других. Для кошатников и закоренелых «котоненавистников». Для тех, кто полагает, что норма и идеал — одно и то же. Для тех, кто знает: иногда стоит отступать от того, что считается «нормальным». Это, кстати, очень обогащает жизнь.

Позвольте представить вам Гомера — кота, который и есть само чудо.

Дайену!

Много лет назад у меня было всего две кошки. Тогда я объявила, что если возьму себе третью, то назову Мяу Цзэдун, а проще — Председатель.

— И нечего на меня пялиться как на полоумную, — говорила я друзьям. Видимо, они в чем-то таком меня подозревали. — По-моему, очень даже забавно.

Шутка, впрочем, была с двойным дном. Сарказм состоял не столько в имени, сколько в самой вероятности того, что я когда-нибудь решусь на такой монументальный шаг, как завести еще одну кошку. Так, во всяком случае, мне казалось в мои двадцать четыре. После трех лет совместной жизни мы только-только расстались с Джорджем, а ведь я всерьез собиралась за него замуж. На моем попечении осталось все наше совместно нажитое потомство: кроткая, белая и пушистая Вашти и по-королевски невозмутимая дымчато-серая табби по имени Скарлетт. С одной стороны, я, конечно, радовалась, что со мной рядом будут две такие красавицы. С другой — осознавала, какие осложнения ждут нас в моем новом статусе. О подобных проблемах я и помыслить не могла, надеясь, что отношения с Джорджем продлятся вечность. В то время я ютилась у подруги в свободной спальне, лихорадочно пытаясь наскрести на аренду и отвергая варианты вроде «Сдам кв. в отл. сост., недорого (без дом. жив-х!)». Нечего было и помышлять о романе с каким-нибудь обеспеченным аллергиком. Сама же я работала на благотворительную организацию «Юнайтед уэй оф Майами-Дэйд», которая в основном держалась на волонтерах. Именно поэтому в конце месяца на моем счете редко оказывалось больше полусотни долларов. Естественно, прививки, травмы, болезни подкашивали наш и без того скудный бюджет.

— …Я уже не говорю о социальном аспекте, — подхватывала моя подруга Андреа. — А его суть в том, что в мире немало бродячих кошек, которых ты еще можешь пригреть, пока тебе двадцать четыре и ты одинока. Но, учти, не за горами день, когда соседские мальчишки начнут тыкать в тебя пальцем и называть не иначе как «старая дева Купер». На вопрос «Кто тут живет?» они станут отвечать: «Да старая карга Купер, кошатница. Она ку-ку, у нее не все дома…»

Я пока не ощущала себя «ку-ку», но кошки на душе и впрямь скребли. В таких обстоятельствах заводить разговор о третьем котенке равносильно тихому помешательству. Все равно что представлять себе, чего бы я только ни накупила, выиграв в лотерею.

Но в один прекрасный полдень, спустя всего несколько месяцев после расставания с Джорджем, раздался звонок. Это была Пэтти — самая младшая, всего на три года старше меня, из бригады ветеринаров, наблюдавших Скарлетт и Вашти. Она-то и поведала мне долгую и печальную историю. Такая вполне годилась для сериала длиною в жизнь, если бы их снимали для кошек.

У них в клинике, по словам Пэтти, бездомный котенок. Из-за запущенной вирусной инфекции ему удалили оба глаза. Та семейная пара, что принесла малыша, забирать его обратно не хочет. И вообще никто не хочет, даже те, кто изначально был готов приютить котенка с дефектом. Как оказалось, только не с таким. Она уже обзвонила всех, и этот звонок последний, прежде чем…

Договаривать она не стала, но в этом не было нужды… Я и без нее понимала, на что обречен слепой котенок, если его в ближайшее время не заберут из приюта при ветеринарной клинике.

«Нет-нет, — зазвучал у меня в голове хор из греческой трагедии. — Все это очень печально, но смертных ли это забота — идти против воли богов?»

Я принадлежу к числу тех, кто классику не только почитает, но и почитывает, и даже, признаюсь, взахлеб. Прекрасно осознаю, какую власть имеют надо мной слова. Швырнуть такими словами, как «слепой», «брошенный», «никому не нужный» и «сирота», — все равно что бросить человека в атаку на вражеские окопы с… игрушечным ружьем. Возможности у меня самые скромные.

Холодным аналитическим умом, свойственным моему внутреннему древнегреческому хору, я не обладала. Но не могла не признать стоящую за ним вековую мудрость, и потому…

— Забегу на него посмотреть, — ответила я и, помолчав самую малость, добавила: — Только я ничего не обещаю.

Признаться, я никогда не замечала за собой такой рассудительности: «Посмотрю, а там видно будет», когда вставал вопрос о приеме питомца в семью. Мне никогда и в голову не приходило «заглядывать животному в зубы», чтобы решить, насколько оно особенное и родственные ли мы души. Моя философия по поводу домашних зверушек не расходится с той, что я исповедую по отношению к детям. Что дано — то дано, и не тебе решать, как быть. Твое дело любить, любить безоговорочно, презрев вредный характер и недостатки. В моем детстве у нас находила приют самая разношерстная собачья публика. Кого-то бросили, а кого-то обидели бывшие хозяева. Кто-то явно не желал проситься на улицу. Кто-то обожал пожирать ковры и обдирать обои. Кто-то освоил ценный навык подкопа под забор, а кто-то имел склонность лязгать челюстями при малейшем испуге. Скарлетт и Вашти с разницей в год попали к нам от людей, подобравших их где-то в закоулках Майами полуторамесячными, полуголодными и полузаеденными блохами и прочей кошачьей гнусью. Я приняла их еще заочно, а при встрече оставалось их только забрать.

Вот почему, направляясь на встречу с Пэтти, я чувствовала, что поступаю с ней более чем бесчестно. Она-то не знала того, что известно мне. А я понимала, какой смысл вкладывала в слова «забегу посмотреть». «Не нужен мне никакой третий кот, во всяком случае сейчас» — вот какой. Но я почувствовала бы себя очень-очень плохой, если бы отказала наотрез, выслушав историю до конца. А маленькой оговоркой я сохранила за собой моральное право слезть с крючка.

— Мы просто обязаны его взять. Он должен жить дома, — решительно сказала мне Мелисса накануне вечером, когда я поведала ей историю слепого котенка. Мелисса мне не чужая — у нее-то я и жила в одноэтажном доме на две спальни с видом на Саут-Бич. Все затраты — оплату счетов, покупку продуктов и мелочей для дома — мы делим пополам. При этом я еще и пыталась выкроить деньги на съем жилья. Так что, когда Мелисса говорит «дом», она имеет в виду именно этот. Она замечательная, и она здесь хозяйка. На многое из того, что кажется мне непреодолимым, она обращает не больше внимания, чем на досадный глюк на экране монитора. Ни выросшие счета от ветеринаров, ни бесплодные попытки подыскать жилье на троих (или уже на четверых со мной вместе?), ни перспектива попасть в категорию «несвидабельных», как нынче говорят, — ничто не могло вызвать у нее состояния, даже близкого к агонии. Что касается последнего пункта, то лично я едва ли не наяву слышала мужские голоса откуда-то из будущего: «Вот что я скажу тебе, приятель: вообще-то, она отпадная, отнюдь не дура, и всё при ней, но три кошки в довесок… сам понимаешь…»

Честно говоря, я даже не успела задуматься о том, подхожу ли сама такому котенку. Тут, наверное, нужен особый уход, но в чем он заключается? И что делать, если он так и не научится сам передвигаться? Что, если мои кошечки знать его не захотят и устроят ему несносную, по кошачьим меркам, жизнь? А если я сама окажусь не готова к тяготам подобной опеки? Я, которая и о себе-то позаботиться не может, если принять в расчет тот факт, что, по сути, я и сама бездомная.

Что меня вдохновило, так это произнесенное Мелиссой слово «мы». По крайней мере, есть на кого положиться. А раз так, где-то в потаенных уголках подсознания уже зашевелилась мысль: «А может, и впрямь рискнуть и привезти его сюда. Почувствую, что не справляюсь, — всегда есть Мелисса…»

— …Но последнее слово, конечно, за тобой, — эхом донесся до меня ее голос. — Ведь, когда ты подыщешь себе жилье, вы, естественно, переедете вместе.

На встречу с ветеринаром я мчалась со всей скоростью, на которую были способны мотор и колеса. Меня подгоняло прежде всего чувство вины: не возьму я — не возьмет никто. Я — легкая мишень, когда дело касается животных, и все это знают. Я была ветераном среди волонтеров всевозможных организаций, которые помогали зверушкам по всему Майами. Когда еще мы жили с Джорджем, я часто приходила домой в слезах. Вопреки всем разумным доводам я умоляла забрать из приюта собачку или кошечку, которым грозила эвтаназия, если хозяин не найдется. Единственное столкновение с законом случилось у меня в студенчестве. Тогда я участвовала в акции протеста возле университетского центра по изучению приматов в собственном учебном заведении. Меня даже арестовали. А в школьные годы до самого здания школы меня всегда сопровождала стайка бродячих собак и кошек. Им я усердно скармливала свой завтрак, не задумываясь, как буду перебиваться на большой перемене.

«Все потому, что у меня нет зрелого, твердого характера и трезвого ума, — сказала я себе почти со злостью, едва вписываясь в парковку. — Я слишком мягкотелая, а последствия оценить не умею. Это и привело, а вернее, довело меня до того, что я здесь. Ни своего дома, ни денег, ни семьи. А ведь мне казалось, что я много лет строю надежное будущее. И что в итоге?» Я поймала себя на том, что подспудно пытаюсь разозлиться. Видно, проще убедить себя, что ты злишься и на то есть причины, чем признать, что ты в панике.

На дворе стоял до свирепости удушливый поздний август. Над раскаленным асфальтом колыхались похожие на сказочных джиннов серебристые волны восходящего воздуха, словно немые стражи у врат ветеринарной клиники. Секретарша за приемной стойкой тепло, если не ласково, приветствовала меня и немедленно вызвала Пэтти. Та высунула голову из-за двери прямо за конторкой и пригласила меня: «Заходите же!» Я проследовала за ней вдоль рядов клеток с кошечками и собачками. Не то чтобы я не замечала их раньше. Скорее, не давала себе труда задуматься о том, что их ждет. Мне всегда казалось, что хозяева временно оставили их на попечение ветеринаров и вот-вот вернутся и все наладится. Только сейчас я поняла, что здесь бывших хозяев не ждут. Вся надежда на таких, как я: может, возьмут, а может, и нет.

В конце коридора, обшитого вагонкой, Пэтти отворила дверь в амбулаторию. На столе для осмотра пациентов стоял одинокий пластмассовый ящик, даже без крышки. «Чтобы лучше узнать друг друга», — кивнула Пэтти. Я подошла поближе и заглянула внутрь. «Какой же он крохотный», — мелькнула мысль. Обе моих кошечки оказались у меня примерно в том же возрасте. Но я уже и забыла, какими маленькими бывают месячные котята. С виду он весил меньше сотни граммов. Свернувшись в клубок, он замер у дальнего края ящика. Маленький пушистый комочек без труда уместился бы на моей ладони. В иссиня-черной шерстке ни проблеска другого цвета. Зато она вся взъерошена, будто напитана статическим электричеством. Это черта всех маленьких котят, словно от слов «гладкий» или «прилизанный» все волоски у них встают дыбом. На месте глазниц — щелочки, стянутые швом. На шее — специальный пластмассовый воротник, чтобы малыш ненароком не добрался до швов.

— Я сшила веки, — объяснила Пэтти, — чтобы не было видно пустых глазниц. Со стороны кажется, будто он спит или еще не проснулся.

Глядя на шов в виде английской буквы Х, я подумала: пожалуй, она права. Мне отчего-то вспомнились детские мультяшки, где героя в отключке изображают, просто нарисовав крестик на зрачках.

— Эй, привет, — тихонько шепнула я и наклонилась пониже. Пусть голос звучит на одном уровне с его головой, а не гремит сверху, точно жуткие раскаты грома. — Привет, парень!

Черный пушистый комок, покачиваясь, поднялся на лапки. Я осторожно вытянула ладонь — она показалась мне какой-то чужой и великанской — и поскребла по донышку ящика. Котенок потянулся на звук и, болтая головой под тяжестью пластмассового хомута, наконец уткнулся в мои пальцы и с любопытством их обнюхал.

Бросив вопросительный взгляд на Пэтти, я услышала: «Можете взять на руки, если, конечно, хотите».

Бережно вынув котенка из ящика, я прижала его к груди, поддерживая одной рукой снизу, а другой — под передние лапки, и прошептала: «Ну здравствуй, малыш».

Повернувшись на голос, котенок потянулся передними лапками к моему левому плечу. Сквозь хлопковое волокно рубашки я ощутила подушечки тонких лапок. Поднатужившись изо всех сил — даже мне это было заметно, — он попробовал вскарабкаться мне на плечо. Но коготки были слишком слабые, чтобы удержать его вес. Оставив безуспешные попытки, он вновь заворочался. Попытался ткнуться мордочкой в ямку на моей шее, насколько позволял воротник. Потом попробовал потереться мордочкой о мое лицо, но на щеке я ощутила лишь холодный пластик. Затем он замурчал. Воротник, точно раструб у рупора, многократно усиливал звук. Если доверять только слуховым ощущениям, казалось, что у моего уха жужжит маленький моторчик.

Изначально я предполагала, что слепой котенок неспособен выражать чувства. Этого-то, наверное, и опасались те, кто отказался его принять. Они втайне боялись, что питомец, у которого на мордочке не написано никаких чувств, неминуемо останется в доме чужим.

Разглядывая котенка у себя на руках, я вдруг поняла, что отнюдь не глаза служат зеркалом, в котором отражаются чувства и мысли. Их передают окологлазные мышцы. Именно они поднимают и опускают уголки глаз, собирают вокруг морщинки радостного удивления и придают им угрожающий прищур.

И пусть самих глаз у котенка не было, мышцы остались невредимыми. Судя по ним, его глаза сейчас были бы полузакрыты. Я отлично знала это выражение — оно часто появлялось на мордочках моих кошек. Выражение полного довольства всем и сразу. То, с какой легкостью пришло к нему это выражение, было хорошим признаком. Значит, несмотря на печальный опыт, в его маленькой кошачьей душе жила вера, что он все равно найдет себе место. Такое место, где ему будет тепло и спокойно.

Видимо, это место нашлось.

— Ну ради бога, будь по-твоему. — Я бережно положила его обратно в коробку и принялась рыться в сумочке в поисках салфетки. — Заверните… с собой.

Но Пэтти настояла, чтобы на всякий случай котенок пока оставался в приюте. Так она могла присмотреть за швами, чтобы, не дай бог, не попала еще какая-нибудь инфекция. Кроме того, хорошо бы котенку поднабрать вес, прежде чем столкнуться со всеми прелестями твердой пищи и двумя взрослыми кошками в придачу. «Вы сможете забрать его через несколько дней», — заверила она меня.

Таким образом, моя шутка о Председателе Мяу внезапно стала воплощаться в реальность. Вот только от задуманного имени я решительно отказалась.

— Такого впору назвать Штепселем, — предложила «добрая» Мелисса. — Того и гляди, воткнется где-нибудь в стену.

— Это ужасно! — воскликнула я. — Ни за что не допущу, чтобы его звали Штепселем и чтобы он «втыкался»!

— Была бы девочка, назвали бы Розеткой, а коротко — Розой, — не смутившись, повела плечом Мелисса. — Но, по-моему, Штепсель он и есть…

В свое время придумать имена для Скарлетт и Вашти мне не составило труда. Скарлетт попала ко мне уже с именем. Ее, вместе с остальными котятами выводка, нашел механик. Имя Скарлетт пришло ему в голову потому, что первые несколько дней кошечка без конца падала в обморок. А вот Вашти — настоящее библейское имя. Так звали персидскую царицу, которая отказалась танцевать обнаженной перед очами мужа своего, персидского царя, и его собутыльников на какой-то знатной пирушке. В наказание ее изгнали из страны. Похоже, в раннюю библейскую эпоху она стала одной из первых феминистских мучениц. Правда, моя Вашти, котенком походившая разве что на лысый мешок с костями, превратилась в экзотичную длинношерстную красавицу чуть ли не персидских кровей. Но будем считать это счастливым совпадением.

Меньше всего хотелось навешивать на котенка имя, которое бы напрашивалось само собой, пусть и самое знаменитое. (По этой причине отпали такие имена, как Рэй[4] и Стиви[5], которые, по мнению моих благожелательных друзей, как нельзя лучше подходили слепому черному коту.) Не хотелось и ничего вычурного или зловещего. Он обречен на слепоту до конца своих дней. Если имя что-нибудь да значит, то пусть слепота будет последним, на что указывает его имя.

Всю следующую неделю не было ни одного дня, в который я не навестила бы ветеринарную клинику. Если меня спрашивали зачем, я неизменно отвечала: «На его долю и так выпало немало, другому на всю жизнь бы хватило. Но каждому нужна возможность зацепиться за кого-то или за что-то, кроме самой жизни. А раз так, пусть привыкает ко мне — хоть по запаху, хоть по слуху».

Впрочем, причин переживать у меня было более чем достаточно. В некоторых не хотелось признаваться даже себе самой. Теперь он мой, мой бесповоротно, и я чувствовала себя обязанной хотя бы понять, как он «видит» окружающий мир, как находит в нем свои пути.

Вот почему каждый вечер после работы я забегала к Пэтти. Та доставала котенка из ящика и пускала нас в пустую амбулаторию, где он мог свободно передвигаться. Я тихо сидела в углу и наблюдала.

Я уже могла сказать, что он неутомимый исследователь. Вес пластмассового воротника, что висел, как щит у странствующего рыцаря во вражеских землях, мешал котенку держать голову прямо. Но и без этого «щита» он норовил держать нос поближе к земле. Комнатушка была небольшой, и вскоре он обнюхал каждый ее дюйм. Натолкнувшись на стену или стол, он тут же принимался трогать их лапками. Так инженер прикидывает размеры и толщину предмета.

Как-то раз он попытался взобраться на стул в углу комнаты, но пока что это была единственная попытка покорить неизведанные вершины, хотя большое комнатное растение в противоположном углу было не менее привлекательным. Он уже начал принюхиваться к нему. Тогда мне впервые пришлось сказать котенку нет. Не хватало еще, чтобы он вывалялся в земле или, что совсем не лучше, свалил само растение, ободрав ему листья.

Наконец наступил день, когда все еще безымянного котенка можно было забрать домой. Я уже стала побаиваться, что он обречен жить Штепселем по умолчанию. Никаких других вариантов не придумалось.

Срочно требовалось имя, но не любое, а именно его. И тут он представился мне героем некой повести. В его жизни и впрямь было нечто схожее с сюжетом хорошей книги: испытания, страдания, чудесное воскрешение и множество преград, которые еще предстояло преодолеть.

Вот тут-то мне и пришло в голову, что он был не только героем, но и автором своей повести. Причем, не имея представления о том, как выглядит мир, он должен был «рисовать» в своем воображении какие-то образы. Хотя бы для того, чтобы объяснить этот мир самому себе. А как иначе понять, что такое стул? И не просто стул, а стул, который загадочным образом преградил тебе путь сегодня, ведь еще вчера его там не было. Что представляет собой стул? Откуда они вообще берутся, эти стулья? И зачем? А как объяснить себе то, что, как бы тихо ты ни крался, всеведущая «приемная мать» уже знает, что ты замыслил что-то запретное еще до того, как ты его совершил? Когда (в четвертый раз!) он попытался забраться в большую, полную земли кадку с растением и в четвертый раз услышал внезапное твердое «нет», на его мордочке собрались морщинки недоумения. Знать разницу между «неслышный» и «невидимый» он, конечно, не мог. «Я ступал так тихо — откуда она все знает?!»

Когда в семье появляется питомец, вы думаете, что в истории вашей жизни он будет персонажем второго плана. В нашем случае мне стало казаться, что в истории его жизни второстепенным персонажем буду я. Из неуверенной в себе, неустроенной, одинокой девушки с тремя… кошками на шее я превратилась в некое верховное божество. Всезнающее и всевидящее, милосердное и непостижимое.

Я наблюдала, как неуверенно и неловко он пересекал пространство комнаты — местность, на мой взгляд, с немудреным рельефом. Да и расстояния плевые. Для него же она была и необъятной, и неведомой. Он как раз пытался вылавировать между Сциллой и Харибдой — ножкой стола и мисочкой с водой, когда споткнулся на ровном месте и сунулся мордочкой в воду. Не успел он испугаться, как я подхватила его на руки, приговаривая: «Хороший котик, хороший мальчик». Он тут же замурчал, удовлетворенный милостью небес. А вот упорству его можно было только позавидовать. Он столько раз наталкивался на миску с водой или неправильно рассчитывал высоту, запрыгивая на стул. Столько раз бился о ножку стола, позабыв о ней. Но всегда продолжал идти вперед. Казалось, он твердил себе: «Там, по другую сторону преграды, есть такое место, куда я должен обязательно попасть. Там меня ждут дела, которые без меня никто не осилит».

В поисках этого места и метался наш герой. Мало того, он еще и придумывал собственных героев и слагал свои мифы о богах. Зачем? Затем, что мифы для того и нужны: объяснить необъяснимое. Он был Одиссеем. И он же был слепым рассказчиком, выдумавшим Одиссея. Жизнь представлялась ему бескрайним эпосом, потому что границ он попросту не видел.

Теперь я знала, как зовут котенка.

— Гомер! — сказала я вслух.

Он протяжно мяукнул в ответ.

— Что ж, хорошо. — Я была рада, что он согласен. — Значит, Гомер.

Еще когда мы с Гомером только-только узнавали друг друга в надежных стенах ветеринарной клиники у Пэтти, Мелисса не теряла времени даром. Она разнесла весть о появлении Гомера по всем ближайшим друзьям. Внезапный вопрос: «Вы, кстати, слышали: мы собираемся взять слепого котенка?» — независимо от предыдущей темы неизменно переводил разговор в новое русло. За ним сыпались встречные вопросы: «Слепого? Слепого? Совсем без глаз?» Так что, еще до того как он появился в доме, его история, обрастая слухами, вошла в летопись семейных преданий и курьезов. А из них, собственно, и слагается история жизни. К примеру, моя мать надумала рожать меня прямо во время рок-концерта на две недели раньше срока, потому что «Гвен хотела услышать музыку своими ушами». Мои родители слово в слово повторяют этот рассказ все тридцать пять лет моей жизни. (Выбери я вместо писательства карьеру рок-певицы, эта история имела бы куда больший общественный резонанс.)

Я тоже ловлю себя на том, что, рассказывая сейчас о Гомере, пользуюсь словами и интонациями, взятыми из прошлого. Но это из-за того, что за долгие годы ничуть не изменились сами вопросы, на которые я всегда — всегда — должна была отвечать. О Гомере меня расспрашивали сотни разных людей, и все — абсолютно все! — их вопросы можно было свести к трем: «Как он лишился зрения?», «Как обходится без глаз?» и «Как находит лоток с песком и плошку с едой и водой?».

Несмотря на такое разнообразие, за эти годы мне вовсе не надоело отвечать. И отнюдь не потому, что я так уж люблю рассказывать о своих кошках. Ведь даже притом, что я свыклась со слепотой Гомера, меня не оставляет чувство гордости. Мой котенок вырос невероятно отважным, сообразительным и счастливым.

Недавно я выбралась поужинать с одной коллегой, и разговор незаметно зашел о Гомере. Она как раз рассказывала мне о своем котенке, которого взяла несколько месяцев назад. Я же взамен потчевала ее рассказами о приключениях и — куда без них? — злоключениях Гомера. Как и большинство тех, кто слышали о нем впервые, она сочла его историю крайне занимательной. Затем ошарашила меня вопросом: «И что вы нашли в слепом коте?»

Если бы этот вопрос задал кто-то другой, он мог бы показаться вызывающим, если не издевательским. Мол, «зачем он вам сдался, слепой-то?!» Но только не в ее устах. Лицо коллеги выражало доброе участие, в голосе — ни нотки сарказма, лишь неподдельная заинтересованность. Вопрос был задан прямо, без экивоков и подразумевал такой же ответ.

Вознамерившись ответить именно так, я было открыла рот. Но впервые за двенадцать лет готовой фразы не нашлось.

Не нашлось потому, что, поскольку никто до этого ничего такого не спрашивал, мне и в голову не приходило, что когда-нибудь подобный вопрос прозвучит. Я поймала себя на том, что впервые задумалась над ответом, и тут же поняла, почему никто и никогда не задавал мне этот вопрос. Потому что, на первый взгляд, ответ был очевиден. Одно из двух. Либо я настолько прониклась его печальной судьбой, что виноватила бы себя всю оставшуюся жизнь, если бы обрекла его на угасание в сиротском приюте. Либо с той минуты, как я взяла его на руки, мы почувствовали такую взаимную привязанность, что расставание стало немыслимым. Эти причины считали истинными даже мои ближайшие друзья. Я уже не говорю о родственниках, которые по своему положению должны знать меня лучше других.

Так вот, все ошибались.

Единственным, едва ли не всепоглощающим чувством в первые месяцы после разрыва с Джорджем было ощущение провала. Как будто я провалила свой самый первый экзамен на взрослость. Все, не исключая меня, были уверены, что мы с Джорджем обязательно поженимся. Какой смысл тратить на кого-то три года, если делу конец не венец? И вдруг одним прекрасным солнечным воскресным утром Джордж со всем ко мне уважением заявляет, что больше меня не любит. Заявляет как ни в чем не бывало.

Будь я честна с собой, я бы и сама признала, что тоже его разлюбила. Когда мы познакомились, мне был двадцать один год. Но уже в двадцать четыре я с трудом могла понять ту девочку, которая когда-то по уши влюбилась в Джорджа. От нее осталась коробка, полная старых фотографий, на которых был запечатлен кто-то, отдаленно напоминающий меня формой носа и глазами, в каких-то несуразных одеждах и с прической, больше подходящей институткам, но уж никак ни мне нынешней. Во мне зародились смутные подозрения — разумеется, подсознательные: что, пока ты меняешься сама, то, что казалось тебе пределом мечтаний каких-нибудь три года назад, новой тебе уже таковым не кажется. И всё же слова «я больше тебя не люблю» стали ударом под дых. «А что, если новая я, — не отпускала меня мысль, — уже неспособна вызывать любовь?»

Вдобавок меня стали терзать сомнения по поводу карьеры. Пока мы были вместе, мое мизерное, как и везде в этой области, жалованье в неприбыльной организации представлялось мне чуть ли не дополнительной роскошью. Ведь Джордж получал более чем достойную зарплату. На новом жизненном этапе меня вдруг осенило: слово «жалованье» произошло от «жалеть». Надо было что-то менять. Но я не понимала, гожусь ли для такой работы, где в день получки было бы не о чем вздыхать.

Утверждать, что я окончательно утратила веру в себя, было бы решительным преувеличением. Но, по сравнению с прошлым годом, оптимизма явно поубавилось.

Я не смогла ответить нет на звонок Пэтти, когда услышала историю Гомера впервые. Но это вовсе не означало, что я не скажу нет потом (вообще-то, именно это я и собиралась сделать, намеренно оставив себе лазейку). Какой бы печальной ни была судьба Гомера, я вполне понимала, что не в силах спасти всех и каждого. Даже тех, кто этого заслуживал. Я убеждала себя, что и так уже приютила двух бездомных кошечек. Делала все возможное, чтобы они чувствовали себя как дома. Возможно, я бы еще долго ненавидела себя за свое «нет» и даже плакала целыми ночами. Такое уже случалось, когда я возвращалась домой после волонтерства в приюте для животных. Но, в конце концов, это можно было пережить.

Правда и то, что, когда мы наконец встретились, Гомер тут же забрался ко мне на руки, всячески выказывая свою любовь и желание быть любимым мной. В свою очередь, держа его на руках, я не могла отделаться от одной назойливой мысли, что если бы на моем месте в ветеринарной клинике появился кто-то другой, пошептал бы ему что-нибудь на ушко и взял бы на руки, то котенок наверняка выказал бы такое же желание быть любимым этим другим человеком и так же любить его.

Интуитивное ощущение, что он мог бы полюбить кого угодно с той же легкостью, что и меня, внезапно тронуло мое сердце. Как бы ни сложилась его жизнь, этот котенок обладал потрясающей способностью любить. И тут меня пронзила еще одна мысль. Вот существо, которому нечего тебе дать, кроме своей любви. Осталось лишь найти того, кто бы принял ее, эту любовь, а найти никак не удается. Эта мысль показалась мне до боли печальной.

Кроме того, я поняла, что, каким бы любящим он изначально мне ни казался, в нем не было ни страха, ни отчаяния. А этого стоило ожидать от маленького котенка, как, впрочем, и от человека, в жизни не знавшего ничего, помимо боли, страха и голода. Не было в нем и враждебности или замкнутости, хотя невзгоды и ненастья вполне могли уничтожить побеги любви в его маленьком сердце. Скорее, он был попросту любопытным и ласковым. Словно внутри него бил неиссякаемый источник мужества. Он обладал некой врожденной готовностью к открытому и радостному познанию мира. Так что даже тяготы и страдания не могли ни замутить, ни иссушить это стремление.

Понятие беспрестанной борьбы было для меня отнюдь не умозрительным. Покинутая, обескровленная (без крова над головой), к тому же постоянно на мели, я стала воспринимать жизнь с мрачной стороны. Она казалась мне чередой нескончаемых битв, и каждое новое поражение лишь подпитывало мою жалость к себе.

И тут вдруг этот несмышленыш! По сравнению с его бедами все мои неурядицы, даже если их втиснуть в одну, самую несчастную неделю в жизни, были волшебным туром по Диснейленду. Даже толком не приглядевшись ко мне, всем своим видом этот малыш говорил: «Привет, а ты вроде ничего, у тебя есть сердце и с тобой хорошо! Наверное, у всех людей есть сердце и с ними хорошо?»

Со стороны может показаться, будто я противоречу сама себе. Сказала ведь, что в итоге взяла его потому, что разглядела в нем нечто особенное. А теперь, мол, пошла на попятный. Это не так. Во всяком случае, не совсем так.

Потому что, в первую очередь я разглядела в нем то, в чем тогда отчаянно нуждалась сама. Больше всего мне нужна была вера — вера в то, что есть внутри тебя нечто свое, стоящее и настоящее, наделяющее тебя силой. То, что никто и ничто — ни твой парень, ни начальник, ни душевный разлад — не смогут у тебя отнять. И если в тебе есть стержень, то и в черный для тебя день люди его почувствуют и помогут тебе. Тогда и самый черный день станет немного светлее.

Как сказала бы моя бабушка: «Господь помогает тому, кто помогает себе сам». И если я увидела все это в слепом котенке, то, взяв его домой, получила бы живое доказательство своей теории.

Таким образом, я взяла Гомера вовсе не потому, что он был маленький, смышленый или милый. Не потому, что в своей беззащитности он отчаянно нуждался во мне. Я взяла его потому, что, когда видишь в другом что-то и правда стоящее, отговорки вроде неподходящего времени или отрицательного баланса в банке теряют смысл. Ты говоришь себе: «Надо быть сильной» — и начинаешь строить свою жизнь по-новому, чтобы сохранить это самое стоящее.

И если это происходит, ты и сам вырастаешь в своих глазах настолько, что начинаешь себя уважать.

К чему я это рассказываю? Да к тому, что взять слепого котенка было первым по-настоящему взрослым решением в моей жизни. И касалось оно отношений. Сама того не ведая, я выбрала для себя эталон, по которому стала судить все дальнейшие отношения на многие годы вперед.

Скарлетт всегда любила поспать, устроившись на куче какого-нибудь мягкого тряпья вроде полотенец или стопки одеял или подушек. Вашти же предпочитала прикорнуть на чем-нибудь потверже. В день, когда я впервые принесла домой Гомера, я ушла на работу. Скарлетт сладко дремала на стопке чистого белья в глубине шкафа. Вашти с комфортом устроилась на полированной поверхности письменного стола, удобно привалившись щекой к острому углу большого словаря.

И какими же они были умиротворенными, когда провожали меня полусонными взглядами из-под отяжелевших век. У меня вдруг екнуло в груди при мысли, какой жуткий хаос я собралась привнести в их жизнь.

— Я скоро приду, — тихо сказала я, выходя за дверь. — И не одна, а с сюрпризом…

Вашти в ответ что-то тихонько проворковала, а Скарлетт просто перекатилась на спину и потянулась, задрав вверх все четыре лапы.

Я ушла с работы ровно в 17:30 и сразу отправилась в офис Пэтти. Гомера уже усадили в небольшую фиолетовую кошачью переноску с полоской пластыря на крышке, на котором было нацарапано «Гомер Купер». Я заглянула в щелку, но он же был весь черный и без глаз. Так что я ничего не увидела — только пластиковое кольцо белело на шее. Все, включая Пэтти, махали руками и чуть не плакали, провожая нас.

Всю дорогу домой Гомер не проронил ни звука. Меня это встревожило, что положило начало непрерывной цепи тревог, часто иррациональных, длиною в десять лет. Я, в общем-то, никогда не сталкивалась с воспитанием кошек. Все, что я знала, мне было известно со слов Пэтти. Плюс практический опыт со Скарлетт и Вашти. А эти кошки просто ненавидели свои переноски и начинали верещать, как парочка обезьян-ревунов, стоило мне усадить их туда. Особенно отличалась Вашти, обычно такая спокойная и покладистая, что от нее и писка не услышишь. Странно, что Гомер сидел так тихо. Может, не выспался или просто уже смирился с тем, что его все время перевозят с места на место по совершенно непонятной ему причине. А может, ему даже нравилось уединяться в замкнутом пространстве переноски (Вашти и Скарлетт обожали устраивать себе норки из коробок и пакетов). А тут еще и убаюкивающий шум мотора. Или, подсказывала мрачная сторона сознания, он так запуган невероятным поворотом в своей жизни, что пикнуть не смеет. По пути я разговаривала с ним, стараясь успокоить: «Еще немножко, Гомер, мы почти приехали. Скоро будем дома, малыш».

Я много думала, как лучше приучить Гомера к его новому дому. Мой первый план заключался в том, чтобы на день или два ограничить его сравнительно небольшой территорией. Я решила, что так он быстрее привыкнет и освоится в незнакомой среде. Вдруг слишком обширное пространство, наоборот, будет его подавлять. Хотя это относится ко всем кошкам. Скарлетт и Вашти, например, знакомились со своим новым домом постепенно, комната за комнатой, на протяжении семи дней. Слепой котенок, как мне казалось, и подавно перепугается, если сразу предоставить ему больше одной комнаты. Он не сможет создать зрительного представления о том, как одна комната переходит в другую, заблудится, станет натыкаться на мебель. Откровенно говоря, у меня не было уверенности, что это ему вообще когда-нибудь удастся. Просто страшно было признаться в этом себе. Однако я получила заряд оптимизма, наблюдая, как Гомер после одной или двух пробных попыток безошибочно прокладывает маршруты по смотровой комнате в клинике Пэтти. Так что я решила, что не следует тревожиться заранее. Надо разбираться с проблемами по мере их возникновения. Кроме того, я решила не подпускать к нему Скарлетт и Вашти, пока не зарубцуются швы. Вашти была кошкой воспитанной и невероятно покладистой. Однако с тех пор как я взяла ее к себе и познакомила со Скарлетт, ей не доводилось встречать ни одной другой кошки. Я подозревала, что, как бы мила она ни была, она слишком привыкла к положению «младшенького ребенка» в семье. Вероятно, она претендует на все мое внимание, в том числе и то, в котором никогда не нуждалась Скарлетт.

Скарлетт вовсе не была вне себя от счастья, когда я впервые принесла домой Вашти. Хотя справедливости ради следует упомянуть, что Вашти, страдавшая жуткой формой парши (потерей шерсти и чесоткой, вызванной укусами клещей), прибыла к нам домой сразу же после серной ванны у ветеринара. Сера не только окрасила остатки ее некогда белой шерсти в противоестественный желтушный цвет, но вдобавок источала мерзкую вонь тухлых яиц. Когда же Вашти осознала, что помимо изысканной кормежки и избавления от чесотки ей предоставляется общество другой кошки для игр, она явно пришла в восторг.

Следующие несколько дней Скарлетт то злобно шипела на Вашти, то удирала без оглядки от этого крошечного зловонного комочка желто-рыжей шерсти. Комочек преследовал ее повсюду. Он принимался в экстазе описывать круги, стоило Скарлетт высунуть лапу из-под кровати, где она явно решила поселиться (на время, разумеется).

Скарлетт, пусть и нехотя, привыкла к Вашти. Даже стала получать удовольствие оттого, что у нее появилась компаньонка для забав. И потому я лелеяла надежду, что со временем и Гомер вольется в нашу семью столь же легко.

Я вошла в дом Мелиссы, держа Гомера в фиолетовой переноске. Скарлетт и Вашти прибежали неспешной иноходью и стали с любопытством к ней принюхиваться. Гомер по-прежнему не издавал ни звука, но я почувствовала, как он перекатился в дальний угол переноски. Вашти напряженно вглядывалась в нее. Скарлетт только потянула носом и немедленно попятилась назад с выражением глубокого отвращения на мордочке: о господи… неужели еще одна…

— Знаете что, дорогие, вы познакомитесь с вашим новым братиком попозже, — сказала я и направилась в спальню, закрыв за собой дверь. Скарлетт продолжала пятиться назад, и нервный взмах ее хвоста явно означал: «Уж лучше никогда, чем позже». Но Вашти не привыкла, чтобы ее выставляли из моей комнаты. В знак протеста она пару раз сдавленно мяукнула из-за двери.

Спальня, которую я занимала в доме Мелиссы, соседствовала с небольшой ванной комнатой. Там я и установила коробку с песком для Гомера. Опустив переноску на пол рядом с коробкой, я отстегнула крышку, достала Гомера и усадила его в коробку. Мне хотелось, чтобы он прежде всего научился находить три вещи: свой туалет, свою миску и блюдце с водой. Я знала, что слепые учатся находить предметы в доме, отсчитывая шаги, например от плиты до двери в столовую. Никто, конечно, не ждал, что Гомер и впрямь станет считать шаги, но все же мне казалось, что если он начнет знакомство с обстановкой с этих трех предметов, то ему будет легче отыскивать их самостоятельно.

Признаюсь, меня очень пугали две вещи: во-первых, что Гомер не научится находить свой туалет, а во-вторых, что до него не дойдет, для чего этот туалет ему нужен. Скарлетт и Вашти мгновенно поняли предназначение коробки с песком. Им не потребовалось никакого дополнительного обучения. Потому-то я так и не узнала, как приучать котенка к туалету, и надеялась, что мне никогда не придется этого делать.

Как только я опустила Гомера в его коробку с песком, он немедленно уселся, пописал и принялся яростно закапывать результат своих усилий. «Хороший мальчик! — сказала я. — Хороший мальчик!»

Затем я, медленно и нарочито громко топая, вернулась в спальню. Остановилась точно посередине комнаты, где заранее установила его миску и блюдце. Так легче наткнуться на них случайно, если Гомер не научится отыскивать их самостоятельно. Я опустилась на колени возле двух крошечных тарелочек — с сухим кормом и кошачьими консервами. (У меня не было уверенности, что Гомер почует сухой корм, вот и поставила то и другое.) Постукивая по плитке пола ногтем, я произнесла «ксс-ксс-ксс» — сигнал, на который всегда прибегали Скарлетт и Вашти.

Завершив уборку в своем туалете, Гомер вприпрыжку выскочил из ванной и послушно потрусил ко мне. Голова его болталась из стороны в сторону над пластиковым конусом, который все еще был на нем. Он шел неуверенной походкой маленького котенка, слегка пошатываясь, словно навеселе. Я не отличаюсь особой аккуратностью во всем, что касается хранения одежды и обуви. Но на этот раз я тщательно собрала с пола все посторонние предметы, чтобы шансы Гомера натолкнуться на что-нибудь неуместное были минимальны. Даже туфли, снятые при входе, я предусмотрительно поставила на письменный стол. Ничто не могло стать препятствием на всем его пути длиной в три метра от ванной комнаты до моей позиции, где я скрючилась на полу над мисками.

И все-таки поначалу эта пустота вокруг смутила его. Спальня была невелика, не более четырнадцати квадратных метров, но котенка явно потрясла ее необъятность. Пару секунд он колебался, приподняв голову и наморщив запятую своего носика, словно хотел учуять верный путь по запаху. Однако неумолкающее постукивание ногтем по полу, казалось, придавало ему смелости. Как только он сообразил, что это не случайный звук, а исходящий от меня сигнал, он тут же двинулся прямиком ко мне — и к еде. Ткнулся носом в горку кошачьих консервов и несколько раз жадно откусил.

Я не имела ни малейшего представления, есть у воды запах или нет. Рисковать не хотелось, поэтому я поставила блюдце с водой рядом с тарелкой сухого корма и поболтала там пальцами: «Хочешь пить, котеночек?» Услышав плеск, Гомер оторвался от консервов и склонил голову набок. Затем сунул свою крошечную лапку в тарелку с сухим кормом и принялся швырять его в блюдце с водой, будто так и было задумано и он только и ждал команды. Комочки сухого корма плюхались в воду с тем же звуком, что производили мои пальцы. Гомер с гордым видом повернулся в мою сторону, словно ожидая похвалы.

Я так и прыснула:

— Это не совсем то, чего я хотела. Попробуем еще разок.

Вернувшись в ванную к коробке с песком, я позвала Гомера. Как и в первый раз, он пошел прямо на звук голоса. Как только подошел — я взяла его и усадила в коробку. Теперь мне показалось, что он озадачен: разве мы уже этого не делали? Тогда я опять перешла к мискам, и котик еще раз с удовольствием поел консервов. Я вновь поболтала пальцами в блюдце с водой, и Гомер опять начал швырять сухой корм. Я никак не могла понять: он сам получает удовольствие или хочет мне угодить? Пусть так, но для всех заинтересованных лиц будет лучше, если я отодвину блюдце с водой подальше от тарелки с сухим кормом. На этот раз, как только я поболтала пальцами в воде, Гомер подошел и начал пить. Скарлетт и Вашти, когда пили воду, обычно опускали голову прямо в центр блюдца. Гомер, как я заметила, старался прикасаться языком к внутреннему краю, чтобы в рот попадало две-три капли воды за раз. Тут я вспомнила, как в ветеринарной клинике он окунул мордочку в миску с водой. Так вот оно что: наверное, он боится, как бы неприятность не повторилась.

К этому моменту солнечное золото в квадрате моего окна сменилось фиолетовыми сумерками. Я услышала, как под окном остановилась машина Мелиссы. Входная дверь открылась и захлопнулась, а потом в дверь моей спальни тихонько постучали.

— Он уже здесь? — чуть слышно спросила Мелисса из-за двери. — Можно на него посмотреть?

— Давай, заходи! — ответила я, стараясь говорить как можно тише.

Мелисса чуть-чуть приоткрыла дверь, просунув голову в щель, и огляделась. Потом она открыла дверь пошире, и ее стройная фигура проскользнула внутрь, а дверь за ней беззвучно закрылась.

Гомер был занят тем, что обнюхивал изголовье кровати, но, услышав, как щелкнула дверь, повернулся в сторону Мелиссы и застыл. Его черная голова посреди белого пластикового конуса, не разбавленная никаким другим цветом, напоминала бархатно-черную сердцевину подсолнуха.

— О-о-ой! — прошептала Мелисса, зажимая рот рукой. — Какой же он маленький!

Она шагнула к Гомеру, а тот нерешительно попятился. Мелисса взглянула на меня: «Можно я его поглажу?»

Я хлопнула рукой по кровати рядом с собой, приглашая ее сесть.

— Посмотрим, что скажет Гомер, — ответила я.

Мне было любопытно, как он себя поведет. Обычно кошки опасаются незнакомцев — это самая типичная кошачья черта. А у Гомера были и свои причины держаться от них подальше. Однако, взяв его к себе, я сразу ощутила, что он дружелюбный — совсем не такой, как другие кошки.

Ну вот теперь и посмотрим.

Мелисса устроилась на кровати рядом со мной, и мы вдвоем затаили дыхание. Гомер медленно шел в нашу сторону.

— Молодец, Гомер, давай-давай!

Похоже, он не мог сообразить, как забраться с пола на кровать, откуда доносился мой голос. Котенок нерешительно вытянул лапку и вонзил коготки в покрывало, которое свисало до самого пола. Потом легонько потянул, словно проверяя его на прочность. Убедившись, что покрывало не поддается, он резко подтянулся — и оказался на кровати.

— Эй, Гомер, — проговорила Мелисса. Она легонько похлопала по покрывалу рядом с собой. — Иди сюда, поздороваемся!

Гомер протопал по кровати, широко расставляя лапы и болтая головой из стороны в сторону, какой-то взъерошенный после прыжка. Громко мурлыкая, он уложил передние лапки Мелиссе на ногу и приподнял голову, нюхая воздух вокруг нее. Мелисса легонько почесала ему за ушками и под подбородком, и он вдруг доверчиво прижался к ее руке и стал яростно тереться о ладонь. Словно, не имея глаз, он не мог испытать раздражения от этого жеста и ничто не мешало ему тереться всей мордочкой обо что угодно.

Не будет преувеличением сказать, что обычно я немножко побаивалась Мелиссу. Она всегда была мне хорошей подругой. В конце концов, она пустила меня к себе с двумя кошками, когда мы расстались с Джорджем, но я всегда ощущала в ней какой-то каменный, неколебимый стержень. В том, что она способна на сочувствие, я не сомневалась. Ведь Мелисса отдала благотворительным программам столько часов своей жизни, как никто другой. Но в чисто человеческом плане она могла быть очень жесткой. Ее мало трогали мои ежедневные страхи и сомнения. В этом был свой смысл: когда ты так красива и богата, как Мелисса, подобные страхи просто неуместны.

Но сейчас, когда она сидела и гладила Гомера, что-то в ней будто оттаяло. Ее лицо словно осветилось изнутри — я ее такой никогда не видела. Мы сидели, щелкая пультом телевизора и пытаясь найти свой сериал. Болтали ни о чем: как прошел ее день на работе, о вечеринке, куда мы были приглашены в конце недели. Но все это время она была полностью поглощена Гомером, который счастливо мурлыкал и гнездился у нее в ладонях.

В конце концов Гомер выбрался из рук Мелиссы и осторожненько прошлепал по кровати. Подойдя к краю, вытянув лапку и ощутив под ней пустоту, он явно озадачился. Моим первым желанием было просто подхватить его и опустить на пол. «Мне было бы так просто сделать это для него», — подумала я.

Однако он ничем не показал, что ждет помощи от меня или кого-нибудь другого. Он попятился назад, присел, изготовившись к прыжку, — и прыгнул изо всех сил. Шлепнулся на пол, и под его весом передние лапы слегка разъехались. Край конуса ударился о половицу и отскочил. Я вскрикнула, невольно закрывая лицо рукой. Но Гомер не пострадал. Через мгновение он пришел в себя, поднялся и потопал к своей миске. Меня несколько удивило и при этом невероятно обрадовало, что он точно запомнил ее расположение. Или, может, запах консервов указал ему точное направление. Говорят, у слепых остальные органы чувств становятся сверхчувствительными. Если это относится и к моему котенку — хотя у кошек обоняние и так прекрасно развито, — то я, по крайней мере, могу не сомневаться, что он сумеет сам отыскать миску и туалет.

— Скажи, тебе не кажется, что он ходит как-то неуверенно? — спросила Мелисса.

Мне действительно так казалось. Это тревожило, и я даже подумывала, не позвонить ли рано утром в клинику Пэтти. Но сделала вдох и проговорила:

— Нет. Я думаю… Я думаю, это из-за конуса, который у него на шее.

Я не хотела признаваться, что волнуюсь. Исходила из порочной логики, согласно которой сказать, что ты не волнуешься, и не волноваться — это одно и то же. Однако, ответив Мелиссе, я поняла, что сказала правду. Сначала я думала, что конус тяжеловат для Гомера и хотела снять его, даже рискуя повредить швы. Но потом поняла, что дело не в весе конуса — дело в том, что он мешал Гомеру использовать вибриссы.

У кошек две пары глаз — их настоящие глаза и усы. Кошачьи усы в три раза толще, чем шерсть. Их корни сидят гораздо глубже, чем корни других волосков, и примыкают непосредственно к нервным окончаниям. Для кошки вибриссы — постоянный источник сенсорной информации. Они позволяют осязать воздушные потоки, которые предупреждают животное о любом движении вокруг. Помогают ощущать мебель, стены, другие твердые предметы. Усы действуют как своего рода продолжение периферического зрения, благодаря им кошка сохраняет равновесие и ориентируется в пространстве. Отчасти благодаря усам кошки прославились своим умением видеть в темноте.

Но усы Гомера были заключены внутри конуса и не могли принести ему пользу. Лишенный и обычного зрения, и сенсорной информации, поступающей от усов, он был воистину абсолютно слеп. Вот почему он шатался по комнате, словно человек, которому завязали глаза и как следует раскрутили, как в детской игре. Любой кот утратил бы равновесие, лишившись усов. Гомер же потерял вдвойне.

Однако снять конус означало бы подвергнуть его опасности повредить швы. Как бы мне это ни было неприятно, он должен оставаться на месте столько, сколько потребуется.

Мы с Мелиссой досмотрели фильм до конца. Когда она ушла, я решила лечь пораньше. Либо по запаху, либо по звуку, либо по тому и другому Гомер проследовал за мной в ванную. Пока я умывалась и чистила зубы, он сидел возле раковины. Котенок еще раз воспользовался своим туалетом, найдя его без малейших затруднений, и рысцой вернулся в спальню вслед за мной. Я выключила свет и улеглась в постель, собираясь поднять его к себе. Однако он и сам уже карабкался ко мне.

На улице за окном было тихо. Я поудобнее устраивалась на подушке. Тишину нарушали еле слышный голос Мелиссы, болтавшей по телефону в соседней комнате, и глухое мяуканье Вашти. В такой мягкой форме кошка выражала свое возмущение за дверью спальни (ведь она до этого дня всегда спала с мамочкой).

Гомер прополз вдоль всего моего тела, забрался на грудь и совершил несколько кругов на месте, прежде чем удобно устроиться прямо у меня на сердце. Уже сквозь сон я услышала какой-то незнакомый чавкающий звук и почувствовала, как что-то щекочет мне ухо.

Я открыла глаза, но ничего не смогла рассмотреть в темноте. Потом сообразила, что Гомер вылизывает мою мочку. Прохладный внешний край конуса прикоснулся к щеке. Передние лапки котенка мяли край подушки прямо у меня за ухом, и мурлыканье его было ниже, ровнее и спокойнее, чем на руках у Мелиссы. Я затаила дыхание. Стоит мне пошевелиться — и Гомер перестанет делать то, что делал. Хотя, возможно, это и следовало прекратить, нет? Я испытала необъяснимое идиотское чувство вины. Если бы в эту минуту в комнату вдруг кто-то ворвался, моим первым побуждением было бы отшвырнуть Гомера прочь от моего уха и заявить: «Это не то, что вы подумали!»

Это было абсолютно новое ощущение для меня. Нечто такое, чего ни Скарлетт, ни Вашти никогда не делали. Понятно, что котенку не хватало мамы. Мы с Пэтти не пытались убедить себя, что он забудет, а может, и забыл уже травму своего младенчества. Но на каком-то глубинном уровне Гомер помнил, что лишился чего-то очень важного. В его жизни должна была быть материнская ласка, состоящая из любви, полноценного питания и ритуала убаюкивания в темноте.

Я протянула руку, погладила его по спинке, и он замурлыкал громче.

А я поняла кое-что еще. Доверие этого котенка дорогого стоило. Одно дело — пользоваться доверием кошек или животных вообще, и совсем другое — завоевать доверие этого конкретного котенка. Я слишком хотела спать, чтобы развить эту мысль или выразить ее в строгой логической форме. Но в тот момент мне открылось, что, сама того не подозревая, я знала это с самого начала, с того момента, когда забрала Гомера из ветеринарной клиники.

Последнее, о чем я успела подумать, проваливаясь в сон: Мелисса ощутила то же самое. Этим и объясняется столь несвойственная ей мягкость в тот момент, когда она взяла на руки моего котенка.

Первый день новой жизни для Гомера прошел без приключений. Но прежние страхи меня не покинули. Даже такой простой путь, как из ванной в спальню, котенок преодолевал с опаской. Стоило мне подать знак щелчком или голосом, он смело шел вперед. Неужели всю оставшуюся жизнь он обречен двигаться по моему сигналу? Неужели вся она пройдет в борьбе со страхами и сомнениями, как будто неизбежными в его положении? Пэтти честно призналась, что, весьма вероятно, Гомер так и не обретет независимость, свойственную другим кошкам. А уж все прочие, знакомые с ним понаслышке, в один голос твердили, что править его жизнью будут два чувства: трепет непреходящего страха и бессилие слепого.

Но первое, что я узнала о Гомере наутро, — то, какую радость ему доставляет само пробуждение. Предыдущее открытие состояло в том, что он без просыпу клубочком проспал у меня на груди всю ночь. Далее я заметила, что Гомер всеми силами пытался согласовать свой график с моим. Он спал, когда спала я, ел одновременно со мной и резвился, когда я возилась по хозяйству. По природе или в силу необходимости, но явно не по гороскопу он был сущей обезьянкой.

Кроме того, как вскоре выяснилось, Гомер испытывал радость от всего на свете. Даже от тех вещей, которые я для себя обозначила как «котвратительные». Механическое жужжание утилизатора отходов или апокалиптическое завывание пылесоса (звуки, державшие в страхе не только Скарлетт и Вашти, но и всех знакомых мне кошек и собак) лишь наводили на него буйное веселье. Уши его стояли торчком, «хомут» болтался из стороны в сторону, а сам он словно спрашивал на бегу: «Эгей! Новый звук! Что это за звук? А можно с ним поиграть или забраться верхом?»

Но больше всего его будоражило пробуждение в начале нового дня. Когда тем первым утром, проснувшись, я села в кровати, он тут же замурлыкал себе под нос. В его мурчанье слышалась своя мелодия, подобная предрассветному щебету птиц. Найдя мою ладонь, он настойчиво потерся об нее мордочкой. От этого Гомер потерял равновесие и под весом воротника оказался лапками кверху, разительно напоминая перевернутого на спину жука. Но все же резким рывком сумел встать на лапы, залез ко мне на коленки, уперся в грудь лапками и что есть мочи принялся тереться мордочкой о лицо. Кожей я ощущала мягкость шерстки и колкость швов.

Так здорово! Я до сих пор здесь — и ты тоже! Он был настолько мал, что можно было целиком накрыть его ладонью. Едва я коснулась его, как он вцепился крохотными до неприметности коготками в мое плечо, норовя вскарабкаться повыше, нашел мое ухо и обслюнявил всю мочку.

— Ты хочешь сказать, что голоден? — спросила я. — Посмотрим, запомнил ли ты, где твоя миска.

Я решительно встала с кровати и поставила котенка на пол. Очевидно, он не был к этому готов, поскольку на первом же шаге тюкнулся об пол подбородком с уже знакомым мне пристуком пластмассы. Но хныкать не стал, а тут же поднялся и направился прямо к своей мисочке, а после засеменил к лотку с песком.

Обнаружив еду и песок там же, где и вчера, котенок пришел в абсолютное блаженство. Его мелодичное мурчанье не прерывалось ни на миг, и я отчетливо слышала его даже с другого конца комнаты.

Да не покажется это удивительным, но счастье Гомера напрямую зависело от размеров пространства, в котором он находился. Не обладая зрением, он ощущал вселенную как место «здесь и сейчас». Конечно, когда он был бродячим котом, в его распоряжении был весь Майами вместе с окрестностями. Но тогда весь его мир полнился непреходящим одиночеством, болью и неведомой опасностью, грозившей со всех сторон. Избавление от боли и опасности обошлось недешево — и мир его сузился до размеров ящика в ветеринарной клинике. Дом Мелиссы фактически представлял собой бесконечность возможностей, пространства, запахов и звуков. Гомер столь рьяно выражал нежелание оставаться в одиночестве, что в первый же день мы выпустили его из комнаты на разведку. Только для начала убедились, что он не столкнется со Скарлетт и Вашти.

Можно считать это чудом, но, несмотря на размеры дома Мелиссы и возможную угрозу, Гомер мог чувствовать себя в безопасности. Каким бы обширным ни было пространство, там всегда были вещи, на которые котенок мог рассчитывать. Каждый день он находил достаточно воды и еды там, где ожидал. В этом новом мире необычный громкий звук сулил новые перспективы, а не нависшую опасность. Можно было спокойно засыпать по вечерам в уверенности, что никакой хищник не подкрадется к тебе во сне, и просыпаться по утрам в любящих руках.

Сказать, что он воспринимал все это как маленькое чудо, означало бы удариться в антропоморфизм. Но мозг котенка слишком уж отличается от человеческого. Если на то пошло, именно я расценивала происходящее через призму чуда. Особенно когда задумывалась, где был котенок до того и где оказался бы сейчас, если бы по неведомой прихоти судьба не свела нас вместе. Но здесь Гомер был счастлив — что правда, то правда. Иногда, когда я наблюдала за ним, меня и саму накрывало волной безотчетной радости. И я тут же спохватывалась, ведь за радостью новой волной накатывало и другое чувство. Отныне только я в ответе за то, чтобы его счастью больше ничто не угрожало. Я, и никто иной.

— Я сделаю все, чтобы твоему счастью ничего не угрожало, — так я и шептала, поглаживая его мягкую шерстку, пока он спал.

Прознав о Гомере, отец Мелиссы в шутку поинтересовался, как мы собираемся искать нашему слепому коту собаку-поводыря. Шутка шуткой, но как научить Гомера ориентироваться в пространстве? При этом надо предоставить ему максимум свободы в новом мире, да еще и защитить его со всех сторон. Совсем нешуточный вопрос.

Перед тем как принести Гомера домой, я целыми днями размышляла, как обезопасить дом для слепого котенка. Купила мягкие фетровые накладки на острые углы всех возможных столов и кроватей, специальные замки для кухонных секций, где хранились чистящие и прочие вредные для здоровья вещества. Поставила щеколду на крышку унитаза. (Слепому котенку, даже случайно попавшему внутрь, обратного пути уже не будет. Так, во всяком случае, думалось мне.) Я самолично законопатила все разъемы вокруг музыкального центра, где любой котенок запросто запутался бы в проводах.

Было невозможно предусмотреть всё, но я никак не могла нарадоваться своей осмотрительности. С его тягой к открытиям Гомер норовил попасть в самые потаенные и оттого не менее, а более опасные места. С задачей поиска собаки-поводыря Гомер справился сам. Вот только в роли собаки в его случае выступала я. Он повсюду ходил за мной по пятам, причем с недопустимым для движения интервалом. Стоило мне внезапно остановиться, как его маленький холодный нос утыкался мне прямо в лодыжку.

— Я в точности как Мэри, — как-то заметила я Мелиссе. В ответ она недоуменно взглянула на меня, и я разъяснила — ну, как в детской песенке: «Куда бы Мэри ни пошла, ягненок шел за ней».

Поначалу я думала, что Гомер выслеживал меня с упорством ищейки, потому что боялся пуститься в свободное плавание. Пэтти предупреждала, что он вряд ли избавится от вполне объяснимой робости. И уж наверняка не станет таким же независимым, как другие кошки. «Зато он не узнает, что слеп, — добавила она. — Не будут же другие кошки говорить ему: “Слышь, приятель, ты что, слепой, что ли?”»

Но вскоре стало очевидно, что Гомера не пугает перспектива изучать квартиру самостоятельно, без преследования меня по пятам. Однако если он нашел самый быстрый и доступный способ освоиться в неизвестности, на собственной шкуре ощутив, какую опасность таят ножки столов и подставки для зонтиков, то для других… Если раньше не было ничего криминального в том, чтобы скинуть пару туфель прямо в прихожей или бросить мокрый зонтик на пол, то сейчас подобные действия граничили с преступлением против животных. Вернее, против одного вполне конкретного животного. Не задумываясь, я переступала через всякие разбросанные вещицы, что изо дня в день меняли свое местоположение. Но Гомер, неуклонно следовавший за мной, не огибая их, а по прямой, спотыкался и замирал на месте в недоумении. Он всякий раз силился понять, откуда взялась преграда там, где еще вчера ее не было. «Разве это лежало здесь вчера? Что-то не припоминаю…» Стыдно признаться, но моя «порядочность» (в смысле стремления к порядку) всегда оставляла желать лучшего. Однако наша с Гомером совместная жизнь требовала не просто порядка, а порядка на порядок выше прежнего. И вскоре чистота вошла у меня в привычку, что и определило мою дальнейшую жизнь.

Гомер не знал не только о своей слепоте, но и о том, что, по всем прогнозам, он должен был чувствовать себя ущербным и не усердствовать понапрасну. Не ведая об этом, он совал свой носик всюду, куда только мог дотянуться. Чем бы я ни занималась, он неизменно должен был быть в центре событий. Если я наводила порядок в шкафу, Гомер возился рядышком, «перебирая» стопки старой одежды или копошась в коробках. Если я нарезала бутерброды, Гомер цеплялся за мои джинсы (он и теперь предпочитает джинсы любой другой одежде) и, перебирая коготками, карабкался на кухонную стойку. Если я присаживалась на диван, Гомер не успокаивался, пока не добирался до моей макушки и не устраивался сверху. Он не слазил до тех пор, пока я могла держать голову прямо. Котенок все еще носил свой конус. Как-то вечером, поймав наше с ним отражение в темном провале окна, я даже испугалась. Оттуда на нас взирало некое футуристическое создание — получеловек-полукиборг. Нередко случалось, что Гомер, как и всякий котенок, засыпал за каким-нибудь своим кошачьим занятием. При этом он сжимал в коготках украденный клочок бумаги или обнимал миску. Так слуги в «Спящей красавице» были зачарованы вместе с ней и впали в летаргический сон, продевая нитку в игольное ушко или досаливая суп в котле.

Неутомимый исследователь, Гомер освоился удивительно быстро. Нам с Мелиссой оставалось лишь удивляться, как через каких-то два дня он уже свободно передвигался повсюду. Котенок дал маху один-единственный раз, когда, по нашему с Мелиссой наблюдению, не на шутку разыгрался в погоне за хвостом, будто тасманский дьявол. Из-за этого малыш совершенно потерялся в пространстве. В подобных случаях стук, с которым он бился коническим воротником о стену или ножку стола, как эхо колокола, разносился по всему дому.

Первое время мы с Мелиссой давали Гомеру волю во всем. Во всем, кроме одного — застольных манер. Необходимость субординации и дисциплины мы с ней поняли в тот вечер, когда решили приготовить ужин на двоих и разделить его в компании котенка. Едва мы расселись по разным концам дивана, как Гомер тут же запрыгнул следом. Он бесцеремонно забрался прямо в мою тарелку и набросился на то, что лежало поближе.

Происходящее напомнило мне сценку из «Сотворившей чудо»[6], когда до прибытия Энн Салливан Хелен, обходя семейный обеденный стол, таскала кусочки еды изо всех тарелок. Такое поведение мне показалось однозначно неприемлемым, и я решила пресечь его на корню.

Решительно подхватив котенка на руки, я опустила его на пол. Свои действия я подкрепила твердым: «Нет, Гомер!»

Гомер задрал голову назад и в сторону — жест, который я вскоре научилась безошибочно распознавать. Означал он вот что: по моему тону котенок пытался угадать, чего именно я добиваюсь. Эту позу он примерил несколько раз, словно переспрашивал. А затем исторг истошный, идущий откуда-то из глубин, раздирающий душу вопль: «И-и-и-и-у!» Должно быть, для его производства понадобились все кошачьи силы.

Положив две лапки на край дивана, он повторил еще раз: «И-и-и-и-у!» Теперь его вопль выражал неподдельное возмущение.

Мы с Мелиссой едва удержались от гомерического хохота, однако остались непреклонны. «Нет, говорю!» — повторила я еще раз.

Обратив к нам мордочку, Гомер посидел так еще с минуту. Он словно ждал, что вот-вот мы смилостивимся над ним. Но, не дождавшись, горестно вздохнул и поковылял к своей миске в другую комнату. Поступь его была нарочито неспешной, словно таким образом он сообщал нам: «Ну и не надо. Я и без вашей еды обойдусь».

Таков был первый дисциплинарный урок, который мы преподали Гомеру. А закрепить его следовало как можно быстрее. Ожидалось нашествие близких друзей, у которых появился такой прекрасный повод для визита, как знакомство с нашим котейкой. Гомер, если что-то и любил больше всего на свете, так это знакомиться с новыми людьми. Вот только эти самые люди позволяли ему все, на что он был горазд. Незаметно для себя Гомер оказался на попечении огромной семьи. «Нет заботливее на свете тех, кто этого хотят: теть и дядей в котсовете, что в ответе за котят». Для краткости мы с Мелиссой окрестили всю честную компанию «Советом семи нянек». Туда входили бесчисленные крестные, которых хлебом не корми — дай стянуть с тарелки кусочек тунца, индейки или хотя бы тефтельку и незаметно переправить ему. Кроме того, все члены этого союза считали своим долгом заваливать Гомера игрушками как из своего детства, так и специально приобретенными в кошачьих отделах окрестных зоомагазинов. Эти игрушки немилосердно гудели, жужжали и звякали колокольчиками на все лады. Словом, они влекли и манили своей способностью производить звуки. Все, и я в том числе, исходили из убеждения, что игрушки со звоночками и пищалками больше подходят слепому котенку, чем разноцветные перышки и финтифлюшки.

А вот церемония представления должна была проходить по строго установленной форме. Иначе Гомер вместо дружеского расположения выказывал настороженность. Поскольку усы у него попадали за дужку конуса, движения даже под самым носом Гомер не ощущал. Значит, его могла испугать рука, протянутая к нему из ниоткуда, если только она не принадлежала мне.

Посему для знакомства был разработан целый ритуал. Вначале я должна была взять нового человека за ладонь и провести наши руки под носом у Гомера. Он улавливал мой знакомый запах и понимал, что сопутствующий запах одобрен «мамой». Тогда котенок был готов дружить. Физический контакт был для Гомера источником неизбывной радости. В отличие от зрячих кошек, он был, если так можно выразиться, куда более тактилен. Просто обожал тереться носом, подлащиваться, чесаться спинкой и даже зарываться всем телом во что-нибудь мягкое и живое, лишь бы его ощущать.

А вот что приводило всех наших гостей в изумление, так это его способность отличать людей, с которыми он был хотя бы мимолетно знаком, от тех, с кем сталкивался впервые.

— Мы с ним виделись ровно пять минут, — удивился один мой приятель. Он попал к нам в дом во второй раз, и Гомер тут же подошел к нему и без предисловий забрался на колени. — Как он меня опознал, если даже ни разу не видел?!

— Он тебя вынюхал, — ответила я. — Кошки вообще опознают друг друга больше по запаху, чем по виду. Вот только у Гомера, говоря техническим языком, обоняние настроено лучше, чем у многих других.

Что поражало в Гомере не меньше непревзойденного нюха, так это его способность слышать то, чего другие (даже кошки) расслышать не могли. Помню, одна моя знакомая решила проверить широко известную теорию о том, что бездействие одного из органов чувств обостряет восприятие других ощущений. Она принялась беззвучно помахивать рукой метрах, наверное, в тридцати от Гомера, который мирно дремал у меня на коленях. Едва она повела рукой, как Гомер вскинул голову, навострил уши и нос и шея его повернулась туда, откуда шел звук. Пока в этом ничего необычного не было. Когда он бодрствовал, его уши и нос всегда работали. Даже могло показаться, что состояние покоя ему было просто неведомо. Но вот что поразительно: каким образом движение воздушных потоков от руки, что бесшумно ходила вверх-вниз, достигло ушей Гомера с силой, достаточной, чтобы его разбудить? Он тут же спрыгнул на пол и стал покачивать головой в такт движению руки. Затем вразвалочку пересек всю гостиную, выйдя точно на мою знакомую, поставил лапки ей на ноги и вытянул шею. Что это за звук? Опустите его пониже! Рассмеявшись, знакомая опустила руку, чтобы Гомер вспомнил запах, и с любовью почесала ему шейку. Он ответил довольным урчанием.

Незаметно для себя люди инстинктивно старались обращаться с Гомером поласковее. То чувство, которое возникло у меня в первый вечер наедине с Гомером: что, когда Гомер тебе доверяет, это что-нибудь да значит, — это чувство делает тебя другим. И, кажется, все мои знакомые испытывали то же самое.

В те времена Саут-Бич был населен людьми, по большей части перебравшимися сюда из других мест, оттуда, где они слыли «неудачниками» или личностями «со странностями» — словом, не такими, как все. Тут были и художники, и писатели, и травести. Встречались и такие умельцы, которые наряжались и гримировались так, что, скажем, левой половиной могли изображать женщину, а правой — мужчину. Этот номер имел неизменный успех у завсегдатаев ночных заведений. Вот почему в какой-то момент мы про себя стали называть Саут-Бич «Островом брошенных игрушек»[7].

Кто как, а Мелисса опекала изгоев и чудаков, устроив у себя в доме что-то вроде артистического салона. Вероятно, потому, что Гомера можно было отнести и к тем и к другим, кого сторонились все «нормальные» люди, — все, кто с ним знакомился, тут же подпадали под его обаяние.

Но лично я так не считаю.

Одна моя приятельница как-то спросила, почему, на мой взгляд, на нас так действуют истории о животных, совершающих героические поступки. Взять, например, кошку, вынесшую котят из горящего дома. Или пса, что пересек пустыню в Ираке (а это миль пятьдесят), чтобы найти кормившего его солдата.

Вопрос застал меня врасплох, и ответила я уклончиво: мол, сама чувствую их обаяние. Но несколько дней спустя мне вдруг подумалось, что эти поступки почти материальное свидетельство объективного морального порядка. Иными словами, они воплощают в себе божественное начало. Они, как мне кажется, подтверждают: то, что нам дорого и трогает нас до слез — любовь, отвага, верность, альтруизм, — вовсе не абстракции, придуманные из ничего. То, что они не чужды и животным, показывает человеку, что все это часть бытия. Это вовсе не выдумки, которые просто передаются из поколения в поколение в виде сказок или мифов.

Слепота Гомера не одарила его сверхъестественными способностями. Она не сделала его проницательнее и не наделила умением видеть то, что скрыто в характерах других животных. Однако она открывала лучшее в тех, кто окружал его. Нашим друзьям было известно, что парочка, которая принесла Гомера в ветеринарную клинику, настаивала на его усыплении. Еще десяток других людей, не раздумывая, отказались приютить его. Такое положение вещей неминуемо разбивало всех, причастных к судьбе Гомера, на два лагеря: «мы» и «они». Быть одним из «нас» означало осознавать всю незаурядность Гомера, быть к нему добрее и не отвергать его, несмотря на его несходство с остальными. Это значило быть лучше и выше «них», отказавшихся от него.

Кошки по своей натуре — хищники-одиночки. Так по-научному зовется то, что может наблюдать каждый из нас. Они куда независимее собак, предпочитают со всем справляться самостоятельно и, в отличие от собак, любят оставаться наедине с собой.

На воле собаки собираются в стаи. Кошки же охотятся поодиночке или образуют нестабильные социальные группы, ориентированные больше на соблюдение территориальных границ друг друга, нежели на совместную добычу пищи.

Гомер всегда был «стайным». Инстинкт, куда более острый, чем у большинства кошек, подсказывал ему: безопасность зависит от размера стаи. А его стаей стали люди. Я была вожаком, и того, кого представляла Гомеру, он безоговорочно считал своим. Все до единого полагали, что именно этот котенок будет отличаться особым недоверием к чужакам. И все без исключения ошибались: Гомер относился к людям чрезвычайно благосклонно. Свое расположение он выражал тем, что забирался на колени к новому знакомому и принимался мурлыкать и тереться о него в знак дружбы.

Мне припомнилось, как однажды, когда я выпутывала перепуганного Гомера из паутины шерстяного платка, кто-то из моих приятелей подивился вслух несвойственному мне долготерпению. Замечание это заставило меня призадуматься. Впервые в жизни мое терпение отметили — потому, вероятно, впервые, что как раз терпением-то я и не отличалась. Не то чтобы я не была совсем уж нетерпеливой… Однако каждый раз это требовало от меня приложения осознанных усилий и уговоров вроде: «Всё в порядке… не торопись, потихонечку…» Так обычно люди уговаривают себя делать то, что не дается само собой.

Но с Гомером мне не приходилось напрягаться или переступать через себя. Все, что бы я ни делала, получалось словно бы само собой.

Со своей стороны, Гомер тоже особо не философствовал. Ему было известно лишь то, что он счастлив и любим. И с течением лет он будет делать вещи, которые продолжат удивлять меня все больше и больше.

Но самые невероятные события и вовсе совершались без его участия. Они случались просто потому, что он был рядом.

Пока Гомер носил швы и ошейник, от Скарлетт и Вашти его нужно было держать подальше. Маневр оказался не из простых. Требовалось выделить Гомеру достаточно времени и места для ознакомления с новым домом. Одновременно надо было нейтрализовать Скарлетт и Вашти, причем так, чтобы они не ощутили нехватку любви и внимания из-за появления нового котенка. В теории это выглядело легче, чем на практике. Когда дома была Мелисса, можно было оставить Гомера с ней при условии, что они закроются в ее спальне, а на оперативный простор выпустить Скарлетт и Вашти. Когда же Гомеру или Мелиссе, а то и обоим сразу, надоедало сидеть в заточении, я шикала на кошечек, загоняла их в свою спальню и выпускала на волю Гомера. Если ночь заставала Скарлетт и Вашти в моей спальне, я выпроваживала их под благовидным предлогом, а к себе забирала Гомера.

Поскольку эта процедура повторялась изо дня в день, я вскоре стала напоминать себе любвеобильного героя французского фарса, который только и занят тем, что открывает и закрывает разные двери, стремясь не допустить роковой встречи жены и потенциальной любовницы. Дошло до того, что при скрипе двери, ведущей в спальню, мне стали чудиться желчные взгляды Скарлетт и Вашти. «А мы всё знаем», — казалось, говорили они.

Скарлетт такой порядок вещей вполне устраивал. А вот с Вашти, которой едва исполнился год, все было сложнее. Кошечкой она была общительной, а общаться она больше всего любила с людьми и прежде всего со мной. Она не следовала за мной по пятам, как Гомер, однако до его появления в нашем доме переходила за мной из комнаты в комнату. Ночи она проводила, свернувшись калачиком у меня на подушке. Прошла всего неделя, как от этой самой подушки ее отлучили, и Вашти заметно помрачнела.

Зато Скарлетт у нас слыла кошкой независимой. Уже в два года она давала основания нелюбителям кошек всех мастей усматривать в ней даже некоторую надменность, которая граничила с чопорной нелюдимостью, если не сказать брезгливостью, свойственной не просто «сливкам», а «взбитым сливкам» общества. Видели бы вы, что происходило, когда кто-то норовил ее погладить, приласкать или иначе покуситься на ее личное пространство. По этой причине у Скарлетт возникали серьезные нелады в такой сфере, как «связи с общественностью». Даже моя близкая подруга по колледжу Андреа, жившая в Калифорнии в компании двух своих кошек, обозвала Скарлетт «несносной».

Вставая на защиту Скарлетт, я ловила себя на том, что своей аргументацией чрезвычайно напоминаю безропотную подругу провинившегося бойфренда, которая пытается оправдать его в чужих глазах. «Ты ее просто не знаешь! Когда мы вдвоем, она такая милая и ласковая!» И ведь правда: Скарлетт и впрямь была не прочь проявить чувства наедине. Она могла потереться о тебя спинкой и немного помурчать. Духовной близости способствовали такие занятия, как «догони бумажный шарик» или даже заурядные прятки, но при условии, что мы играем один на один. Помимо меня к совместным играм допускалась и Вашти. Однако и ее Скарлетт приучила к тому, что играть они будут избирательно, когда сама Скарлетт к этому расположена. Во всем остальном кошка предпочитала уединение. Вынужденное затворничество, когда дом переходил в распоряжение Гомера, печалило ее не в плане ущемления свобод. Оно оскорбляло ее достоинство — как будто там, за стеной, я презрела ее общество и якшаюсь со всяким сбродом.

Не знаю, как там у других, а для меня самыми тяжкими в миротворчестве оказались утренние часы. Надо было уходить на работу и запирать Гомера в своей ванной, чтобы кошки невзначай не добрались до послеоперационных швов. Как только я заносила его внутрь, он начинал выть. Это был не жалобный кошачий вопль, знаменующий попранную свободу, а душераздирающий, проникающий до кишок животный ужас.

Как оказалось, единственное, что по-настоящему пугало бесстрашного Гомера, — это остаться одному. И тому было объяснение. Пусть сам Гомер и не осознавал, что слеп, древнейший инстинкт подсказывал ему: опасность обычно застает тебя врасплох. Тот же инстинкт давал ему понять, что, когда вокруг люди или другие кошки, опасность не сможет подкрасться незаметно. Потому-то все в нем отчаянно противилось одиночеству. Не помогало ничего. Ни обустроить особое гнездышко из ношеных вещей с моим запахом. Ни постоянно включать на волну NPR[8] радиоприемник, что лично на меня действовало очень даже успокаивающе. Слыша, как он убивается за дверью, нужно было собирать всю свою волю в кулак, чтобы не броситься вызволять его из ванной. Моим первым побуждением как раз и было распахнуть дверь, ворваться в ванную, подхватить его на руки и успокоить: мол, пока я рядом, бояться нечего. Но жалость приходилось оставлять на вечер. Зато как представишь себе, каких только страхов он ни натерпелся один, во тьме, на городских улицах, пока его не подобрали и не отнесли к ветеринару, — и вот тебе бессонная ночь. Сколько таких ночей я не смыкала глаз, прижимая его к себе и зарываясь лицом в теплую шерстку.

Наконец, через неделю после его появления в доме, наступил великий день: кажется, нить на шве рассосалась. А это означало, что можно было снять ошейник. Теперь он сам сможет вылизываться, а мне не придется подмывать его после того, как он сходит в песок. И самое главное — уйдут в прошлое все страхи одиночества.

— Хотя иногда одиночество — это даже хорошо, — предупредила я его по дороге в ветеринарную клинику, представив, какой прием может оказать ему Скарлетт.

— Мя-я-у-у-у! — отозвался Гомер из своей переноски на заднем сиденье.

Освобождение из пластиковых колодок можно было описать одним словом — экстаз. Выпущенный из переноски, в которой он путешествовал в клинику к Пэтти и обратно, Гомер не раздумывая метнулся в гостиную. Там он просто обрушился всей спиной на коврик и принялся кататься с боку на бок. Можно себе представить, как его восхищала возможность двигаться в недопустимых до этого пределах.

Скарлетт и Вашти вошли в гостиную с известной долей опаски. Отчасти кошки ожидали очередного изгнания в спальню, отчасти испытывали понятную подозрительность к незнакомцу. Гомер, который все еще катался спиной по ковру, при появлении дам вскочил и сел в положение «смирно».

Я всегда считала его маленьким. Ему-то и было всего ничего — от силы шесть недель отроду. Но когда Скарлетт и Вашти окружили его с двух сторон, он и вовсе показался мне карликом среди великанов. Затаив дыхание, я наблюдала за важным ритуалом. Кошки по очереди обнюхивали Гомера, подаваясь назад и прищуриваясь всякий раз, когда он пытался совершить встречную попытку. Когда же он выбросил вперед шаловливую лапку, кошек, словно пружиной, отбросило на безопасное расстояние. А Скарлетт тут же отвесила ему подзатыльник, который означал: во время смотра никаких вольностей она не позволит. Гомер отдернул лапку. Он даже вроде бы втянул голову в плечи и напрягся, но остался, однако, сидеть как сидел.

Вашти еще раз обнюхала его и стала нежно вылизывать за ушком. Этот ее жест меня весьма обнадежил, как, видимо, и Гомера. Он вновь поднял голову и даже попытался обнюхать нос самой Вашти, а лапкой дотянуться и потрогать ее мордочку. Испугавшись прикосновения, Вашти отпрянула, с изумлением озирая Гомера с недосягаемого для его лапок расстояния.

Тем временем Скарлетт решила, что с нее хватит, и медленно, словно нехотя, направилась прочь, приглашая за собой и Вашти. Какую-то секунду Гомер колебался, а затем поковылял следом. Заметив это, Скарлетт ускорила шаг, удаляясь в опочивальню и как бы тем самым намекая, что присутствие там Гомера излишне, если вообще уместно.

— Ничего, вот попривыкнете друг к другу, — произнесла я с уверенностью куда большей, чем подсказывало мне внутреннее чувство.

«Уж это вряд ли», — всем своим видом выражала Скарлетт, в подтверждение моих догадок переходя с шага на бег.

Меня, бывает, спрашивают, а знают ли Скарлетт и Вашти, что Гомер слеп. Мне думается, слепота — понятие слишком абстрактное для кошачьего ума. Обычно я отвечаю так: похоже, Скарлетт и Вашти довольно быстро догадались, что Гомер не такой, как они, — в чем-то неловок, где-то груб. Словом, если это и кот, то не слишком удачный. Но затем они стали принимать его таким, как есть.

Со стороны я замечала их смятение, когда расшалившийся котенок, влетая с разгона на высоту кушетки, буквально сваливался кому-то из них на голову. Этим он вырывал кошек из дремоты и, пугаясь сам, шарахался назад. Неужели сразу не мог заметить, что спальное место уже занято?! Разбуженные этим варварским способом, Вашти и Скарлетт недовольно морщились и бросали на меня косые взгляды: что с ним, с этим новым парнем?

Кроме того, Гомер был склонен куда к более жестоким играм, чем привыкли они. Взять хотя бы их излюбленную забаву, которую обычно затевала Скарлетт, втягивая в нее азартную Вашти. Происходило это так. Улучив момент, когда Вашти была к ней спиной или попросту отвлеклась, Скарлетт вдруг прыгала на нее. При этом она норовила «съездить» подруге передней лапой по уху — разок-другой, а то и третий. При этом, распуская лапы, она никогда не выпускала коготков — одно из главных условий игры. Вашти в долгу не оставалась, и вскоре обе кошечки оказывались втянуты в то, что у боксеров называется «обмен ударами». Так продолжалось, пока Скарлетт не решала, что Вашти, пожалуй, нанесла ей на одну оплеуху больше, чем позволял дух игры. Решив это, Скарлетт поджимала уши и выгибала спину. Тем самым она объявляла игру законченной, после чего противницы как ни в чем не бывало расходились по разным направлениям.

Гомер был мальчиком, и девчачьи нежные забавы не отвечали его натуре. В нем жила жажда великих сражений, где в драме не на жизнь, а на смерть яростный натиск порой торжествует над ничтожеством проигрышных шансов. Так что в Гомеровом понимании игры такому приему, как «съездил по уху и убежал», даже места не находилось. Настоящей игрой считалось не просто запрыгнуть на спину Скарлетт или Вашти, а завалить их. Несмотря на превосходящие силы и сопротивление, котенок стремился пришпилить их к полу до жалобного писка. С этой целью в ход шли и зубы, и когти, которые запускались везде, куда удавалось достать.

Однако он вовсе не хотел их как-то обидеть. Если слышал визг, издаваемый жертвой от боли или злости, он тут же смущенно отступал. Но сам-то котенок знал: все, на что он не мог наложить лапку, могло навсегда исчезнуть в черной пустоте небытия. Гомер и мысли не допускал, что любая игрушка, будь то резиновая пищалка или живая кошка, может вновь возникнуть из ниоткуда, если выпустить ее из лап.

Когда я болтала перед ним ниточкой с фантиком, то, вместо того чтобы ловить фантик (забава, никогда не надоедающая ни Скарлетт, ни Вашти), учуяв движение нити, он тут же норовил вцепиться мне в руку. Когтей Гомер не жалел, упреждая исчезновение руки вместе с фантиком. Тот же рефлекс срабатывал и в его захватническом отношении к общим кошачьим игрушкам. Если, скажем, Скарлетт и Вашти катали между собой бумажный шарик, Гомер, улучив момент, бросался на него и пускал в ход когти. Он не мог позволить шарику укатиться в невидимую даль. Скарлетт и Вашти неизбежно покидали игровое поле, ибо не видели смысла развлекаться без инвентаря. Гомер оставался гонять шарик в одиночестве. Из-за внезапного исчезновения других игроков на его мордочке застывало недоуменное выражение: как, неужели никто больше не хочет повеселиться?

В общем, коготки он использовал по полной, не щадя шкурки других кошек. Правда, Гомер делал это без умысла, по своей природе. Не один час потратила я на то, чтобы отучить его от привычки выпускать когти, играя с ним сама и одергивая грозным «нельзя». Как только когти появлялись, я всякий раз прекращала игру и даже добилась кое-каких успехов. Но помимо меня существовали еще Вашти и Скарлетт, на которых эти успехи пока не распространялись.

Но что больше всего поражало Скарлетт и Вашти (почти пять и четыре кило соответственно), так это настойчивость, с какой он неустанно выслеживал их. Да скажем прямо: он охотился. Если бы котенок хоть мельком увидел, насколько они крупнее него самого, возможно, это отбило бы всякое желание.

Однако оценить их размер Гомер не мог. Более того, не исключено, что он и вовсе не имел понятия о сравнительных величинах. По своему возрасту — всего шесть недель — он и ходил-то пока вперевалочку. Но в глубинах подсознания видел себя одним из племени Больших Котов — то ли пантерой, то ли горным барсом. Впрочем, каким бы великим охотником он себя ни воображал, его охотничьи потуги вряд ли производили должное впечатление на окружающих. Взять ту же Вашти. Считая ее добычей, он всегда мог запросто запрыгнуть к ней на спину. Вашти долгие часы приходилось повиноваться прихотям Скарлетт, так что она вполне усвоила философию стоического непротивления неизбежному злу. Как бы котенок ни трепал ее за холку, издали он выглядел как маленький черный булыжник на хребте белой горы. Гомер пытался принудить ее либо к сопротивлению, либо к писку о пощаде, но Вашти терпеливо сносила его возню. Лишь иногда она бросала на меня безропотный взгляд: и где же гуманное обращение с животными?!

Скарлетт, напротив, не давала себя в обиду, и Гомер получал настоящий отпор. Для него она стала кем-то вроде Моби Дика, Белого Кита, его личной извечной Немезидой. В какой-то сказке наградой главному герою в конце долгого пути по радуге-дуге был горшок с золотом. Гомер, похоже, был готов преодолеть не меньший путь, если бы наградой на том конце радуги стала безоговорочная капитуляция Скарлетт.

Если желания и воли ему было не занимать, то выбранная тактика никак не отвечала стратегической цели. Заложенное инстинктом умение Гомера бесшумно подкрадываться к добыче вплоть до последнего решительного броска сводилось на нет обстоятельством, о котором он даже не подозревал. Подобраться к намеченной жертве сзади у него никак не получалось. Так что с ее стороны все его ухищрения выглядели как попытки подобраться к ней с полковым оркестром в авангарде.

Наблюдение за тем, как Гомер предпринимал очередную попытку налета на Скарлетт, можно было сравнить с просмотром уже известной тебе театральной драмы. Угадать, когда он приступит к охоте, не составляло большого труда. Сигналом к тому был внезапный наклон головы, когда на другом конце комнаты он улавливал легкий шорох, выдававший присутствие Скарлетт. Котенок припадал к земле и на несколько шажков пододвигался в ее сторону. Затем замирал на месте. Потом снова полуползком делал три-четыре шага вперед и вновь замирал. Еще несколько шажков, еще остановка. Так он потихонечку подбирался к Скарлетт по всем правилам кошачьего охотничьего искусства, совершая только одну оплошность: к противнику он подступал в лоб.

Можно было почти физически услышать, как Скарлетт испускает громкий вздох, закатывая глаза: как, опять?! Выражение, неизбежно появлявшееся на ее мордочке, можно было описать двумя словами — недоуменное презрение. Она как будто воочию наблюдала только что открытый новый биологический подвид идиота. Кошка брала паузу, поджидая, пока он подползет на расстояние броска и выгнет спинку в предвкушении близкого мига торжества. И с выражением брезгливости, граничившей со скукой, вытягивала вперед лапу и отвешивала несколько быстрых тумаков. Со всей болезненной очевидностью Скарлетт давала понять, что обманный маневр Гомера не более чем самообман. Котенок принимал потерянный вид: «Да что ж такое, опять не получилось!» А Скарлетт, сохраняя невозмутимое достоинство, удалялась в другую комнату, красноречиво покачивая хвостом: «Ну сколько можно — без конца одно и то же!»

В результате Гомер отчаялся захватить Скарлетт, подползая к ней по-пластунски. Он решил подловить ее на лету. Как-то в полдень я наблюдала такую сцену: мимо мелькнула размытая серая тень, за которой, насколько позволяли маленькие лапки, изо всех сил топотал Гомер. При виде того, как двухсотграммовый котенок преследует взрослую пятикилограммовую кошку, трудно было удержаться от смеха. Вот я и не удержалась. Одним махом Скарлетт взлетела на кухонную стойку. С безопасной высоты она с комфортом глядела, как Гомер рыскает вдоль препятствия, пытаясь определить его размеры. Надо же ему было добраться до внезапно улизнувшей добычи!

Достать ее Гомеру так и не удалось. Хотя, надо признать, он был к этому близок, причем не раз. Время от времени я натыкалась на взъерошенную Скарлетт, которая гневно мостилась на спинке дивана или кофейном столике. В нескольких футах от нее на корточках восседал Гомер с клоком серой шерсти в зубах.

— Уж не гонялся ли ты, Гомер, за бедной Скарлетт?! — вопрошала я его сурово.

Невинно потупившись, Гомер оборачивался в мою сторону и, не подозревая, что улика налицо, изображал недоумение: «Скарлетт? Сдается мне, давненько она сюда не заходила».

Бедной, конечно, была не столько Скарлетт, сколько сам Гомер. У него и в мыслях не было причинить кому-то вред. Он был котенком и хотел играть. Он был слеп и хотел, чтобы те, кто с ним играет, не исчезали в никуда. Почему этого не понимали ни Скарлетт, ни Вашти? Сколько раз я находила Гомера в одиночестве, когда ему оставалось только мотать головой. Он отчаянно пытался уловить хоть малейший отзвук присутствия кошек. И если его окружало глухое молчание, он издавал безответное жалобное «мяу». Так заблудший путник кричит свое «ау» среди пустоши. Эй, есть кто живой? Отзовитесь!

— Если бы ты не буянил, а вел себя как джентльмен, с тобой играли бы подольше, — выговаривала я ему.

Заслышав нотку жалости в моем голосе, он тут же принимался ластиться, неуклюже тыкаясь головой. Почему они не любят меня, мамуля? Но мой призыв вести себя как подобает джентльмену так и не был услышан.

Зато надо отдать должное Скарлетт. На правах старшей или, вернее, Большой Сестры[9], всеведущей и всемогущей, она оказала на Гомера неожиданно благотворное влияние. Так развивались его природные наклонности к лазанью и прыжкам до возможных пределов, лишь бы не отстать от нее. Если Скарлетт что есть духу взлетала на почти двухметровую кошачью башню, то Гомеру оставалось только карабкаться туда же, чтобы ее не упустить. Если Скарлетт могла запрыгнуть на тумбочку или стол, то почему бы и Гомеру не проделать то же самое. Пусть не одним прыжком, а лазаньем, но свои вершины он стал покорять одну за другой.

Во многом Гомер напоминал обычного младшего брата, который вечно увязывается за теми, кому и без него хорошо. Им хочется играть друг с другом. Малыш для них — в лучшем случае досадное недоразумение. Эдакий «хвостик», что тянется следом, как бы ты ни пытался от него отвязаться.

Но вот для «хвостика» тянуться за старшими отнюдь не означает «приставать». Он-то хочет «делать, как они» то, чему сам не научился бы еще долго-предолго.

Неудивительно, что, когда меня не было дома, Гомер стремился держаться поближе к Скарлетт. Если задремать, свернувшись калачиком, со мною рядом по какой-то причине не удавалось, альтернативой оказывалась опять-таки Скарлетт. Видимо, для себя он определил, что главной (после меня, разумеется) была именно она, даже несмотря на свой несносный характер, а может, и благодаря ему. Так что в те минуты, когда на него не нападал охотничий азарт во что бы то ни стало закогтить Скарлетт, он, как это ни удивительно, выказывал ей полное почтение.

«В чем безопасность? В количестве, не так ли?» — казалось, размышлял он про себя, устраиваясь клубочком где-нибудь подле Скарлетт. Непременно клубочком, ведь при ней он никогда не позволял себе ни вытягиваться в струнку, ни спать на боку, ни просто лежать кверху лапками. Хотя дистанция всегда была достаточной. Так можно было, с одной стороны, чувствовать себя под ее защитой, а с другой — проявлять известное уважение.

Скарлетт обыкновенно открывала один глаз, как бы оценивая эту дистанцию. Затем удовлетворенно откидывалась назад и погружалась в дрему. «Знай свое место, парень», — говорил ее взгляд.

Все началось с полиэтиленового пакета. Я имею в виду треволнения, что лишают покоя.

Как это бывает у новоиспеченных мам, я вскоре почувствовала, что у меня развивается не только боковое, но даже заднее зрение. И это уже не говоря о том, что у меня отросла дополнительная пара ушей и пробудилось какое-то первобытное чутье. Я интуитивно понимала, где Гомер сейчас, чем занимается и для чего я могу ему понадобиться.

Это стало очевидно вдвойне с тех пор, как с Гомера сняли ошейник и он устроил охоту на Скарлетт и Вашти. Довольно быстро он освоил все их обжитое пространство, а также их повадки и проделки. Следом котенок приступил к освоению новых просторов, попутно изобретая собственные проказы. Не углядев за ним какую-нибудь минуту, в следующую я обнаруживала его в самых невообразимых местах. То он на одних передних лапках болтался на средней полке книжного шкафа (как он при этом туда попал, оставалось загадкой). То вклинивался во всякую дребедень в тумбочке под раковиной и застревал. А ведь для этого нужно было для начала открыть дверцу этой самой тумбочки. Последним его увлечением стало верхолазанье по гардинам в гостиной. Он держался одними когтями — вроде тех последователей Человека-паука, которых хлебом не корми — дай забраться где-нибудь сбоку на верхотуру офисного здания. Ну, вы о таких слышали, или читали, или видели их в новостях. «Гомер!» — звенел у меня в ушах собственный истошный крик. Цепляясь одним-единственным коготком за гардину, в почти двух метрах от пола, Гомер болтался буквально на одной ниточке. На мой крик он перекладывал все свои двести граммов веса с одной лапы на обе, а затем и на все четыре. И тут же, запустив все коготки в гардину, резво карабкался вверх, за пределы моей досягаемости. «Мам, а мам, — как будто хотел он мне сказать, — и это всё не глядя!»

В те редкие минуты, когда меня одолевает философское настроение, я иногда задумываюсь: с каким же неисчерпаемым вдохновением Гомер покоряет всё новые и новые вершины. Его нимало не заботит, как высоко он заберется на этот раз. У него нет даже самого отдаленного представления о том, как он будет спускаться назад, на твердую поверхность. Если есть у бесстрашия свои вершины, то я и представить не могу, каких вершин он уже достиг.

Понятно, что от его восхождений у меня самой шла кругом голова и то и дело захватывало дух, а душа уходила в пятки.

Нет таких родителей, которые ни разу не испытывали бы внезапный холодок в груди: что-то ребенка не видно вот уже добрых пятнадцать минут. Ты осыпаешь себя проклятиями: как так, занялась непонятно чем, когда деточка неизвестно где? Как же ты не уследила? А вдруг что-то случилось?!

Предметом моей гордости было то, что Гомер рос вполне нормальным котенком. А если и не вполне, то только в лучшую сторону. Я голову готова была открутить всякому, кто только намекнул бы на то, что он нуждается в некоем «особом» уходе ввиду «особых потребностей».

— Если на то пошло, он и сам может о себе позаботиться, — отвечала я со всей уверенностью. — Не хуже других моих кошек, если говорить о доме, или любого нормального кота за пределами моего жилища.

Стоило кому-нибудь начать у меня допытываться, как слепому котенку удается находить свой ящик с песком, я чуть ли не смеялась. Да что там какой-то жалкий ящик, когда, забравшись на кухонную стойку, котик пробирается в нужный отсек навесного шкафчика. Там хранятся консервы, и среди банок с томатным супом, к которым Гомер безразличен, он выискивает занимающие его банки с тунцом. И, заметьте, ни одна банка не открыта. Распихав бесполезные жестянки по сторонам, носом и лапками Гомер выкатывает то, что нужно, на кухонную стойку: мне эту, пожалуйста!

Если разобраться, то в моем праведном гневе и заверениях, что за Гомера можно волноваться не более, чем за Скарлетт и Вашти, была доля истины. А состояла она в том, что Гомер был не такой, как все. Конечно, я переживала за него куда сильнее, чем хотелось бы в этом признаться.

Но все мои страхи были только моими, сам Гомер их не разделял. В свое время нам пророчили, что слепота неминуемо скажется на ловкости и будет усугубляться в зависимости от внешних факторов. Как бы не так! Все оказалось с точностью до наоборот. Поскольку Гомер в упор не видел подстерегающих его на каждом шагу опасностей, он пребывал в блаженном неведении об их существовании. Какая разница — забраться на диван высотой около метра или на двухметровые гардины, если тебе все равно не понять, как высоко ты, собственно, находишься? И уж тем более нет никакой разницы, откуда прыгать. И в том и в другом случае ты приземляешься в неизвестность. Единственным верным ориентиром тебе служит слепая вера, что ты в принципе куда-нибудь да приземлишься.

В комиксах со слепым супергероем по какой-то прихоти автора он вновь обретает зрение. И тогда, хотя все его сверхспособности остались при нем, он вдруг становится совершенно беспомощен. Просто боится повторить те трюки, которые совершал не задумываясь, пока был незрячим. «Вы что, с ума посходили? — как бы спрашивает он у читателя. — Отсюда я прыгать не собираюсь! Я же не слепой и вижу, как здесь высоко!»

В случае с Гомером такого всемогущего писателя, способного одним росчерком пера вернуть ему зрение, не было. Поэтому единственном страхом, который мог безраздельно овладеть котенком, был страх одиночества. Пока кто-то находился рядом, я или его собратья, вернее, его сестры по кошачьему племени, никаких страхов перед потенциально опасными вещами Гомер знать не знал.

Но вернемся к полиэтиленовому пакету.

На дворе стояла осень. День плавно перетекал в вечер. Гомеру было уже около четырех месяцев. К этому времени его косолапость канула в прошлое. Шерстка, что стояла торчком в первые недели, улеглась и теперь отливала благородным агатом от кончика хвоста до усов. Его вибриссы топорщились на добрых три дюйма в разные стороны. Он заметно подрос, но также заметно было и то, что, в сравнении с другими моими кошечками, для своего возраста он все еще был недомерком. И из-за этого я беспокоилась. Пэтти заверила меня, что котята, как ребята, растут кто быстрее, кто медленнее. Но было очевидно, что Гомер ни костью, ни статью не вышел. Видимо, даже в зрелом возрасте он будет мельче среднестатистических котов.

Итак, день был воскресный, и я решила провести его с книгой в руках. Погрузившись в чтение, я не сразу осознала или, скорее, подсознательно ощутила, что Гомера вот уже несколько минут не видно и не слышно. А надо признать, что он любил подремать у меня на коленях, пока я читала. Его отсутствие само по себе тревоги не вызывало. По своему обыкновению он мог рыскать неподалеку в поисках приключений на свою голову. И находил их именно тогда, когда мое внимание занимало что-нибудь другое.

Оторвавшись от книги, я тут же услышала характерный шорох. Звук шел из кухни, а производить его мог только полиэтиленовый пакет, с которым я утром бегала за овощами и зеленью. По приходу я оставила его на кухонной стойке. Планировала бросать туда очистки и мелкий мусор, чтобы не таскать его всякий раз в большой бак, который вывозили раз в неделю. До этого дня Гомер забирался на стойку, карабкаясь по моей ноге, как по стволу дерева. Похоже, он уже определился с ее размерами и высотой и теперь открыл собственный путь наверх. Я решила, что он играет себе с приятным на ощупь предметом. Поняв, где котенок и чем он занят, я успокоилась и вновь уткнулась в книгу. Но не прошло и пары минут, как из кухни донеслось прерывистое, паническое «мяу-мяу-мяу». Прежде мне доводилось слышать такое, только когда Гомера закрывали одного в ванной.

Отшвырнув книгу, я бросилась на кухню. Гомера и впрямь я обнаружила в пакете, но ему было не до игр. Голова его была просунута в прорезь ручки. В попытках освободиться он перекрутил пакет так, что ручка петлей захлестнула ему шею. Голова его скрывалась где-то внутри, а коготки задних лапок беспомощно елозили по столу, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Похоже, он сунулся в пакет, приняв прорезь за вход, а выхода попросту не видел.

— Тихо, тихо, я здесь, Гомер, — сказала я вполголоса, чтобы успокоить нас обоих.

С испугу нельзя было понять, как туго петля сдавила ему горло. А перепугалась я не на шутку, не меньше него. Что, если он задохнется раньше, чем я успею вытащить его из петли? Я подхватила котенка вместе с пакетом. Одновременно просунула в прорезь палец, чтобы не дать петле затянуться туже, и приговаривала: «Всё в порядке, малыш, всё в порядке». Гомер продолжал отчаянно барахтаться. Только улучив момент, когда он вроде бы прислушался к моему голосу, я сумела вызволить его из плена.

— И какая дурища додумалась оставить полиэтиленовый пакет в доступном месте, когда в доме слепой котенок?! — возмутилась я. — Что бы случилось, если бы меня не оказалось дома?! Гомер мог задохнуться, и ВСЁ ПО ВИНЕ ЭТОЙ…

И тут до меня дошло, что дурища эта не кто иная, как я.

Я могла сколько угодно охать и ахать по поводу Гомеровых альпинистских и прыгунских пристрастий и наклонностей, среди которых были кульбиты почти с двухметровой высоты и фосбери-флопы — как положено, на спину, но без песочной ямы на месте приземления. Но истинная опасность таилась в неприметном с виду полиэтиленовом пакете. До этого случая я уже начинала подумывать, не слишком ли опекаю Гомера. Оказалось, что наоборот. А ведь я так старалась обезопасить окружающее Гомера пространство! Вот только разгадать, где поджидает его каждая непрямая и неявная угроза, и предвидеть ее я не могла. И уж тем более не мог предвидеть ее он.

Зато, в отличие от меня, Гомер довольно быстро оправился от потрясения. Уже полчаса спустя, зарывшись мордочкой в мою грудь, он безмятежно уснул. А пробудившись, был бодрым, энергичным и готовым к новым приключениям. В соседней комнате Вашти гоняла неизвестно где добытую крышечку от бутылки. Услышав призывные звуки, Гомер потрусил к ней в надежде, что его примут в игру. Полиэтиленовый пакет с его удушающими приемами был окончательно забыт.

Зато мне эпизод с пакетом надолго запал в память. И впредь отбил охоту оставлять Гомера без присмотра. Единственным желанием теперь было заставить его ходить только по полу — что называется «по струночке». А шаг в сторону предупреждать безапелляционным: «Нельзя, Гомер!»

Уже в нежном кошачьем возрасте Гомер выказывал большую тягу к вербальному общению, чем любой из известных мне котов. При этом он проявлял завидную чуткость к аберрациям голоса, в чем я сама удостоверилась. Если я слишком долго молчала, Гомер начинал теребить мою ногу лапкой, настоятельным «мяу» вызывая на разговор. Когда я заговаривала с ним, он садился на задние лапки прямо передо мной. Склоняя голову то в одну сторону, то в другую, он с самым серьезным выражением мордахи пытался вникнуть в смысл мною говоримого. У кошек репутация «неприручаемых», но Гомер не только откликался на свое имя, но и соглашался выполнять простые команды. В ответ на слово «нельзя» он мгновенно замирал на месте, даже если всем видом выражал, как ему хочется завершить начатое.

Несколько недель кряду я командным способом отучала его от более дерзких поступков, чем игра с плюшевым червячком, у которого на хвосте позвякивал бубенчик. Игрушка досталась ему в наследство от Скарлетт. После этого лексикон Гомера обогатился новым «мя-ау». Для себя я определила его как пробное «мяу», или «а можно мне?». Если, скажем, ему взбредало в голову покорить новую мебельную вершину или порыскать где-нибудь на задворках кладовки, он вначале издавал это свое «мя-ау». Мя-ау? А можно мне?

«А можно мне на веранду вместе со Скарлетт и Вашти?» — «Нельзя, Гомер!» — «Можно на пустую полочку над музыкальным центром?» — «Нельзя, Гомер!» — «А можно побаловаться шнурками на жалюзи?» — «Ну сколько можно, Гомер! Если такой шнурок тебя захлестнет, сам ты уже не выпутаешься!»

Невооруженным глазом было видно, что Гомера обескураживают все эти «нельзя». Кураж был неотъемлемой частью его природы: без него нельзя было приоткрыть тайну неодолимо влекущих звуков или запахов. А вот сопротивление этому шло с природой вразрез. Но если полиэтиленовый пакет едва не стал причиной домашней трагедии, то где еще могла подстерегать смертельная опасность?! Именно поэтому, как ни претило мне самой то и дело его одергивать, для себя я уже решила, что поступаю правильно.

По крайней мере, до тех пор, пока не вмешалась Мелисса. Перед ней предстала такая картина. Гомер как раз нацелился на вершину стула со спинкой в виде лесенки. Я же решительно противилась восхождению. («Стул такой высокий, Гомер такой маленький», — успела я подумать про себя.)

— А тебе не кажется, — спросила она, — что ты чересчур его опекаешь?

И в ответ на мое молчание добавила:

— Да будет тебе, Гвен! Дай ты ему больше свободы, иначе он вырастет у тебя весь задерганный и зашуганный.

Легко ей было говорить. Она за Гомера не отвечала. В ответе за него была я. А я-то знала, каким жестоким к слепому котенку может быть этот мир. И как бы то ни было, именно я дала слово и Пэтти, и Гомеру, и самой себе, пусть и невысказанное, но от этого не менее веское, что сумею оградить котенка от окружающей жестокости. Даже если придется ограничить его стенами одного дома.

Но одно дело — ограничить кому-то жилплощадь, и совсем другое — отбивать естественную жажду познания мира. Хотела ли я этого?

Обычно мы не задаемся вопросом, как правильно воспитывать питомцев. Приносишь его домой, тычешь носом в песочек, приучаешь проситься, когда надо, натаскиваешь на пару-тройку команд и что-нибудь из дрессуры. А потом наступает этап, когда вам просто хорошо в компании друг друга.

Мне было двадцать пять. Я даже не задумывалась над тем, как бы мне изменить чью-то жизнь, разве что кроме собственной. И тут я впервые поймала себя на мысли: какой личностью (а как еще сказать?) я хочу воспитать Гомера? Как только я поставила вопрос ребром, ответ пришел сам собой. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя калекой, измученным страхами и неуверенностью. Я хотела, чтобы он вырос независимым и «нормальным», о чем я и без того твердила всем и каждому.

Несколько дней спустя после этого разговора, намаявшись за день, я решила позволить себе такую роскошь, как ванна. Гомер тут же последовал за мной со своим вопросительным «мя-ау?». Оно задавалось более высоким тоном, чем утвердительное. Этот звук означал, что котик не прочь взобраться на краешек ванны и посидеть там, пока я буду чесать ему спинку, лежа в воде. Но для этого ему нужно мое разрешение. Первым позывом было отказать. Бортик скользкий, вода мокрая. Того и гляди булькнет — и что тогда делать? Но я тут же оборвала себя на полуслове. Что делать, было понятно — ловить. Вода, кстати, не горячая, мыло в глаза не попадет, так что… почему бы и нет? Поэтому вместо готового сорваться с языка «нельзя», я сказала:

— Ладно, Гомер, давай, если уж тебе так хочется. — В моем тоне он без труда должен был угадать одобрение.

Гомер быстренько вскарабкался на бортик. Не прошло и тридцати секунд, как, поскользнувшись, он бултыхнулся в воду. Еще какую-то долю секунды котейка барахтался в недоумении. Но не успела я протянуть руку помощи, как передними лапками он уже зацепился за край ванны и вытянул тело из воды. Вслед за ним выбралась из ванны я. «Для кошки нет худшего кошмара, — подумалось мне, — чем внезапно окунуться в воду с головой». Но еще кошмарнее такой кошмар должен был представляться Гомеру. Он и не подозревал, что вода может существовать в гораздо больших объемах, чем в мисочке для питья. Я взяла его на ладонь, ожидая испуга, близкого к ступору. И что же? Сердцебиение было не то что в норме, а приближалось к моментам, когда он пригревался у меня на груди и готовился сладко уснуть.

Промокшая до корней шерстка топорщилась во все стороны. В каких-нибудь других обстоятельствах это было бы даже смешно. Я потянулась за полотенцем — растереть его досуха. Но едва шершавая материя коснулась шерстки, как котенок встрепенулся и стал вырываться изо всех сил. Пришлось опустить его на пол, где со всей тщательностью он тут же принялся вылизываться. И пусть по виду он был жалок, как мокрая курица, зато в движениях и позе сквозило горделивое: «Я сам!»

— Будь по-твоему, Гомер, — кивнула я и приоткрыла дверь. Дала ему возможность в любой момент улизнуть оттуда, где после него на полу осталась лужица. Сама же опять погрузилась в ванну.

Мне казалось, он пулей вылетит за дверь, подальше от «пещеры водяных ужасов». С другой стороны, в ванной над головой висела нагревательная лампа — тоже вариант обсохнуть.

Одним махом Гомер запрыгнул обратно на бортик. Он осторожно потоптался на месте, нашел, где посуше, зевнул во весь рот и устроился спать.

Гомеру едва исполнилось пять месяцев, когда Мелисса объявила, что пришло время подыскать мне собственное жилье.

Она приютила меня не так давно, всего несколько месяцев тому назад. Когда мы разбежались с Джорджем, Мелисса предложила переехать к ней. Дружба наша вспыхнула внезапно. Вскоре мы настолько сблизились, что на первых порах просто не понимали, как могли жить друг без друга раньше.

Официальным предлогом для моего выселения было то, что временный приют срочно потребовался еще одной подруге Мелиссы. Ведь никто из нас не ожидал, что я зависну у нее на целых семь месяцев. Гомер, который был предметом нашей общей заботы, точно так же вызывал и ежедневные мелкие разногласия. Правда, если бы не Гомер, то я бы съехала давным-давно.

— Гомер может оставаться у меня столько, сколько понадобится, — поспешила заверить меня Мелисса. — Буду рада за ним присмотреть.

Пока я не «усыновила» Гомера, мои жизненные планы представлялись весьма смутными. Я продолжу влачить жалкое существование на свою жалкую зарплату в неприбыльной организации. Буду делить жилье с приятельницами. А потом однажды среди хмурых туч над моей головой забрезжит просвет. Меня нежданно-негаданно повысят по службе и дадут солидный оклад. Так что больше не придется ломать голову, где бы перехватить до ближайшей зарплаты или столь же внезапного удачного замужества. Однако сказочная прибавка к жалованью мне не светила, а венчальный колокол если и звонил, то не по мне. Не было у меня и приятельниц, которые срочно подыскивали компаньонок для аренды и просто жаждали жить со мной под одной крышей. При несколько иных обстоятельствах я бы, пожалуй, «прошлась» по колонкам газетных объявлений. Может, и подыскала бы себе варианты с «покладистой, профессионально занятой» девушкой моих лет, которая согласилась бы разделить со мной квартплату, жилье и заботы о двух милых (относительно) кошечках.

Только не двух. Теперь их было трое.

Просить кого-то пожить с тремя кошками было немного занятно. Тем более на поверку один из них, Гомер, по активности стоил пяти. И вновь из соображений безопасности Гомера мне пришлось бы ввести столько дополнительных ограничений в практику пользования этим «совместным» жильем, что «совместным» оно оставалось бы только на бумаге. Это делало предложение как несправедливым, так и малопривлекательным. К тому же в дополнение к своему сверхслуху и сверхнюху с недавних пор Гомер решил развить в себе и сверхскорость. Он сгорал от неистового желания узнать, что лежит по ту сторону входной двери дома Мелиссы. Что там, с той стороны, где люди исчезают и не возвращаются по несколько часов кряду? Стоило ему заслышать звяканье ключей из-за двери, он летел к порогу. В эти секунды Гомер превращался в какую-то смазанную тень. В ней скорее можно было угадать хвостатую черную комету, нежели обычного кота. Он пытался прошмыгнуть в любую, даже самую узкую, щель между дверью и дверным проемом. Если удавалось, то, прежде чем я или Мелисса успевали накрыть его, он пролетал добрую половину подъездной дорожки для автомобилей. А уж того, чтобы Гомер выскочил на улицу и потерялся, никак нельзя было допустить. Дабы не дать нашему доморощенному Гудини ни одного шанса, мы протискивались в дверь боком. Приходилось постоянно придерживать ее рукой на ширине, достаточной для проскальзывания одного человека в профиль. Одновременно надо было выставлять вперед другую руку — на уровне Гомера, чтобы избежать внезапного прорыва.

Можно ли было требовать от посторонних подобной прыти? Уговорить обезопасить туалет и все раздвижные двери? Ведь Гомер наловчился вскрывать их носом с тем же проворством, с каким другие щелкают орехи. Только без ореходробительных звуков.

Даже если бы я нашла хоть кого-нибудь, кто согласился бы на все мои условия, могла ли я положиться на абы кого? Требовался человек, которому можно было бы доверять на все сто. Тот, кто не стал бы отлынивать от тягот и лишений такой жизни. Но где его найти?

Есть вопросы, на которые однозначно хорошего ответа не существует. Оставить Гомера у себя значило подыскивать собственную квартиру. Но рассчитывать на что-то, кроме самых злачных районов Майами, я могла не больше, чем на чудо вроде внезапного возвращения зрения к Гомеру.

Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, я всерьез задумалась над просьбой Мелиссы. С ее стороны это была именно просьба, а не великодушие. Мелисса и впрямь очень-очень полюбила Гомера и хотела оставить его у себя. Слегка покривив душой, я могла бы сказать, что отвергла ее предложение едва ли не с порога и ответила ей чуть ли не проповедью о том, что «да прилепится котенок к хозяйке своей, и куда она — туда и он». Но к стыду своему, ничего такого я не произнесла, потому что…

Я очень серьезно отнеслась к ее предложению.

Быть может, говорила я себе, Гомеру с ней и впрямь будет лучше. Слепому котенку ведь очень трудно осваиваться на новом месте. Внезапный переезд в новый дом может стать для него настоящим потрясением. Зато в доме Мелиссы он уже знает каждый уголок, да и она перебираться вроде никуда не собирается.

«На то, чтобы освоиться дома у Мелиссы, у него ушло сорок восемь часов, — напомнила я себе. — Не хочешь брать его с собой — не бери. Только не нужно никого обманывать надуманными предлогами: дескать, переезд для котенка — это стресс, который может обернуться психологической травмой».

Следующие несколько дней я провела в ожидании озарения. Словно в магическом кристалле, оно было призвано указать мне верный путь.

Озарение так и не пришло. Вместо него меня начали посещать маленькие локальные открытия. Например, выяснилось, что только я могу точно сказать, когда Гомер спит глубоко, а когда — наполовину бодрствует. Признаком было легкое напряжение мышц, отвечавших за движения век. Интересно, что внезапный ветерок тоже мог заставить эти мышцы вздрагивать. Видно, так они прикрывали глаза, которых не было.

Заметила я и то, что Гомеру мало было просто лежать рядом. Если он укладывался спать, то сначала прижимался мордочкой к моему бедру. Потом, повернув голову набок, потихоньку сползал к колену, стараясь прижаться ко мне всем телом и добиваясь как можно более тесного соприкосновения. Когда Гомер спал отдельно, он сворачивался в клубочек — максимально плотный. Хвостиком котенок прикрывал нос, а передними лапками — мордочку. Мы с Мелиссой шутили, что он напоминает чувака со светобоязнью, который зашторивает все на свете, чтобы ни один лучик не потревожил его сон. Но свет, конечно, тут был ни при чем — Гомер его даже не чувствовал.

Насколько неуловимым сорвиголовой Гомер был в играх, настолько же беззащитным он казался во сне. Только когда он спал — а спать он любил со мной рядом, — напряжение отпускало его. И он позволял себе вытянуться в «спящей позе», перевалившись на бочок и по-прежнему поджимая лапки, но уже не закрываясь ими в глухой обороне.

Передо мной стоял непростой выбор, а логика отказывала. Вернее, в некоторых вещах она отсутствовала напрочь. Мое сердце разрывалось от жалости при виде того, как Гомер спит, прикрываясь лапками и будто защищая от света несуществующие глаза. «Почему всё так поздно?» — думала я с болью. Но эту боль как рукой снимало, едва Гомер просыпался и входил в свой обычный режим дня, а проще говоря — в раж. Именно мне он вверил себя и свою жизнь. Не я ли обещала себе совсем недавно, что буду сильной и сумею выстроить быт, чтобы ему было хорошо. И если бы я сказала себе, что ради нашего общего блага нам лучше пойти каждому дальше своей дорогой, мне было бы гораздо хуже, чем сейчас, когда…

…Мои мысли бегали по кругу до бесконечности. Мне нужно было собственное жилье, но позволить его я себе не могла. Единственным вариантом было искать жилье вскладчину. Но решиться на жилье вскладчину означало жить под одной крышей и с кем-то, и с Гомером тоже. Найти того, кто согласился бы жить и со мной, и с Гомером, я опять-таки не могла. Не могла бросить и Гомера…

…Просто потому, что не могла.

В этом месте моих рассуждений меня осенило.

Если я не могла зарабатывать достаточно, чтобы обеспечивать себя и Гомера, надо было найти работу поприличнее. Как бы мало мне ни платили в моей тогдашней организации, там я приобрела немало полезных навыков и умений. Я писала рекламные проспекты и пресс-релизы. Организовывала мероприятия для налаживания полезных связей, волонтерские проекты и благотворительные акции. Общалась с телевидением и прессой. Кроме того, занималась бюджетом, а также служила лицом, а точнее сказать, «личиком» своей организации. Благо физиономия это мне позволяла, да и язык был подвешен как надо.

Навскидку это должна была быть работа, связанная с пиар-акциями и «событийным» маркетингом. Приятели, работавшие в этой сфере, даже начальную зарплату запрашивали на процентов пятьдесят выше моей тогдашней.

Знала я и то, что этим людям работа досталась недаром. У всех имелось высшее образование либо в маркетинге, либо в пиаре (моя же специальность — «Творческие письменные жанры»). Летом они усердно стажировались. Затем месяцами числились внештатными сотрудниками в компаниях, куда их в конце концов принимали на постоянную работу.

И если уж пробил мой час начать всё заново, а для этого требовалось учиться и работать внештатно, я была готова. Более того, я приготовилась пахать и за стойкой бара, и официанткой в вечерние часы — лишь бы получить шанс (почти за бесплатно) делать то, что позволит мне приобрести опыт и постоянную работу.

Однако мысли мои вернулись к изначальному. Как ни хорош план, а проблемы с жильем он не решает. В долгосрочной перспективе, через год-другой, он, возможно, и даст нашей с Гомером жизни некую стабильность. Но крыша над головой нам нужна прямо сейчас. И тут на меня в очередной раз снизошло озарение.

Я позвонила родителям.

Звонок дался мне нелегко. Вернее, совсем нелегко. Вернуться в отчий дом было равносильно тому, как «в случае опасности разбить стекло». Или признать тот факт, что взрослой я так и не стала и позаботиться о себе не могу. Поэтому, будьте добры, пожалуйста, возьмите меня обратно.

— Конечно, ты можешь вернуться к нам, — ответила мама. — И конечно с кошками.

Я знала, что и ей нелегко было на это решиться. Мои родители мало того, что не любили кошек в принципе. Они держали двух собак, которые появились в семье, когда я еще ходила в школу. В налаженную жизнь нужно было срочно вносить коррективы, чтобы она была хоть сколько-нибудь сносной. Я имею в виду, не только для кошек и собак.

— Ты уверена, что это нормально? — еще раз переспросила я у мамы. — Уж я-то знаю, что вы с отцом не очень-то жалуете кошек.

— Мы любим тебя, — последовал ответ. — А ты любишь своих питомцев. И раз ты любишь кошек… — Мама рассмеялась. — Если ты думаешь, что жизнь с кошками — наибольшая жертва, на которую способны твои родители, то ты просто еще не понимаешь, что такое иметь детей.

Может, и так. Но догадываться я уже начинала.

Возвращение в родительский дом даже без кошек обещало стать нешуточным испытанием. Как родители будут относиться ко мне: не вспомнят ли, что когда-то я была маленькой девочкой, каждый шаг которой нужно контролировать. «Куда это ты собралась? С кем встречаешься? Когда вернешься?» Не станут ли они употреблять власть в таких мелочах, как чистота и уборка в моей спальне?

Кошки и вовсе обещали разлад в привычном укладе жизни. Предстояло, но не в ущерб чьей-либо свободе, придумать, как отделить кошек от родителей, а собак — подальше от кошек. В самом понятии «переезд» изначально заложена неразбериха. Все эти ящики и коробки, которые нужно распаковать. Вещи, которые предстоит распихать по полочкам и позасовывать в кладовки. Всякая мелкая дребедень — попробуй для начала рассортировать ее на ту, что может понадобиться, и ту, которую лучше спрятать с глаз долой. Вот почему требовался зазор между собственно моим переездом и воссоединением с прочей, «кошачьей», ветвью семьи.

Второй раз за это время мне пришлось решиться на непростой звонок. Я позвонила Джорджу.

Он до сих пор жил в нашем доме, том самом, куда мы забрали Скарлетт и Вашти. Так что для обеих кошечек этот дом был родным, как, впрочем, родным для них был и сам Джордж. Гомер не был знаком ни с домом Джорджа, ни с самим бывшим. Но котейка мог на него рассчитывать как на члена, скажем так, «расширенной» (в самом широком смысле этого слова) семьи. Джордж с детства питал любовь ко всем без разбора животным: кошечкам, собачкам, птичкам, тушканчикам, хомячкам и аквариумным рыбкам.

С момента нашего разрыва мы еще какое-то время общались. Получалось натянуто и неловко, как обычно бывает в первые недели жизни порознь: каждый пытается доказать другому, что «мы можем остаться просто друзьями». Как правило, со временем такие разговоры сходят на нет. Каждый раз, прощаясь, я с тоской вспоминала, как и отчего мы с Джорджем разбежались. Те же чувства, я уверена, испытывал и Джордж.

Но если бы меня попросили назвать человека, которому в случае чего я без колебаний доверила бы своих кошек, то я назвала бы Джорджа.

Долго упрашивать не пришлось. Джордж сразу согласился приютить питомцев на пару недель, пока я буду обустраиваться у родителей. «Я только рад буду вновь увидеть Скарлетт и Вашти, — был его ответ. — И за Гомером тоже присмотрю, о чем вопрос».

Я провела для Джорджа краткий инструктаж: что можно и чего нельзя с Гомером («Пока он здесь, мой тебе совет: не держи в доме тунца»). Поведала я также и о прочих новостях из кошачьей жизни за последние несколько месяцев. Как выяснилось, от влажной кошачьей пищи Гомера пучит. Удивительно было слышать, какие ужасающе громкие звуки может производить такой кроха. Вашти заработала себе колит и временно была отлучена от сухого корма. Все это очень осложняло общий режим кормежки. Я пообещала закинуть все необходимые припасы, а также составить письменную инструкцию. В том, что на Джорджа можно положиться, я не сомневалась. Единственное, что меня волновало, — как Гомер переживет вынужденную разлуку. Ведь за шесть месяцев с момента его «усыновления» мы ни разу не расставались больше чем на сутки. Я так распереживалась, что, препоручив кошек Джорджу, еще несколько раз возвращалась, делая вид, будто что-то забыла. В последний раз я сослалась на губную помаду, которую вроде бы точно уронила, открывая сумочку. Как ни пыталась я убедить Джорджа, он только глубоко вздохнул: «Езжай уже! Мой опыт общения с кошками куда больше твоего. Так что все будет хорошо».

Я продержалась долгих два дня, прежде чем вновь объявиться у Джорджа. При этом я звонила ему каждый вечер спросить, как там поживают мои кошечки и, в частности, Гомер. «У него всё в порядке, — неизменно убеждал меня Джордж. — Он отрывается по полной».

Как именно он отрывается, долго гадать не пришлось. Заехав к Джорджу через пару дней, я сразу увидела такую сцену: какой-то из его приятелей держал руку ладонью кверху — а животом на ладони, свесив лапки, лежал Гомер. Приятель крутил его вокруг себя, одновременно устраивая воздушные ямы, а также гудел, как воздушный лайнер в зоне повышенной турбулентности. По крайней мере, он был уверен, что этот звук получается у него мастерски.

— Боже мой! — воскликнула я. — Ты что, с ума сошел? А ну-ка опусти его сейчас же!

Опешив от неожиданности и покрываясь краской стыда, приятель повиновался. Шатаясь, как после знатной пьянки (а как же иначе?), Гомер постоял, постоял, а потом… нетвердой походкой побрел обратно. Он подергал приятеля за штанину и протянул лапку — давай, мол, еще.

— Вот видишь! Ему нравится! — с гордостью заявил парень. Затем на манер тех ребят, которые представляют боксеров на ринге, он страшным голосом пропел: — Потому что это не просто ко-о-о-от! Он El Mocho[13]! Кот, не ведающий страха!!

Взглянув на Джорджа, я вопросительно подняла бровь:

— El Mocho? Так вы теперь его называете?

Джордж ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну знаешь… стоит какому-то прозвищу приклеиться, это надолго, если не на всю жизнь.

Mocho (не путать с «мачо») означает нечто вроде «чурбана» или «обрубка», а в отношении людей — что-то вроде «недоделанный», то есть прозвать Гомера El Mocho было сродни обзыванию его «калекой».

Не слишком-то смахивает на комплимент. Но то, в чем англичанин усмотрел бы оскорбление, испанцу ласкает слух. В этом и состоит проявление самого глубокого уважения и любви.

— Ему по душе его новое имя, — подключился к разговору любитель испанского. — Только поглядите. Ven aca, Mochito[14].

Гомер настороженно навострил ушки и резво подбежал к приятелю, который присел на корточки и замер в ожидании.

— О, Гомер, — взмолилась я. — Нужно и честь знать.

— Может, чего-то ему и не хватает, но чести у него с лихвой. — В глазах автора прозвища плясали озорные огоньки. — Ведь он не какой-то там кот, он — El Mocho. А доблесть El Mocho в том, что он никогда не отступит и с честью и достоинством выйдет сражаться на поле боя.

Даже я не смогла удержаться от смеха.

Гомер с энтузиазмом обживался у Джорджа, и это невзначай вызывало у меня ревность. Как мне доложили, уже через день котенок носился по дому, не цепляясь за мебель. И был без ума от приятелей Джорджа, а они все — в один голос! — признали в нем El Mocho.

До этого дня Гомер привычно жил в своем девичьем «цветнике». Где никто, как выяснилось, и не думал играть с ним в шумные мальчишеские игры. Зато Джордж со своими приятелями охотно гоняли с Гомером в пятнашки. Ему это явно пришлось по душе, а прекратилось, только когда он навострился выпрыгивать то из-под кровати, то из-под стола. Известное дело зачем — чтобы цапнуть кого-нибудь за лодыжку. За то уж «подбрось меня повыше» не только не прекратилось, но и достигло новых высот — порядка двух метров. (Об этом я узнала намного позже. При мне, памятуя о том, первом, случае, никто из приятелей подобных фокусов не проделывал.) И уж конечно, устраивалась такая забава: Гомера опрокидывали на спину и возили по полу, как в борцовском поединке. Об этом стало известно, когда мой очередной визит к Джорджу совпал с приходом его приятелей. Заслышав их шаги, Гомер тут же перевернулся на спину и, заранее отмахиваясь одной лапкой, пригласил: ну-ка, повози меня.

— По ночам он не находит себе места: только бродит по дому и мурлычет, — поделился Джордж через неделю. — Со мной рядом спать не хочет. Засыпает, только если рядом Скарлетт. Мне кажется, он по тебе скучает.

Я почувствовала угрызения совести, к которым, как ни стыдно, примешалась и крупица радости. Значит, ему меня не хватает… Меня!

— А Скарлетт, она-то где спит?

— Где угодно, только не со мной рядом, — горестно признал Джордж. — Единственный человек, которого она когда-либо удостаивала такой чести, — это ты.

— Еще недельку — и я всех их заберу, обещаю, — заверила я в ответ.

Но продержаться еще неделю кошкам у Джорджа было не суждено. На девятый день он позвонил мне с жалобой: «Кто-то уделал мне весь дом».

— Помнится, я предупреждала тебя, и не раз: не позволяй друзьям пить столько пива.

— Гвен, я не шучу.

Я вздохнула.

— Хорошо, прости. Кто и где?

— На горячем я пока никого не поймал. Но диван, мешок с грязным бельем внутри и моя совсем новая кожаная куртка… Это о чем-то да говорит? — Он помолчал, размышляя. — Уж не Скарлетт ли?

— Не Скарлетт, — отмела я подозрения. — Это Вашти.

— Что же, она и раньше так делала? — в его голосе слышалось нескрываемое раздражение. Как я понимаю, таким образом он интересовался: отчего, предупредив его о тысяче разных мелочей, я даже не заикнулась об этой, прямо скажем, не мелочи.

— Нет, но я уверена, что это она.

— Но если раньше такого за ней не водилось, откуда тебе знать?

— Кому знать, как не маме, — сухо отрезала я.

Потому что исходила из обратного. Я догадывалась, отчего Джордж подумал на Скарлетт. Та, как я уже упоминала, страдала навязчивой мнительностью. Причиной такого поведения были ее природная скрытность и недружелюбность. Поэтому и впрямь казалось, что она способна испещрить метками весь дом — просто из вредности.

Однако, как бы свысока Скарлетт ни относилась к людям, за своим лотком она смотрела с придирчивостью санитарного инспектора. Уровень загрязнения никогда не должен был опускаться ниже приемлемого. Разрешалось использовать лишь отдельные марки наполнителей для кошачьих туалетов. Помимо этого, в ответственные моменты она неизменно требовала освободить ее личное пространство. Вот почему я и представить не могла, чтобы Скарлетт опустилась до такого плебейства, как взять да помочиться в сторонке, не привлекая внимания. Это же не какая-нибудь драная кошка из бродячего сословия.

Что до Гомера, то поступать назло было и вовсе не в его духе. Он и знать не знал, что такое «назло».

Оставалась Вашти, и, стоило призадуматься, я не могла не признать справедливости подозрений. Когда я подобрала ее, она натерпелась больше всех. Гомер и Скарлетт, перед тем как попасть ко мне, провели несколько дней в ветеринарной клинике. Там их подлечивали перед устройством в семьи. За ними присматривали и прилично кормили. А вот Вашти подобрала мамина коллега по работе (они учительствовали в одной начальной школе). Кошку заперли в будочке для садовых инструментов, чтобы она не убежала. И мама поспешила позвонить мне. Это было первое и единственное, что пришло ей в голову.

В свой обеденный перерыв я примчалась в школу. По дороге заскочила в зоомагазин за сумкой-переноской для кошек и сухой молочной смесью, которой обычно кормят младенцев. Вашти я перевезла к себе в офис. Увидев ее впервые, я не сомневалась, что ее розовый носик и не розовый вовсе, а черный. Так густо он был измазан грязью. В проплешинах виднелась голая кожа, туго обтягивающая выпирающие кости. Уши, изъеденные клещами, опухли и кровоточили. Оставшиеся полдня Вашти провела у меня на коленках. Я согревала ее и каждые полчаса кормила молочной смесью через пипетку, пока ближе к вечеру у меня не выдалась минутка свозить ее к ветеринару. Наутро я вновь забрала ее домой.

В отличие от Скарлетт и Гомера, попавших ко мне через вторые, а то и третьи руки, именно меня Вашти считала своей спасительницей. Она неизменно смотрела на меня с ничем не замутненным, если так можно выразиться, обожанием. Мне и в голову не приходило, что для нее пребывание в доме Джорджа — в ее, можно сказать, родном доме! — сопряжено с какими-то неудобствами. Ведь Джордж как-никак приходился ей в той же степени «папой», что и я — «мамой». Мы взяли ее к себе еще в пору наших отношений. Но после всех моих визитов, когда я уезжала, а ее оставляла у Джорджа, что-то, наверное, щелкнуло у кошки в голове. Видимо, она решила, что ее попросту вернули обратно.

Мне кажется, таким образом она посылала мне сообщение. И смысл его был таков: без мамы я здесь жить не хочу!

Мои подозрения подтвердились на следующий день. Джордж позвонил рассказать, что поймал Вашти с поличным, когда она делала свое «грязное дело» на кухонную плиту. Как я поняла, не будучи услышанной с первого раза (или сколько их там уже было), она пошла на эскалацию мер. Я представила себе эту картину и даже восхитилась. Запрыгнуть на кухонную плиту, когда за всю свою жизнь ты не прыгала и в половину этой высоты, — это надо суметь!

— Мне очень жаль, — виновато сказал Джордж, — но ты должна ее забрать.

— Я заберу всех сегодня же вечером, — ответила я.

Погрузить кошек в переноски обычно непросто. Однако на этот раз Вашти сама запрыгнула в переноску так проворно, как забиралась мне на коленки. Последним я упрятала внутрь Гомера. Он не мог видеть переноску и поэтому не спрятался сразу, как только я их внесла. Последние минуты перед отъездом он провел все так же, балуясь с приятелями Джорджа — основателями и почетными членами фан-клуба El Mocho. Все они пришли попрощаться со своим другом. Каждый держал в пальцах по кусочку тунца (Джордж не удержался и уступил Гомеровой слабости), заставляя котика прыгать и брать лакомства из рук. Salto, Mochito! («Прыгай, Мочито!») — по очереди подбадривали они его. А когда я спрятала Гомера в переноску, они разве что не рыдали. «Забирай всех, оставь нам El Mocho!»

— Правда, пускай остается, — предложил Джордж, — и тебе, может, легче будет…

Для котенка, от которого еще не так давно все отворачивались, Гомер стремительно набирал популярность.

— Не обижайтесь, парни, — сказала я, — но они идут только в комплекте.

— В этом котенке и впрямь есть что-то особенное. — Джордж смотрел на Гомера с нескрываемой нежностью. Он поспешил почесать котенка за ушком, пока я не закрыла молнию на переноске.

Я улыбнулась.

— Будем надеяться, в этом мои родители с тобой согласятся.

И безусловно, Вашти своим демаршем просто разорила меня: пришлось расплачиваться за нанесенный Джорджу ущерб. Однако единственный позитивный момент во всей этой полукриминальной истории — подчеркиваю, позитивный — заключался в том, что я больше не сомневалась в способностях Гомера прижиться где угодно. И прежде всего, он наверняка с комфортом устроился бы в моем отчем доме. Все прошлые страхи о том, как ему будет на новом месте, остались позади. Я знала, что он сумеет найти себе место и в новых обстоятельствах, и среди новых людей. Даже собаки, ждавшие нас в конце сегодняшнего пути, больше меня не пугали. Еще меньше они пугали Гомера.

Ведь он — El Mocho, тот, кто не ведает страха.

Viva El Mocho!

Надо признать, утверждение, что родители мои не любят кошек, не совсем справедливо. Например, мой отец, владелец небольшой аудиторской компании в медицинской отрасли, был настроен не столько заведомо антикошачьи, сколько сугубо прособачьи. Так будет точнее. Но в целом он не был безразличным к животному миру и даже чувствовал животных лучше, чем многие другие. Более того, он относился к тем редким людям, в ком сохранилась способность к пониманию эмоционального состояния животного. Эта способность выходит за рамки простого сострадания и достигает высот непосредственного духовного общения. Через наш дом прошел не один десяток собак — бродячих, обиженных, покинутых. Но среди них не было ни одной, независимо от трагичного прошлого и тяжелых травм, которая в конце концов не растаяла бы от теплой нежности рядом с отцом. И пусть эта нежность распространялась на него одного. Памятуя о его таинственной способности, я и повадилась ходить по приютам для животных в надежде развить такую же.

Что касается моей матери, еще в раннем детстве ей довелось увидеть, как кошка поймала маленькую птичку. С тех пор она вполне была способна на сострадание. Если только оно касалось животных вообще. Но психологическая травма, оставленная «кошачьим птицеубийством», как она выразилась сама, никак не давала ей, опять же по ее выражению, благоволить к кошкам так же, как к собакам. «Кошки вам не собаки, вот те — преданы беззаветно», — говаривала она. От такого безапелляционного обвинения в адрес моих кошек меня так и подмывало поинтересоваться, на чем основано это суждение. Ведь опыт общения с кошками у нее нулевой. Однако, вовремя вспомнив о бессмысленных перепалках за ужином в пору моего политического становления, я оставила свой ехидный вопрос при себе. Свое воздержание от дебатов я рассматривала как признак политической зрелости с тех пор, как в последний раз спорила на эту тему с родителями.

В свою очередь, мои родители согласились принять нас, всех четверых, несмотря на свою нелюбовь к «птицеубийцам». А это показывало, сколь многим они готовы были пожертвовать ради меня, хотя наши отношения на ту пору не отличались особой теплотой. Нет, никакой вражды или даже прохлады не было. Однако некоторые мои друзья с явной легкостью покинули дома детства и теперь выстраивали уже вполне взрослые отношения с родителями. Мы же с отцом и мамой никак не могли перейти на новый уровень. Нет-нет да и проскакивали в тоне моих родителей назидательные нотки, точно я все еще была малым ребенком, за которым нужен глаз да глаз. Так мне казалось. Хотя иногда я подозревала, насколько справедливы их мрачные опасения, но восставала против них как могла.

Больше всего на свете я хотела, чтобы родители мною гордились. Но несмотря на все мои усилия в «послеобразовательный» период жизни, я не сделала ничего, что могло бы служить предметом гордости. Если, конечно, не считать одного громкого разрыва и полной неспособности обеспечить себя самостоятельно. Да еще просьбы принять меня обратно.

И все же, несмотря ни на что, родители готовы были приютить нас. Мало того, они решились разбить дом на два лагеря — кошачий и собачий. Песочно-золотистая Кейси, помесь лабрадора с ретривером, и Бренди, миниатюрный кокер-спаниель, появились в нашей семье, когда я была еще подростком. Но и в более зрелые годы, когда я навещала родителей, они выражали щенячий восторг. Собаки следовали за мной повсюду, наступая на пятки. А когда я уходила, они еще долго сидели у двери и смотрели на нее с такой тоской, словно я покидала их не на день, не на неделю, а на долгие годы. Если же я оставалась с ночевкой, они вдвоем забирались ко мне в кровать, как делали еще тогда, когда я училась в старших классах.

Через неделю моего пребывания в родительском доме свежесть впечатлений подувяла. Оказалось, в долгосрочные планы собак не входит бродить за мной повсюду. Собственно, на это я и рассчитывала. Претензии на мое время и внимание со стороны конкурирующих лагерей, собачьего и кошачьего, никак не помогали взаимному доверию. А мне хотелось установить мир как можно скорее.

Пока что достичь всеобщего благоденствия хотелось бы исключительно средствами дипломатии. Вражда кошек и собак имеет давнюю историю. Она, можно сказать, восходит к доисторическим временам. Смешно было бы рассчитывать на то, что сработают призывы к кошечкам и родительским собачкам жить в согласии под одной крышей. Припомнив старинный афоризм «Добрый забор — добрые соседи», мы выволокли из чулана раздвижной деревянный заборчик. Им разделяли нас с младшей сестрой в младенческом возрасте. «Всегда знала, что эта штука еще пригодится», — сказала мне мама, одаривая красноречивым взглядом, дополнявшим прерванную мысль: «Я, разумеется, говорю о внуках…»

Забор крепился к стенам присосками, а в высоту взрослому человеку доходил до пояса. Его мы и поставили поперек коридора, отгородив мою спальню с прилегающим туалетом от соседней спальни. Таким образом получился трехкомнатный «заказник» — в том смысле, что доступ в него собакам был заказан. Здесь я устроила решительную уборку, пытаясь извести все собачьи запахи — первую причину треволнений в кошачьей среде. Расставила кошачьи кроватки, когтеточки, ящички с песком, плошки для еды и миски для воды. Кошачий заповедник был готов.

— Ну и как вам? — спросила я у новоселов.

Припав носами к полу и прядая ушами, Скарлетт и Вашти настороженно вышли на волю из переносок, где чувствовали себя пусть и в тесноте, но в безопасности. В соседней комнате за стеной звонким лаем залилась Кейси, и обе мои кошечки в мгновение ока оказались под кроватью. Лишь через два часа мне удалось подвигнуть их на нечто большее, чем в четыре глаза таращиться из-под кружевной накидки (реликвия моих доподростковых лет). Иное дело Гомер. Он был невозмутим. На лай Кейси лишь повел ухом и отправился исследовать новые земли. До этого момента он и не подозревал, что есть на свете такая занимательная вещь, как ковролин 1970-х с модным тогда длинным ворсом. Покрытие благополучно пережило свое время и все еще простиралось от стены к стене в моей бывшей детской. Гомер заинтересовался им настолько, что никакой собачий лай не мог отвлечь его от новых ощущений. Котик крался по спутанным космам ворса, достигавшим ему подбородка. Со стороны вся картинка выглядела как сценка из африканской жизни в миниатюре: среди неоново-синей саванны на охоту выходит пантера.

Очень скоро он обнаружил, что сцепление ковролина превосходит все возможные ожидания, которые основывались на опыте, полученном на паркете и дощатом полу. Судя по размашистым, неровным кругам, которые он взялся описывать среди зарослей ворса, это открытие привело его в неописуемый восторг. Среди ровного шороха «травы» поминутно слышалось тупое «тюк». Это значило, что Гомер отлетел от стены и тут же нашел какую-нибудь мебель, словно выпущенный из рогатки резиновый шарик. Э-ге-ге! Вот какой я быстрый на новом месте!

— Какой-то он у тебя, э-э-э-э, буйный, что ли? — подвела итог наблюдениям моя мама, не преминув заглянуть на звук.

— И не говори, — ответила я.

Вопреки опасениям, что преследовали меня накануне переезда, родители вовсе не собирались по старой памяти контролировать каждый мой шаг. Перед уходом я, конечно, ставила их в известность — ухожу, приду во столько-то, — но эта обязанность не выходила за рамки обычной любезности. То же самое я делала и для подруг, с которыми мы в складчину снимали жилье. Большинство моих друзей, как и раньше, жили в Саут-Бич. Оттуда даже при всем желании рано домой не добраться. Однако родители с пониманием относились к моим поздним приходам и лишних вопросов не задавали. Но если мой поздний приход возражений не вызывал, то уход за кошками оказался мишенью для родительских добрых советов.

— Мне кажется, ты редко меняешь им питьевую воду, — заявила мама как-то днем, через неделю-другую после нашего переезда. — Я тут заглянула к вам, пока тебя не было, — и что же? Вашти стоит у своей мисочки и смотрит на меня таким печальным взглядом. Я налила ей свежей водички, и она, бедная, уставилась на нее так, будто впервые увидела за все эти дни.

Воду я всегда меняла дважды в день: утром и вечером. Но раз уж речь зашла о воде, то «бедная» Вашти была способна и не на такие художества. К водной стихии она питала необъяснимую страсть. Если из крана бежала вода, она могла подставлять под струйку то одну лапку, то другую. Любила она и по самое плечо засунуть лапу в высокий стакан с питьевой водой или покататься на мокром кафеле после того, как кто-то принял душ. А уж наполнение миски водой для нее было едва ли не главным событием дня. Когда посуду ставили на пол и по поверхности расходились круги, Вашти глядела на это диво как зачарованная. Если удавалось, она заставляла меня повторить водную феерию для нее на бис.

Я было открыла рот — объяснить все это маме, но тут у меня возник вопрос:

— Погоди-ка, а зачем ты вообще заходила?

— Да зашла вот сказать Вашти «привет», — пожала плечами она.

На слове «Вашти» мама сделала ударение. Из этого следовало, что для нее кошки делятся на тех, до которых ей и дела нет, — и Вашти, заслуживающую того, чтобы к ней ходили с приветом.

— Вашти не просто найденыш, — напомнила она, — это ведь я ее обнаружила.

— Да уж, обнаружила и передала в хорошие руки. А теперь, когда круговорот кошки в природе завершен, она нашла тебя и наконец-то напилась вволю.

Спустя еще несколько дней явился отец с другим предложением:

— Твоим кошкам не хватает игрушек!

Своих собак он баловал новыми игрушками-погрызушками чуть ли не через день. Из-за этого вполне опрятный во всем прочем дом родителей постепенно превратился в кладбище обглоданных костей из зоомагазина.

— Да, да, ты должна покупать им больше погрызушек!

— Папа, это не собаки, — взмолилась я. — На магазинные игрушки они не клюют!

И это была почти правда, исключение составлял лишь Гомер, по-прежнему питавший самые нежные чувства к своему плюшевому червячку. Да и бумажный пакет после извлечения из него собачьих игрушек неизменно вызывал интерес в качестве милого кошачьего домика. Чеку из магазина, если его скатать в шарик, тоже находилось применение: его можно было теребить, катать по полу и догонять. Полиэтиленовая пленка, в которую заворачивали некоторые игрушки, была пределом мечтаний для Скарлетт. Хлебом ее не корми — дай облизать упаковку. Если бы джинн из волшебной лампы исполнил одно из моих желаний и наделил моих кошечек даром речи на один день, то первый же вопрос я задала бы Скарлетт: что такого особенного в облизывании полиэтилена? Обычные игрушки моих питомцев не прельщали.

— Со Скарлетт нужно что-то делать! — заявила мне мама. Это произошло после того, как она застала меня с книгой в руках и мурлыкающей Скарлетт на коленках. Ни о чем не подозревая, мама протянула руку, и Скарлетт спокойно ее обнюхала. Восприняв ее жест как поощрительный, мама пошла дальше и решила ее погладить. На что Скарлетт, как чайка, пронзительно крикнула и отпрянула назад, головой боднув меня в грудь. — Бренди тоже боялась новых людей, а сейчас, видишь, ладит со всеми!

— Скарлетт людей не боится, ма, — пояснила я. — Скарлетт людей просто не любит.

Вкратце проблему отцов и кошек можно было резюмировать так: родители то и дело норовили обращаться с моими кошками как с собаками. Три десятка лет, в течение которых они добровольно «навешивали» на себя собак всех пород и мастей, обогатили их немалым собаководческим опытом. И теперь они изо всех сил пытались применить его к неизвестным для них существам, поселившимся в их доме. Мой собственный скромный опыт пока что не распространялся дальше простой мысли: кошачьи реакции могут отличаться от собачьих. Перевести родительскую кинологию в фелинологию я старалась добрым юмором. Правда, иногда это давалось с трудом. Как-никак я была ребенком своих родителей, рефлекторно чувствительным к родительской критике. Но точно так же я ощущала себя «родителем» для своих питомцев. Вставала на дыбы при малейших намеках на то, что они у меня без присмотра или какие-то не такие, как должны быть.

Но надо признать и другое: родители старались. Это не ускользнуло от моего внимания и трогало до глубины души, хотя я и не пыталась высказаться. Они не оставались в стороне, а как могли проявляли интерес к моим питомцам. Заботились, чтобы те ни в чем не нуждались и были счастливы.

До переезда я опасалась, что родители станут относиться ко мне по-прежнему, словно я все еще маленькая. Но, возможно, говоря со мной не обо мне, а о моих «детях», они давали понять, что считают меня взрослой.

Лишь в отношении Гомера родители пребывали в тупике: ни конструктивной критики, ни разумного совета. Их можно было понять. Сама мысль о том, что питомец может быть слепым, выходила за пределы многолетнего земного опыта, витая в неких нездешних сферах между экзотическим и загадочным.

— Ну, с ним вы, кажется, понимаете друг друга без слов, — говорили они. На этом все и заканчивалось.

Гомер изначально вызывал у них больше жалости, чем кто-либо другой, достойный сострадания. Его же в новой жизни угнетало одно — сокращение жизненного пространства до трех маленьких комнатушек. Причем я вовсе не обязательно находилась в одной из них, когда была дома. Гомер утыкался носом в забор и жалобно мяукал, заслышав мой голос, доносящийся откуда-то из кухни или дальше по коридору.

— Бедное дитя, — каждый раз непритворно вздыхала мама. — Что за жизнь, никакой тебе радости.

Но Гомер страдал не от безрадостной жизни, а оттого, что был насильно разлучен со мной. Он мог слышать голоса, но к ним его не допускали. Гомер не понимал мир, в котором я существовала отдельно от него. Другие голоса не должны были звучать сами по себе. Они могли только предвещать дружбу или игру. Поэтому не заставил себя долго ждать первый дерзкий побег из «заказника». Чтобы выйти или войти, или, скорее, даже протиснуться в одном из этих направлений, на несколько секунд я отлепляла забор от стены. И вот однажды, когда я заходила, на какую-то долю секунды приоткрыв «калитку», Гомер сжался, как тюбик с зубной пастой. И в следующее мгновение выплюнулся сквозь щель между моей ногой и стеной, как паста под напором, — тем более неожиданно, что вся щель составляла дюйма два-три, не более. На этот раз он далеко не убежал: будучи незнаком с расположением комнат, он остановился в нескольких футах от забора, прислушиваясь к разным звукам, чтобы сориентироваться. Но только в первый раз. После этого он был уже неудержим. Чтобы предотвратить новый побег, я стала перебираться через забор, вместо того чтобы протискиваться в щель. Однако это лишь натолкнуло Гомера на мысль, что он способен на то же самое. Примечательно, что Скарлетт и Вашти при желании запросто могли бы перемахнуть кордон в любой момент, но лазить по заборам ни та, ни другая были не приучены, да и встречаться с собаками, что жили по ту сторону, им как-то не хотелось. Гомер таких сомнений не испытывал. Единственное, что его удерживало до сей поры, — это незнание точных размеров забора, поскольку чисто теоретически он мог простираться ввысь до бесконечности. Как только он проведал, что забор преодолим, то есть по человеческим меркам в нем всего полтора метра, кота было не остановить.

Что ж, родители, как и все, кто встречался с Гомером ранее, пришли в изумление. С бешеной скоростью он осваивался у них в доме. Резкий разворот вправо приводил его прямиком в прихожую. Не менее резкий уход влево и пятнадцать размашистых скачков — и вот уже гостиная. Слева от входа в гостиную вплотную к стене стоял диван, взобраться на который было совсем уж плевым делом. Каких-нибудь четыре-пять шагов по спинке — и, слегка тормозя когтями, он попадал на приставной столик. С него, втиснутого в угол между длинным диваном и двухместной софой, можно было протиснуться в тайник. А уж оттуда тебя не мог выудить ни один человек. И если я вдруг пыталась перехватить его, перегнувшись через диван или с другой стороны дивана, этого легко можно было избежать. Следовало только быстро прошмыгнуть между ножками столика вверх по боковине софы. А потом оказаться у меня в тылу и скрыться в неизвестном направлении.

— Это не котенок, а дьяволенок, — говорила мама таким тоном, в котором слышалось не столько порицание, сколько восхищение Гомеровой ловкостью, дерзостью и сноровкой.

— Неужто так сложно поймать слепого кота? — подключался мой отец. С этой сентенцией он выступил после того, как, запыхавшись, вернулся с «охоты». Вначале она привела его в вестибюль, затем — в собственную спальню, потом — под кровать, следом — на кровать и, наконец, благополучно завершилась на мамином трюмо.

Со всей неизбежностью Гомерова удаль должна была свести его лицом к лицу с Кейси и Бренди. Одиссей на своем пути встречал циклопов и сирен, чуждых человеку и доселе неведомых. Вот так же и Гомер в конце концов столкнулся со зверями, которых он и вообразить не мог. Кейси была довольно крупной поджарой собакой, способной напугать кого угодно, несмотря на свой добродушный нрав. Налетев на нее в первый раз (буквально), Гомер вовсе не зашипел и не попытался скрыться. А ведь именно так поступали Скарлетт и Вашти, когда, по их мнению, Кейси слишком близко подходила к пограничной полосе. Гомер надулся, как шарик, насколько позволяли вздыбить шерстку волосяные фолликулы. Не сходя с места, он уселся на задние лапки в защитной позе. Ноздри его расширились, как у зрячего расширились бы глаза при виде такого чудища. Это еще что такое?! Его попытка казаться больше, чем он есть, в глазах Кейси, весившей все восемьдесят фунтов, могла выглядеть потешной. Однако я не понимала, до чего он, должно быть, напуган. А дальше… дальше Гомер вытянул вперед свою маленькую лапку с явным намерением ощупать собачий нос и морду. Я нависла над ними в нескольких дюймах, готовая схватить котенка при первом же рыке. Но Кейси обнюхала его с неподдельным интересом. На это Гомер, остолбенев от страха и затаив дыхание, даже не отреагировал. И тогда Кейси высунула длинный розовый язык, которым, похоже, могла слизнуть всего Гомера, и стала его методично обрабатывать. Судя по напряжению окологлазных мышц, кот крепко зажмурился. Он защищал чувствительные точки глазниц от внезапного собачьего проявления нежности. Ничуть не обескураженная его нежеланием принимать ее ласку, Кейси вылизала его с головы до пят.

Не думаю, что Гомер был в восторге от того, как его обхаживает Кейси. Но когда ты зажат между двумя огромными лапищами, твоего мнения никто не спрашивает. Пришлось вмешаться в процесс умывания, который грозил затянуться надолго. Иначе все закончилось бы тем, что Гомер потратил бы еще больше времени, вылизываясь заново и смывая собачий запах.

Сколько угодно вы можете себя убеждать, что хорошо знаете своего питомца, но не обольщайтесь. В сознании животного всегда есть потаенные уголки, в которых происходят непредсказуемые процессы. Для меня до сих пор остается загадкой, каким образом Кейси, чрезвычайно преданная всей нашей семье собака, опознала в Гомере — коте! — одного из нас. И тем не менее! Когда Гомеру исполнилось семь месяцев, его повезли к ветеринару на кастрацию. И Кейси, по словам родителей, села у входной двери и выла двадцать минут, пока его транспортировали в переноске. А когда он вернулся домой, она еще двое суток просидела у разделительного заборчика, охраняя отходившего от наркоза котейку. Если с улицы внезапно доносился хлопок автомобиля или звонил почтальон, Кейси тут же ощетинивалась и угрожающе рычала. А ведь в любое другое время она ластилась ко всем, кто попадался ей на глаза. Стоило Гомеру пошевелиться или всхлипнуть во сне, она встревоженно тявкала, подзывая меня подойти: мол, как он там.

Вслед за Кейси к Гомеру подобрела и Бренди. Одним из любимых ее занятий было прятать по всему дому собачьи лакомства, которыми пичкали ее родители. В ее промысле был лишь один досадный изъян: Гомер с упорством чистокровной ищейки неизменно вынюхивал все ее тайники. Другая просто пришла бы в бешенство, но Бренди, как и Гомер, отличалась игривым нравом. Она познала радость командной игры с Гомером, который не подавлял ее своим присутствием, как Кейси, и с благодарностью приняла его в «стаю».

Эта парочка немало часов гонялась друг за другом по всему дому. Вскоре дошло до того, что Бренди даже завела привычку делиться некоторыми своими угощениями с Гомером. Ее любимым лакомством была маленькая морковка сорта «бейби» — такую можно консервировать целиком. Вот ее-то Бренди и носила Гомеру дюжинами, клала у лап и помахивала хвостиком. Единственное, чего она не понимала, — как можно эту морковку гонять по полу, а потом взять… и не съесть. В чем же смысл любви к морковке, если не в еде? Поэтому, когда Гомер принимался катать морковь по полу, Бренди терпеливо ловила ее своей лапой, подкладывала ближе к Гомеру и даже слегка надгрызала, чтобы показать пример правильного обращения. Видишь? С морковью не шутят. Морковь — для еды.

Частые побеги Гомера со своей половины, помимо всего прочего, очень сблизили его с моими родителями. Теперь, возвращаясь вечером домой, я даже не удивлялась, обнаружив такую картину: Гомер мерно посапывает на диванчике рядом с мамой, а та, уткнувшись в кроссворд или в голубой экран со старым фильмом, задумчиво почесывает ему спинку.

— Ему так уютно, — говорила она, едва ли не извиняясь, — даже будить не хочется.

Да и отец, на что уж заядлый собачник, не раз был застигнут за тем, что поглаживал кота. Причем поглаживал правильным, с кошачьей точки зрения, способом — только по шерстке. Заодно отец приговаривал: «Хороший мальчик, хороший… Кто у нас хороший мальчик?» И «хороший мальчик» начал прихватывать с собой в бега любимого плюшевого червячка. Неразлучные, как Бонни и Клайд, они теперь оба являлись поиграть с отцом. Происходило это так: для начала Гомер подбрасывал червячка повыше в воздух, склонив голову. Так он лучше слышал, где именно звякнет колокольчик, когда червячок приземлится. Затем с показной яростью котенок набрасывался на червячка. Он переворачивался на спину, прихватив того передними лапками и дрыгая задними, как бы показывая, что червячок тоже не лыком шит. Завалив непокорного «зверя» и оттаскав его по полу почем зря, Гомер низводил его до статуса «добычи». И эту самую добычу он возлагал к отцовским ногам — предлагал тоже подбросить червячка. А уж он, Гомер, снова закогтит врага, и все повторится сначала.

— Он просто хочет играть со мной в «апорт», — пояснял отец окружающим. Можно подумать, в собачьих повадках Гомера заключалась некая великая тайна, известная лишь им двоим.

Как-то раз, во время такой игры в «апорт», когда я наблюдала за ними со стороны, отец вымолвил: «А знаешь, ты молодец!» Он бросил червячка Гомеру и наблюдал, как тот лихо разделывается с добычей и гоняет ее по всем углам. И словно обращаясь ко мне, отец произнес: «Ты молодец, что сумела вырастить такого кота».

На глаза внезапно навернулись слезы.

— Спасибо, пап, — только и сказала я.

Следующие полтора года я трудилась не покладая рук, всякий раз как будто начиная с нуля. Работы сменяли одна другую: то «интерн», то «фрилансер», то за грош, то за шиш. А всё для того, чтобы вписать в резюме еще одну строчку. Я встала за стойку, чтобы хоть как-то подправить наше тревожное финансовое положение. Подрабатывала в «приличных» отелях и ресторанчиках Саут-Бич, где бар, к счастью, закрывался в два часа ночи, а не, скажем, в пять утра. Это дарило мне несколько часов благодатного сна, прежде чем с первыми птицами я снова выскакивала из дома и летела на работу.

Иногда меня одолевали приступы безотчетного оптимизма. Например, когда я три месяца проработала на фрилансе в одном из самых престижных рекламных агентств Майами и уже раскатала губу на постоянную должность. Так и представляла себя ассистенткой по маркетингу и рекламе в кабаре-шоу легендарных бродвейских звезд в Майами-Бич. С не меньшим подъемом я собирала средства для неприбыльных организаций, с которыми меня связывали долгие дружеские отношения. Там меня задействовали не просто как административную единицу, а привлекали к пиару благотворительных акций.

Но были и такие дни, когда от отчаяния у меня опускались руки. Постоянные должности в сфере пиара в Майами были наперечет. Моя временная работа заканчивалась тогда, когда завершался проект, на который меня подряжали. Иногда я твердила себе, что сменить профессию было изначально не самой умной затеей. Очевидно, мне не по силам начать с нуля и достичь мало-мальского успеха. Пусть даже очень малого, ведь я определяла слово «успех» как возможность регулярно вносить квартплату за небольшую и более-менее удачно расположенную квартирку. И ничего у меня не было, кроме друзей приблизительно моего возраста. А те могли кое-чем похвастаться. Кто-то строил многообещающую карьеру, уже имея отличную квартиру, секретаря-референта и счет на представительские расходы. Кто-то успел уплатить первый взнос за собственное жилье — в многоквартирном кондоминиуме или отдельном доме. Мне же хвалиться было нечем. Домой я возвращалась вымотанная настолько, что оставалось только рыдать от собственного бессилия. Ведь прожитый день не принес мне ничего толкового, что я могла бы принести домой. Кроме разве что пучка кошачьей мяты на радость Скарлетт, Вашти и Гомеру.

К этому времени Гомер уже мог официально считать себя взрослым, а не котенком, хотя он и перестал расти с семи месяцев после известной операции. В весе он если и набрал, то совсем немного и тянул на килограмм, не больше. Не сказать, что он был недомерком, скорее — тонкокостным по природе. Гуляя сам по себе, он избирал самые извилистые пути, которым следовал с грацией вышедшего на охоту льва. Своего плюшевого червячка Гомер таскал, сжав челюсти в том месте, где, по его мнению, у игрушки находилась шея. Тряпичное туловище при этом болталось между стройными передними лапками. Этим Гомер даже напоминал пуму, несущую домой свежепойманную дичь. Шерстка его всегда была вылизана до блеска. Казалось, он не только не отбрасывал тень, а, наоборот, излучал свет. Если он дремал в лужице света, то лужица отливала кобальтом. А если застывал на месте, то представлялся неким идеалом кошачьей породы, точно скульптор увидел его и высек из чистого черного мрамора.

Но застывать надолго на одном месте было не в Гомеровой натуре. В его природе было бегать кругами, прыгать, отлетая от стен, — словом, проявлять ту гиперактивность, за которую моя мама в сердцах как-то обозвала его «маленьким отморозком». Он по-прежнему любил и скакать, и забираться на самую верхотуру, и ходить на разведку. Правда, раньше он проделывал все это под бесшабашным девизом «Не попал, и не беда». Теперь же у него появилась отточенность движений, идущая от физической уверенности в себе. Так балетный танцовщик не задумывается о неверном прыжке и возможном падении. После долгих лет кропотливых тренировок его подготовленное тело само «приземляется» как надо.

Именно эта Гомерова уверенность в самые отчаянные моменты моей жизни заставляла меня устыдиться собственной слабости. Разве не прочили ему полную кошачью непригодность? Неумение справляться с повседневностью и утрату независимости? И разве не он всегда вдохновлял меня своей готовностью забираться все выше и выше, в неизвестность, так высоко, как только хватало сил. Он даже не задумывался, как будет спускаться обратно. Каждый прыжок Гомера был прыжком веры. Он был живым свидетельством того, что удача любит смелых. Если ты не видишь свет в конце тоннеля, это еще не значит, что его там нет.

Припоминаю, что еще при знакомстве с Гомером меня пронзила внезапная мысль: бывает ведь так, что вокруг все беспросветно, а ты все равно идешь вперед и движет тобою лишь то, что внутри, нечто сильное, но незримое для других. Эта мысль помогала мне даже тогда, когда профессионалы моей сферы разводили руками. И образование, дескать, не то, и опыта маловато. И даже с учетом несомненных способностей пройдут еще долгие годы, прежде чем я смогу рассчитывать на постоянную работу. А ведь я так на нее надеялась, причем прямо сейчас. От этих разговоров у меня начиналась паника, с которой нужно было бороться всеми силами. Ведь если я не могу содержать себя, занимаясь тем, что делаю (а это мне и раньше не удавалось), то — черт возьми — чем же мне тогда заниматься?! «Да пошли вы все! — думала я мрачно, находя успокоение в этой мысли. — Никто не мог сказать, на что способен Гомер, — нечего указывать и мне».

Лучшее, что я могла делать для своего карьерного роста, — это обзаводиться новыми друзьями и полезными знакомствами. Кто знает, откуда может прийти благая весть о внезапной вакансии? В то время я не особо умела и любила сходиться с новыми людьми. Разговор неизбежно касался семьи. Приходилось сознаваться, что я, как маленькая, живу с родителями. А уж рассказ о том, что у меня еще и кошачья тройня, вызывал ничем не прикрытое изумление. Закаленных любителей всякой живности цифра три вряд ли могла шокировать. Но кошатников среди моих знакомых, увы, не наблюдалось. В остальных случаях эти пикантные подробности не могли ускользнуть от внимания любителей составлять на каждого устное досье. Среди моих знакомых водились и такие. Да и потенциальные ухажеры уже на первом свидании чувствовали себя обманутыми в своих ожиданиях. Что может быть менее сексуальным, чем двадцатисемилетняя барышня, живущая с родителями и, судя по всему, фанатично подбирающая бродячих кошек? Я невзначай оправдывалась, что две из них были запланированными, а вот третий стал «делом случая». Естественно, их интересовало, что это за «дело случая», и разговор плавно перетекал к расспросам о Гомере и его «особых» обстоятельствах. Меня всегда слушали открыв рот. Дальше шли вопросы. Может ли он сам ходить по комнате? Как находит еду и песок? И финальным аккордом звучал вздох сожаления: как, должно быть, несчастен такой слепой котик. Впрочем, попадались и другие, которые вроде бы из жалости считали, что, раз такое дело, не лучше ли было усыпить Гомера еще котенком. В этом случае он бы не мучился.

Подобные умозаключения, от которых так и веет мраком невежества, способны привести в бешенство кого угодно, но только не меня. Развеять эту тьму может лишь просвещение, а не гнев, повторяла я себе и, раздувшись от гордости, отвечала: «Да, Гомер — кошмар каких мало! Он черная шаровая молния на четырех лапах и с хвостом. Такую вы себе и представить не можете!» Здесь я обычно умолкала. Уже давно я дала себе зарок не болтать о кошках слишком много, чтобы и впрямь не прослыть «отъявленной полоумной кошатницей». Тем более что меня в этом и так подозревали.

Однако с Гомером все было иначе: услышав хотя бы одну историю о его похождениях, слушатели хотели еще и еще.

В этот период жизни я изо всех сил пыталась не вешать нос, хотя это и было ой как непросто. Именно Гомер первым ощущал мой напрочь утраченный настрой. Он чутко вслушивался в звуки моего голоса, улавливая малейшие изменения тембра и высоты тона, и знал, как звучит мой голос в радости, а как — в случае, когда я лишь притворяюсь, что все хорошо. В такие минуты он не носился кругами, как обычно, а что было сил принимался тереться о мои подбородок и шею. А еще он мог вытянуться вдоль уютной ложбинки, если я сидела или лежала, и вдавливался в меня всем телом. Гомер будто знал, где внутри у меня пустота и как ее лучше заполнить. «Да уж, — вздыхала я полушутя-полусерьезно, — сидела бы я тут, если бы не ты!» В ответ Гомер подтягивался выше и, урча в ответ что-то на своем языке, лизал мне нос шершавым языком.

Бывает, засядут в голове две взаимоисключающие мысли, и ты знаешь, что они противоречат друг другу. Но хочется верить, что обе они правдивы. Я знала, что люблю Гомера так сильно, что становилось страшно. И если явится ко мне кто-то с волшебной палочкой и скажет: вот тебе миллион, а ты мне — Гомера, да я и слушать его не стану!

Но также я осознавала, что именно из-за него моя жизнь унеслась куда-то дальше, чем я рассчитывала, согласившись его принять. Я очень хотела обеспечить ему достойное существование, то есть жизнь в достатке, безопасности и с той свободой, которую дает лишь собственный уголок с крышей над головой. Но кроме его жизни у меня была и своя. И в этой своей жизни мне очень хотелось того же, чего и большинству моих сверстниц-подруг. Если ответственности — то лишь наполовину, а если свободы — то как можно больше. Нет-нет, я сама готова была платить по счетам и сознательно относилась к работе. Но вне счетов и работы я все еще была молодой женщиной, которой хотелось и домашних вечеринок, и свиданий, пусть и с не очень подходящими, зато занятными мужчинами.

Возможно, из-за этого я иногда теряла терпение и «срывалась» на Гомере. Например, когда возвращалась домой после восемнадцатичасового рабочего дня и обнаруживала, что он разбил какую-нибудь дорогую для меня безделушку. А ведь я с трудом взгромоздила ее на верхнюю полку в тщетной надежде, что туда ему ни за что не добраться. Или когда целых полмисочки кошачьего корма, на который я едва наскребла денег, отложив львиную долю заработка на жилье, перекочевывали в плошку с водой и это лишало Скарлетт и Вашти необходимого питья и еды.

Из-за сцен, которые устраивала Вашти, мои родители по-прежнему пребывали в уверенности, что я недостаточно часто меняю кошкам воду. Иногда они заглядывали в комнату в мое отсутствие и доливали воду сами. Но при этом каждый раз забывали поставить мисочку с водой подальше от той, в которой лежал корм, чтобы Гомер не мог предаваться любимой забаве.

— Ставьте миски подальше, раздельно друг от друга, — каждый раз напоминала я, стараясь не утратить душевного равновесия и лишь подчеркивая слово «раз-дель-но» интонацией и жестом. Мне казалось, что, разводя руками, я даю визуальный образ «раздельности», смысл которой не доносило слово.

По этой же причине я не позволяла себе лишний раз повышать на Гомера голос. Я не хотела попросту растрачивать голосовые ресурсы. И прибегала к ним только тогда, когда Гомера нужно было остановить на подлете или предостеречь от чего-то действительно опасного. У меня было убеждение: если повышать голос без особой причины, Гомер решит, что к вопросам безопасности мой повышенный тон отношения не имеет. Зато, вне всякого сомнения, я потеряю у него авторитет.

Даже будучи в чрезвычайно злом настроении, я отдавала себе отчет, что Гомер зачастую сам не ведает, что творит. Ну разве я должна любить его меньше лишь потому, что он не разбирается в антиквариате? Не мог же он, в самом деле, забравшись на неизведанную полку, ожидать, что та чем-то уже занята. И это «что-то» только и ждало случая, чтобы упасть и разбиться. Старшие кошки от скуки могли часами сидеть у окна и разглядывать проплывающие мимо картинки. А вот Гомер вынужден был развлекать себя сам. Верхолазанье по мебели или пересыпание сухого корма в миску с водой в надежде услышать «бульк» — разве это не занятие? Ну и как после этого на него злиться?

Я никогда не орала на Гомера. Хотя могла сбросить его на пол — и довольно резко, когда он в порыве радости от моего возвращения запрыгивал на меня, едва не сбивая с ног. «Ну почему, почему обязательно нужно постоянно носиться сломя голову?!» — вопрошала я сквозь слезы. Как это ни смешно, они выступали у меня на глазах от отчаянного бессилия.

Не догадываясь о причине моей горести, но чувствуя ее по дрогнувшему голосу, Гомер тем не менее ощущал: мне, должно быть, безрадостно и он тому причина. Поэтому кот виновато склонял голову, подкрадывался ко мне на цыпочках и, теребя лапкой ногу, беспокойно мяукал несколько раз подряд. Единственное, от чего у него падало настроение, — это когда он понимал, что я огорчена, и огорчена из-за него.

Видя его печаль, я начинала чувствовать себя настоящим чудовищем. Не проходило и минуты, как я уже раскаивалась в своей несдержанности и нагибалась к нему почесать шейку или за ушком. Стоило мне прикоснуться — и он тут же залазил ко мне на колени, довольно урча и тыкаясь носом. Тем самым показывая, как он рад, что мы снова друзья.

— Что, нелегко быть родителем, да? — спросила меня как-то мама с некоей долей здорового ехидства, застав одно из таких примирений.

— Да уж, — вздохнула я, поднимая на нее взгляд. — Видно, и я доставляла вам немало хлопот?

— Бывало, но ты исправилась, — улыбнулась мама.

К тому времени мои родители уже души не чаяли в Гомере. Не раз и не два я слышала, как отец по телефону хвалится перед друзьями и коллегами его последними подвигами.

— И заметьте, — непременно добавлял он в конце каждой такой истории, — это все притом что он слепой!

Отец произносил это с такой убежденностью, словно человек на том конце провода не только слыхом не слыхивал, но и вообразить не мог, что есть на свете такое чудо, как слепой кот. И этот кот знает команду «апорт» и отыскивает в закрытом шкафчике нетронутую банку с тунцом. Мама же любила сравнивать Гомера с питомцами своих друзей.

— Слушай, а он куда сообразительнее, чем тот кот, что у Сьюзан, — кивала она головой в ту сторону, где, должно быть, проживала эта самая котолюбивая Сьюзан. — У той вроде и кот, но кот, да не тот!

— Мы с отцом тут подумали, что если с тобой что-нибудь случится и ты больше не сможешь присматривать за своими кошками, то мы возьмем на себя заботу о Гомере, — как-то за воскресным завтраком ни с того ни с сего заявила мне мама.

Я озадаченно нахмурилась:

— Что со мной может случиться?

— Ну, не знаю, — ответила мама, намазывая хлеб маслом. — Я просто говорю, что если, не дай бог, что-нибудь произойдет…

— Произойдет «что-нибудь» что? — повторила я, пытаясь представить себе то несчастье, что, по мнению мамы, может на меня обрушиться.

Но, скорее всего, она имела в виду другое: например, как много мороки у меня с этим Гомером. На свой родительский манер они хотели избавить меня от непосильной, как им казалось, ноши и открывали благородный путь к отступлению. В детстве, бывало, они могли накричать или «гавкнуть» на меня по непонятной причине. Но теперь, полагаю, это происходило потому, что порою люди склонны негодовать на того, кому на самом деле желают всего самого лучшего. Наше негодование при этом прямо пропорционально тому, насколько нам важно сделать этого человека счастливым. Дальше идет только опустошенность, когда все усилия были напрасны и, вместо того чтобы сделать человека счастливее, вы теряете его навсегда.

Гомер и Кейси сидели рядком у обеденного стола, оба — само внимание. Напустив безразличный вид, чтобы никто не заподозрил их в попрошайничестве, они тем не менее не теряли надежды на то, что им что-нибудь да перепадет со стола.

Бывали минуты, когда в сердцах я могла обозвать Гомера «несчастьем, свалившимся на мою голову». Но в глубине моего сердца я всегда знала, что он мой нежданный подарок судьбы. Ведь что такое несчастье? То, чего ты обязательно постарался бы избежать, имей возможность отмотать время назад. А нежданный подарок? То, что ты даже представить себе не можешь. Что-то настолько нужное и важное, что смысл его доходит до тебя только во время оно.

Похоже, я была не единственной, кто так думал.

— Извини, мам, — я стянула со стола первую попавшуюся страницу воскресной газеты, — но вам с отцом придется обзавестись собственным котом.

Мама скорчила мину.

— Если бы это было так просто…

Пусть несколькими годами позже, чем до Нью-Йорка или Сан-Франциско, интернет-революция докатилась и до Майами. Рынок вакансий всколыхнулся. Новоиспеченные компании с каким-то неограниченным бюджетом одна за другой разворачивались в старинных офисных зданиях «Деко» в Саут-Бич. Всем требовался персонал. Большинство из этих компаний не успевало даже комплектоваться по мере своего роста. Они брали людей, способных, по чьему-то остроумному выражению, «быстро менять шляпы».

Одна их таких компаний, к примеру, искала человека на должность начальника отдела событийного маркетинга, который мог бы организовывать широкомасштабные корпоративные мероприятия, коктейльные вечеринки и профессиональные презентации. Поскольку в компании не было пресс-секретаря, то было бы неплохо, если бы этот же кандидат имел связи с местными СМИ на случай, если понадобится быстро подключить их к делу. Кроме того, компания нуждалась в штатном копирайтере, поэтому приветствовала кандидата со степенью в английской филологии или журналистике. А еще одним из приоритетов компании был сайт, содержащий информацию о значимых общественных событиях, включая волонтерство. По этой причине кандидаты, вращающиеся в орбите неприбыльных организаций, получали определенные преимущества.

— Они и сами понимают, что требуют немало, — сообщил мне приятель, принесший весть о вакансии, — но готовы за это платить.

Той ночью, сидя за компьютером и обновляя свое резюме, из-за дрожи в руках я едва попадала по клавишам. А вдруг не успею, вдруг не подойду? Успела. Подошла.

К тому времени я жила у родителей без малого два года. То были годы, потраченные на, казалось бы, бесплодную борьбу за самостоятельность. Наконец-то у меня появилась работа, позволявшая не только платить по счетам, но и снять собственное жилье.

Следующую пару месяцев я пахала как одержимая. В редкую свободную минуту в моих руках тут же оказывался каталог недвижимости. Я изучала его очень придирчиво, смакуя каждую деталь, как тот больной, обреченный на постельный режим, у которого под подушкой остался один-единственный порнографический журнал.

Никогда еще я не жила одна. После колледжа мы съехались с Джорджем. После Джорджа я переехала к Мелиссе. Затем вернулась к родителям. И вот теперь каждое краткое описание квартиры из четырех строк представлялось мне окном в глянцевый и манящий мир новой жизни. Подумать только, я могла оказаться преуспевающим квартиросъемщиком, следящим за модой. Поселюсь в элегантном высотном здании на Брикелл-авеню с видом на океан. И чего там только ни будет, включая привратника и консьержа. А еще можно въехать в переделанный гостиный двор среди старинных особняков на Пайн-три-драйв. Поднявшись на этаж в стиле палаццо по винтовой лестнице, я окуналась бы в подлинно богемную атмосферу. Или еще вариант: прельститься самыми новыми архитектурными тенденциями. Последний тренд здесь — стильный коттедж с садиком в быстро растущем Дизайн-дистрикте. Можно было освоиться и в интерьере ар-деко в обещающем французскую элегантность дуплексе — двухквартирном блоке в старом здании.

В голове моей мелькали разные цифры, но для себя я установила вилку. Разбрасываться деньгами, даже если теперь я могла себе это позволить, не хотелось. Кто знает, что ждет впереди? Снова вернуться к родителям из-за финансовой несостоятельности было совсем несмешно.

Но, кроме финансовых, меня волновали и другие расчеты. Жить на первом этаже с собственным садом, как предлагал Дизайн-дистрикт, мне, как одинокой женщине, представлялось небезопасным. Да и Гомер — с него станется — в любой момент мог выскочить с разбега прямо на улицу. Винтовая лестница грозила оказаться слишком высокой ценой за приобщение к богеме. Заигравшись, слепой кот с легкостью мог попасть в зазор между железными ступеньками и, не успев опомниться, оказаться далеко внизу. Балкон в многоэтажке на Брикелл и вовсе был смертельной котоловкой. Пролетев сквозь балконную дверь, Гомер мог тут же оказаться по ту сторону перил.

В конце концов мой выбор пал на светлую просторную односпальную квартиру на двенадцатом этаже огромного жилого комплекса в стиле Гаргантюа (если таковой существует) на Саут-Бич-Уэст-авеню. Она не обещала никакой особой атмосферы и не отражала ни моего характера, ни наклонностей. Зато укладывалась в обозначенную мною вилку аккурат посредине. К достоинствам этой квартиры следовало отнести и кладовки — так что было где развернуться. Ванная оказалась вместительной, и туда входили ящики с песком. С относительно безопасного балкона открывались захватывающие виды на залив Бискейн на западе и океан на востоке.

Балкон меня немного смущал. С одной стороны, жить в Южной Флориде и не дышать ее целебным морским воздухом — все равно что не дышать вообще. А с другой — есть Гомер. Балконы или патио, кроме цокольных этажей, были везде. Чем хорош был именно этот — тем, что сразу за раздвижной стеклянной дверью стояла дополнительная складная ширма. Раздвижная дверь уже сама по себе была куда лучшей мерой безопасности, чем дверь на петлях, поскольку ее дольше было открывать. Это позволяло выиграть дополнительные секунды, если Гомер вдруг вознамерится бросить вызов смерти, сиганув с двенадцатого этажа. Но даже если бы он прорвался сквозь первый оборонительный заслон, дальше его ожидала глухая ширма, открыть которую могла лишь я сама.

Квартира сдавалась без мебели. Я обставляла ее почти с нуля, благо даже перевозить мне было особо нечего. Одежда, книги, маленькая коробка сиди, пылящихся тут и там, — я давно уже вышла из того возраста, когда музыку хочется врубить себе на радость, а родителям на гадость. Подбирать собственную мебель оказалось ни с чем не сравнимым удовольствием.

Как и в случае с квартирой, я в первую очередь думала о кошках. Они, конечно, прилежно использовали свои когтеточки. Но поскольку Гомер норовил не столько запрыгивать на высокую мебель, сколько вскарабкиваться на нее, коготки его неминуемо оставляли бы следы на обивке. Так что о кожаном диване не могло быть и речи, на нем оставалось бы слишком много зацепок, залатать которые было ничем нельзя. Отпал и матерчатый диван, обитый легкой тканью: он был столь же красив, сколь и непрактичен. В конце концов я остановилась на мягком уголке, обитом красным бархатом. С одной стороны, это был, как говорят французы, немного risqué с намеком на «интим». (Молодые люди, которых я собиралась заманить в гости, должны были это оценить.) С другой стороны, материал оказался на удивление прочным и устойчивым к «царапкам».

Узнав, что меня так волнует «царапоустойчивость» мягкой мебели, один мой приятель посоветовал удалить Гомеру коготки. Но я даже и думать о таком не могла. Я вообще была противницей стрижки коготков, а уж о том, чтобы так поступить с Гомером, не могло быть и речи. Коготки для него были частью уверенности в себе. Может, он и лазил-то с таким спокойствием, потому что не видел, что может упасть. А может, понимал, что всегда пустит когти в дело и за что-нибудь зацепится. В этом он напоминал альпиниста, поднимавшегося в гору со страховкой.

— Я буду скучать по нему, — сказала мне мама, когда день переезда наконец настал. Глаза ее подозрительно поблескивали. — Я и впрямь влюбилась в этого глупышку…

— Эй! — с улыбкой одернула ее я. — Кого это ты называешь глупышкой?

— Да, да, — мрачно проворчал отец, — Кейси и Бренди в обиду его не дадут.

Я не удержалась поддеть его напоследок:

— Как вы думаете, может, они тоже предложат позаботиться о Гомере, если, не дай бог, со мной что-нибудь случится?

Сегодняшнее наше прощание разительно отличалось от моего переезда в кампус при колледже. Тогда я знала, что вернусь домой на каникулы и все будет временно и ненадолго. Сейчас же дела обстояли иначе: мы все понимали, что в качестве маминой и папиной дочки к родителям я больше не вернусь.

Кошки бесчинствовали в своих переносках, когда я грузила их в машину. Ничего хорошего в конце пути, по своему опыту, они не ожидали. Там их ждал либо ветеринар (что плохо), либо новое место жительства (что еще хуже).

— Сейчас все будет по-другому, — шепнула я. — Мы едем к себе домой. Вам там понравится, обещаю.

— Позвони, когда доберешься, — попросила меня мама, крепко обняв. — Мы, может, заедем завтра с утра — привезем пончиков или еще что-нибудь, чтобы тебе не думать о готовке, пока ты осваиваешься на новом месте.

— Отличная идея. — Я тоже обняла ее.

Последнее, что я услышала, захлопывая дверцу машины и отъезжая от дома, был тоскливый вой Кейси.

По переезде на новое место у Гомера появилась масса неотложных дел. Их перечень растянулся бы на целую милю. Надо было усвоить план новой квартиры, и я решила, что он должен начать знакомство с домом со своего туалета, и, выпустив кошек из переносок, я первым делом усадила Гомера в его коробку. Примерно час он носился из комнаты в комнату, натыкаясь на стены, но после этого назубок усвоил план дома. А еще надо было обнаружить и освоить укромные местечки, а также идентифицировать всю новую мебель, вскарабкавшись на каждый предмет. После переезда квартира была завалена ящиками и коробками, и Гомер лично проверил каждую. В состоянии величайшего возбуждения он рвал и расшвыривал вокруг клочки оберточной бумаги, фантики от жвачек, пенопластовую крошку, которая разлеталась, как попкорн, тем самым вспенивая воздух, как вспенивает воду в реке стая пираний.

Гомеру нравилось залазить в ящики, а потом неожиданно выскакивать оттуда. Благодаря этим ящикам и сумкам в квартире появилась масса восхитительных укромных уголков, и кот еще никогда не достигал таких высот в игре в прятки. Он влетал внутрь, крышка закрывалась за ним, а потом, когда Скарлетт, Вашти или я проходила мимо, ничего не подозревая, он вдруг выскакивал оттуда как черт из табакерки. Я не знаю, ощущал ли он свою невидимость, прячась в коробке, и связывал ли ее с предыдущими провальными попытками подкрасться к нам незаметно средь бела дня. Но теперь эта игра приносила ему удовлетворение, какого он раньше не испытывал; кончилось тем, что я решила оставить в квартире несколько пустых коробок, не желая лишать его такого доступного источника радости.

Гомер завел себе правило встречать и приветствовать почтальона, молочника и всех, кто входил в нашу дверь: работников телефонной, телевизионной компаний и прочих. Скарлетт и Вашти при этом прятались. Скарлетт — потому что не любила знакомиться с новыми людьми. Вашти, которая ничего не имела против посетителей, приходила в ужас от грохота, который они производили своими железными ящиками с инструментами, натыкаясь на мебель.

А Гомера эти визиты приводили в восторг в той же степени и по той же причине, по которой Скарлетт и Вашти их не любили. Они были такими новыми и при этом издавали такие интересные звуки! Если Скарлетт и Вашти бежали прочь от всякого слишком громкого и непонятного шума, то Гомера, наоборот, неудержимо влекло к ним, как север притягивает стрелку компаса.

Было бы естественно предположить, что слепой кот будет пугаться резких, неожиданных звуков больше, чем обычные кошки, что для него эти звуки будут совершенно непостижимыми. Но для того, кто не ожидает никаких звуков, кто не наблюдает книгу, падающую с полки, и не ждет, что она сейчас оглушительно шлепнется на пол, кто не видит, что из кладовки достали пылесос, и не знает, что он сейчас завоет, как сирена, — для него неожиданных звуков не существует. Именно звук был для Гомера ключом к окружающему миру. Внезапный звук, который Вашти и Скарлетт воспринимали как потенциальную угрозу, был для Гомера лишь частицей мозаики, дополнявшей картину невидимой вселенной. В ритме пульсации шума, даже скрежета и грохота, он находил утешение, которое Вашти и Скарлетт находили в тишине.

Гомер завел себе новую привычку. Всякий раз, когда в дом входил работник мебельного магазина, неся в руках позвякивающую кроватную сетку, или телевизионщик с мотком кабеля, конец которого волочился по полу, кот семенил за ними по пятам, не отставая ни на шаг. Он так и норовил сунуть свой нос и уши, чтобы выяснить, чем таким таинственным они занимаются, и мне часто приходилось удерживать его, чтобы он не мешал людям работать. Обычно на его любопытство реагировали доброжелательно, а потом, присмотревшись к нему, неизбежно задавали один и тот же недоуменный вопрос:

— Что это у вашего котика с глазами?

— Он слепой, — коротко отвечала я.

— Ах ты, бедняжка!

Гомер, понимая, что это сочувствие адресовано ему, вырывался у меня из рук и залазил к ним на колени. Очень часто он при этом тащил за собой своего любимого плюшевого червячка (обнаружение которого в одном из ящиков привело его в неописуемый восторг), надеясь вовлечь одного из этих незнакомцев в свою любимую игру.

Тот день, когда мне удалось выкроить из своего жалованья сумму, достаточную для покупки стереосистемы, стал поистине эпохальным, а человек, который ее доставил и установил, определил жизнь Гомера на долгие годы. До сих пор Гомеру почти не доводилось слышать музыку. Как только мои диски были извлечены из коробок и первый из них был вставлен в мой новый проигрыватель, перед Гомером открылись необозримые аудиогоризонты. Я поняла, что музыка оказывает гигантское воздействие на настроение моего кота. Любая быстрая мелодия с четким, жестким ритмом — роковая или клубная танцевальная музыка, например, — доводила его до экстаза. Альбом группы «Хоул» «Переживи это» привел его в бешеное состояние, которое и описать невозможно. Он носился по гостиной, запрыгивал на диван и соскакивал оттуда, как сумасшедший. Бросался на верхушку своей шестифутовой кошачьей пирамиды, издавая при этом то ли низкий вой, то ли урчание, как будто энергия переполняла его маленькое тельце и он страдал, не в силах выплеснуть ее.

Однако в первый раз, когда я включила Бранденбургский концерт, он вдруг уснул прямо на бегу, забыв о бумажном шарике, за которым гнался. Это произошло так быстро, как будто ему вдруг выстрелили в шею зарядом транквилизатора. В тот день ко мне зашел мой друг Феликс: «Похоже, Гомер не разделяет твоих музыкальных вкусов». Я на это только пожала плечами: «О вкусах не спорят».

Не такое это было создание, мой котик Гомер, чтобы так живо реагировать только на те звуки, которые он слышит вокруг себя. Не менее важны были для него и звуки, которые он производил сам. Ему нужно было чувствовать, что мы — он и я — находимся в процессе постоянного общения друг с другом, и он никогда не ограничивался — как две мои другие кошки — молчаливыми жестами или позами. Скарлетт, например, имела привычку усесться перед своей коробкой и не сходить с места, когда ей казалось, что туалет пора почистить, а Вашти, проголодавшись, пускалась в какой-то странный ритуальный танец вокруг своей миски.

Но Гомер, конечно, не догадывавшийся, что он видим вообще и для меня в частности, игнорировал столь несовершенные методы самовыражения. Уже к трехлетнему возрасту он овладел широким диапазоном мяукающих звуков, которые своей интонационной сложностью и разнообразием нюансировки приближались к человеческим.

Он все еще пребывал в убеждении, что если он не издает никаких звуков, то, значит, я его не вижу. И ни на минуту не оставлял попыток прямо у меня под носом провернуть что-нибудь эдакое, чего делать не следовало. Раньше, когда он был еще котенком, в ответ на команду «нельзя!» он изображал полнейшее недоумение. Откуда она всегда точно знает, что я делаю? Теперь же он спорил со мной, издавая громкое, писклявое «ми-е-е-е-е-е», которое, как мне казалось, означало: «Мам, да брось ты, ей-богу!»

У него было особое «мяу», которое означало: «Где моя игрушка? Не могу найти мою игрушку», а было еще другое «мяу», чуть длиннее, которое означало: «Ура, я нашел свою игрушку, теперь поиграй со мной!» Был еще низкий, утробный, протяжный вой, который обычно раздавался, когда я была чем-то полностью поглощена, например каким-нибудь фильмом, и часа два подряд игнорировала его. Этот крик явно означал: «Мне ску-у-у-у-учно!» И прекратить его можно было, только предложив ему какую-нибудь игру (игрушку) в порядке компенсации.

Еще у него были короткие радостные «мявки» вполголоса, которыми он приветствовал меня, когда я входила в дверь: привет, наконец-то ты пришла! А глухое жалобное «мяу» в конце фразы, словно вопросительный знак в конце предложения, означало, что Гомер уснул и не видел, как я вышла из комнаты, а потом проснулся и хочет знать, куда я подевалась. Пронзительное, настойчивое «мяу», которое раздавалось нечасто, отзывалось холодом у меня внутри, потому что означало, что Гомер застрял где-то или на верхушке чего-то и не знает, как ему оттуда выбраться. «Где ты, Гомер, мой медвежонок!» — звала я тогда, пытаясь отыскать его по голосу. Если мне доводилось говорить по телефону дольше обычного, неизменно раздавалось настойчивое, атональное «р-мяу, р-мяу, р-мяу», которое неизбежно заставляло меня отвлечься от беседы. Словно маленький ребенок, заводил он свое бесконечное: «Мамочка! Мамочка! Мамочка!», покуда я, закрыв трубку ладонью, не отзывалась с досадой: «Гомер, ты что, не видишь, что я разговариваю!»

Вот так почти все, пообщавшись с Гомером некоторое время, забывали, что он слепой. И со мной такое тоже случалось.

Одним из развлечений, которое я теперь могла себе позволить, была подписка на газету — я впервые в жизни выписала газету на собственное имя. Неспешное перелистывание страниц за завтраком превратилось в неотъемлемый и очень важный элемент моего утреннего ритуала. Очень скоро и для Гомера доставка газеты стала важным пунктом распорядка дня. Дело было вовсе не в том, что он вдруг испытал жгучий интерес к мировым событиям. А в том, что эти добрые люди, сотрудники типографии, где печаталась газета, считали своим долгом каждое утро, минута в минуту, доставлять ее к моему порогу свернутой в трубочку и стянутой резинкой.

Эти резинки Гомера раньше никогда не интересовали, хотя кошки их обычно любят. Они, как правило, не могут выдумать ничего лучше, как глотать их, — привычка опасная, а иногда и фатальная. Если мне случалось потерять такое резиновое колечко и оно попадало в когти Скарлетт или Вашти, они обычно весело играли с ним и грызли его, пока я не замечала и не забирала. Гомер в таких случаях обычно сидел, навострив уши, пытаясь понять, чем, собственно, эта игра так интересна. Нет, ребята, я просто не понимаю, в чем здесь фишка?

Но потом Гомер обнаружил, что резинка, если туго натянуть ее на скатанную в рулон газету, а потом дернуть коготком, издает звук!

Это открытие, как и множество великих открытий, было сделано случайно. Однажды утром я положила свою газету, перехваченную резинкой, на кофейный столик, а сама вышла на кухню, чтобы взять сок и тосты. Тем временем Гомер запрыгнул на столик, чтобы изучить обстановку. Из кухни я услышала: брынь! Затем последовала пауза, а потом снова: брынь! Вторая пауза была короче первой, а потом прозвучало: брынь-бррррынь-брынь. Брынь. Я вышла из кухни и обнаружила, что Гомер с величайшим любопытством склоняет голову то влево, то вправо и в состоянии глубочайшего транса сидит над еще вибрирующей резинкой, как, видимо, и просидел с того момента, как прозвучал первый звук. Он снова дернул резинку коготком, заставив ее вибрировать, а потом прижал лапкой. Обнаружив, что при этом и звук, и вибрация прекращаются, он дернул ее опять.

«Прости, котик», — сказала я, хотя мне ужасно не хотелось мешать. Ему было так хорошо! Но я не собиралась отказываться от удовольствия пошелестеть своей утренней газетой и, уж конечно, не собиралась отдавать резинку во владение Гомеру. Я развернула газету, а резинку бросила в мусорное ведро. «Вот так!» — подумала я.

Как и все кошки, Гомер был пленником своих привычек. А будучи слепым, он зависел от привычек даже больше, чем другие кошки. Например, он всегда укладывался, свернувшись калачиком по левую сторону от меня. А может быть, и представления не имел, что у меня есть правая сторона, — столь глубоко укоренилась в нем привычка сидеть слева. Если я усаживалась на диван так, что свободное место оставалось только справа, Гомер начинал бродить вокруг в замешательстве, нервно мяукая, пока я не двигалась.

Когда я установила на кофейном столике набор пузатых деревянных подсвечников, Гомеру потребовалось несколько недель, чтоб научиться обходить их. И не потому, что он медленно соображал: обстановку квартиры он изучил меньше чем за час. А потому, что, единожды запомнив точное количество шагов направо и налево от одного конца столика до другого, как запомнил расположение всех неподвижных предметов — стен и порогов, он уже не мог отвлечься от усвоенной процедуры. Когда я попыталась заменить его любимого плюшевого червячка, на котором всего-то и осталась пара пучков ворса, точно таким же новым, Гомер лишь потянул носом, отшвырнул его прочь и с отвращением отошел в сторону. Он каждую ночь спал в моей постели в одной и той же точке и каждое утро просыпался со мной. Скарлетт и Вашти тоже любили взгромоздиться на мою кровать. Но позже, глубокой ночью, они удалялись, чтобы носиться по квартире друг за другом. Гомер же приучил себя спать ровно столько, сколько я, и оставаться в постели, пока я не встану.

Однако ожидание в предрассветной мгле того звука, с которым газета шлепнется на пол у входной двери, мгновенно стало его новой привычкой. Счастье, которое принесла ему возможность создавать собственную музыку, было столь велико, что вытеснило старую трехлетнюю привычку спать столько, сколько и я. Как бы я ни пыталась отучить и отлучить его от газеты и резинки, как бы ни старалась отвлечь, развлечь и как бы ни умоляла, каждое утро, ровно в пять тридцать, как штык он уже сидел у входной двери, прижавшись носом к щелке под нею. А как только газета шлепалась на пол, он немедленно начинал скрести дверь и бешено мяукать (Газета пришла! Мама, скорее! Газета пришла!), покуда я не выползала из кровати только для того, чтобы забрать ее, бросить у Гомера перед носом и снова залезть под одеяло. Наградой за этот акт милосердия с моей стороны неизменно был целый час музыки в его исполнении. Брынь! Брынь! Брынь! Брынь-брынь! Брынь-брынь! Брынь!

Это сводило меня с ума.

Наконец, ради спасения своего сна, а также рассудка — поскольку непрерывное «брынчание» на одной ноте неизбежно убивало как первое, так и второе, — я нашла выход, вспомнив, что моя бабушка сделала когда-то для меня. Я взяла пустую коробку от салфеток и натянула на нее пять резинок разной толщины, вручив Гомеру эту импровизированную гитару.

Гомер был абсолютно ошеломлен. Каждая резинка издавала неповторимый звук. Пустота картонной коробки добавляла звуку глубины и мощи. Но главное, коль скоро эта игрушка была доступна в любую минуту, я могла прятать ее на ночь, и Гомер вернулся к практике спать со мной всю ночь напролет, поскольку знал, что утром получит свой инструмент назад. Когда я читала или говорила по телефону, Гомер бесконечно, час за часом, предавался своим рапсодиям. Наш дом воистину стал напоминать учебный корпус консерватории, где в любое время дня и ночи была слышна какофония звуков: брынь, бац-бац, бу-у-ум!

Единственное, что могло помешать ему всей душой отдаваться любимому занятию, — это когда резинка рвалась. Она всегда рвалась так неожиданно, так больно била его по мордочке, что он отскакивал на целый метр, корча ужасные гримасы, и вся шерсть у него стояла дыбом. Какого… Потом он опять осторожненько подкрадывался к своей гитаре, склоняя голову то влево, то вправо, и вдруг отвешивал ей мощную оплеуху. Только тронь меня — и ты у меня получишь! И тут же отскакивал в сторону, словно пугаясь собственной смелости.

Каждый раз, вновь добившись повиновения, он оставлял свой инструмент в одиночестве и некоторое время обходил его стороной, словно обиженный. Я не могла удержаться от смеха. «Искусство требует жертв!» — говорила я ему. Но он слишком любил свою гитару из салфеточной коробки, чтобы долго сердиться. На следующий день он снова как ни в чем не бывало во всю «брынчал» на своем инструменте.

Мне бы очень хотелось, завершая эту главу, сообщить вам, что мой кот в конце концов научился исполнять какое-то узнаваемое произведение, например «О, Сюзанна!» или что-нибудь с первой стороны четвертого альбома «Лед Зеппелин».

Но если бы такое произошло, вы о Гомере, безусловно, уже знали бы.

Помимо соображений безопасности — моей и, конечно, Гомера, заставивших меня отказаться от квартиры на первом этаже, пусть даже с вожделенным садом, — были и другие, пусть и второстепенные, обстоятельства, осложнявшие жизнь всех без исключения обитателей Майами.

Я говорю о насекомых.

Жить в Майами означало на своем горьком опыте убедиться, что наша планета отнюдь не цитадель человечества, а царство насекомых, в нескончаемой войне с которыми люди несут поражение за поражением. В битве с ними ты заранее знаешь, что обречен вести лишь оборонительные действия, и остается лишь эту оборону укреплять — делать все возможное, чтобы отстоять свои окопы. Если бы я пошла по пути первого этажа, прислушавшись к последнему слову градостроительства, то накрывать на стол и стелить постель мне нужно было бы сразу на армию шестиногих гостей.

Мы переехали в новую квартиру весной, а теперь стояла уже середина лета — самая «насекомистая» в Южной Флориде пора. Лето в том году выдалось особенно дождливым, с тропическими грозовыми облаками и ведрами воды с регулярностью не менее одного раза в сутки. В такую погоду все живое бежит под крышу укрыться от буйства стихий, и насекомые были не исключением.

Двенадцатый этаж немало способствовал тому, чтобы держать «диких» обитателей квартиры под контролем, но были среди них и отчаянные души, которых этаж не пугал. Самыми отъявленными среди них были мухи — огромные, как ноготь на большом пальце, и назойливые до исступления.

Памятуя о Гомере, я возвела открытие и закрытие балконных дверей в своего рода культ, но, как бы быстро я ни задвигала за собой дверь, мухи оказывались проворнее. Однако если мне бесконечный поток мух грозил испортить всю радость от новой квартиры, то Гомер принял их едва ли не с распростертыми объятиями. После того как все коробки были распакованы и отправлены на мусорку, он больше не мог совершать успешные лобовые атаки на Скарлетт и Вашти. Прилет мух раскрывал для него новые охотничьи горизонты, что было весьма кстати ввиду пассивности Вашти и презрения Скарлетт.

Свою первую муху Гомер поймал через несколько месяцев после нашего переезда. Дело было в гостиной. Я как раз раскладывала по полкам новые книги, когда послышалось громкое злое жужжание откуда-то сбоку на уровне моей головы. Обернувшись, я увидела своих кошек: они выстроились в шеренгу и медленно подкрадывались к мухе, которая вальяжно описывала сложные зигзаги футах в пяти над полом.

Гомер напрягся, его голова задвигалась замысловатой восьмеркой в унисон прерывистому жужжанию. Уши стояли торчком. Мельком взглянув на Скарлетт и Вашти, я увидела, что и у них зрачки расширились настолько, что казалось, будто сами глаза их состоят из сплошных зрачков. Две пары глаз неотрывно следили за мухой. Казалось, они выбирали момент для прыжка, но, пока они думали, Гомер без предупреждения взмыл в воздух. Как в замедленной съемке, я увидела, что он подымается все выше, вот и голова его выше моей, а тело изогнулось изящной дугой. На мгновение он завис в воздухе, словно гимнаст перед соскоком на помост, а затем раздалось щелканье челюстей. Еще один миг — и он мягко приземлился на задние лапки, еще один — и он сидел на корточках.

Жужжание прекратилось. Муха исчезла.

— О боже! — невольно вскрикнула я. Даже Скарлетт и Вашти недоверчиво моргнули все еще расширенными зрачками. Неужели мы и впрямь видели то, что, как мы думаем, мы видели?

Единственный, кого не удивило происходящее, был сам Гомер. Его челюсти лихорадочно работали, пережевывая добычу. Он чем-то напоминал ребенка, которого внезапно угостили ириской, и все, что ему теперь остается, — быстрее ее проглотить. Что делать с пойманной мухой, Гомер, похоже, не знал. Поднявшись в воздух, он, возможно, и сам не ожидал, что так удивит всех. Но мухе удивляться уже не приходилось.

Первое, что я сделала при переезде, — купила хлопушки и липкую ленту для мух, но воспользоваться ими мне так и не пришлось — они остались нетронутыми собирать пыль в кухонном шкафу. У меня не хватило духа лишить Гомера того, что вскоре стало его излюбленным занятием. Но и, по правде сказать, мои собственные усилия по контролю за мухонаселением по зрелому размышлению показались мне излишними.

Поимку мух Гомер превратил в целое искусство. Непрерывно оттачивая мастерство, он не ограничивался одним стилем и смело экспериментировал в области стратегии, что иногда было данью необходимости, а порой просто спасало от скуки. Иногда он пружиной подлетал в воздух, как это было в первый раз, но не щелкал зубами, а молотил лапками в воздухе, как отчаянный пловец, что выгребает по-собачьи, сбивая муху то ли лапой, то ли воздушной волной. А когда она вновь собиралась взлететь, он вначале отступал на несколько шажков, а затем прыгал на звук. Иногда он загонял муху на балконную дверь, вынуждая ее колотиться в стекло, а затем, накрыв лапкой, завозил в угол и держал там, пока насекомое не переставало подавать признаки жизни. Если муха приземлялась на стену за диваном, Гомер взбирался на спинку и, поднявшись на задние лапки, одним молниеносным движением передней лапки прихлопывал муху прямо к стене. Затем он осторожно приподымал лапку, оставляя зазор, чтобы прошла одна голова, и муха отправлялась в рот.

Однажды мне довелось наблюдать за тем, как Гомер в пылу погони за мухой взлетел на спинку стула. Балансируя на трех лапках, четвертой он лихорадочно пытался сбить муху, которая, вместо того чтобы сразу сдаться, отлетела куда-то за его голову. Гомер — клянусь! — оттолкнулся от стула и, эффектным движением бросив тело в заднее сальто с вращением, сцапал муху прямо в воздухе, а затем, изогнувшись, мягко приземлился на все четыре лапки.

— О, ну вот это ты уже просто красуешься, — протянула я, не в силах сдержать смех, столь очевидным было его довольство собой.

Дошло до того, что мне не нужно было вертеть головой, чтобы увидеть, где именно жужжит назойливая муха: достаточно было заметить мелькнувшую черную тень, и все было кончено.

Иногда я забавлялась, представляя себе разговоры мух, наблюдавших за тем, как их товарку постиг бесславный конец и она пала жертвой слепого кота. Мне подобный диалог виделся примерно таким:

Взяв на себя обязанности нашего домашнего «егеря», Гомер следил не только за мухами. Он доказал, что одинаково хорошо справляется со всей живностью: муравьями (они ловились так легко, что это было почти оскорблением), москитами и прочей мошкарой.

А потом появились тараканы. Сейчас я живу в Нью-Йорке и видела, кого здесь называют тараканами. Они не идут ни в какое сравнение с южными «плохими парнями», такими огромными, что их можно оседлать и отправиться верхом на дерби в Кентукки. Высокий этаж означал, что полномасштабное нашествие нам не угрожает. Но отдельные лазутчики (здесь их называют «пальметто») были крупнее прочих и к тому же умели летать. Проникнув в нашу квартиру, они вскоре сами жалели об этом своем умении. Если успевали.

Каким бы проворством ни отличались тараканы, за мухами им было не угнаться. За мухами мог угнаться Гомер. У тараканов было свое преимущество. В отличие от мух, что волей-неволей возвещали о своем прибытии, эти действовали бесшумно. По крайней мере, так казалось мне. Но слух Гомера был куда острее моего. Острее даже, чем у Скарлетт или Вашти, в чем я могла убедиться — и даже неоднократно.

Какими бы быстрыми ни были тараканы, им было не сравниться с мухами, которых Гомер отлавливал с завидной регулярностью. Не раз я наблюдала, как Гомер водит головой, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышала. Потом он срывался с места к какой-то точке — и оттуда выползал таракан.

Гомер имел обыкновение съедать свою добычу. Исключение составляли только тараканы — их он приберегал для меня. Две недели подряд были особенно сильные дожди, и не проходило ни дня, чтобы утром я не просыпалась с двумя или тремя мертвыми тараканами, аккуратно сложенными перед кроватью.

Стоило ему услышать, как я пошевелилась, он тут же спрыгивал с кровати и, подойдя к кучке дохлых тараканов, принимался призывно мяукать (с его стороны нелогично было бы подумать, что я смогу найти без посторонней помощи не издающих ни звука тараканов). Мамочка, посмотри! Посмотри, что я тебе принес! Они тебе нравятся? Нравятся?

— Спасибо, Гомер, — неизменно благодарила я, радуясь, что он не мог видеть отвращение, написанное на моем лице. — Ты очень заботливый кот. Маме нравятся ее новые тараканы.

Гомер вытягивал передние коготки и цеплялся за мои ноги в надежде, что я поглажу и приголублю его, что я и делала щедро и с удовольствием.

Теперь, когда у меня была собственная квартира, ко мне частенько захаживали друзья. Гомер всегда здоровался с ними с вежливым интересом, но никогда не давал спуску шестиногим вторженцам.

— Ничего себе! — говорили все, впервые увидев, как Гомер выхватывает в воздухе муху футах в пяти над полом. — Он же слепой!

— Только ему не говорите, — отвечала я. — Думаю, он и не догадывается.

— Он похож на мистера Мияги из «Парня-каратиста»[19], способного поймать муху с помощью палочек для еды, — как-то заявил мой друг Тони. — Эх, хотел бы я, чтобы у меня была целая коробка с мухами и тараканами, — я бы тогда выпускал их по одному, а Гомер бы ловил.

Я с отвращением содрогнулась, представив себе подобное.

— Я несказанно рада, что такой коробки у тебя нет.

Тем не менее это была не самая большая добыча Гомера. Эта честь ему еще предстояла.

На дворе стояла удушающе жаркая июльская ночь, когда я в испуге проснулась в четыре часа утра от незнакомого звука.

Звук напоминал кошачье рычание, но из моих рычать умела одна лишь Скарлетт. И это была не она. Как не могла это быть и Вашти — столь вежливая и застенчивая, что ее «мяу» было больше похоже на жалобный писк; к тому же не в ее характере было на кого-либо рычать.

Оставался Гомер.

Уже одно то, что Гомер рычал — Гомер, который мог быть весел и беспечен, но никогда угрюм или ворчлив, — было нехорошим знаком. Я испугалась и прищурилась, пытаясь разглядеть его в темноте.

Сквозь жалюзи с улицы пробивался слабый свет, но черного безглазого Гомера невозможно было разглядеть. Чувствуя, что он где-то поблизости, я села в кровати и потянулась к выключателю торшера.

Первое, что бросилось мне в глаза, был и впрямь Гомер: он стоял посреди кровати, напыжившись до размеров втрое больше обычного. Спину он выгнул дугой, каждый волосок на теле стоял дыбом, хвост торчком, распушенный, словно щетка трубочиста. Он стоял на кровати, широко раздвинув все четыре лапы, и, хотя голова была опущена до самой простыни, уши его были в положении «внимание». Головой и ушами он медленно поводил из стороны в сторону с рассчитанной точностью тарелки-локатора. Коготки были выпущены, причем выпущены дальше, чем я когда-либо за ним наблюдала, и даже дальше, чем, как я думала, их вообще можно было выпустить. Он продолжал рычать низким непрерывным звуком, который не столько предупреждал о нападении, сколько предварял нападение как таковое.

За Гомером в ногах кровати стоял незнакомый мне мужчина.

В растерянности, которая бывает только спросонья, когда тебя только что выдернули из глубокого сна, мой мозг лихорадочно перебирал все возможные невинные причины присутствия этого человека в моей спальне среди ночи. Друг, внезапно нагрянувший в гости? Нет. Новый бойфренд? Нет. Пьяный сосед, что по ошибке вломился в мою квартиру вместо своей?

Нет, нет и нет.

Я почувствовала, как все мое тело напряглось, а глаза сами собой распахнулись, да так широко и быстро, что даже окологлазные мышцы заныли от изумления. Все, о чем я могла думать, — это то, что тайный кошмар любой одинокой женщины, сценарий судного дня для отдельного человека, обыгрывавшийся в тысячах и тысячах фильмов ужасов, разыгрывался прямо сейчас, в моей спальне. Даже не предполагая, что такое может произойти в действительности, и произойти именно со мной, я так и не удосужилась предпринять хоть какие-нибудь шаги по недопущению подобных встреч, поэтому сейчас глаза мои так и бегали по комнате в поисках предмета, который можно было расценить как оружие самообороны.

Незваный гость, казалось, был напуган не меньше моего, и в какой-то момент, граничащий с безумием, все происходящее показалось мне даже забавным. Ведь кто из нас троих, как ни крути, должен был быть готов к любым неожиданностям, как не тот, кто забрался в чужую квартиру?

Тут я заметила, что на меня незнакомец даже не смотрит, зато с Гомера, можно сказать, не сводит глаз.

Похоже, он, как и я, в темноте услышал рычание, но, что это, почему и зачем, опять же из-за темноты взять в толк никак не мог. Ну и, в отличие от меня, у него ушло еще несколько долгих секунд на то, чтобы сообразить, что это все-таки кот и этот кот, кажется, хочет напасть, — и понять, почему этот кот до сих пор был невидим. Определенно, что-то не так было с самим котом. Что-то такое было написано на его мордочке…

В менее драматичных обстоятельствах я бы оскорбилась, заметив ужас на лице грабителя, когда он наконец понял, что именно не так с животным.

Тем временем Гомер, по всей видимости, не на шутку встревожился, когда почувствовал, как напряглись мои мышцы и я проснулась, но не говорю с ним своим обычным и таким успокаивающим тоном. Так что он добавил громкости и подпустил в голос больше угрозы.

Есть кошки, что шипят, дабы избежать драки, незаметно пятясь назад, но вместе с тем сохраняя устрашающую позу в надежде, что противник отступит первым. Но Гомер не отступал. С тем же упорством, с каким он преследовал Скарлетт, Гомер двинулся вперед, в сторону пришельца.

Возможно, кому-то это покажется глупым (не стоит, однако, забывать и о том, что еще пять секунд тому назад я тихо-мирно спала), но на долю секунды я даже забеспокоилась о безопасности самого домушника. Впрочем, беспокойство о гостях всегда было моей первой (и естественной) реакцией, когда мои питомцы почему-либо выказывали к ним агрессию. Поинтересуйся у меня кто-нибудь получасом ранее, я бы заверила его (или ее), что в моем присутствии Гомер никогда ни на кого не кинется, а если уж случится совсем невообразимое и Гомер вдруг забудет о том, какой он дружелюбный кот, на этот случай существует мое веское «нельзя», останавливающее его даже на бегу. Пусть в нашей семье он и был сущим сорвиголовой, не было еще такого, чтобы меня он ослушался. То был непреложный и неоспоримый факт. То было основой наших с ним отношений, то, что, помимо слепоты, отличало Гомера от других моих питомцев.

И все же в то мгновение я знала — знала! — что если Гомер и впрямь решит напасть на мужчину, то я не смогу его остановить. Рычащий разъяренный зверь у меня на кровати был мне незнаком, и над ним я не имела никакой власти. Единственный вопрос был теперь только в том, сколько царапин достанется мне, или грабителю, или нам обоим, прежде чем я сумею усмирить Гомера.

С того момента, как я включила лампу, прошло всего несколько секунд. Следующее мое телодвижение было тоже до боли предсказуемо. Мысленно мне оставалось лишь констатировать, что я его уже совершаю.

На прикроватном столике я нащупала телефон и уже начала набирать службу спасения 911.

— Не делай этого, — впервые заговорил мужчина.

Какое-то мгновение я колебалась, затем взглянула на Гомера. «Делай то же, что и он, — зазвучал у меня в голове собственный голос. — Покажи, что ты сильнее, чем ты есть на самом деле».

— Да пошел ты! — ответила я и набрала номер до конца.

И тут все стало происходить одновременно. Оператор службы спасения сняла трубку, и я выпалила:

— Кто-то вломился ко мне в квартиру!

— То есть кто-то вломился в вашу квартиру? — уточнила она.

— Да! Кто-то вломился ко мне в квартиру!!

Тем временем пришел в движение Гомер. Возможно, он не имел понятия о том, что такое «относительные величины» или вовсе не представлял, насколько меньше был, чем тот незнакомец, который угрожающе навис над моей кроватью, зато уж как найти врага по звуку, он знал наверняка.

Заговорив, взломщик тем самым дал Гомеру точные координаты.

С громким шипением кот обнажил клыки (до этого я полагала, что это просто зубки) и прыгнул, выбросив передние лапы далеко вперед (так, словно кости у него свободно могли выходить из суставов, держась на одних мыслях да сухожилиях), а когти вытянул едва ли не в струнку (кто бы мог подумать, что они такой длины, эти когти?). Сверкнув при свете лампы, как лезвия газонокосилки, они оказались в какой-то доле дюйма от лица грабителя. Именно на эту долю дюйма мужчина рефлекторно отшатнулся.

— Хорошо, мэм, я высылаю патруль, — ответила оператор. — Оставайтесь на линии…

Однако дослушать ее указания до конца мне не удалось, потому что в этот самый момент преступник кинулся прочь. А за ним, высоко задрав хвост, рванул Гомер.

— Гомер!! — тот визг, что вырвался из меня в это мгновение, оглушил и меня саму, поскольку никогда ранее я так не кричала. Он буквально разорвал мне горло до крови. — Гомер, нельзя!

Я отшвырнула трубку телефона и бросилась за ними.

Как бегуны, что изо всех сил рвутся к финишной прямой, в голове моей, обгоняя друг друга, пронеслись два разных отчетливых страха. Первый — что Гомер настигнет грабителя: кто знает, на что был способен этот тип, когда увидит, что Гомер опять нацелился когтями ему в лицо? Страх второй бежал более длинную дистанцию: что, если Гомер вслед за грабителем проскочит в лабиринт бесконечных коридоров нашего дома и не найдет дорогу домой? Что будет с ним тогда? И что со мной? Картины одна страшнее другой разворачивались в моем воображении, и я лишь сама подивилась тому, насколько глубоко страх потерять его затаился у меня в подсознании в готовности выплеснуться криком наружу или кольнуть меня в самое сердце, даже не предупреждая о своем приходе.

Гомер успел выскочить за дверь и пролететь еще порядка шести футов по коридору, прежде чем я его поймала. Обернувшись, чтобы проверить, не воспользовались ли две другие мои кошечки случаем тоже выскользнуть в открытую дверь, дабы самим убедиться, что грабитель и впрямь убежал, я упустила какой-то момент и лишь услышала, как в дальнем конце коридора хлопнула дверь запасного выхода.

Я сгребла Гомера одной рукой. Его сердце выбивало стаккато, и это напугало меня, хотя у самой сердце колотилось так, как молоты по наковальне, когда заготовку раскаляют докрасна. Гомер отчаянно сопротивлялся, наугад размахивая передними лапками с выпущенными коготками и брыкаясь задними что было сил, оставляя у меня на предплечьях длинные кровавые следы. Он пришел в себя лишь тогда, когда я вернулась в квартиру, закрылась на все замки и довольно грубо стряхнула его на пол.

— Если я говорю «нельзя», это значит «нельзя», несносный ты кот! — накинулась я на него.

Гомер дышал тяжело и часто, его грудная клетка расширялась и опадала, не успевая забирать воздух. Наконец он глубоко вздохнул и слегка склонил голову набок, прислушиваясь к моему голосу.

Всякий раз, когда Гомер так делал, у меня самой ныло в груди от ощущения, что, даже не разбирая слов, он хочет меня понять. Так было и сейчас, когда он задрал свою мордочку, вслушиваясь в мои крики. С одной стороны, все его инстинкты хором говорили ему, что он поступил правильно: он услышал угрозу, он защитил свою территорию и угрозу прогнал — как могло быть иначе?

С другой стороны, перед ним стояла мамочка и кричала на него так, как никогда раньше, видимо имея в виду, что он сделал что-то не так. Совсем не так. Так кто же прав?

Гомер даже не попытался маленькими шажками, словно извиняясь, подобраться ко мне, как он обычно это делал, когда я была зла. Он просто сидел, обвив хвостом передние лапки, как те египетские статуи кошек, охраняющие гробницы, что я видела на фотографиях.

Мне вдруг вспомнился эпизод из романа «По ком звонит колокол». В очередной стычке с фашистами в испанскую гражданскую войну группа оборванных крестьян понесла тяжелые потери. Среди павших в бою была и лошадь пожилого крестьянина. Крестьянин опустился перед мертвым животным на колени и прошептал прямо на ухо: «Eras mucho caballo», что Хемингуэй передал как: «Ты была лошадью что надо».

Эта строка задела меня за живое, едва я прочитала ее в первый раз: такая короткая фраза — и так много в ней смысла! Крестьянин хотел сказать, что его лошадь была всем лошадям лошадь, мужественно сражавшаяся и геройски погибшая. В своей доблести она была равна табуну коней, это была лошадь настолько, что одно-единственное лошадиное тело едва вмещало то, что значило ею быть.

В эту минуту Гомер, сидящий на задних лапках и склонивший голову, показался мне даже меньше обычного, тем более что шерстка его сама разгладилась и улеглась.

«Какой он маленький, — вдруг подумала я. — Совсем-совсем малыш!»

Опустившись перед ним на колени, я принялась почесывать его за ушком.

— О, Гомер, — позвала я, и голос мой оборвался. — Прости, что накричала на тебя. Прости меня, малыш!

В ответ он мягко замурлыкал.

Тут-то и послышались резкий шум у двери и оклик, что каких-нибудь пять минут тому назад пришлись бы очень кстати: «Полиция!»

— Со мной всё в порядке! — отозвалась я. — Сейчас, уже иду!

Я вновь подхватила Гомера на руки. Ластиться и сидеть на руках он, конечно, любил, но терпеть не мог, когда ни с того ни с сего, даже не спросясь, его подхватывали с пола, — в таких случаях он брыкался и вырывался что было сил, лишь бы вновь ощутить под лапами твердую поверхность. На сей раз, однако, он и ухом не повел. Я зарылась лицом в мягкую шерстку у него на загривке.

— Eres mucho gato, Гомер, — шепнула я. — Всем котам кот, ты кот что надо.

И бережно опустила его обратно.

Луч света летит со скоростью 186 тысяч миль в секунду, но когда попадает в хрусталик глаза, то скорость его движения замедляется примерно на две третьих. Не будь этого, мы обладали бы только частичной способностью к зрению, различая лишь свет и тьму. Именно это торможение позволяет нашему мозгу обрабатывать полученную информацию и транслировать то, что открывает свет. Но мозг наш идет еще дальше: благодаря логике и регулярности он сглаживает искривления и заполняет случайные пробелы, которые появляются в поле зрения. Вот почему, например, предмет, который движется слишком быстро, чтобы наши глаза успевали за ним, видится нам расплывчатым пятном. На самом деле этот предмет никакое не пятно: эти расплывчатые очертания всего лишь способ, с помощью которого наш мозг создает порядок там, где в противном случае возникла бы неразбериха.

И важно, думаю, уяснить в связи с этим одну вещь: то, что, как нам кажется, мы видим, не есть в точности то, чем оно является в объективной реальности, существующей вне наших голов. Или, если выражаться проще, вещи не всегда являются тем, чем они представляются.

После вторжения грабителя в дом я днями бродила в каком-то прибитом состоянии. («Я могла умереть, — без конца талдычил мой мозг. — Меня могли изнасиловать и зверски убить! Я могла умереть!») Все потеряло свои краски. Музыка казалась какофонией, солнечный свет раздражал чрезмерной яркостью, саднил словно наждаком. А от жути, которая таилась в тишине и темноте, у меня вообще перехватывало горло. Привычные вещи действовали на нервы, притворяясь обыкновенными, когда, само собой, ничто нельзя было принимать за то, чем оно выглядело. Мой дом не был надежной крепостью, как это пристало дому, и под поверхностью всего скрывались неведомые ужасы.

К своему привычно бодрому состоянию Гомер вернулся намного раньше меня. К утру, когда выплыло красное — как мои глаза — око солнца, я еще не ложилась. Коту предстояло дать показания. Но его отношение к произошедшему напоминало что-то вроде: «Странный инцидент, да? Давай поиграем в “апорт”!» Словно то поразительное и внезапное превращение его в свирепого заступника было всего лишь обманом зрения. Неожиданно для себя я принялась звонить всем знакомым, рассказывая о поступке Гомера. Причем звонила не столько похвастаться (хотя хвастовства, ясное дело, в данном случае было не избежать). Скорее, мне хотелось закрепить в памяти то, что удержать в ней было непросто. Особенно учитывая довольное спокойствие Гомера всего лишь спустя каких-нибудь пять часов.

Большинство из нас, кто держит дома животных, рано или поздно приходят к мысли, что знают все о своих питомцах и почти наверняка могут предсказать, как они будут вести себя в той или иной ситуации. Мой отец превосходно выгуливал некоторых из наших собак без поводка, объясняя это тем, что «Типпи обязательно остановится, если я скажу ей “фу!”» или что «Пенни всегда выполняет команду “рядом!”».

Но, понимая животных лучше всех, отец не уставал повторять, что домашнее животное — это прежде всего животное. И когда имеешь дело с животными, всегда есть место тому, что, как и с людьми, предугадать нельзя.

Прежде мне казалось, что я знаю Гомера точно так же, как мой отец наших собак. Если бы Гомер крутился возле пустой жестяной банки из-под тунца, обнюхивая ее, переворачивая дном вверх и роясь внутри с разочарованным видом, я бы пояснила наблюдателю: «Он не понимает, как она может так сильно пахнуть тунцом и тунцом не быть». Каждую ночь Гомер спал со мной, засыпая в то же время, что и я, и просыпаясь тогда, когда просыпалась я, — но это еще не всё. Когда я ела, Гомер семенил к своей миске. Когда у меня было особенно хорошее настроение, Гомер уморительно носился по квартире, а его кувырки и кульбиты были физическим проявлением того, что я чувствовала. Стоило мне взгрустнуть, Гомер сворачивался плотным клубочком у меня на коленях и вывести его из уныния не могли ни любимая игрушка, ни свежая банка с тунцом. А когда я шла из комнаты в комнату, Гомер мог шествовать передо мной, бежать вприпрыжку сзади или сновать между ногами. При этом ритм наших шагов настолько идеально согласовывался, что ни один из нас ни разу не сбился с шага, не споткнулся и не подцепил другого. Я могла зайти в темный коридор, когда у моих ног метался Гомер, но даже тогда, когда я не могла его увидеть, я ни разу и близко не была к тому, чтобы споткнуться об него или упасть.

А теперь оказалось, что Гомер способен на поступки — смелые, необычные, геройские, — чего никто из нас не мог предвидеть не только когда я впервые взяла его, беспомощного и слепого котенка, но и даже когда он уже прожил у меня три года. Я им очень гордилась. Да и как можно было им не гордиться? Я всегда настаивала на том, что Гомер такой же «обычный» кот, как и любой другой. Но это было что-то совсем особенное: считать его героем, а не слепым или даже обычным. Это требовало некоторого переосмысления.

Годы спустя моя подруга с большим стажем замужества накануне моей собственной свадьбы говорила мне: «Никогда не забывай: каждую ночь ты все еще ложишься спать с чужим человеком». К тому моменту для меня это уже не было откровением. Это был второй важный урок о взрослых отношениях, который преподал мне Гомер.

Того, кто влез в мою квартиру, так и не нашли. Хотя было возбуждено уголовное дело и я ходила в Департамент полиции Майами-Бич, чтобы посмотреть там большущий каталог фотографий оперативного отдела. На паре снимков я увидела лица, которые вполне смахивали на моего ночного грабителя, но побоялась указать на кого-либо из них. Всякий раз, когда я вспоминаю ту ночь, единственное, что я вижу, — это Гомер; именно поэтому я не была уверена, что в суде под присягой или в ходе следственного опознания укажу на того самого преступника, а не на человека, непричастного к этому делу.

Прошли недели, прежде чем я смогла нормально спать. И если страх и оскорбленные чувства не покидали меня долгое время, то у Гомера они, очевидно, улетучились в тот же час. В длинные, бессонные ночи, когда при малейшем звуке я распахивала глаза, Гомер спал рядом со мной безмятежно, словно младенец.

Раньше я представляла себя одной из тех, кто откроет перед Гомером мир. Я буду ему, незрячему, глазами, я буду той, кто поможет ему справиться со страхами во тьме. Но Гомеру было намного комфортнее в темноте, в мире отдельных звуков, чем мне. Признаюсь, после того ночного вторжения именно я чувствовала себя в безопасности, зная, что Гомер спит рядом.

И когда я лежала, борясь с бессонницей и глядя в потолок, мне пришло в голову, что, возможно, бесстрашие Гомера при всей его слепоте было чем-то противоположным. Гомер и прежде знал, что в темноте существуют вещи, которых надо опасаться, иначе он бы не реагировал так агрессивно. Но как быть с этим страхом? Разве не надо жить дальше? Возможно, другой кот зациклился бы на реальных и нереальных опасностях, вечно прячась и шипя, но Гомер и в ус не дул, занимаясь своими делами и на каком-то инстинктивном уровне будучи уверен, что если уж угроза возникнет, то он с ней справится.

Родителям об этом ночном вторжении я не рассказала. Чем они могли помочь после произошедшего, рассуждала я, только разволнуются. Если мне сейчас так трудно уснуть, то кто знает, как много времени понадобится моей маме, прежде чем она сможет спать спокойно?

В последующие дни после происшествия наши друзья носили Гомера на руках. «Не может быть!» — говорили они. И смотрели на него тоже по-новому, словно никогда прежде не видели. Он был наш сорвиголова, наш супергерой, хотя сам он, пожалуй, никогда не связывал свою храбрость той ночью с полученными нескончаемыми баночками рыбных консервов, фунтами пряной индейки и бочонками недорогой черной икры (которую он жевал весьма задумчиво: его притягивал рыбный запах, но смущала незнакомая консистенция). Скарлетт и Вашти, которым тоже перепадало от этих щедрот, по-видимому, принимали такое изобилие без удивления, согласные довольствоваться благами, которыми Господь сподобился их одарить.

Думаю, больше всего меня сводило с ума то, что я все время искала причины. Почему именно меня, почему мою квартиру? Но самым досадным было понимание, что за всеми этими вопросами нет никаких «потому что». Вернее, наверное, есть — ведь у следствия всегда есть причина, — но ты никогда эту причину не узнаешь. А незнание не позволяет избежать повторения. Зато незнание освобождает. Мир может быть опасным, и в нем творятся злые дела, но изменить это нельзя, остается только жить дальше. Было бы глупо навсегда отказаться от радостей жизни.

Гомер по-своему понимал это с самого начала.

В конечном счете, когда потрясение, страх и гнев улеглись и Гомер снова стал обычным котом, боготворящим резинки и совершающим молодецкие пробежки по книжным шкафам и посудным полкам, остались только две вещи. Прежде всего, я поняла, что мне удалось, как я когда-то вознамерилась, «возвысить» Гомера. Он в самом деле был храбр и независим и не изуродован неверием в собственные силы. Я неотступно настаивала, что Гомер может позаботиться о себе, как и любой другой кот. Так и произошло. А еще он доказал, что при подходящих обстоятельствах может позаботиться и обо мне.

Я была ему настолько благодарна — так сильно и всецело, что, в какой бы комнате мы с Гомером ни находились, благодарность словно присутствовала там как третье живое существо. В темной предрассветной мгле, между четырьмя и пятью часами утра, когда затихал наш курортный городок Саут-Бич, меня, будто морская волна, снова захлестывали мысли о том, как по-другому могла закончиться та ночь. В глазах моих появлялись слезы, и я теснее пододвигала Гомера к себе, бормоча: «Спасибо Господу за тебя. Спасибо Господу за тебя, котеночек!»

То, что совершил Гомер, не могло не вызвать у меня удивления, но нельзя было отрицать и глубокую жизненную симметрию. Когда-то давно я спасла Гомеру жизнь. И теперь, годы спустя, он спас меня.

До того дня, как в мою квартиру вломился грабитель, у меня было одно-единственное свидание, после которого посторонний мужчина переступил порог моего дома. Он заехал за мной в четверг вечером, и я пригласила его зайти выпить чего-нибудь для настроения, прежде чем выехать в город. Оставив его в гостиной, я пошла на кухню готовить коктейли, а вернувшись, не поверила своим глазам: мой кавалер загнал Гомера в угол и… что есть мочи на него шипел. На мордочке Гомера застыл животный ужас, а уши быстро двигались из стороны в сторону: он пытался на слух определить, куда можно сбежать. Я едва не уронила стаканы.

— Какого… — чертыхнулась я.

— Это не я, он сам ко мне пришел, — взялся оправдываться мой кавалер. — Черные кошки — они такие, приносят одно несчастье!

…Большинство людей относились к Гомеру бережно. Меньшинство, отличавшееся безучастностью, старалось просто не обращать на него внимания. Но ни разу в жизни я еще не встречала человека, который изо всех сил пытался напугать слепого кота! Мой внутренний голос возопил против увиденного, причем возопил с мамиными интонациями: да что же он за человек такой, если такое себе позволяет?! Это кто ж его такого воспитал?

Первый и единственный раз в жизни я пожалела о том, что я не мужчина. Потому что больше всего на свете мне захотелось размахнуться посильнее и врезать ему с правой. Перед глазами промелькнула еще одна сладостная картина: я разбиваю стакан в стиле Тони Сопрано[20]. Разбиваю не об пол, а об его голову. Мои руки сами сжались в кулаки с такой силой, что я могла получить обморожение: стаканы были доверху забиты льдом. Но голос я даже не повысила.

— Кот здесь живет, — объяснила я. — А ты — нет. Поэтому вон ко всем чертям из моей квартиры! И чтобы духу твоего здесь не было!

Не считая моих старых друзей, забегавших ко мне без спроса, этот, с позволения сказать, мужчина еще долгие месяцы оставался единственным, кого я зазвала в гости. «Видишь, как оно может получиться?» — размышляла я. Даже те, с кем встречаешься по работе или с кем тебя знакомят друзья, могут оказаться не теми, за кого себя выдают, под овечьей шкурой скрывая волчий норов, — и как его заранее разглядеть?

Я с нетерпением ждала того дня, когда съеду от родителей в собственную квартиру и смогу полноценно с кем-нибудь встречаться. Не то чтобы я отказывала себе в свиданиях, когда жила с ними, но стоит только окончить школу, и идея совместного времяпрепровождения с парнем на родительском диване теряет свою привлекательность. Если бы я нашла себе постоянного молодого человека — такого, с кем проводила бы больше времени, чем без него, но уже у него дома, — это означало бы, что своим кошкам я уделяла бы намного меньше внимания, чем они того заслуживали. Переездом на новую квартиру я рассчитывала избавить себя от тех понятных неудобств, которыми чревато проживание у родителей.

Но складывалось все не так, как я задумала. Шли месяцы, и мне стало казаться, что, живя у родителей, я имела больше свободы в общественной, скажем так, жизни, нежели сейчас. Теперь, когда родители не могли служить мне отговоркой, чтобы никого не зазывать к себе домой, любые разговоры на тему «Куда поедем — к тебе или ко мне?» представлялись мне неуместными, а вся «общественная деятельность» свелась к редким выходам в свет в компании старых друзей. От случая к случаю в компании появлялся парень, который, пожалуй, мог бы понравиться или не понравиться мне и которому могла бы или не могла понравиться я, но не более — на том все и заканчивалось.

Моя работа — та самая, что давала мне возможность жить в собственной квартире, взамен требовала немало времени и сил. Я частенько засиживалась допоздна, утешая себя тем, что сейчас карьера в руках для меня куда важнее какого-нибудь журавля в небе.

Впрочем, то было лишь самоутешение, и то частичное. Я, как и все мое поколение, выросла на сериале «Секс в большом городе». Вся поп-культура, включая телевидение, кино и глянцевые журналы, уверяла меня в том, что для девушки моего возраста совмещение головокружительной карьеры с не менее головокружительной, но беспутной любовью было не просто данью природе, а едва ли не правом и обязанностью, что закреплялись за нею с рождения.

Вообще-то, мужчины мне нравились. Мне даже нравилось узнавать их ближе, но только тех, к кому я чувствовала расположение. Хотя жить самой по себе — впервые в жизни — мне нравилось ничуть не меньше. Я не торопилась завязывать серьезные отношения, что неизменно закончилось бы тем, что мой мужчина оставался бы у меня дома четыре-пять ночей в неделю или, что того хуже, нам пришлось бы рассматривать необходимость съезжаться.

К тому же я истово стояла на защите своих кошек, особенно Гомера. Мне претило встречаться с кем попало, с тем, кому, может быть, нравлюсь я, но не нравятся мои кошки; или с тем, в чьих глазах моя привлекательность могла упасть оттого, что за мною тянется постоянный «хвост» из трех кошачьих хвостов; и уж тем более с кем-то, кто потом будет ставить мне ультиматум «Либо кошки, либо я» где-то посередине пути. После эпизода с «лебедем-шипуном», тем красавцем, что собою был пригож, но шипел на моего кота не хуже ползучих гадов, я даже думать не хотела о повторном свидании с тем, кого само слово «кот» заставляет хмурить брови.

Большинство моих подруг ходили на свидания и под влиянием момента могли пригласить парня домой, попутно решая, насколько взрослым, совместимым по характеру и ответственным в серьезных отношениях был очередной кандидат в бойфренды. Вообще весь смысл отношений в моем возрасте, возможно, и состоял в том, чтобы совершать какие-то ошибки, делать из них выводы и вырабатывать критерии, по которым в итоге выбирается тот самый, единственный.

Мне же, прежде чем даже задуматься о том, чтобы пригласить к себе мужчину, важно было узнать, как он относится к кошкам и каков его градус ответственности. Гость мог захотеть выйти на балкон и забыть закрыть за собою дверь — казалось бы, малая оплошность, но быстрота, с которой та могла перерасти в непоправимую трагедию с Гомером, летящим вниз все одиннадцать этажей, меня ужасала. А если он вздумает на секундочку отвернуться от входной двери, чтобы получить заказанное суши или пиццу, и Гомеру окажется этого достаточно, чтобы выскользнуть на разведку во внешний мир? Любая другая девушка могла сколько угодно злиться на тех парней, которые норовят оставить сиденье туалета поднятым или слишком широко открывают окно в спальне. Мы с друзьями обычно смеялись над такими мелочами: мало ли какие недоразумения могут возникнуть даже у самых крепких пар. Но в моем мире для недоразумений места не было, как не было и ничего смешного в мелочах.

— Ох и любишь ты, чтобы все у тебя работало как часы, — время от времени пенял мне мой старый друг Тони. — Гомер тут всего лишь повод.

Если он в этом и был прав, то не совсем. «Помнить о Гомере» было не пустой фразой, а руководством к действию. Беззаботная безответственность, к которой я так стремилась, когда жила у родителей, имея в виду, что «заботиться мне не о ком, кроме себя, а уж о себе я как-нибудь да позабочусь», исчезла без следа. Да и неясно, была ли она когда-то — уже и не вспомнить. Но я об этом ничуть не жалела. Радостей от жизни с Гомером было куда больше, чем вынужденных ограничений. Но ограничения как были, так и остались.

Так что не так уж и неправ был друг мой Тони. Может, конечно, я и узнавала своих кавалеров лучше, чем мои подруги — своих, прежде чем привести их к себе, и в негласном споре с подругами это был мой сильный аргумент, но то, что я вовсе ни с кем не встречалась, не годилось ни в аргументы, ни просто никуда.

Бессонными ночами, мучившими меня долгие недели после взлома квартиры, мне оставалось лишь одно: лежать и думать о своей жизни и о том, куда я качусь. Любое мое решение с тех пор, как я выпустилась из колледжа, от мелких (вроде платья, которое мне очень понравилось, но которое я так и не купила) до важных (вроде того, что я решила не идти в Лувр в свой единственный день в Париже лет десять тому назад, потому что хотела узнать город помимо всяких музеев), было мною сто раз рассмотрено и пересмотрено. Единственным результатом стала довольно простая, но очень важная мысль: если бы той ночью я и впрямь умерла, то сейчас мне не о чем было бы сожалеть.

А раз так, то и сейчас не стоит. Более того, можно было даже гордиться тем, что произошло со мной за последние годы. Например, я впервые чувствовала себя самостоятельной. И дом, который построила для себя и своих кошек, дарил мне пусть и не заоблачную, но все-таки радость.

Мелочи имели свойство появляться и растворяться в прошлом, как те вечера в городах, где больше никогда не побываешь, или ночи в дружеской компании, когда, задержавшись дольше, чем рассчитывалось, друзья собирались встречать вместе рассвет над океаном, а ты уходила, потому что боялась с утра опоздать на работу. «Усыновление» Гомера заставило меня повзрослеть больше того возраста, в котором я была. Но жить мне хотелось так же, как и большинству моих сверстниц, ведь молодость проходила.

Вокруг было много соблазнов или, вернее, сторон жизни, которых я вынужденно себя лишала. Но я бы не спешила подписываться под известным высказыванием: «Какой смысл в радости, если не с кем ее разделить?» Если у тебя есть любимая работа, любимый дом, друзья, с которыми можно посмеяться, то ты, скорее всего, уже счастливый человек, счастливее, чем, наверное, девяносто процентов населения Земли.

Такова была моя правда. Но кроме этой правды самым первобытным образом мне еще хотелось кого-то любить и чтобы любили меня.

По своей природе я не была авантюристкой. Прыжки в неизвестность оставались прерогативой Гомера, но не моей. Однако от риска в этой жизни никуда не уйдешь. Даже сон в собственной постели за дверью с тремя замками таил в себе угрозу. Есть что-то в безрассудстве влюбленности. В том, чтобы, услышав звонок телефона, обмереть от счастья; или грустить, заедая грусть мороженым и пересматривая старые мелодрамы, если телефон молчит.

Ну и что с того, что я вовсе не занималась целенаправленными поисками мужчины, с которым хотела бы провести остаток своих дней? Целенаправленность далеко не главное! Взять хотя бы Гомера. Он вообще пять раз из десяти не знал, куда карабкается, прыгает и бежит. Движение — само по себе радость, а значит, надо радоваться.

Всем возможным кандидатам в ухажеры я решила устраивать то, что про себя назвала «испытание Гомером». До такого формализма, как письменный опросник, я еще не скатилась (может, я и была невротичкой, когда речь шла о кошачьей безопасности, но пока не сошла с ума), однако, беседуя с «претендентами», я задавала наводящие вопросы, внимательно слушала и пыталась для себя выяснить: был ли кандидат рассеян, шарил ли по всем карманам в поисках бумажника или связки ключей или имел цепкую память; держал ли когда-нибудь питомца, особенно такого, за которым требовался особый уход; были ли у него братья и сестры и могли ли они доверить ему племянников или племянниц для похода на футбол или вылазку с палаткой, зная, что он вернет их домой в целости и сохранности? Мой избранник должен был, например, помнить, что некто Джонни терпеть не мог орехи и не ел ничего, что пахло орехами, а вот некая Салли — та и пятнадцати минут не могла провести на солнце, чтобы ее не обсыпала крапивница, — только такой человек был способен усвоить правила безопасности, которые надлежало помнить всегда, не задумываясь.

Гомер был в восторге от любого мужчины, которого я встречала, а они были в восторге от него. До встречи с ним мужчины обычно скептически относились к ухаживанию за девушкой, у которой три кошки. Не то чтобы они не любили кошек как таковых, но три… представлялось им перебором.

Уже через пару визитов в наш дом они в большинстве своем становились преданными последователями культа Гомера.

Гомер определенно был очень «мальчуковым» котом, и, я думаю, моим кавалерам он нравился потому, что, как любой мальчишка, он не очень-то жаловал порядок, зато обожал шумные игры. Он любил «бороться», кувыркаться, играть в салки или ловить подброшенные «косточки» — в общем, все те игры, в которые они играли с Джорджем и его приятелями. Считается, что мужчины больше любят собак, но по духу Гомер был сущим щенком, насколько вообще щенком может быть представитель кошачьих, — он одаривал всех щенячьей любовью, а когда играли с ним — испытывал щенячий восторг.

Живя с Гомером, я стала забывать, что в чем-то этот кот не такой, как все. Но для многих сам факт встречи с безглазым котом был опытом, который бывает раз в жизни. Многие воображали себе Гомера изуродованным и калечным, а потом с удивлением в голосе разводили руками: даже не верится, что он такой… нормальный. «Как будто у него просто закрыты глаза!» — говорили они. Тот факт, что Гомер расхаживал с такой уверенностью в себе, что мог сам кормиться, справлять нужду и передвигаться по квартире, не цепляясь за стены и мебель, они воспринимали как настоящее чудо.

Гомер был приветлив со всеми, но постепенно создалось некое мужское сообщество из тех, кто могли приходить и играть с ним. Все члены этого сообщества, по-видимому, считали, что они — и только они! — обладали неким особым качеством, которое так притягивало к ним слепого кота. Люди любили Гомера уже за то, что, заигрывая с ними и ластясь к ним, Гомер тем самым признавал их не просто мужскими особями, а именно особыми. Если уж слепой кот мог довериться вам и дружить с вами, то, наверное, и впрямь есть в вас что-то такое, некая возвышенная чистота духа, которую никто до Гомера не замечал (а вот Гомер увидел сразу). Все мои поклонники были убеждены, что их отношения с Гомером особые и неповторимые.

— Гомер — мой друг, — все как один утверждали они.

— Гомер — всем друг, — с улыбкой отвечала я, никак не желая кого-то огорчить, а только с гордостью подчеркивая, как легко мой мальчик ладит с людьми.

— Да, но у нас с ним особая дружба! — отвечали они мне с такой уверенностью, которая не оставляла места сомнениям. Я никогда не поправляла их во второй раз: кто я такая, чтобы спорить с кем-то, кто любит Гомера?

Гомер мог одинаково дружить со всеми мужчинами, но форма дружбы с каждым у него и впрямь была разной. Один из них, финансист из Майами, в свое время (еще в школе) игравший на гитаре, случайно узнал о любви Гомера к коробке от салфеток с привязанными на манер струн резинками. Он достал свою старую гитару, и они с Гомером устроили «джем». Он даже дал коту самому подергать струны, тут же окрестив того маленьким гением. Другой, шеф-повар одного местного ресторанчика, любил готовить разные блюда и наблюдать при этом за реакцией Гомера. К говядине Гомер относился нейтрально, рыба была ему очень интересна, а любое блюдо с индейкой просто сводило его с ума. Особенно Гомер пристрастился к свежеобжаренной индейке и мог отличить ее от других блюд даже завернутой в вощеную бумагу. «У него нос истинного гурмана», — утверждал повар, и у меня не хватило духа сказать ему, что Гомер приходит в аналогичный восторг от случайной банки «Фрискиса». Еще один ухажер, в детстве обожавший строить из подушек замки, тащил ко мне домой все, что могло пригодиться им с Гомером в строительстве «кошачьих» пещер для игры в прятки: коробки, сумки для покупок — абсолютно все.

Хотелось бы мне сказать, что таким нехитрым образом все эти парни хотели стать ближе ко мне. Однако глубоко в душе я подозревала, что все было с точностью до наоборот. За все эти годы все эти парни, с которыми у нас так и не сложилось, в беседе со мной испытывали лишь одно сожаление: «Это… это значит, что мы с Гомером больше не увидимся?»

Помню одного парня, с которым я встречалась и который мне безумно нравился. Виделся он и с Гомером. Он был красив, умен, очень весел и целовался едва ли не лучше всех, кого я знала. Мы как раз достигли стадии робких признаний («Ты самая невероятная девушка, которую я когда-либо встречал!»), и тут он внезапно в последний момент отменяет три свидания подряд!

Каждый, кто хотя бы раз был в моем положении, понимает, какие мысли при этом крутятся в голове: ты злишься от неуверенности в себе; тебе больно оттого, что ты, наверное, сделала что-то не так, или к тебе вдруг потеряли интерес, или что… твои намерения относительно скорейшей смены семейного положения слишком уж очевидны.

Когда я наконец встретилась с ним и прямо спросила, в чем была причина такого поведения, он раскрыл мне страшную тайну: его отец был алкоголиком, травма детства никуда не делась, и хотя я нравилась ему больше, чем можно выразить словами, я должна была понять, что он из тех парней, которым нужно дважды подумать, прежде чем на что-то решиться, хотя в душе он никак не сомневался, что мы сможем еще быть очень дружной парой и после этого разговора, конечно же, лучше поймем друг друга, чем до того, как этот разговор состоялся.

Я попросила его никогда больше мне не звонить.

Не скажу, что взвешивала каждое слово. Я не думала: «Если он относится к тебе так в самом начале отношений, то лучше уже не будет». Я не пыталась себя убеждать: «Не может человек, которому ты нравишься настолько, насколько он сам говорит, не прийти на свидание три раза подряд!» Все это, возможно, и правда, но ни одно из этих слов мне на ум не пришло.

Я чувствовала лишь отвращение. Пользуясь его логикой, выходило, что сделать больно мне сейчас (конечно же, мне было больно) можно уже потому, что двадцать с лишним лет назад кто-то сделал больно ему. Но, как по мне, то было равносильно признанию очень плохого человека: «Мол, да, я такой, и что с меня возьмешь?» Возможно, он даже считал себя честным человеком, а честность, как известно, не порок. Лично я таковым его не считала: я считала его тем, кто искренне полагал, будто сбросить свою боль на кого-то легче, чем с нею жить, вот и всё.

Не то чтобы я считала, что это неправильно. Это было хуже чем неправильно. Это было не по-мужски.

Как и любая женщина, у которой за плечами немалый жизненный опыт, я могла бы написать целую книгу подобных историй. Но эта история вовсе не о тех мужчинах, что были в моей жизни и оставили в ней след. У всех были качества, достойные восхищения, и все делали ошибки. Ошибки делала и я. В конце концов, все мы люди.

Но с «усыновлением» Гомера изменилось само мерило, с которым я подходила к мужчинам. Сравнивать мужчину с котом может показаться глупым, но только не для меня. Гомер грудью встал на мою защиту перед лицом опасности. Я вовсе не ожидала, что такая возможность представится моим мужчинам и они поступят так же. Гомером я восхищалась. С каждым днем я все больше хотела быть на него похожей: сильной, как он, отважной, как он, дарить верность за верность. Хотела сохранить в себе радость жизни вопреки всем невзгодам. И начала мечтать о мужчине с такими же качествами. Я поняла, что не могу быть рядом с кем-то, на кого не хочется равняться и восхищаться им каждый день. Ум, внешность, чувство юмора — все это, конечно, важно, но…

Но это далеко не главное.

Когда я впервые увидела Гомера, еще давно, в ветеринарной клинике, меня поразили в нем его внутренняя жизненная сила и отвага, которых у него с лихвой хватило бы на других кошек и даже многих людей. До этого я выбирала знакомства и заводила питомцев по меркам, которые пусть и не озвучивала, но всегда подспудно держала в уме, как то: сообразительность, личное обаяние и то, насколько мне хорошо в их компании. Но больше всего я нуждалась в том, чтобы они нуждались во мне, и пусть это не покажется странным. Именно поэтому моя первая работа была связана с благотворительностью. Скарлетт и Вашти я тоже «удочерила» потому, что они отчаянно во мне нуждались, и лишь потом я полюбила их за то, что они стали моими.

С Гомером все было иначе. Я полюбила его потому, что он был весел и отважен, а вовсе не нуждался в защите, несмотря на боль и горести первых недель своей жизни. Вы можете сказать, что Гомер был просто котом — и не мог думать, дескать, что толку чувствовать себя несчастным, все равно ничего не изменишь, — и будете правы. Но я работала со многими брошенными, обиженными и травмированными животными, и мне ли не знать, что всю оставшуюся жизнь они чувствовали себя загнанными, так и норовя цапнуть или броситься на каждого, кто к ним приближался. Как бы ни обливалось ваше сердце, винить их в этом было нельзя. Ведь ничего иного они в жизни не знали. Ничего иного не знал тогда и Гомер. Его оптимизм и отвага были врожденными — эти качества можно в себе закалить, но научить им нельзя. Отвага Гомера была в его крови так же, как и охотничьи инстинкты тогда, когда он ловил мух, и тогда, когда неслышно подкрадывался к добыче, прежде чем совершить решающий прыжок.

«Усыновление» Гомера было первым в моей жизни осознанным решением о продолжении дальнейших отношений, основанным не на внешних данных, а исключительно на внутренних качествах, — вот так я бы описала то, что произошло между нами, если бы могла ясно мыслить в то время. Речь, естественно, идет не о каком-то его особом обаянии и не об отчаянной нужде. В нем было что-то такое, что вызвало мое уважение, — то, что я уважала бы и в человеке, если бы мне встретился именно такой человек.

Как выяснилось, самые романтичные мои отношения отличались еще и удивительной краткосрочностью. Не был исключением и рекордно короткий роман, тем не менее сильно повлиявший на мою дальнейшую жизнь. Он жил в Нью-Йорке, а романы на расстоянии встречаются по большей части в книгах, нежели в реальной жизни. Так оно и произошло. Тем не менее благодаря ему я провела несколько долгих уик-эндов на Манхэттене.

Моя лучшая подруга Андреа недавно перебралась из Калифорнии в Нью-Йорк вместе со своим бойфрендом, с которым — в этом никто даже не сомневался — вскоре должна была обручиться. Все ее семейство проживало в Нью-Йорке, поэтому, куда бы за последние восемь лет ее ни забрасывала работа, переезд в Нью-Йорк обещал быть последним, и я, приезжая в Нью-Йорк в гости к своему приятелю, обязательно с ней виделась.

Тому мужчине так и не удалось покорить мое сердце, то в сам город я влюбилась окончательно и бесповоротно. Любой, кто любит книги, заочно уже наполовину влюблен в Нью-Йорк. А я, проведя несколько дней среди его бетонной красоты, была от него без ума.

— Переезжай сюда, — всякий раз при встрече повторяла мне Андреа. — Только представь, как нам будет весело, если мы вдвоем снова будем жить в одном городе.

Идея была столь же заманчивой, сколь и пугающей. В Майами у меня под боком на всякий пожарный случай были семья и друзья, к которым всегда можно было обратиться за помощью. И жизнь показывала, что такие «пожарные» случаи происходили со мной с завидной регулярностью. На Манхэттене я буду предоставлена сама себе и положиться мне будет не на кого.

— Что скажете, ребята? — поинтересовалась я у своих кошек. — Хотите быть нью-йоркцами?

Скарлетт и Вашти лениво наблюдали за тем, как Гомер пытается найти траекторию, которая позволила бы ему перепрыгнуть с шестифутовой кошачьей башенки прямо на верхнюю полку шкафа. Он неудачно приземлился три раза подряд, что, однако, не помешало ему предпринять четвертую попытку.

«Удача любит смелых», — подумалось мне тогда.

К январю 2001 года на горизонте замаячило мое тридцатилетие (технически тридцатник я должна была разменять лишь в октябре, но знаменательные даты всегда отбрасывают длинную тень), а тем временем в сфере доткомов наступили черные дни. Интернет-компании одна за другой сдувались в размерах или закрывались насовсем, и Майами не был исключением. Компания, которая изначально брала меня на работу, перестала существовать несколько месяцев назад. Я успела переметнуться в другую, но и та продержалась всего на три месяца дольше. Полтора месяца у меня ушло на поиски новой работы, но не успела я обрадоваться, как у них закончилось финансирование и мне тут же вдвое урезали зарплату. Чтобы сводить концы с концами, приходилось «пускать кровь» сбережениям (своим, кровным, а как же).

Долго так продолжаться не могло. Засучив рукава, я стала рассылать свои резюме повсюду, куда хватало воображения, но рынок наемного труда в Майами, похоже, замерз до состояния льда. Обвал доткомов с неизбежностью лавины накрыл все остальное: туризм, недвижимость, финансы — в этих условиях брать на работу маркетолога граничило с помешательством. Неудивительно, что ни одного приглашения на собеседование я так и не получила.

Положение, при котором тебе нечего терять, имеет и подспудные, куда более приятные, стороны: если терять уже нечего, остается одно — находить. В глубинах подсознания радужно-мыльным пузырьком давно кружила мысль о переезде в Нью-Йорк, от которой я отмахивалась ввиду явной ее иллюзорности. Ну кому, скажите на милость, взбредет в голову «тащить» кого-то в Нью-Йорк из Майами за свой счет? Притом что и сам переезд тянул не на одну сотню долларов. И уж можно было вовсе не заикаться о том, насколько стоимость жизни в Нью-Йорке отличается от скромных запросов Южной Флориды. Но даже если отставить в сторону финансовые соображения, мой возраст заставлял меня задуматься: не поздно ли? «Приземляться» на Манхэттене после колледжа — это куда ни шло. А после тридцати — как-то так себе.

Тем временем рынок труда в Майами продолжал редеть. Отчаявшись, в какой-то момент я стала слать имейлы с моими данными в Нью-Йорк. «А что я, собственно, теряю?» — спрашивала я себя и сама себе отвечала: «Ничего».

Все это очень смахивало на стрельбу в темноте вслепую. Именно поэтому на успех я особо не рассчитывала. Однако в течение трех недель я получила ни много ни мало пять реальных предложений. На четвертую неделю я уже вылетела на собеседование и к концу этой же недели имела на руках три письменных приглашения на работу. Одно из них, на должность начальника отдела маркетинга, было от крупной рекрутинговой компании в технической сфере, офис которой располагался в самом финансовом сердце Манхэттена, в каких-нибудь шести кварталах от Всемирного торгового центра. Кроме щедрой зарплаты компания предложила оплатить мой переезд. В Нью-Йорке у меня был хороший приятель, живший в многоквартирном доме всего в одном квартале от этой фирмы. Он подергал за веревочки в местном домоуправлении или как там у них это называется — и дверь для меня открылась. Двадцать четыре часа спустя я стала квартиросъемщицей в Нью-Йорке без сопутствующих поискам жилья драм, которые всплывают в памяти у каждого при одном упоминании этого мегаполиса.

Кажется непостижимым, как легко кусочки мозаики, к которой мне боязно было даже подступиться, внезапно встали на свои места. К середине февраля то, что воспринималось как блажь месяцем-другим ранее, вдруг стало явью.

Я переезжала в Нью-Йорк.

Все статьи об уходе за слепыми кошками — а за эти годы я успела прочесть немало — сходились в одном. Для такого питомца нужно было создать стабильную в своем постоянстве обстановку. Не рекомендовалось, к примеру, переставлять мебель и тем более ящик с песком. Что касается переезда (который и на здоровую кошку действует угнетающе, ибо кошка — создание, не склонное видеть в переменах лучшую сторону, а уж в нашем случае — и подавно), то его предлагалось избегать вовсе.

Гомеру предстоял пятый переезд за пять лет. Подобно Одиссею, герою, созданному могучим воображением древнегреческого сказителя, в честь которого Гомер получил свое имя, он, кажется, был обречен на странствия.

Я рассмотрела все варианты нашего переезда, чтобы максимально смягчить психологическую травму для «кошачьих» членов нашей семьи. Можно было сесть за руль и за два дня домчать до конечного пункта на машине, но просидеть всю дорогу в ненавистных переносках, не говоря уже о сложной логистике туалетных остановок и поиске мотелей, согласных приютить трех кошек-путешественников, — кто такое выдержит?

Напрашивался перелет: он одним махом решал ворох возникших проблем, но я категорически противилась тому, чтобы регистрировать своих кошек как багаж. Стоило задуматься о том, как их, холодных и перепуганных до смерти, оставляют одних в грузовом отсеке… — и дальше представлять это не хотелось. Еще меньше я желала оказаться в числе тех пассажиров, которые попадали в сводку новостей, потому что их багаж, сходный с моим, отправляли не по назначению и животные совершали полный кругосветный перелет, оставаясь в живых только чудом, слизывая конденсат с прутьев багажной клетки.

Угнетенная этими мыслями, я позвонила в авиакомпанию: а нельзя ли мне взять своих ручных, заметьте, кошек в салон в качестве опять-таки ручной клади? Оказалось, можно. То есть можно при определенных условиях. Условия были столь просты, сколь и маловыполнимы: кошку требовалось поместить в специальную переноску установленных размеров, предусмотренных для помещения ее под пассажирское сиденье; питомец обязан был иметь недавно выданную медицинскую справку, подтверждающую его здоровье, — ее нужно было предъявить службе безопасности при прохождении металлодетектора, а также непосредственно перед вылетом у посадочного сектора; кошка допускалась к перелету лишь в сопровождении зарегистрированного пассажира с билетом, но не более одного животного на каждого, притом что в салон в целом допускалось не более двух, а с багажным отделением — не более четырех кошек на рейс.

Что ж, с переносками установленных размеров у меня проблем не было. Не составляло труда и добыть справки, подтверждающие, что все мои кошки в добром здравии и со всеми прививками. Но чтобы пронести всех троих, нужно было еще подыскать двух котолюбивых пассажиров, готовых на доброе дело. Осложнялось это и тем, что, несмотря на все мои усилия, мне никак не удавалось «пробить» прямой рейс до Нью-Йорка с местами для трех кошек. Был пересадочный рейс через Атланту, на котором, если я успевала перерегистрировать билет с эконома на первый класс, я вписывалась в уложение только о двух кошках в салоне. Не более.

И тогда я позвонила своим приятелям Тони и Феликсу, отличавшимся не только неуемной энергией, но и слывшим легкими на подъем. Я задала им всего один-единственный вопрос: «Как насчет того, чтобы бесплатно слетать в Нью-Йорк?»

День большого переселения выдался для Гомера самым беспокойным за всю его предыдущую жизнь. Начался он с первыми лучами солнца с приезда бригады грузчиков от транспортной компании, которую я наняла для перевозки наших пожитков. На время сортировки и выноса вещей всех кошек пришлось запереть в ванной, где Скарлетт и Вашти лениво разлеглись на заранее разложенных на полу полотенцах, зато Гомер тут же принялся скрести дверь и орать что было сил, выступая против своего заточения, а также настаивая на своем праве знать, откуда весь этот шум и гам в других комнатах. Выпущенный на свободу, он ошалело заметался по пустым комнатам, не в состоянии найти себе место и продолжая орать что есть мочи едва ли не битый час. Куда подевались все наши вещи?! Ему не доводилось бывать в комнате с одними голыми стенами и без всякой мебели, и было ясно, что все это ему очень не нравится. Отсутствие того, что испускало знакомые запахи и было знакомо на ощупь, не сулило ничего хорошего.

И тут он не ошибался. Ибо единственное, что оставалось на виду, — это кошачьи переноски. Скарлетт и Вашти было достаточно одного взгляда, чтобы задать стрекача, и они демонстративно это проделали, забившись в самый дальний угол опустевшей кладовки. Бегство при виде стоящих наготове переносок вошло у них в ритуал, и за несколько минут мне удалось обложить их и сюсюканьем добиться погрузки.

Гомер всегда оставался напоследок, поскольку обычно загнать его в «стойло» было проще простого: переноски он не видел и потому не успевал убежать, прежде чем их извлекут на свет. Кроме того, из всех троих он был наиболее восприимчив к командам вроде «нельзя!» и «сидеть!».

Однако на этот раз он то ли переволновался после внезапного исчезновения мебели, то ли не успел прийти в себя, но в результате поднял бунт, какого история этого дома еще не знала. «Нельзя, Гомер, сидеть!» — напрасно взывала я. И хотя забиться ему было некуда — ни щели, ни закоулка, ни «под», ни «меж» — везде хоть шаром покати, погоня за ним отняла у меня добрых двадцать минут, и, даже когда он попался мне в руки, забираться в переноску кот никак не хотел, упираясь всеми четырьмя лапами и цепляясь за мою руку. Не то чтобы он нарочно хотел поцарапать меня — просто вслепую хватался за все, до чего мог дотянуться. Лишь мой внезапный вскрик от боли на какое-то мгновение заставил его поутихнуть, но этого мига мне хватило, чтобы осторожно просунуть его голову в дверцу и, подтолкнув внутрь, застегнуть замок. Гомер взвыл.

К тому моменту, когда все кошки были устроены, а я промыла и забинтовала исцарапанные руки, мы отставали от графика на полчаса.

— Бегом, бегом, — пришлось подгонять Тони и Феликса, когда я заехала за ними. Нам еще нужно было заскочить в родительский дом, чтобы оставить мою машину, поскольку везти нас в аэропорт собиралась моя мама. Скарлетт и Вашти как заведенные мяукали на заднем сиденье, но их жалкие «мяу» тонули в завывании сирены, на полную мощность включенную сидящим на переднем сиденье рядом со мной Гомером. Он даже барахтался, вырывался и стучался изнутри, отчего его переноска ходила ходуном, как поставленная в духовку упаковка попкорна «Джиффи Поп».

— Я могу взять Вашти, — сказал Феликс, переставляя переноску с ней к себе на колени. — Нравится она мне, чувствуется порода.

— Надеюсь, мне не придется таскаться с вот этим, — Тони озабоченно мотнул головой, меряя взглядом переноску Гомера, раскачивавшуюся и елозившую по сиденью как живая.

— Нет, Гомера я беру на себя, — твердо произнесла я, — тебе остается Скарлетт.

Вдавив педаль газа до упора, я лихо летела по насыпной дамбе, стремясь наверстать упущенное в битве с Гомером время. Опоздать на рейс было невозможно. О том, чтобы перерегистрироваться на другой рейс вшестером, нечего было и думать. От подобной мысли меня кидало в холодный пот. А подспудное воспоминание о том, что завтра мой первый рабочий день, вовсе ввергало в панику. Так что стрелка спидометра дрожала у цифры 80[21], и я даже не удивилась, когда в зеркале заднего вида замелькали огоньки полицейской машины.

— Ч-черт! — ругнулась я громким шепотом, хотя особой нужды понижать голос не было. При том невообразимом шуме, который производил Гомер, все равно никто ничего не расслышал бы, даже если бы захотел.

Покорно съехав на обочину, я выключила зажигание и опустила окно. Голос Гомера стал еще громче, и подошедший полицейский, шевеля губами, будто и не начинал говорить.

— Извините! — крикнула я, прикасаясь пальцем к уху. — Я вас не слышу! Вы можете говорить громче?

Полицейский не замедлил повысить на меня голос:

— Я говорю, известно вам, с какой скоростью вы двигались?!

— А-а-а… — Протягивая ему права, я беспомощно оглянулась, словно в надежде, что нужные слова обладают свойством не только таять в воздухе, но и материализоваться из него. — С большой, судя по всему, — решила признать я, рассчитывая на снисхождение. — Летим в аэропорт.

Полицейский заглянул в машину. Его взгляд тут же упал на переноску с Гомером, метавшуюся по пассажирскому сиденью как одержимая без всяких на то причин и постороннего вмешательства.

— Что это? — спросил он без долгих раздумий.

— Мой кот, — не стала лукавить я. — Мы задержались, пока пытались запихнуть его внутрь. И теперь вот нагоняем…

Офицер скользнул взглядом по остальным переноскам, покоившимся на коленях у Феликса и Тони. Тони насколько мог растянул свои губы в улыбке: мол, вот видите.

— Нужно было раньше выезжать, — подытожил свои наблюдения полицейский и неспешно побрел к своей машине выписывать штраф.

— Мы с ним опоздаем, — послышался стон Тони, пока минуты нервно отсчитывали свой бег, а полицейский все еще сочинял, как мне показалось, манифест об истории и перспективах взимания штрафов за дорожные нарушения — иначе как, черт возьми, понять медлительность, с которой он заполнял простую бумажку?

— Успеем, — стиснув зубы, ответила я, — успеем, потому что должны успеть.

Наконец коп нарисовался у окна с выписанным дотошно штрафом и предупреждением «сбавить скорость», которое из-за него же пришлось игнорировать: едва полицейская машина скрылась из виду, педаль газа вновь ушла в пол. Гомер уже не просто выл, а выл с хрипотцой, не давая себе передышки до самого родительского дома. Тони и Феликс избавили свой слух от мучений, напялив наушники сиди-плееров, прихваченных с собой в дорогу.

Из всех, кого я знаю, единственный человек, помешанный на пунктуальности больше, чем я, — это моя мама. Заслышав шум подъезжающей машины, она с криком «Они уже здесь, Дэвид!», направленным куда-то в глубь дома, вышла на крыльцо.

— Как можно так опаздывать?! — на ходу успела протараторить она, пока я выуживала из машины неуступчивую переноску с Гомером, а Тони с Феликсом перекидывали свои сумки из моего багажника в багажник родительской машины. — Почему вы не выехали раньше?

В ответ я стрельнула в нее убийственным взглядом.

— Поехали. Без лишних слов.

Скарлетт и Вашти, похоже, уже примирились со своей участью, поскольку всю дорогу до аэропорта ехали молча. Гомер продолжал бесчинствовать, завывая на все лады и допуская затишье лишь для того, чтобы набрать в легкие побольше воздуха.

Тони, Феликс и я со всеми переносками теснились на заднем сиденье. Пытаясь попадать в затишья, мама решила поплакаться мне на дорожку.

— Не могу поверить, что ты уезжаешь. Я так буду скучать по тебе…

— Что?! — в свою очередь пытаясь докричаться до нее, переспросила я. — Ничего не слышно!

— Скучать буду! Сильно скучать! — долетело до меня словно издалека.

— Я тоже! — крикнула я вдаль.

Отец оказался более удачливым водителем, чем я, и каким-то чудом мы оказались в аэропорту за тридцать минут до рейса.

— Для долгих прощаний времени нет, — решительно сказал он, подталкивая наши сумки к носильщику с тележкой.

Закинув Гомера за спину, я по очереди обняла родителей. Затем, размахивая билетами, Тони, Феликс и я гурьбой побежали по терминалу к металлодетекторам.

Люди вокруг старались подальше держаться от переноски с Гомером, который продолжал завывать и неистовствовать. Некоторые из них бросали на меня откровенно недовольные взгляды, и я знала, о чем они думают: «Надеюсь, она не на мой рейс».

— Где вы столько кошек набрали? — подняла бровь офицер охраны, когда мы забросили на конвейерную ленту три переноски кряду. Порывшись в сумке, я предъявила все наши медицинские справки, которые она удостоила лишь беглым взглядом.

— Это «Кошачий концерт» на гастролях, — с долей остроумия правдиво ответил Феликс. — Быть может, слыхали о таком?

— М-м-м… — напрягла память офицер и улыбнулась. — Что-то такое вроде припоминаю. — Она нагнулась и заглянула в переноску к Вашти, ответившую ей взглядом, полным бесконечного страдания. — Какая красавица! В вашем шоу она, наверное, звезда?

— В нашем шоу нет малых ролей, — со всей серьезностью поведал Тони. — Есть только маленькие актеры.

Тем временем Гомер проехал металлоискатель, и я, подхватывая его, сделала своим спутникам страшные глаза.

— Пошевеливайтесь, ребята!

К нашему сектору мы рванули, как на стометровку, и только на финише перевели дух. Стоя на ватных ногах, я тем не менее не забыла достать из сумки пузырек с кошачьим транквилизатором, который наш знакомый ветеринар рекомендовал, как он выразился, «раздать» перед самой посадкой. Феликс и Тони встрепенулись:

— Это что, нам?

— Да нет, только кошкам, — ответила я.

— Слушай, а тебе не кажется, что куда проще скормить всё нам, а кошек оставить в покое? — осведомился Тони.

Действительно, кошки особого энтузиазма к пилюлям не питали, однако проглотили их без особого сопротивления. У меня даже возникло подозрение, граничащее с уверенностью: они решили для себя, что поскольку ближайшее будущее ничего хорошего им не сулит, то пережить его лучше в бессознательном состоянии.

А вот с Гомером вышла совсем другая история. Едва я расстегнула замок, как он совершил отчаянную попытку побега. Чтобы удержать его, пришлось применить силу, и не только мою. Феликс держал переноску, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы изнутри торчала только голова, в то время как я, осторожно разжав Гомеру челюсти, одной рукой выкладывала ему на язык маленькую таблеточку, а другой — поглаживала шею, чтобы вызвать глотательный рефлекс. После этого я закрыла ему рот и выждала минуту, если не две, прежде чем освободить его. Почувствовав, что рот свободен, Гомер тут же выплюнул таблетку на пол.

— Ну же, Гомер, — простонала я. — Всего одну таблеточку, за маму!

Я вновь открыла ему рот и вложила таблетку. И вновь подержала челюсти закрытыми, поглаживая горло.

Ситуация не изменилась.

Я готова была впасть в отчаяние. Чего греха таить, все события этого утра уже стояли у меня поперек горла. А тут еще такое: если он проорал всю дорогу в автомобиле, то что будет в самолете? «Выход один, — решила я, — продолжать». Мы предприняли еще три попытки. На сей раз я держала его челюсти настолько долго, что это грозило удушением. В ответ он мычал и мотал головой, силясь вырваться из моих рук. Я пошла на хитрость: в переноску брызнула аэрозолем с кошачьей мятой, а таблетку завернула в кусочек индюшатины из тех сэндвичей, которые были припасены в дорогу. Не помогло. Это меня не остановило: я разболтала, насколько удалось, таблетку в пластиковой крышечке с водой, но Гомер не только отказался ее пить, но и, изловчившись, настолько удачно боднул мою руку, что всю воду я выплеснула на пол. Не хочу и не буду!

То, что Гомер упрямый, я знала всегда; и то, что он любил оставаться при своем мнении, было для меня не секретом. Но его противодействие мне, да еще с таким отчаянием, оказалось полной неожиданностью. Похоже, моя повестка дня на сегодня никак не совпадала с тем, что он запланировал для себя.

Я тоже была упряма. И знала, что так или иначе, но сегодня мы вылетим в Нью-Йорк.

Посадка уже шла полным ходом, и вскоре Тони, Феликс и я остались единственными пассажирами у опустевшего сектора.

— И как нам быть? — в голосе Тони сквозила растерянность.

Я глубоко вздохнула. Спокойно, сказала я сама себе. А вслух добавила:

— Что ж, раз так, пусть летит без снотворного.

Сражение «за», вернее, «против» таблеток имело, впрочем, один положительный результат. Оно настолько вымотало Гомера, что он не только притих, но и на какое-то время даже перестал брыкаться, поэтому посадка прошла без нервотрепки. Однако едва я поставила переноску с ним под сиденье впереди себя и раздался гул двигателей, как он тут же принялся за старое.

— Не желаете ли коктейль перед взлетом? — склонилась надо мной жизнерадостно-участливая бортпроводница, заметив, как я, уронив голову, обхватила ее руками.

— О боже! И не один! — выдохнула я.

Она подкатила тележку, где была водка с клюквенным соком; одним глотком осушив коктейль до дна, я тут же потянулась за вторым. Господи, спасибо тебе, что есть первый класс!

Перелет из Майами в Атланту, где у нас была пересадка, длится не более часа. И за этот час Гомеровы стенания усугубились низкими и протяжными нотами, приобретя какое-то траурное, заунывное звучание, какого прежде мне не доводилось слышать. Но нужно понимать, что уши у него были куда более чуткими, чем у других кошек, и можно только представить себе, какую боль он испытал от смены давления, когда самолет набирал высоту. Поэтому, едва погасла надпись «Пристегните ремни», я вытянула переноску из-под сиденья, поставила ее на колени и обняла. Я слегка ее приоткрыла, чтобы внутрь пролезла рука, и коснулась его головы. Гомер прижался к моей руке и стал тереться о нее с такой отчаянной силой, что это напомнило мне моменты, когда он, полагая, что я сердита на него, хотел подластиться и помириться, но только еще сильнее. В стенания закрались покаянные всхлипы: выпустите меня отсюда! Пусть это все закончится! Я буду вести себя хорошо! Честное слово!

Если бы я могла, то себя упаковала бы в эту переноску, а ему предложила бы кресло, обменяв и легкое головокружение на боль в ушах, — это была бы честная сделка. Но откуда ему было знать, за что и почему я подвергаю его такому испытанию?

— Хороший мальчик, хороший, — только и шептала я, поглаживая его страдающие ушки. — Хороший, хороший…

После того как я осушила третий коктейль, а самолет набрал высоту, мне удалось смириться с неизбежной действительностью. В конце концов, мы уже летим. Я продолжала поглаживать Гомеровы ушки, что в какой-то степени его успокаивало, а вот на выразительные взгляды, посылаемые отдельными недовольными пассажирами по поводу бесконечной кошачьей песни, просто не обращала внимания. Никто ведь не заставлял их лететь первым классом, если уж на то пошло… Однако как только я собралась с мыслями и сосредоточилась, то осознала еще одну потенциальную проблему. В свое время я училась в Атланте и хорошо представляла себе размеры тамошнего аэропорта. Оставалось лишь надеяться, что вылет нью-йоркского рейса будет где-нибудь поблизости от того сектора, куда мы прилетим. К моему ужасу, когда бортпроводница объявила информацию о стыковочных рейсах, выяснилось, что мы приземляемся в секторе «А», в то время как посадка на Нью-Йорк будет проходить в секторе «Д», а в нашем распоряжении всего лишь жалкие пятнадцать минут. Рукой подать… для хорошего стайера.

Мое кресло было ближайшим к выходу, и в ожидании Тони с Феликсом я не находила себе места.

— Ребята, ноги в руки — и бегом! — встретила их я. — На старт. Внимание. Марш!

Они всё поняли и рванули с места в карьер.

— Куда же вы?! — успела крикнуть я им вдогонку, потому что рванули мы в разных направлениях. — Сюда!

Мы пронеслись сквозь здание аэропорта, хлопая сумками, и выбежали к аэропортовским маршрутным автобусам.

— А вот и наш! Видите указатель «Д»? — обрадовался Тони, сбавляя ход.

— Время не ждет! — пресекая напрасные надежды, отрезала я. — Вперед!

Мы вновь припустили по дистанции, словно за нами гнались все черти ада, минуя, как нам представлялось, полусонных прохожих и праздных уборщиков и натыкаясь на случайных зевак, что вовремя не успели отпрянуть с дороги. «Извините, извините», — то и дело сипели мы, сбивая дыхание.

Скарлетт и Вашти остекленелым взглядом смиренно взирали на проносящиеся мимо виды, полуприкрыв глаза. Гомер, не привыкший к тому, чтобы его трясли почем зря, да еще и с такой силой, горестно подвывал на каждом шагу. «Кто составляет расписание этих стыковок?» — с шумом втягивая в себя воздух, кстати или некстати поинтересовался Феликс.

— Какой-то садист… в администрации аэропорта, — предположила я через плечо.

Мы добежали до нашего сектора, когда ворота уже закрывались.

— Стойте! Мы здесь! — объявила я о нашем прибытии регистраторше за стойкой и тут же сложилась пополам, чтобы перевести дух и растереть сведенную судорогой ногу. Из этого низкопоклонного положения я протянула ей наши билеты и кошачьи справки. Пот лил с меня ручьем, попадая в глаза, и, смахивая потоки с лица, чтобы хоть что-то увидеть, я со всей неизбежностью оросила им все наши бумаги.

— Для регистрации на рейс надлежит являться хотя бы за пятнадцать минут до вылета, вам следовало бы это знать, — с холодной учтивостью сообщила мне регистратор. И вдруг я поняла: уже за то, что я не поддалась искушению хлопнуть ее по лбу чем попало, мне должно быть уготовано место в раю.

На сей раз мне выпало сидеть рядом с пожилой женщиной, которая тоже путешествовала не одна, а с котом.

— Полагаю, нас посадили рядом неслучайно, — приветливо улыбнулась она, пока я, все еще пытаясь отдышаться, запихивала переноску с Гомером под кресло впереди себя. — Вы даже представить себе не можете, какие сложности были с билетом на этот рейс. Пришлось вот доплачивать за первый класс. Невероятно, но все «кошачьи» места на этот самолет были уже забронированы, вы можете в это поверить?

Я пробормотала нечто нечленораздельное.

— Ах да! Это Отис, — представила она вальяжного рыжего табби, что, невзирая на все посадочные треволнения, уже мирно прикорнул в переноске у ее ног. — Он у нас знатный летун. Два раза в год мы обязательно с ним летаем повидаться с внуками.

— А это Гомер, — представила я Гомера, который как раз предпринимал очередную попытку силой вырваться из заточения. На звуки своего имени он отозвался таким трубным гласом, что заглушил призыв пристегнуть ремни. — Он у нас пока не летал.

— Бедняжечка, — пожалела его моя спутница, нагибаясь пониже, чтобы разглядеть его сквозь сетку, — не плачь, Гомер, все кончится быстрее, чем ты думаешь.

Так мы болтали с ней, а самолет тем временем набирал высоту. Отчего-то я прониклась к ней доверием и рассказала всю историю Гомера: и какой он храбрый, и что ему вовсе не свойственно по любому поводу поднимать бучу. «Так что вы уж извините нас за весь этот шум и гам», — развела я руками. Она рассмеялась: «Погодите, вот когда будете лететь с грудным ребенком, тогда узнаете, что это такое». Внезапно, со всей тяжелой очевидностью правды, давно известной, но до конца осознанной лишь сейчас, меня настигло ясное понимание происходящего. Для меня это не просто перелет из одного места в другое, это перелет из прошлого в будущее — столь туманное и неопределенное, что ничего в нем было не разглядеть. Тридцать лет я прожила в одном городе, где все мне было знакомо, — и на тебе: подумала, подумала, за какой-то месяц все решила, быстренько собралась и вот лечу туда, где ни я никого не знаю, ни меня никто не знает. Отчего-то я представила себя в будущем: прошел, наверное, не один десяток лет, я так же лечу в самолете с котом, но уже не Гомером, навестить собственных внуков и похлопываю по руке нервную молодую женщину, что сидит рядом со мной, и говорю ей: «Дорогая, это все ничего. Вы даже не представляете, сколько всего вас ждет впереди…»

Мои грезы безжалостно оборвал своим воплем Гомер, вслед за чем послышалось грозное предупреждение. Оно исходило от весьма раздраженного пассажира, сидевшего позади нас: «Вы хоть когда-нибудь заткнете ему рот?!»

— Помилосердствуйте, сэр, — тут же обернулась к нему моя спутница, — бедный котенок летит первый раз в жизни! А вот чем вы объясните свою бестактность?

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и в порыве благодарности схватила ее за руку: «Спасибо вам!» Она успокаивающе, как мама, ответила на мое рукопожатие.

— Некоторые люди ведут себя так, будто кошки нарочно им досаждают, а обычное участие — не про них.

Мгновение, когда в иллюминаторе я увидела статую Свободы и башни Всемирного торгового центра, было одним из самых счастливых в моей жизни. Даже печальная весть (после сорока минут ожидания багажной карусели) о том, что наш багаж не успел вслед за нами добежать до стыковочного рейса и потому ожидается лишь на следующий день, не смогла умалить моей радости.

Зато физически я чувствовала себя разбитой, как та боксерская груша, — в отличие от Тони и Феликса, свеженьких как огурчики. Они сообщили мне, что Скарлетт и Вашти вели себя вполне прилично, и я горячо поблагодарила их за дружеское участие в переброске моих питомцев через всю страну, вслед за чем они попрыгали в такси и помчались навещать кто родственников, кто знакомых, раз уж выдался такой случай — попасть в Нью-Йорк.

Я погрузила всех своих кошек в третье такси и дала таксисту адрес нашего нового проживания. В свой предыдущий приезд две недели тому назад, когда подписывала договор аренды, я предусмотрительно закупила новый кошачий туалет, запаслась кошачьей едой и мисками — и все это оставила на привратника. Тогда же я заказала новую кровать и постельное белье, а мой приятель Ричард, живший в том же доме и, собственно, способствовавший тому, чтобы я сняла в нем квартиру, взялся проследить за доставкой. Остальная мебель должна была прибыть через несколько дней.

Привратник выдал мне ключи, снабдил тележкой, помог погрузить в нее кошек со всем нашим скарбом и занес все в квартиру на тридцать первом этаже. Едва дверь за ним закрылась, я стала вызволять питомцев из заточения. Скарлетт и Вашти, все еще в состоянии грогги[22] после транквилизатора, потоптались, походили кругами и наконец улеглись прямо на полу у батареи. Гомер выглядел несколько ошарашенным, но, судя по всему, довольным и благодарным за то, что его выпустили и он наконец стоит на твердой поверхности. До этого, когда мы переезжали, он пружинкой вылетал из переноски, чтобы исследовать новое место. Но на сей раз вышел с опаской. Что-то было не так, и непохоже, что причина крылась в долгом сидении в переноске и всех ужасах воздушного путешествия.

Поставив мисочку с едой и туалет, я поднесла Гомера поближе, чтобы он понял, где их искать, а сама швырнула одеяла и простыни на кровать и навзничь упала на них лицом вниз. «Мы всё сумели, — подумала я. — Мы в Нью-Йорке». Краешком глаза я проследила за Гомером: мелкими шажками он продолжал мерить комнату; воздух был сухой и холодный, и его шерстка потрескивала статическим электричеством. Из сумки я извлекла любимого Гомерова червячка — я не поленилась скатать его и взять с собой в ручную кладь, мне не хотелось, чтобы он затерялся в контейнере среди прочих вещей; я считала, что Гомеру будет лучше, если рядом с ним окажется что-то родное и знакомое, чтобы он сразу опознал его на новом месте.

Но впервые радоваться старому другу Гомер не спешил. Обнюхав, он удостоверился в его подлинности и даже перенес любимца поближе к мисочке, а затем вновь отправился мерить квартиру шажками.

С той минуты, когда с рассветом к нам нагрянул грузовой фургон и начался этот суматошный день, и до настоящего времени прошло ровно тринадцать часов, и мне хотелось лишь одного: упасть на кровать, чтобы меня не трогали следующие тринадцать. Вслед за Вашти и Скарлетт я стала проваливаться в сон. Но Гомер спать не собирался. Все-таки, подумалось мне, здесь что-то явно не так, но вот что… Похоже, Гомер решил не отступать, пока не выяснит, что именно.

Он стал котом, который не спал всю ночь в том городе, который никогда не спит. Он стал нью-йоркцем.

Моя манхэттенская квартира считалась студией, пусть и довольно большой, семьсот пятьдесят квадратных футов плюс уличная терраска, но все-таки студией. Чтобы жить в такой, надо привыкнуть. А переходный период у моих питомцев, в отличие от меня, затянулся. Гомер был явно выбит из колеи: он просто-таки недоумевал по поводу концепции такой квартиры, что состоит из одной комнаты. Скарлетт и Вашти, изначально не одобрявшие любое сокращение жизненного пространства, еще раз, уже воочию, убедились, как они правы, потому что и впрямь оно сузилось до четырех стен и санузла. На том они и успокоились. Гомер же не мог смириться не одну неделю. У него и характер-то был куда более беспокойный и игривый, чем у кошечек. И тут вдруг оказалось, что играть ему негде. Думаю, он полагал, что где-то должна быть потайная дверь, ведущая в другую комнату, — нужно только ее отыскать, — и целыми днями бродил вдоль стен, принюхиваясь и навострив уши в поисках малейшей зацепки, которая могла бы навести его на эту дверь. Поминутно он оглашал окрестности настоятельным горловым «мяу», в котором слышался раздраженный вопрос: почему мне никто не подскажет, куда подевались остальные комнаты?

В поисках выхода для неуемной энергии бурлящих в нем страстей впервые с его котеночного возраста я прибегла к магазинным игрушкам. Естественно, Гомер с негодованием отверг большинство из них, а заинтересовала его лишь одна: пластмассовое колесо со встроенным пластмассовым шариком. В колесе были прорези, сквозь которые кот мог дотянуться до шарика и толкнуть его, приведя в движение. Сказать, что игрушка его заинтересовала — не сказать ничего, она его пленила. Шарик носился по колесу с привлекательным на кошачий слух шебуршанием и присвистом, но главное не это: не видя, как плотно шарик сидит в колесе, Гомер задался целью его освободить. Он и залазил под колесо, и переворачивал его с одного бока на другой, и шпынял через всю комнату, а затем садился и горестно вздыхал — шарик не желал освобождаться из плена. Шел Гомер и на такую уловку, как незаметно подкрасться к колесу, внезапно запрыгнуть на него сверху и закогтить, — расчет был, видимо, в том, что захваченное врасплох колесо испугается и отпустит шарик.

Скарлетт и Вашти, тоже находившие эту игрушку весьма интригующей, тем не менее пребывали в недоумении: как можно без устали возиться с нею битый час, и не один. Особенно заметно это было по Скарлетт, которая взирала на Гомеров труд со смесью изумления и брезгливости, всем своим видом показывая, что, если шарик не выходит из колеса, стало быть, возиться с ним — значит терять собственное достоинство. Но кроме достоинства, в глазах Скарлетт, на этой игрушке Гомер утратил и сон: уже в три-четыре часа утра он мог выбраться из постели и взяться за свое, наполняя предрассветную тьму шорохами, стуками и грюками (когда он поддевал колесо головой и оно, перекатившись, хлопалось другим боком об пол). Вместе с Гомером не спала и я, но отобрать у него беспокойную игрушку рука не подымалась: «У нас одна комната, — твердила я себе, — и Гомер один; игрушка у него тоже одна».

Студия обходилась недешево — больше, чем я могла себе позволить тратить, не испытывая угрызений совести, зато расположение окупалось с лихвой. Я жила в одном квартале от работы, и все линии метро стекались к южной оконечности Манхэттена, прямо к моему порогу. Будь я в Верхнем Ист-Сайде, или Верхнем Вест-Сайде, или где-нибудь посередине — всюду я могла поспеть за каких-нибудь двадцать минут, гораздо быстрее моих знакомых, которые жили дальше от центра и теоретически должны были успевать туда раньше меня. И конечно же, где бы я ни находилась, я всегда знала дорогу домой, ориентируясь по башням Всемирного торгового центра. В городе, где я выросла, мне знаком был каждый уголок и даже в голову не приходило для ориентирования на местности пользоваться картой. Заблудиться на Манхэттене проще простого — но стоило поднять глаза к небесам, и я уже знала, где мой дом. Средство действовало безотказно даже в таких головоломных районах, как Сохо и Вест-Виллидж, где улицы не пронумерованы, а носят названия, тем самым запутывая неискушенного путника до полной беспомощности.

Из тех, с кем я сблизилась в Нью-Йорке, больше всего времени я проводила в компании Андреа и Стива, ее бывшего приятеля, а ныне официального жениха. Они ввели меня в круг своих друзей. Спустя месяц после переезда я даже слетала в Майами, приурочив полет ко дню рождения Тони. А появилась такая возможность благодаря знакомству с Гарретом, которого Андреа называла своим петситтером, то есть сиделкой для питомцев. Это слово я впервые услышала в Нью-Йорке, поскольку в Майами в случае отлучки за моими питомцами обычно смотрели либо родители, либо кто-нибудь из друзей, кого Гомер уже знал и кто жил неподалеку и мог без труда заскочить раз на дню. Однако жизнь на Манхэттене таких кратких визитов не предусматривала, поэтому перед отъездом, поборов изначальные опасения, я решила довериться профессионалу.

Гаррет заехал к нам накануне моего отъезда, и мы провели полный ритуал знакомства, давая Гомеру скрепить наше рукопожатие нюхом. Кроме кошек, я оставила Гаррету полные и подробные инструкции. Двери и окна должны быть закрыты постоянно, миски с едой и водой разнесены подальше, чтобы у Гомера не возникал соблазн перебрасывать кусочки из одной миски в другую, и так далее. Тут я ничего не могла с собой поделать: привычка переживать по поводу Гомера (гораздо большая, чем по поводу Скарлетт и Вашти) настолько укоренилась в моем сознании, что стала перерастать в привычку переживать без повода. Мне не хотелось выглядеть в глазах Гаррета более придирчивой, чем остальные его клиенты, хотя, скорее всего, так оно и выглядело, но Гаррет, кажется, обладал безграничным терпением, а кроме того, они с Гомером, похоже, сразу нашли общий язык. «Мы с тобой поладим, да, Гомер?» — спросил Гаррет, а кот в ответ принес ему своего плюшевого червячка и положил у ног, что для него являлось знаком наивысшего расположения. Из Майами я звонила Гаррету каждый день; в свою очередь он оставлял для меня на кухонной стойке небольшие отчеты о том, что происходило во время его визита. Отчеты были приблизительно такие:

По возвращении я прикрепила его записки магнитиками на холодильник, и они висели там еще несколько месяцев. Глядя на них, я ощущала себя мамой, получившей первые письменные отчеты от школьных учителей, где с забавной педантичностью рассказывается, кто и как себя вел, кто с кем и чем делился и кто играл хорошо, а кто — плохо. И хотя за долгие годы я наслушалась немало устных заверений, мне отчего-то было лестно иметь документальное свидетельство: не я одна полагала, что Гомер неотразим.

Когда я только затевала эпопею с Нью-Йорком и ездила на собеседование, на дворе стоял январь, а переезжали мы уже в феврале. Так вот, все в один голос, включая и того менеджера, что проводил собеседования в компании и в конечном счете взял меня на работу, твердили: переезжать из Майами в Нью-Йорк, да еще и в середине зимы, — это сумасшествие. «В Майами тепло круглый год», — недоумевали они, как будто одного этого аргумента хватало, чтобы вынести все остальное за скобки здравого смысла. Среди всех изменений в нашей жизни самым труднопереносимым для кошек оказался холод. Даже неуловимый для обычного носа запах газа, на котором здесь работали все плитки и духовки и который выводил Гомера из душевного равновесия в первые несколько недель (в Майами-то все снабжается электричеством), — и тот был ничто по сравнению со всепроникающим холодом.

Я помню, как впервые попала в Нью-Йорк с родителями: было это на День благодарения, и для меня, шестилетней, главным открытием стал тогда как раз пронизывающий холод — везде, едва на улицу высунешь нос. Все мои представления о холоде до того были почерпнуты из книг, где персонажи, жившие в местах вроде Нью-Йорка, Чикаго или Лондона, всенепременно кутались в пальто и шарфы, прежде чем покинуть родные стены. Зачем они это делали, без собственного, физического, опыта понять было невозможно. Мой собственный тогдашний опыт мог подсказать мне лишь одно: холод есть нечто, что живет в холодильнике или закачивается механическим способом по трубочкам внутрь дома через кондиционер. Тогда же мы с мамой забрели в «Мэйсис»[23], и у меня дух захватило от необъятных просторов целого этажа, где торговали исключительно зимней одеждой: куртками и пальто, а умопомрачительный — в буквальном смысле! — запах кожи перебивал прочие запахи. Этот густо настоянный аромат поверг меня в состояние благоговейного трепета — сколько же людей должно жить в Нью-Йорке! И каждому подавай теплые вещи! Потому что здесь холодно! Хо-лод-но.

Ни Скарлетт, ни Вашти, ни тем более Гомер не обладали даже той крупицей теоретических знаний о холоде, которой обладала я, и, конечно же, подготовиться к нему не могли. Без их позволения холод незаметно «сушил» воздух, подымал им шерстку дыбом и заряжал ее статическим электричеством. К этому обстоятельству Скарлетт и Вашти относились стоически, Гомера же такое положение дел обескураживало. Пересекая комнату по ковровому покрытию, он находил мои ноги, запрыгивал на колени и тут же норовил потереться носами; между нами пробегала искра, и он вместо привычной ласки вдруг получал щелчок по носу. После чего обиженно воротил мордочку, давая мне понять: «Эй, это еще что за шутки? К чему?»

По причине холодов в квартире у меня стоял автоматический нагреватель. Он уже начинал барахлить и периодически издавал резкий и гнусный писк, за которым, как испорченное эхо, тут же следовало: клац, клац, клац. Для Гомера он стал заклятым врагом. Как бы глубоко кот ни погружался в сон, от этого «клац» он тут же вскакивал. Со времен вторжения грабителя Гомер считал себя моим защитником и, загораживая меня, становился между мной и подозрительным шумом, воинственно выгибая спину и предупредительно рыча в сторону нагревателя. Выждав минуту, он осторожно подкрадывался к нарушителю спокойствия, быстро отвешивал ему пару-тройку оплеух и, уверенный, что показал, кто здесь главный, шел снова укладываться спать ко мне на колени. Но не проходило и часа, как коварный нагреватель снова пищал, а затем клацал и скрежетал зубами.

В конце концов суперинтендант заменил его на другой, более уживчивый, но тот, даже когда мотал энергию на всю катушку, ни разу так и не сумел нагреть воздух до уютной комнатной температуры. Зато, надо признать, нью-йоркские холода очень сблизили меня с кошками, в том смысле, что мы старались согреться и держались поближе друг к другу. Теснота нашей новой квартирки, поначалу вызывавшая стойкое противление, стала казаться даром, ниспосланным свыше. Даже Скарлетт вела себя куда покладистее, чем прежде. Для Гомера это стало хорошей новостью, потому что, как ни тосковал он по большому дому для игр, холод превратился в более весомый повод для тоски, и он не мог нарадоваться, когда все мы собирались вместе, включая и Скарлетт, если, конечно, она великодушно позволяла ему греться рядом.

Поначалу в своей привычной властной манере Скарлетт не подпускала других ко мне. Она, видимо, определила для себя все те маленькие выгоды, которые давало близкое общение с мамой, и делиться ими была не склонна, тем более что физический контакт с другими животными она не терпела, исключая, пожалуй, случаи, предусмотренные необходимостью. Заняв господствующую высоту у меня на коленях, она шикала на всех прочих, не гнушаясь даже лапоприкладства, если кто-нибудь норовил пристроиться рядом. А рядом чаще всего пристраивался Гомер. Судя по всему, он уже считал себя взрослым, матерым котом, способным отстоять свои интересы, а не пресмыкаться перед Скарлетт. Поэтому на ее подзатыльник он тут же норовил ответить оплеухой: ты мне не хозяйка, и всё тут. Бывало, дело заканчивалось дракой, и мне приходилось разнимать их, применяя силу. Со временем, пусть и с неохотой, Скарлетт научилась уважать Гомерово личное пространство и лапы не распускать. Как-никак Гомеру было уже почти пять, а значит, у него сформировались собственные привычки, и даже в большей степени, чем у любого другого, самого закоснелого в своих привычках кота, и изменять им в угоду Скарлетт с его философией взбалмошных приступов страстной любви он был не намерен.

Вашти, не обладавшая ни нахальством Скарлетт, ни напористостью Гомера, всякий раз оказывалась вытеснена на задворки событий. Тут уж мне приходилось проявлять характер, чтобы обеспечить ей равную долю участия в обществе любителей посидеть у меня на коленях. Но, глядя на нее, я замечала, что в Нью-Йорке она впадает в уныние куда чаще, чем это было в Майами, и чувствовала за собою вину: мне казалось, что она все больше напоминает классический случай обойденного вниманием «среднего» ребенка.

Вашти привел в чувство первый снег. Скарлетт он тоже поразил, причем настолько, что когда она заметила налипшие на окно снежинки, то забралась на подоконник, оперлась передними лапками о стекло и попыталась сама поймать снежинку изнутри. Она не знала, что такое снег и что он холодный. Она знала лишь одно: там, за стеклом, танцуют белые пушинки, словно так и просятся, чтобы с ними поиграли.

Но Вашти была как будто рождена для снега: белая длинношерстная шубка с пышным, как у песца, хвостом и мягкой, точно вата, подбивкой на кончиках лапок у самых когтей, будто на лапах у нее всамделишные, только маленькие, отороченные мехом унты. Казалось, у нее была врожденная память о снеге и о том, как с ним себя вести. Возможно, с этой памятью и было связано ее несвойственное кошкам очарование водой. Когда поземкой на балконе намело что-то вроде сугроба, Вашти встала у двери, взглядом умоляя выпустить ее наружу. Я так и сделала, и она с головой сразу кинулась в снежный омут. Зрачки ее глаз были расширены, отчего казалось, будто она одичала, а дальше она закружилась в белом, поднятом ею самой вихре, и только по темным зрачкам удавалось высмотреть ее в снегу — белую на белом. Загнать ее внутрь мне помог лишь налетевший порыв ветра.

Именно в пору первого снегопада Гомер открыл для себя все прелести сна под покрывалом. В Майами ему достаточно было свернуться калачиком подле меня на одеяле. Но сейчас, видимо, оттого, что он был мельче, чем Скарлетт и Вашти, внутреннего тепла ему не хватало. Недостающее тепло он нашел под моим одеялом. Пригревшись у моих ног, он довольно зафырчал и вскоре уже сопел во сне, в свою очередь обогревая мне ноги, как постельная грелка. Так оно дальше и повелось. Скарлетт и Вашти, ни слухом, ни нюхом не ведавшие, что место уже занято, иногда и сами запрыгивали на кровать, при этом сваливаясь Гомеру как снег на голову. Любопытно, что, даже когда он был котенком, сам он никогда никому на голову не падал. И теперь только удивлялся, как это так: не знать, где он обычно бывает, и не учуять его на обычном месте? Он возмущенно вскакивал на все четыре лапы и прямо из-под одеяла изливал свое возмущение.

Сама я не могу сказать, знал ли он, когда меня нет под одеялом, или даже не допускал мысли о том, что меня может не быть, но если случалось, что я лежала на кушетке без одеяла, Гомер от расстройства тут же запускал коготки в мою одежду. А если, скажем, на мне был какой-нибудь мешковатый свитерок, он ужом забирался под него, доползал мне до шеи и, выпростав голову, клал ее мне на плечо, удовлетворенно мурлыкая животом где-то в районе моей груди. Я читала ему вслух из той книжки, что была у меня на руках, он терся носом о мою шею и тихо засыпал — так, что замирало даже мурчанье. И тогда единственными звуками, что слышались в тишине, были дуновения ветерка от его дыхания у самого моего уха да шорох бьющихся в окно снежинок.

Нежданно-негаданно пришла весна — так, как умеет приходить только она, когда понимаешь, что она уже здесь, потому что вдруг замечаешь, как прекрасен Манхэттен весной! Такой весны мне больше нигде видеть не доводилось. И пусть я выросла в «городе цветов» (Флорида — в переводе с испанского «земля цветов»), но такого одномоментного буйного цветения всего на свете: деревьев, кустов и клумб — от Нью-Йорка я никак не ожидала. Все это меня ослепило внезапной яркостью красок, выплеснувшихся на город за один день.

В воздухе запахло влагой. Гомер больше не бился током. Скарлетт едва ли не с удовольствием уступила ему место на диване. И только Вашти тоскливо сидела у окна, озирая ясный горизонт и залитые солнцем улицы. «И это всё? — говорила ее поза. — Больше снега не будет?»

Ранней осенью бывают в Нью-Йорке пронзительно красивые дни, наполненные ощущением ожидания осеннего очарования, — увидеть их стоит уже потому, что они с лихвой окупят те деньги и труды, всю ту беготню и суматоху, которых требует от вас сам уклад жизни Манхэттена. Листья еще не пожелтели, на улице еще не похолодало, но жара уже спала. Внезапно все вокруг обретает первозданную ясность, будто подступающая осень одним дыханием сдувает висящую над городом бурую промышленную дымку, особенно заметную в пасмурные дни июля и августа, оставляя взамен ту кристальную прозрачность воздуха, которую когда-то завещал Господь.

В один из таких дней, около восьми пятнадцати утра, моему взору предстали пустая кошачья миска, еще более пустой буфет и неожиданная дилемма. Обычно если я кормлю своих кошек сухим кормом, то выбираю только тот, который относится к премиум-классу. Я привыкла кормить их только высококачественными сухими кормами (у Вашти обнаружилась аллергия, которую не провоцировали лишь самые дорогие марки — что, впрочем, неудивительно) с дополнением рациона влажным кормом того же производителя. К тому же только от дорогого влажного корма у Гомера не было метеоризма. Иногда, надо признать, мне случалось давать им и самые дешевые марки: они набрасывались на этот суррогат с жадностью неразумного дитяти, предпочитающего Макдоналдс самой вкусной и здоровой маминой кухне. И вот теперь под рукой не оказалось ничего, даже банки тунца, которая могла бы стать достойной и приятной заменой полноценному завтраку.

Пожалуй, я могла бы заскочить в небольшой магазинчик через дорогу и пополнить запасы кошачьей еды перед уходом на работу. Я знала, что там не продают ту марку корма, который мне нравился, но тем не менее я могла подобрать вполне приличный вариант, чтобы не расстроить чувствительную пищеварительную систему Вашти и позволить кошкам продержаться день-два.

С другой стороны, я могла дождаться обеденного перерыва, пробежаться до зоомагазина неподалеку от Бродвея и, купив высококачественный корм, смотаться домой с первоклассным кошачьим обедом. Мой офис находился всего в квартале от дома и в трех кварталах от зоомагазина, и к этому трюку я прибегала довольно часто. Живя в такой близости от офиса, я и мысли не могла допустить, чтобы опоздать на работу даже на пять минут. Мне не было бы оправдания, если бы я не приходила в офис ровно в девять. Вот почему среди недели в обеденный перерыв я совершала пробежку с заскоками в магазин и домой. Меня это нисколько не напрягало. Напротив, мне даже нравилось навещать своих питомцев среди рабочего дня. Как-никак то была, наверное, единственная бесплатная роскошь, которой меня баловал Нью-Йорк, а для кошек, и в особенности Гомера, мои внезапные появления были сродни нежданному празднику.

Решающим аргументом, склонившим чашу весов в пользу первого варианта, была тотальная пустота кошачьих мисок. Бывало, я уходила на работу, оставляя им совсем немного еды, но никогда совсем ничего. Вашти села у своей миски и жалобно пискнула, окинув меня говорящим взглядом. Даже не понимая кошачьего языка, можно было догадаться о причине. «Совсем без еды? — казалось, спрашивала она. — Ты уйдешь и оставишь нас совсем без еды?!» Сетуя на свою непредусмотрительность: почему я не закупила все нужное еще на выходных (кроме всего прочего, уже подходил к концу и наполнитель для кошачьих туалетов), я схватила сумку и выбежала из дома. Окна моей студии как раз выходили на «пограничную» улицу Финансового квартала. Одна из старейших в Нью-Йорке, эта улица была такой узкой, что я могла перескочить ее за каких-нибудь пять шагов. У кассы выстроилась длинная очередь, как всегда по утрам, когда те, кто работает с девяти до пяти, набрасываются на свой кофе, будто это единственный глоток «сладкой жизни», который может перепасть им за весь день. Тем не менее двигалась очередь довольно быстро, и я вернулась домой в течение каких-нибудь пятнадцати минут.

Банка с кормом была опустошена в миску, у которой полукругом уже выстроились три изголодавшиеся, пускающие слюни кошки. И вдруг раздался чудовищной силы приглушенный рокот. Он был не столько слышен, как ощущался, подобно динамику с включенными на полную мощность басами. Здание вздрогнуло, и я выплеснула какую-то часть корма из миски на пол. Скарлетт и Вашти метнулись под кровать, будто кто-то невидимый рванул цепь, которая и затащила их туда. Гомер, ощетинясь, выгнул спину и встал передо мной, фыркая носом и прядая ушами: что бы это ни было, какая бы это ни была опасность, он зашипел на нее, грозно предупреждая. Держись подальше, держись подальше от нас — означало его шипение.

— Все хорошо, мой мальчик, — сказала я, почесывая его спинку. — Это всего лишь выхлоп автомобиля. Тебе не от чего защищать свою маму.

Но у Гомера шерсть стояла дыбом, уши — торчком, и по непонятной мне причине он был сильно встревожен. Кот заметался от одного угла к другому, водя ушами, как локаторами, словно часовой, поставленный на охрану периметра. Время от времени он подбегал ко мне, продолжая шипеть. Скарлетт и Вашти были не то что встревожены, а напуганы до такой степени, что и уса не казали из-под кровати. Когда мне удалось выманить их из убежища, на часах было две минуты десятого. Выходит, впервые с начала моей работы в Нью-Йорке я все-таки опоздала, причем на несколько минут. Я уже стояла у выхода, с сумочкой через плечо, когда раздался еще один глухой «бу-у-ум», от которого — даже я это почувствовала — пошатнулся весь дом. Успокоить кошек теперь было невозможно. Я жила в угловой квартире, окна которой выходили на север и восток. Гомер взлетел на подоконник самого крайнего к западу из северных окон и зашипел так, как, должно быть, шипят его дикие собратья.

Вокруг моего дома шло непрерывное движение и вечно велись строительные работы. Из-за узости улицы, окруженной, словно каньон, многоэтажками, случайные звуки отдавались эхом и усиливались, как будто в рупоре, воспринимаясь громче, чем они были на самом деле, даже на моем тридцать первом этаже. Поэтому, если на тот момент меня что-то и взволновало, то только необъяснимое поведение моих питомцев. Мне очень не хотелось покидать их в таком состоянии, но что поделаешь? Не могла же я позвонить начальнику и сказать, что возьму отгул на все утро лишь потому, что мои кошки сегодня не в духе. Я захлопнула за собой дверь, когда Гомер все еще шипел на подоконнике, а Вашти и Скарлетт по-прежнему не казали носа из-под кровати.

В фойе моего дома все было тихо, и я оставила три пары штанов в местном пункте приема химчистки. Том, консьерж нашего дома, всегда радушно прощался со мной, но сегодня он висел на телефоне, разговаривая с кем-то тихим, взволнованным шепотом. Лицо его выражало тревогу, и, проходя мимо, я только махнула ему рукой, таким образом проявляя мимолетное сочувствие. Том был хорошим человеком, и я могла лишь надеяться, что тот, с кем бы он там ни говорил, не сообщил ему плохие новости.

На улице около дома было все так же людно, как и тогда, когда я выбегала за кошачьей едой. Люди были везде. Они стояли на тротуаре, в дверях и даже посреди дороги. Но теперь улица не была жужжащим ульем, как всего час назад. Люди стояли совершенно неподвижно. Никто не говорил. Никто не шевелился. Они напоминали восковые фигуры из музея, которые вдруг ожили, вышли на улицу, а потом внезапно решили замереть в тех же позах, в которых стояли на выставке. Слышался лишь один звук — звук пожарных сирен, сливающийся в один, словно они вели между собой негласный спор, кто быстрее и громче возвестит о себе осеннему чистому небу. Из-за этой застывшей тишины и внезапного покоя на улице Манхэттена, в сердце Финансового квартала, в самый разгар часа пик я впервые за день, даже еще не зная причину, вдруг почувствовала, как ко мне подбирается ужас. Все люди смотрели в одну сторону — прямо на запад. Даже не отдавая себе отчета, я тоже повернула голову в ту сторону.

Горел Всемирный торговый центр.

В голубом утреннем небе башни отчетливо вырисовывались, возвышаясь над всеми домами, — и они были в огне. Из-за ясного воздуха казалось, будто они от меня едва ли не в пяти футах, а не в пяти кварталах, как это было на самом деле. Клубы черного дыма поднимались вверх, а осыпавшиеся листы стекла и какие-то обломки планировали вниз так изящно, как будто это были осенние листья. И вдруг я увидела то, чего не могло быть. Но это было — было на самом деле: с верхних этажей падал пылающий человек. Падал он вовсе не по изящной спирали, как стекло и обломки, — падал плашмя.

Мой желудок сжался в рвотном позыве, и меня стошнило: хорошо, хоть рвать было нечем, промелькнула мысль. Все вокруг видели то же самое, что и я, — кто-то отвернулся, а кто-то схватился за руку или уткнулся лицом в плечо стоящего рядом. По тому, как безучастно восприняли это те, к кому прильнули или кого схватили за руку, было понятно, что эти люди даже незнакомы.

Мне не к кому было прильнуть, и я не хотела, чтобы кто-то прильнул ко мне: любое человеческое прикосновение было бы неопровержимым свидетельством реальности происходящего — так иногда мы сами просим ущипнуть себя, чтобы убедиться, что видимое нами вовсе не сон. На негнущихся ногах, стараясь держаться прямо, словно вытесанная из дерева, я прошла последний квартал до работы.

Лампочка сообщения уже мигала на моем телефоне, а сам телефон непрерывно звенел. Мои коллеги тихо переговаривались, по двое, по трое прильнув к окнам, выходившим на Всемирный торговый центр.

— …Туда влетел самолет. Маленький самолет… Но почему пилот не увидел?.. Растерялся… несчастный случай… ужасный несчастный случай…

Со своего места, даже не вставая, я видела башни в окно. Черный дым до сих пор фонтанировал в небо. Среди его клубов кружили вертолеты. До сих пор они представлялись мне неким параноидальным символом всемогущего государства, которое неуклонно и неумолимо зависает над головой во всевозможных фильмах о коварных федеральных заговорах и футуристических обществах. Теперь мне казалось, что я никогда не видела ничего беспомощнее, чем эти вертолеты, похожие на маленьких птенцов, которых не пускают в гнездо. «Они не могут приземлиться, — мелькнула мысль. — Как же они снимут оттуда людей?»

Первым делом я позвонила маме. Я чувствовала всю нелепость необходимости объявлять кому-нибудь, что со мной всё в порядке, ведь сам факт звонка и так говорил, что со мной всё окей. Со мной ничего не случилось, случилось с другими, с теми, кто сейчас во Всемирном торговом центре. А со мной — ничего. Услышав мамин голос на другом конце провода, я почувствовала себя словно у нее под крылом.

— Только не смотри туда, — сказала она, и я послушно, как в детстве, тут же задернула штору на своем окне.

Второй звонок я сделала Тони, который в Майами неотрывно следил за новостями по телевизору.

— Говорят, это всё террористы, — сказал он.

— Сейчас не лучшее время шутить, — осекла его я, и вовсе не для того, чтобы просто возразить: я на самом деле верила в то, что говорила. Террористы! Это же просто абсурд! Такую версию на телевидении могли продавливать те же самые люди, которые верили, что правительство скрывало маленьких зеленых человечков где-то в пустынях Нью-Мексико.

— Какие там террористы! — выпалила я. — Это просто несчастный случай.

— Гвен, послушай, в башни-близнецы влетели два огромных пассажирских самолета — случайно такие вещи не происходят! — парировал Тони. — Прямо сейчас я смотрю телевизор — по новостям дают картинку.

Система громкой связи в нашем здании, оповещавшая нас о пожарных учениях или поломке лифта, вдруг ожила и захрипела. С трудом, но я узнала голос — он вещал с выраженным ямайским акцентом, только теперь в нем не было звонкого задора, с которым обычно всех нас с утра встречал охранник: «Здравствуйте! Доброе утро, мисс!» Сейчас этот голос звучал глухо и казался чужим. Здание подлежит эвакуации, возвестил он, и в этот день работать больше не будет. Нам предлагалось спокойно и без паники направиться к пожарным выходам и аварийным лестницам и незамедлительно покинуть здание.

— Мне надо идти, — едва успела я сказать в трубку. — Перезвоню тебе позже, хорошо? — Я решила, что было бы странно придерживаться вежливых формальностей для окончания разговора с другом, когда нам только что объявили едва ли не прямым текстом, что нужно просто спасать свою жизнь.

У моего стола остановилась Шэрон. Она была постарше меня и возглавляла направление, где работала и я. Нам не раз доводилось корпеть над совместными проектами, и при встрече мы обменивались парой дружеских фраз, однако за пределами офиса не встречались.

— Ты ведь, кажется, недалеко живешь? — спросила она.

— Всего в квартале отсюда, — кивнула я.

— Не хочешь составить компанию? — предложила она. — Я думаю махнуть на ту сторону через Бруклинский мост и, может быть, снять небольшой номер на несколько дней в «Бруклин Марриотт»[25]. Можем взять чего-нибудь выпить и пригласить еще кого-нибудь.

Я колебалась, и она добавила:

— Ты ведь не собираешься идти домой и сидеть одна в нескольких кварталах от всего, что там происходит?!

Понимая, что домой мне сейчас не попасть, я, по правде говоря, уже лелеяла мысль позвонить Андреа или кому-нибудь из тех друзей, которые появились у меня в Нью-Йорке после переезда, в надежде, что их тоже отпустили с работы. Но ехать к ним означало долгий путь в другой конец города. Прыгать в подземку или ждать автобус казалось не очень разумным. Дальняя сторона за Бруклинским мостом на самом деле была гораздо ближе, чем, скажем, тот же центр Манхэттена.

Да и, по правде говоря, если уж бродить по городу, то от моих кошек лучше не удаляться, решила я. Не зная истинного положения дел, я подсознательно допускала, что пожар будет бушевать еще час-другой, а там его потушат, подберут тех, кто пал жертвой огненной стихии, остальных увезут в больницу, а потом будет объявлен траур — так что лучше мне это время побыть среди людей.

Тогда я еще не знала, что наступит момент, когда мне надоест быть среди людей, так или иначе возвращающихся к этому ужасу в своих разговорах, и я захочу в тишину своей квартиры, к тому покою, который неизменно давало мне прикосновение к мягкой шерстке моих кошек.

Из-за этих сомнений я почувствовала даже облегчение, когда Шэрон предложила свою компанию: по крайней мере, кто-то другой брал ответственность на себя. Шэрон не была мне непосредственным начальником, но она была одной из тех, перед кем мне приходилось держать отчет, а кроме того, она прожила в Нью-Йорке всю свою жизнь. Уже поэтому она знала гораздо лучше, что и как нам надо было делать.

Мы вдвоем прошли несколько кварталов до Бруклинского моста. Никто из офиса не пожелал к нам присоединиться, и у меня появилась мысль, что приглашение Шэрон не было совсем уж случайным, что она, по причинам, которые нельзя было углядеть в нашем легком повседневном общении, присматривалась ко мне. Безусловно, мысль покинуть Манхэттен посетила не только нас: еще на подходе было видно, что Бруклинский мост запружен людскими телами. Проезд для транспорта был закрыт, и некоторые под натиском толпы забирались на ограждения, чтобы скорее добраться до моста, а не идти к пешеходному переходу.

Несмотря на многотысячную толпу, на мосту стояла странная тишина. Слово «террористы», произносимое шепотом, доносилось почти из каждого разговора, что долетал до моих ушей, и постепенно мысль, что здесь замешаны именно они, перестала казаться мне нелепой. Затем кто-то рядом сказал: «Они, чего доброго, еще и мост взорвут».

На первый взгляд, эта мысль настолько выходила за рамки здравого смысла, что казалась злой и неуместной шуткой: кому могло хватить ума и дерзости взорвать Бруклинский мост, исчезновение которого с карты Нью-Йорка и представить было нельзя.

Но мысль изреченная начинает собственный путь и порою овладевает умами. Не желая, чтобы она овладела и нами, мы с Шэрон предпочли обсуждать шансы на свободный номер в «Бруклин Марриотт», попутно составляя список тех, кого мы собирались пригласить, и прикидывая, не лучше ли запастись алкоголем заранее, чтобы не переплачивать втридорога в гостиничном баре. Всемирный торговый центр находился у нас за спиной, а впереди тянулся Бруклинский мост, который тысячам людей виделся единственной дорогой к спасительному прибежищу. Пока мы шли и разговаривали, как нормальные люди о нормальных вещах, мир тоже представлялся нам нормальным.

Воздух над мостом уже был пропитан едким запахом гари. Рядом с нами, прихрамывая, брела женщина, которая вымученно пыталась шутить, чтобы придать себе смелости: мол, знала бы, что так будет, надела бы не туфли, а что-нибудь более подходящее. Мы с Шэрон сочувственно улыбнулись ей и уже собирались что-то ответить, когда, растолкав нас, мимо пронесся мужчина.

— Они подорвали Пентагон! — кричал он. — Подорвали Пентагон!

И тут послышался чудовищный нарастающий стон. Мост задрожал, передавая вибрацию от ступней вверх по ногам. Они взрывают мост! Они взрывают Бруклинский мост! Раздались визг и крики, началась толчея; люди пытались бежать, но натыкались на других людей, те падали, а люди за ними спотыкались о лежащие тела и тоже падали. Мы с Шэрон схватились друг за друга, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. Мне тоже хотелось закричать, но на крик не хватало воздуха, я задыхалась. Воздуха не было. Нигде. Бруклинский мост рушился, разваливался на глазах, а я стояла на нем!

Каждый мускул моего тела, каждое сухожилие напряглись, чтобы выдернуть меня из того места, где я оказалась. Но тело не хотело слушаться: руки и ноги дрожали от напряжения, как перед взлетом, в отчаянной попытке помочь мне вырваться на простор и улететь как можно дальше, но ноги словно приросли к дороге.

Перед моими глазами пронеслись кадры не из моей жизни, а из черно-белого, с зернистым изображением, документального фильма о холокосте. Словно наяву, я увидела группу старых евреев, выстроенных вдоль стены. Каждый из них держал за руку стоящего рядом, и все они читали молитву — ту, которую все евреи читают перед смертью. Я слышала их голоса так же отчетливо, как все голоса вокруг; а затем услышала собственный голос — как будто отделенный от меня, исходящий извне, сиплый и чужой, вторящий им: Sh’ma Yisrael, Adonai eloheinu, Adonai eh-chad…

И вдруг все замерло. Будто все мы были подсоединены к единому источнику питания, который кто-то выключил. Внезапно все поняли, что мост даже не собирается рушиться: он стоит по-прежнему, не разламываясь пополам и не сбрасывая никого в воды Ист-Ривер. И вновь все в едином порыве, словно мы были частичками единого целого, разом повернули головы в сторону города, из которого бежали.

Одна из башен торгового центра оседала прямо на наших глазах. Какой-то миг — и от нее ничего не осталось, кроме зияющей бреши в небесах. Если дым от пожара был черным, то теперь над местом падения подымался светлый бежевый столб. Какое-то время он стоял в воздухе, поражая совершенством очертаний, словно тающий след фейерверка в сверкающем голубом небе.

— Это всё ничего, — сказала я Шэрон. — Всё — ничего. Это просто упала башня.

Я знаю, это прозвучало нелепо, как и многие слова в этот день. Что значило «ничего», когда упала башня Всемирного торгового центра? И тем не менее в тот миг сказать «ничего» было вполне нормально, потому что это означало, что никто не взрывал Бруклинский мост, и потому что в этом выражении имелся хоть какой-то смысл. Здания горят, а сгорев, падают. Как там говорится — «сгореть дотла»? Сама я такого никогда не видела, но это выражение слышала не раз. «…Сгорело дотла, — утверждал какой-нибудь репортер. — Четыре команды пожарных, прибыв на вызов, оказались не в силах побороть бушующее пламя, и здание склада выгорело дотла». «Дотла» означало лишь одно: от здания ничего не осталось. Такое случалось постоянно, и все понимали, что значит «ничего».

Но только не сейчас. Потому что какую-то долю секунды спустя мой мятущийся мозг пронзила одна, поглотившая все остальное, мысль: в здании оставались люди. Все надежды на спасение, пока бушевал огонь, но здание стояло, — рухнули. И, не отдавая себе отчета, я снова стала молиться: Yitgadal v’yitkadash sh’mae raba… То была еврейская поминальная молитва.

Зияющая темная дыра провисела в небе еще несколько мгновений, раскачиваясь из стороны в сторону, как египетская кобра, пытающаяся заворожить свою жертву. И мы действительно следили за ней как загипнотизированные. Затем она стала опускаться, накрывая черным от сажи и горелого мусора облаком все, на что наползала: птиц, деревья, людей, дома.

Дом, где взаперти сидели все мои кошки.

Мои ноги наконец оторвались от дорожного покрытия, и тело, прислушавшись к голове, рвануло туда, куда глядели глаза. Распихивая всех и вся, двигавшихся мне навстречу, невзирая на окрики испуганной толпы, пытавшейся прорваться в Бруклин, я шла в обратную сторону. «Извините, — твердила я всем подряд. — Извините». А что еще я могла сказать этим людям, распихивая их локтями и идя наперерез нескончаемому людскому потоку? Меня тоже толкали и даже грубо отпихивали со своего пути, но я их понимала. Я понимала: им было в одну сторону, а мне — в другую. Терпение и настойчивость — и я прорвусь. Кто-то натыкался на меня на бегу, а я все повторяла и повторяла: «Извините… простите…»

Шэрон схватила меня за руку.

— Гвен! — закричала она. — Что ты делаешь?! Нам с тобой в другую сторону! — Она решительно махнула рукой в сторону Бруклина.

— Пусти меня! — кричала я в ответ, сражаясь и против нее, и против людского потока, тащившего меня все дальше от дома и моих кошек, унося прочь от Манхэттена. — Там мои кошки!

— Гвен! — крикнула она мне в самое ухо, схватила двумя руками за плечи и встряхнула, а я подумала с каким-то холодным аналитическим спокойствием: интересно, даст она мне пощечину или нет? У меня истерика?! Какая истерика?! Ну и что, что я кричу, — я ведь все понимаю! Шэрон вновь махнула рукой уже на оставшуюся башню, которая внезапно тоже начала крениться набок. — Гвен, вторая башня может обрушиться в любую секунду. Тебе нельзя туда! До твоих кошек все равно уже не добраться! Нам нужно идти дальше!

Едва она произнесла, вернее, выкрикнула эти слова, как башня стала оседать. Людской поток, двигавшийся по мосту, на минуту замер. Кто-то закрыл глаза, кто-то уронил голову на ладони, кто-то всхлипывал, а кто-то, не стесняясь, заголосил. У меня в глазах было сухо, внутри — пусто, а крик застрял в горле, когда я увидела, как новое отливающее бежевым пепельное чудовище поднялось в небо и стало сливаться с первым.

А первое тем временем уже доползло до края моста, и город пропал из виду.

— Ничего с твоими кошками не случится, — сказала Шэрон. — Они у тебя в квартире, они в безопасности, все обойдется. Вот увидишь, слово даю.

«Разбитые окна, — подумала я. — Разбитые окна и слепой кот».

— Сейчас в Финансовый квартал все равно не пропустят, — продолжила Шэрон. — Сегодня этот мост ведет только в одну сторону — обратного пути уже нет.

Обратного пути уже нет. Значит, я совершила что-то ужасное — безумную, бесповоротную и непростительную глупость: сама сбежала, а кошек бросила. Кошки дома одни. Они беззащитны. Это моя вина, моя вина, моя вина.

— Нам бы добраться до Бруклина, а там мы что-нибудь придумаем, — в голосе Шэрон послышалась нотка отчаяния. — Мы позвоним, найдем кого-нибудь, кто живет в твоем доме, — все обойдется.

Мы вновь повернули в сторону Бруклина. На сей раз не было уже никаких споров о том, что и как делать, когда мы доберемся до гостиницы. План был составлен без слов. Перед нами стояла только одна цель: выбраться из облака пыли и пепла, накрывшего нас в считаные минуты. Вскоре мы едва могли дышать и видеть хотя бы на шаг вперед. Мы сняли свои рубашки и повязали лица, чтобы хоть как-то процеживать воздух. В той онемевшей от бесчувствия части мозга, которая еще могла отстраненно думать, мелькнула мысль: какой все-таки странный этот мир — живешь, казалось бы, в самом технологически продвинутом городе на свете, но одна минута — и вот ты уже беженец из зоны военных действий, бредешь пешком среди таких же, как ты, спасая свою жизнь.

К тому часу, когда мы добрались до дальней стороны моста, наши кожа и волосы были серыми от пепла, а мы по-прежнему брели сквозь тучу. Мы прошли не одну милю. Ритм шагов отзывался в моей голове. Мои кошки. Мои кошки. Мои кошки мои кошки мои кошки… Где-то в Бруклине — к тому моменту я уже не понимала, где мы находимся, — у какого-то гаража стоял механик и выдавал проходящим мимо людям маски для лица. Мы кивками поблагодарили его: горло жгло от дыма, обрекая нас на бессловесность.

Наконец мы зашли так далеко, что Шэрон предложила идти уже не в гостиницу, а двигаться в сторону ее дома в Бэй-Ридж, который находился в десяти милях от офиса, но туда мы уже практически добрались.

— Побудешь у меня, — сказала она.

Я была благодарна, но благодарна скорее умозрительно, чем эмоционально. Я знала, что Шэрон делает доброе дело: куда бы я пошла и где бы спала, если бы не она? Но мне было уже все равно. Какая разница, где спать и куда идти, когда единственное, что было важно для меня, — вернуться назад.

Еще я хотела позвонить маме и сказать, что я в порядке, и дозвониться хоть кому-нибудь в моем доме, но мобильники молчали.

— Моя мама работает неподалеку от дома, там есть проводная связь, можно попробовать позвонить оттуда, — предложила Шэрон.

Судя по ее часам, было почти два часа дня, когда мы добрались до Бэй-Ридж. Мы шли уже почти пять часов. За это время мы забрели так далеко от Манхэттена, что стали привлекать недоуменные взгляды своими покрытыми пеплом телами. Улицы здесь были широки и опрятны, опрятными выглядели и жители. Про себя я отметила и этот порядок, и ошалелые взгляды, но внутри у меня ничего не отозвалось — все было так, как будто я ехала на заднем сиденье кеба, зная, что не имею никакого отношения к тому, что происходит за окном.

С той же отстраненностью я наблюдала, как мать Шэрон заключила ее в объятия и всплакнула у нее на плече, когда мы нагрянули к ней в офис. Другая женщина благоразумно провела меня в конец помещения. «Там есть ванная комната, если хочешь — можешь умыться», — с сочувствием сказала она. На мне были футболка без рукавов, капри и сандалии, но пепел обволакивал меня так густо, что понять, где заканчивается одна вещь и начинается другая, было почти невозможно.

Первый звонок, который я сделала, был маме, в школу.

— Спасибо тебе, Господи, наконец-то, — только и сказала секретарь, взявшая трубку, едва я дозвонилась. — Твоя мама в учительской. С ней кто-то из учителей, сейчас я скажу, что ты позвонила.

Последовала короткая музыкальная заставка, которая, путая все мои мысли, заставила меня задуматься только об одном: зачем вообще нужна такая никчемная вещь, как музыкальная заставка. А потом трубку взяла заплаканная мама. Слезы душили ее так, что она не могла толком ни говорить, ни дышать. Она даже не рыдала, а лишь протяжно всхлипывала в трубку, словно уже выплакала все слезы и на то, чтобы говорить, у нее просто не осталось сил.

За весь этот день я не пролила ни слезинки и плакать не собиралась. Если бы я расплакалась, я бы сломалась, а мне нужно было держать себя в руках. Но все слезы, что я не выплакала, вдруг подступили к моему горлу, и я беспомощно повторяла: «Мамочка, не плачь. Я в порядке, я в порядке. Не плачь, мамочка».

Одна из учительниц, видимо стоявшая рядом, перехватила трубку.

— Скажи мне, где ты остановилась, — спросила она. — Я ей все передам.

Я сказала, что пока побуду у своей подруги Шэрон, а чуть позже перезвоню и скажу номер. Повесив трубку, я попыталась набрать фойе своего дома. Ответа не было. Я попыталась дозвониться в какую-нибудь из квартир напрямую или на мобильный телефон хоть кого-нибудь из известных мне жильцов. Дома трубку никто не брал, мобильные телефоны молчали. На моих глазах растаяла надежда, что в конце концов кто-нибудь отзовется и скажет: «О господи, и ты ради этого звонила? Переживать вовсе не о чем. У нас всё в полном порядке».

«Разбитые окна, — вновь подумалось мне. — Разбитые окна и слепой кот».

Мы с Шэрон прошли еще несколько кварталов до ее жилья, уютной, обставленной цветами солнечной квартиры с двумя спаленками, и сразу же включили телевизор. Шэрон была права: обрушились не только башни-близнецы Всемирного торгового центра, но и многие здания вблизи упали или готовились упасть. Манхэттен ниже 14-й улицы был полностью перекрыт. По периметру выставили посты. Район охраняли военные и пропускали только других военных, пожарных, полицию и спасателей.

Думать о разбитых окнах было бессмысленно. Более того, эта мысль мешала переключиться на что-то другое. Она была непродуктивной. Нужно было верить, что мой дом не пострадал и c моими кошками все будет хорошо, ведь я оставила им достаточно еды и воды. Они решат, что я уехала в короткую, однодневную командировку. Потому что завтра я их, конечно же, заберу…

Мы знали, что нужно принять душ, поесть или найти себе любое другое занятие, но Шэрон и я никак не могли оторваться от экрана. По телевизору беспрерывно шли новости: прямо сейчас транслировали телефонные сообщения тех, кто остался погребен под развалинами. Это были их последние слова, только и сказал репортер. Боль стала невыносимой, и Шэрон молча достала две бутылки водки.

Я пила так, как никогда прежде. Мне хотелось дойти до такого состояния, чтобы бутылка почувствовала мою боль, чтобы комната плыла перед глазами и я забыла, как меня зовут. Я хотела напиться до беспамятства. И к счастью, мне это удалось.

Наверное, наутро я должна была проснуться с сильнейшим похмельем, но его не было: на удивление, я проснулась с ясной, как никогда, головой. Словно мой мозг извлек максимальную пользу из бессознательного состояния, по ходу дела придумав, как решить все мои проблемы. Так что, когда я проснулась, у меня уже был готовый план действий.

По-быстрому просмотрев новости, я узнала несколько вещей. Нижний Манхэттен был по-прежнему закрыт и забаррикадирован, а доступ предоставлялся только военным и спасателям. Все дороги ниже 14-й улицы были заблокированы — туда не ходили ни подземка, ни автобусы, хотя остальной транспорт в городе работал по обычному графику.

Следовательно, попасть домой я могла только пешком. Включив компьютер Шэрон, я сверилась с онлайн-картой подземки и проложила три разных маршрута, способных провести меня к закрытому периметру настолько близко, насколько вообще это может сделать общественный транспорт.

Из новостей также следовало, что в Нижнем Манхэттене не было ни электричества, ни воды, поэтому, даже добравшись до кошек, мне нужно было забрать их оттуда, даже если сам дом не пострадал. Жить вчетвером на тридцать первом этаже в квартире без воды и лифта не представлялось возможным. Я решила позвонить своему другу Скотту, чтобы узнать, сможет ли он приютить нас на пару дней. Скотт недавно переехал из Майами в Филадельфию, находящуюся в часе езды на поезде (с пересадкой) от Нью-Йорка, и жил один в доме с тремя спальнями. Он был тем самым другом, к которому можно обратиться в беде, и единственным человеком (из тех, кого я знала), у кого было место, чтобы всех нас разместить. Я записала имя Скотта на бумажке с составленными маршрутами, рядом приписала — кошачьи туалет/еда и сделала маленькое напоминание: не забыть попросить Скотта купить все эти вещи до нашего приезда. Затраты я готова была возместить.

В случае, если бы Скотт не смог приютить нас (по крайней мере на несколько дней) или если бы восстановили линии электропередач, везти кошек в Филадельфию не было бы никакого резона. Тогда мне понадобились бы некоторые запасы, которые в своем районе мне было уже не достать. На отдельном листке бумаги я записала список вещей, которые следовало купить, а также сделала пометку о том, что неплохо было бы снять с карточки побольше денег. Наличность (как я не раз убеждалась) в критических ситуациях лишней не бывает.

Последним пунктом моего плана был звонок в соответствующие государственные и муниципальные службы, чтобы узнать, не снаряжается ли спасательная экспедиция для домашних питомцев, оставшихся в ловушке рядом с тем местом, которое во всех новостях теперь именовали Граунд-Зиро. Номер транслировали в углу экрана телевизора, но линия была перегружена. Возможно, так и надо было: пусть правительство занимается людьми, а уж кошки — моя забота.

Шэрон еще спала, поэтому я нацарапала для нее записку, прилепила к зеркалу в ванной, натянула вчерашнюю одежду, схватила ее ключи и свою сумочку и вышла на улицу.

День был такой же ясный, как и предыдущий. Выходя из дома, я думала, что мышцы будут ныть после вчерашнего, но тело слушалось меня беспрекословно, словно оно, как и мозг, только и ждало моего пробуждения и возможности приступить к выполнению плана. Я прошла несколько кварталов по Бэй-Ридж до крупной аптеки, где продавали все необходимое. Там я купила джинсы, две большие футболки, белье, дешевые кроссовки, носки, зубную щетку и мыло. А еще запаслась двумя галлонами воды, коробкой наполнителя для кошачьего туалета, большим мешком обычного кошачьего корма (ну почешется Вашти недельку-другую от аллергии, что с того), фонариком с батарейками и самым вместительным рюкзаком, который у них был в продаже.

Дотащить все это назад до квартиры Шэрон было удовольствием не из легких, но я была настолько довольна собой, что смахнула выступивший на лбу пот, только зайдя в дом. Выполнив первые пункты своего плана, я стала на шаг ближе к своим питомцам. И чувствовала себя так, будто они уже наполовину спасены.

Поезд R был заполнен, но не до отказа. Вероятно, многие из тех, кто работал в центре, сегодня не вышли на работу. Только сейчас до меня дошло, что и наш офис, скорее всего, вынужденно закрыт. В большей степени, чем «выходной» в среду, меня шокировало присутствие людей, у которых не нарушился рабочий график. Трудно было вообразить, что в то же самом мире, где до сих пор дымилось то, что еще вчера было Всемирным торговым центром, кто-то продолжал делать свои будничные дела: одеваться на работу, пить кофе или собирать школьный завтрак для детей. День вчерашний был настолько отчужден от сегодняшнего, что казалось, будто его и не было. Меня не покидало чувство, что произошло то, о неотвратимости чего я знала с самого рождения, — и люди, погруженные в обычные заботы, казались не от мира сего.

— Ты с ума сошла, — отрезала Шэрон, когда по возвращении из магазина я поделилась с ней своими планами. — Новости посмотри! Там здания до сих пор падают!

— Тем более нужно идти немедленно! — ответила я.

Шэрон попричитала еще какое-то время: мол, людей туда не пускают и потому за периметр никак не попасть. И предложила мне пожить у нее до субботы. Ей очень хотелось — как и многим! — уехать из города, и они с матерью договорились вместе провести выходные. До этого дня ее свободная комната была в моем полном распоряжении.

Эта новость, казалось бы, должна была меня взволновать, ведь теоретически я могла считаться бездомной. Более того, события складывались так, что вещи, купленные мною рано утром, были единственной моей собственностью в новой реальности. Вот только размышлять об этом было некогда — меня ждали более насущные дела, которые к тому времени были таковы: я дозвонилась до Скотта и попросила его быть наготове. Он ответил, что рад приютить меня вместе с кошками, если в этом есть необходимость. Сегодня была среда, и пятница должна была стать моим последним днем у Шэрон.

Шэрон настояла, чтобы я взяла с собой ее запасные ключи на случай, если я вернусь, а ее не будет дома.

— Мне бы добраться до моих кошек, и, если это удастся, можешь меня сегодня не ждать, — предупредила я.

Шэрон пожала плечами:

— Вернешь на неделе, в офисе.

Рюкзак стоял на полу вагона у моих ног рядом с хозяйственной сумкой, где лежали вещи, не поместившиеся в рюкзак. Общий вес тянул фунтов на двадцать, но своя ноша спину не гнула, потому что большая часть веса распределялась по всей спине.

Поезд R прогрохотал через Манхэттенский мост и вылетел из темноты тоннеля на яркий солнечный свет с такой скоростью, что казалось, будто мы пронзили пространство и время. На мгновение я ощутила, что поезд унес меня во вчерашний день. Стена дыма поднималась в небо южнее Бруклинского моста, и запах гари чувствовался даже в вагоне. Я отвернулась от окна.

Из подземки я вышла на 14-й улице. Я никогда не думала о Манхэттене как о месте с особым запахом — по крайней мере, до тех пор, пока на границе центра города не стал доминировать запах обгоревших строительных материалов. Я подумала о Гомере. Гомере с его сверхтонким обонянием и острым слухом. Что должен был ощущать он, когда взрывались и рушились небоскребы, бушевал огонь и тянуло гарью — тем более что находился кот куда ближе к эпицентру, чем я? Мне почему-то подумалось, что Скарлетт и Вашти, имевшие возможность наблюдать за происходящим из окна, должны были испугаться меньше. Во всяком случае, они хотя бы могли совместить то, что видят их глаза, с тем, что слышат их уши и чуют носы. Определенно, они испугались, но испугались меньше Гомера.

Или нет? Казалось бы, я должна была понимать происходящее лучше них, но разве я что-нибудь понимала?

«Прекрати, — сказала я себе. — Толку от этого ноль».

Перекрестки 14-й улицы были перекрыты кордонами. Дальше транспорт не пускали, но какие-то люди так или иначе миновали заграждения своими силами: кто-то пешком, а кто-то даже на велосипеде. Еще час тому назад мне было трудно даже представить, что в мире, где догорают развалины Граунд-Зиро, могут быть люди, живущие обычной жизнью. Сейчас я поняла, что на самом деле нахожусь на границе двух разных миров по обе стороны кордона: одна сторона была южной, другая — северной. Севернее кордона в уличных кафе пили кофе, автобусы везли пассажиров и сновали такси; по другую сторону — машины не ездили, да и прохожих было наперечет, и все они куда-то спешили. Сжав крепче свою поклажу, я решила присоединиться к ним.

Я шла на юго-восток, зигзагами, ориентируясь по шлейфу дыма и гари, висевшему в воздухе там, где раньше возвышался Всемирный торговый центр. Все офисы стояли пустые, на окнах и дверях за одну ночь появились объявления. Вы не видели нашего сына? Мы не знаем, где наша дочь. Она работала во Всемирном торговом центре! С самодельных листовок на меня смотрели безмятежно улыбающиеся лица: выпускника в забавной шапочке с квадратным верхом, молодоженов в их медовый месяц или кого-то во время семейной вылазки на рыбалку. Вы не знаете что-нибудь о моем муже? Вы не видели мою сестру? Если вы знаете хоть что-нибудь, пожалуйста, позвоните… пожалуйста, позвоните… пожалуйста, позвоните… Я шла по царству теней, окруживших меня в беззвучном крике.

Мне удалось дошагать до Канал-стрит, где меня остановили на импровизированном КПП для проверки документов, дающей право на дальнейшее продвижение. Молодые люди в военной форме с автоматами на груди были предельно вежливы, сочувствовали мне, обращались «мэм», но… пропустить наотрез отказывались.

— Территория закрыта, мэм, — говорили они, — дальше нельзя.

— Но я живу там, — умоляла я, — и мои кошки…

— Извините, мэм, — строго отвечали они, — никого пускать нельзя.

Мимо проехал открытый грузовик с людьми и камерами.

— Но вы же пропускаете этих людей! — попыталась спорить я.

— Они журналисты, мэм.

Признав поражение, я двинулась дальше по улице. Дойдя до следующего КПП, я сделала еще одну попытку.

— Я журналист, — заявила я, не моргнув глазом.

Парни, охранявшие баррикаду, оглядели меня с вежливым скепсисом, задержавшись глазами на моих джинсах, рюкзаке и мокром от пота лице.

— Могу я взглянуть на ваше журналистское удостоверение, мэм?

— М-м-м… — Улыбка слетела у меня с лица. — М-м-м… мое удостоверение? Ах да, оно, знаете ли, глубоко в рюкзаке, а мне…

— Простите, мэм, — ответили мне, — но туда нельзя.

— Но…

Их лица выражали непоколебимость.

— Пожалуйста, отойдите от заграждения, мэм!

Я продолжила путь в надежде найти какого-нибудь милосердного солдата или небольшую аллейку или улочку, которую впопыхах забыли забаррикадировать. Никого и ничего. Утром, когда я снимала деньги со счета, во мне шевелилась подспудная мысль: не пригодятся ли они мне для подкупа в такой ситуации, как сейчас. И вот, когда такая ситуация наступила, я боялась даже пытаться. Меня бы искренне огорчило, если бы вдруг выяснилось, что люди, призванные нас охранять, склонны к мелкой коррупции.

«Всё в порядке, — говорила я себе. — Ты оставила кошкам достаточно еды и воды, на сегодня, по крайней мере, им с лихвой хватит, а завтра к утру я непременно вернусь».

С трудом мне удалось отогнать мысль о разбитых окнах. Да, все утро я провела в царстве теней, взирая на лики тех, кто, наверное, уже ушел из этого мира. Но моих кошек среди них не было, иначе я бы почувствовала. Они живы и здоровы — и у меня хороший план, как нам встретиться прямо завтра. До завтра они продержатся.

Я вернулась в квартиру Шэрон разочарованной, но не отчаявшейся. «Всего лишь маленькая заминка, — сказала я себе. — Попробуй связаться с кем-то из нашего дома. Вдруг кто-нибудь найдется. И этот кто-нибудь был бы очень кстати, если я попаду домой только завтра».

— Попробуй ASPCA[26] или PETA[27], — предложила Андреа в телефонном разговоре. — Они наверняка организовывают какие-то спасательные экспедиции за домашними животными.

Я даже разозлилась на себя, почему не додумалась до этого раньше Андреа. Кому как не мне, уроженке Майами, повидавшей множество ураганов, было знать, что на такой случай всегда есть организации, занимающиеся спасением животных и помогающие вернуть их хозяевам?

Я позвонила в ASPCA, и мне ответили на первом же гудке. Моя надежда росла с каждой минутой — женщина на другом конце провода сказала: «Да, мы работаем с местными властями, да, мы помогаем в поисках пропавших питомцев, да, мы содействуем воссоединению питомцев с хозяевами. Дайте свои координаты, мы с вами свяжемся».

— Меня зовут Гвен Купер, — начала было я, — и я…

— Гвен Купер? — остановила меня женщина. — Гвен Купер, что с Джон-стрит?

Да, я была «Гвен Купер с Джон-стрит», но откуда об этом могла знать посторонняя женщина? Если только, подумалось мне, не произошла еще какая-то беда и моему дому не грозит опасность, поэтому им дали список жильцов, которых нужно оповестить.

— Ваш петситтер — Гаррет, кажется? — оборвал нам с утра телефон. Он не знает, живы вы или нет, и поэтому в панике. Он попросил нас передать вам, чтобы вы позвонили ему, как только объявитесь. Сказал, что ваш с ним контракт позволяет ему зайти в вашу квартиру в случае крайней необходимости и он предъявит его людям в вашем доме, если его не захотят пускать. У него есть еда, вода, кошачьи наполнители, и он постарается проехать туда на велосипеде. Он так и сказал: «Передайте ей, что своего друга я в беде не оставлю».

Комнатный цветок перед телефоном Шэрон поплыл у меня перед глазами. Чужой, казалось бы, человек готов был ради Гомера бросить все и поспешить на помощь. И не он один. Мои кошки, если подумать, были живым напоминанием о том, как далеко может простираться людская доброта. Взять любую из них — и каждая была жива лишь потому, что всякий раз находился добрый человек, небезразличный к маленькому существу, будь то дородный механик из Майами или моя мама, лишь для проформы утверждающая, что уж кого-кого, а кошек она терпеть не может.

— Обязательно позвоню ему, — заверила я женщину из ASPCA, — спасибо, что передали.

Минуту я собиралась с мыслями, прежде чем набрать номер Гаррета. Моя благодарность выплеснулась потоком сбивчивых фраз, вникнуть в смысл которых мог только очень терпеливый человек, каким, по счастью, и был Гаррет. Мне очень нужно было объяснить ему, что значило для меня и моих питомцев, что кто-то, о ком я сама даже ни разу не вспомнила с той минуты, когда все это случилось, оказывается, беспокоился и переживал. Даже если его усилия окажутся напрасны, то и в этом случае знать, что я не единственный человек, которому небезразличны мои кошки, значило для меня гораздо больше, чем я могла выразить словами.

— Да, да, конечно, — бормотал Гаррет в паузах, когда я переводила дыхание, — конечно. Я все понимаю, поверьте… сделаю все, что в моих силах. Если меня пропустят, я тотчас позвоню.

Выяснилось, что Гаррет оказался не единственным, кто переживал за нас с Гомером. Когда я проверила домашний автоответчик, то узнала, что он был забит до отказа. Звонки шли отовсюду. Казалось все, кто когда-либо знал нас, хотели удостовериться, все ли у нас в порядке: старые приятели из Майами, новые нью-йоркские друзья… «Как ты собираешься вернуть кошек?» — спрашивали они. «У меня есть велосипед… Я знаю одного спасателя… Я знаю кое-кого в мэрии… Я могу прислать денег… Деньги помогут? Что можно сделать? Что мы можем сделать? Гомер — мой дружок, мой мальчик. Мы его спасем, спасем, Гвен, вот увидишь…»

Прошел всего день, и надежда была всюду. Кто-то обязательно доберется кошкам на выручку. У нас все будет хорошо.

Утро следующего дня было повторением предыдущего. Снова я пыталась проникнуть за оцепление, в Финансовый квартал. И снова меня развернули обратно. Я знала по крайней мере о трех людях, пытавшихся пешком или на велосипеде добраться до Гомера, Вашти и Скарлетт, но было непохоже, что кому-то из них удалось то, что не удалось мне.

Я подсчитала: еды, оставленной кошкам утром во вторник, должно было хватить где-то на полтора суток. Это означало, что прямо сейчас еда, возможно, уже закончилась. Еще хуже обстояли дела с водой. Воздух в Нью-Йорке суше, чем в Майами, и, сколько бы воды я ни наливала, она заканчивалась за сутки. Я слышала, что люди могут прожить без воды не более двух или трех суток, но не знала, как долго без питья протянут кошки.

— Ну, если уж на то пошло, они всегда могут попить из унитаза… — заявила Андреа.

— Нет! — простонала я. — Я всегда держу крышку закрытой, чтобы туда случайно не провалился Гомер.

Мысленно я уже поклялась впредь держать крышку открытой. Четверг был первым днем после одиннадцатого сентября, когда я ощутила настоящую панику: на все мои тревоги о выживании питомцев накладывалась мысль о том, что им уже пришлось пережить, — и обе были невыносимы. Никогда еще им не доводилось сидеть дома взаперти без еды и воды и без должного присмотра. Кошачий туалет не был чищен с понедельника и, должно быть, уже вызывал стойкое отвращение. Этого они не поймут, подумают, что я о них забыла, покинула и обрекла на голод, жажду, страшные звуки и тревожные запахи Граунд-Зиро.

Не представляю, что сталось бы мной и до какого состояния я бы дошла, если бы не звонок из ASPCA поздним вечером четверга. Мне сообщили, что район вокруг Граунд-Зиро признали стабильным и завтра будет разрешен допуск гражданских лиц, у которых дома остались животные. «Но, — предупредила меня уже знакомая активистка ASPCA, — завтра на Граунд-Зиро будет выступать президент Буш, поэтому не забудьте взять с собой документы с фотографией, подтверждающие ваше проживание».

У меня были только водительские права из Майами, которые я не удосужилась поменять со времени своего переезда в Нью-Йорк. Машину я, правда, больше не водила, но водительское удостоверение прокатывало как обычное удостоверение личности. Поэтому обменивать их на нью-йоркские казалось лишней головной болью. Кроме водительских прав у меня с собой была чековая книжка, где, по счастью, был указан мой нью-йоркский адрес, и я надеялась, что вместе эти два документа станут веским доказательством, что я та, за кого себя выдаю, и живу именно там, где утверждаю. Но главным козырем я считала то, что пойду туда не одна, а с группой волонтеров из ASPCA, поэтому, как мне казалось, документы могут и не понадобиться.

Шэрон уезжала утром в пятницу. Я отдала ей запасные ключи и постаралась донести объятиями всю силу своей благодарности.

— Удачи, — сказала она, уткнувшись в мое плечо, — позвони, как только вернешь своих кошек.

Я набрала Скотту, чтобы он ждал нас — всех четверых — той же ночью. Сложившаяся ситуация приобретала кристальную ясность силлогизма. Вечером мне нужно было уехать из Нью-Йорка просто потому, что мне негде было жить. Уехать из Нью-Йорка без своих кошек я не могла. Следовательно, я верну их сегодня.

Иначе и быть не может.

Женщина, звонившая мне из ASPCA, направила меня к зданию какого-то развлекательного центра у пирса Челси, формой и размерами напоминающему самолетный ангар. Пирс Челси и сам был большим развлекательным центром на Вест-Сайд-Хайвей. Там были бары, рестораны, ледяной каток, боулинг и помещения с готовым оборудованием для устройства всякого рода торговых ярмарок. За последние дни его переоборудовали во временный госпиталь для пострадавших на Граунд-Зиро и спасателей. Ледяной каток служил временным моргом.

Перед поездкой я сделала еще одну попытку вызволить кошек своими силами. На поезде номер шесть я доехала до самой мэрии, всего в нескольких кварталах от своего дома. Но на выходе из подземки в очередной раз была остановлена армейской заставой, и люди в форме потребовали документы с фотографией. Я попыталась было предъявить свои водительские права из Флориды вкупе с чековой книжкой, но даже вместе с моими уговорами военных они не убедили и в пропуске мне было отказано. Нехотя я снова села на поезд и вернулась назад.

Добравшись до пирса Челси, я легко нашла сектор, отведенный ASPCА, и сразу же прошла регистрацию. Весь юг Манхэттена они разбили на зоны, собираясь выпускать туда людей группами по очереди. Тем утром небо затянули серые тучи и резко похолодало; все мои теплые вещи лежали дома, в квартире с кошками. Женщина-регистратор, заметив, как я дрожу в своей футболке, отправила меня в соседнюю комнату, где располагалось что-то вроде склада, доверху заставленного коробками с одеждой, собранной благотворительными организациями. Здесь я подобрала себе большую фланелевую рубашку и напялила ее поверх футболки и джинсов, а сверху натянула плотную ветровку. Ни то ни другое не было мне по размеру, но согревало — и это было главное.

Я вернулась в зал ожидания и села на пластиковый стул. Поставила рюкзак и сумку на пол подле себя и огляделась по сторонам. Здесь было много таких же людей, как и я, кто по разным обстоятельствам не мог добраться до своих питомцев, которые до сих пор находились взаперти. Все тихо переговаривались осипшими голосами, делясь историями и слухами о происходящем. Один мужчина сказал, что знает парня, который добрался до парадной двери своего дома и обнаружил, что входная дверь заперта на ключ, а консьерж ушел. Ключа от входной двери у парня не было — да и как он мог быть, если живешь в доме с консьержем? Так что вот как бывает: проделал человек невероятный путь — и оказался перед закрытой дверью.

Я тоже жила в доме с консьержем. Казалось, я предусмотрела и учла все варианты, но у меня и в мыслях не было, что я могу не попасть внутрь. Внутри все похолодело.

Все нервничали: никто не знал, удастся ли попасть в свои дома, а если удастся, то что они там обнаружат? Отвлечься от негативных мыслей помогали разговоры: мы показывали друг другу фотографии наших питомцев, делились забавными историями об их отваге или, наоборот, смешной, на людской взгляд, трусости; говорили об их пристрастиях и страхах и всех тех странностях, что делают каждого из них особенным.

— Это Гас и Софи. — Одна из женщин показала мне фотографию двух бордер-колли. — Дети от них без ума. — Улыбка на ее губах сникла. — Они никогда еще не были без присмотра так долго. Не представляю, что будет с детьми, если с ними что-то случится.

— С ними все будет хорошо, — уверила ее я, — все будет хорошо.

Я показала ей фотографии своего питомника. Как и все, она восхитилась красотой Вашти и посмеялась над историями о лениво-барских замашках Скарлетт.

— Бедненький, — пожалела она, когда я показала ей фото Гомера. — Бедненький, ему, наверное, было страшнее всех.

— Он боец каких еще поискать! — ответила я. — Однажды он выгнал грабителя из моей квартиры!

Я поведала ей о том случае и с удивлением обнаружила, что количество моих слушателей возросло к финалу истории.

— Наши животные намного сильнее, чем мы думаем. Переживет, для него это сущий пустяк.

Люди вокруг меня согласно кивали, а я молилась, чтобы эти слова были правдой.

Так проходил час за часом в этом чистилище владельцев домашних животных. Время от времени активисты ASPCA объявляли, в какой квартал собирается следующая группа, и несколько человек из ожидающих с водительскими правами наготове устремлялись на выход. Периодически члены ASPCA грозно напоминали, что «любой, кого мы проведем в здание, но он выйдет без своего питомца, будет задержан полицией». Видимо, были и такие, кто только притворялся, что у них есть нуждающееся в срочном спасении животное, чтобы ASPCA провела их домой за ноутбуком или документами. «Это не шутка. Нас сопровождают офицеры полиции, и каждый, кто выйдет из здания без своего питомца, будет незамедлительно препровожден в полицейский участок».

После двух часов ожидания я не находила себе места: мне уже начало казаться, что без «нормальных» документов провести меня домой «контрабандой» не сможет даже ASPCA. Количество людей в зале, вопреки всем ожиданиям, не уменьшалось, и, как бы я ни пыталась, мне не удавалось определить, по какому принципу выбираются кварталы для отправки групп спасателей: то ли с севера на юг, то ли с востока на запад, то ли просто наугад. Моя очередь никак не наступала. Следующий обязательно будет мой, твердила я себе, следующий будет мой. Наконец мое терпение лопнуло, и я решила, что справлюсь сама: без нью-йоркских удостоверений идти с официальной группой мне показалось лишним риском.

Я пошла на восток от пирса Челси до Седьмой авеню, потом свернула на юг. Рюкзак бил меня по спине, а то, что в него не влезло, я наскоро утрамбовала в сумку из магазина. После трех дней непрерывного использования она практически распадалась на части, поэтому ее приходилось придерживать двумя руками, чтобы ничего не растерять по дороге. Так я дошла до перекрестка Хаустон-стрит и Седьмой авеню. Уже издали я заметила полицейский кордон: два молодых человека и один постарше, все в форме. Это был первый пост, который охраняли не военные, и я восприняла это как добрый знак.

— Ваши документы, пожалуйста, — обратился ко мне офицер постарше. Я достала свои водительские права из Флориды и чековую книжку с манхэттенским адресом. Коп сравнил их и пожал плечами:

— Мы никого не пропускаем без соответствующих документов.

— Умоляю, я только переехала, поэтому у меня до сих пор нет нью-йоркских прав! Вы можете обыскать меня! Можете раздеть и обыскать! Можете связать меня, как Ганнибала Лектора, можете надеть на меня смирительную рубашку, но только пропустите! Я хочу к своим кошкам! Пожалуйста, сэр, ну пожалуйста, пропустите меня!!

Они переглянулись. Все-таки это были полицейские, а не солдаты, и, в отличие от солдат, они были местные. Это был их город. Я тоже была из их города, и мне нужна была их помощь. Даже одного взгляда на меня было достаточно, чтобы понять: угрозы национальной безопасности я не представляю.

Но у них был приказ.

— Пожалуйста, — взмолилась я, — у них нет ни еды, ни воды уже несколько дней! Они умрут, если я не спасу их! Пожалуйста, помогите мне! Мне нужна ваша помощь! Изо дня в день я хожу сюда со всеми вещами. Я готова ходить и дальше — но дождутся ли они? Пожалуйста, сэр, пропустите меня!

Я готова была расплакаться ему в жилетку, чтобы вызвать хоть каплю сострадания, — в принципе, не было такого, к чему бы я ни была готова в тот момент. Но, к своему удивлению и унижению, я поняла, что плачу по-настоящему. Я всхлипывала, зарывшись лицом в сумку, а трое полицейских в смущении переминались с ноги на ногу, ожидая, пока я выплачусь. Наконец один из тех, что помладше, заговорил. Его речь звучала с легким испанским акцентом:

— У нас тоже есть кошки. И моя жена от них без ума. Она меня просто убьет, если узнает, что мы не пустили девушку к ее кошкам.

В надежде я подняла на них глаза: все решится сейчас. Неужели мне в конце концов удалось?

— Вот фото моих кошек, — решила я предъявить последние документы, которые у меня были. Одной рукой обхватив сумку, я стала рыться в своем рюкзаке, извлекая на свет фотоснимки. — Это Скарлетт, а это Вашти… А это самый младшенький — Гомер.

С привычным полицейским прищуром они вглядывались в изображения.

— Маленький как-то подозрительно выглядит, вам не кажется? — спросил тот, что постарше.

— Он слепой, — добавила я последний, решающий аргумент. — С ним могло случиться все что угодно. Если из окон вылетели стекла, он не увидит, что туда прыгать нельзя, а я живу на тридцать первом этаже. Он, должно быть, очень-очень напуган. Вы можете себе представить, каково это — не видеть, а только слышать, что происходит нечто ужасное? А он всего лишь маленький котенок.

Офицер, что постарше, тяжело вздохнул и посторонился:

— Проходите, пожалуйста.

— Спасибо вам! — В порыве благодарности я сжала его руку в своих ладонях. — Спасибо вам! Спасибо вам! — благодарила я каждого офицера в отдельности. Затем подтянула лямки на рюкзаке, перехватила сумку поудобнее, смахнула слезы и зашла за кордон.

— Vaya con dios, — добавил младший офицер, когда я проходила мимо. — Ступайте с Богом.

На своем пути из Вест-Виллидж до Финансового квартала я старалась в основном придерживаться проулков: вдруг впереди замаячит еще какая-нибудь застава, где проверяют документы, перед тем как пропустить дальше.

Но можно было не волноваться. Я прошла более трех миль и не увидела ни одной живой души: ни человека, ни машины, ни даже птички на дереве. Казалось, наступил апокалипсис и я осталась единственным живым человеком на Манхэттене. Я никогда не слышала и тем более не видела пустых нью-йоркских улиц. Каким бы спокойным ни был район, даже в ночное время помимо вас на улице находился еще кто-то: женщина, выгуливающая собачку, мужчина, доставляющий продукты в круглосуточный магазин на углу. Кто-то был всегда. Как бы вы ни удалялись от центра, вы не могли не слышать и не видеть машин, проносящихся, как кометы, где-то вдали.

Сейчас здесь не было ничего, кроме тишины. Дыма и тишины.

Небо до сих пор было укутано серой пеленой, и чем ближе я подходила к Граунд-Зиро, тем больше она сгущалась. В какой-то момент у меня запершило в горле и стали слезиться глаза. Спина и руки ныли так, что, казалось, они самовольно готовы сбросить поклажу. По дороге я и впрямь споткнулась и уронила сумку на асфальт. Разнесенный эхом стук от падения был оглушительным, будто выстрел из пушки, и хотя я понимала, отчего он возник, ноги мои сами собой подкосились от испуга. Тишина вокруг казалась такой неестественной, что если что-то нарушало ее, то неестественным казался сам посторонний звук.

Пепел лежал повсюду. И чем южнее я пробиралась, тем толще и гуще был его слой. Еще недавно зеленые листья деревьев и кустарников, нарядные витрины бутиков и кафе были серо-белыми. Даже манекены так густо усыпал пепел, что праздничной одежды на них было не различить и они казались нелепыми гипсовыми статуями.

Прошел час или около того, прежде чем я доковыляла до Граунд-Зиро. До меня стали доноситься звуки: натужный хрип грузовиков, металлические голоса раций и мегафонов и лай полицейских собак. Кадры разрушений я видела по телевизору и в газетах, но, глядя на экран, даже вообразить не могла, насколько они колоссальны. Акры и акры искореженного металла и вздыбленного бетона, над которыми все еще подымался дым и кое-где на поверхность прорывались пожары. Среди курганов из металла и бетона виднелись темные точки — спасатели, черные от копоти и мокрые от пота, не оставляли надежды отыскать среди развалин тех, кто чудом оставался в живых.

Долго вглядываться в эту картину я не стала: мне это показалось неуважением и к спасателям, и к тем, кто еще мог быть под обломками. Я тоже спешила, потому что мне нужно было спасать тех, за кого я была в ответе.

Завернув за угол, я попала на свою улицу и почувствовала, как от волнения трясутся колени. А что, если мой дом окажется заперт и всеми покинут, как в истории того парня из зала ожидания в ASPCA? К моей несказанной радости, дверь в дом была открыта, а внутри находились Том, консьерж, и Кевин, суперинтендант. Я общалась с ними миллион раз, полуофициально и полудружески, и была настолько рада их видеть, что уронила сумку на пол и бросилась их обнимать.

— Вы здесь! — ликовала я, по очереди побывав в их медвежьих объятиях. — Не могу поверить, что вы и впрямь здесь!

— А мы и не уходили, — ответил Кевин. Я знала, что у него большая семья: восемь детей, двенадцать собак и бог знает сколько кошек. Все они ждали его в Квинсе, который отсюда отнюдь не рукой подать. — Если бы мы ушли, то, возможно, просто не смогли бы попасть назад.

— Ты даже не представляешь себе, насколько ты прав! — Улыбка никак не хотела покидать моего лица.

— До сих пор не работают телефоны, нет воды и электричества, — оповестил меня Кевин. — Так что задерживаться здесь не советую. Зато уже через день-два обещают восстановить всё как было: мы на одной линии с Товарно-сырьевой биржей.

— А само здание? Окна?..

Кевин посветлел лицом. Он знал о Гомере, поскольку лично следил за установкой специальных «хитрых» защелок на окна, которые не позволили бы маленькому слепому коту при всем желании открыть их.

— Окна не пострадали — с Гомером и кошками все должно быть в порядке.

— Мы, собственно, как раз прочесываем здание в поисках оставшихся домашних животных, — добавил Том, показывая на переноски всех размеров, стоящие по периметру вестибюля. Буквально в каждой кто-то уже сидел: где-то кошечка, а где-то собачка.

— Люди разными путями просачиваются через заграждение. Вот и я уже тут. — Из накладного кармана рюкзака я достала свой фонарик и проверила, как он работает. — Просто покажите мне лестницу.

— Сама справишься? — спросил Том. — Вещей-то много…

— Справлюсь, — уверенно кивнула я. — Присматривайте за теми питомцами, кому хозяев еще ждать и ждать.

Лестница в моем доме была внутренней, без окон, полностью забетонированной. В лестничной шахте без электричества (не работал даже аварийный генератор) было темно как ночью. Единственный луч света бил от моего фонарика.

Мне так не терпелось добраться до своих кошек, что я стала ненавидеть себя за то, что не в силах подняться на тридцать первый этаж без передышки. Мои руки, бедра и спина онемели от того веса, что я на них взвалила. Уже через несколько пролетов пот катился градом. На тринадцатом этаже я дышала уже настолько тяжело, что пришлось сесть на ступеньки, чтобы хоть как-то отдышаться. Мои хрипы гулким эхом отражались от цементных стен лестничной шахты. Я открыла бутылку с водой, сунутую мне Томом в руки, и сделала глоток. Я знала, что если дать волю жажде, то дальше меня схватит судорога и тогда подниматься я буду еще тяжелее и дольше.

Две минуты спустя я продолжила восхождение. Следующую остановку я сделала на двадцатом этаже, потом — на двадцать восьмом. Дыхания почти не хватало, ноги налились и дрожали, но оставалось всего три этажа — отдыхать не было смысла. Когда перед глазами проплыли цифры «31», я чуть не расплакалась. Но слезы эти были благодарными — ну наконец-то мой этаж!

Из-за тяжелой сумки мои пальцы настолько онемели, что лишь с большим трудом я вставила ключи в замок собственной квартиры. Уже с порога я ожидала, что в нос мне ударит запах гари. И он таки ударил — даже шибанул. Но куда сильнее был настоянный запах грязного кошачьего туалета, нечищенного с самого понедельника. Мое сердце заныло. Бедненькие, прожить с ЭТИМ всю неделю!

Я почти боялась заходить в квартиру, не зная, что меня там ждет, но уже беглый взгляд с порога показал, что ничего не сломано и лежит так, как я оставила перед уходом. Единственным отличием были вылизанная досуха плошка для воды и подобранная до последней крошки еда в пустой миске.

Скарлетт и Вашти с грустным видом лежали рядком на кровати и так же разом подняли головы, как только я вошла. Гомер стоял у окна, поджавшись всем телом, будто почуял меня до того, как ключ коснулся замка. Нос и уши подрагивали. Кто там? Кто это?

Я осторожно опустила сумку и рюкзак, боясь испугать своих кошек лишним шумом, и хрипло выдохнула: «Киски, я дома».

Заслышав мой голос, Гомер ответил громким «мяу» и рванул ко мне через всю комнату, в два прыжка покрыв отделявшее нас расстояние. Он с такой силой прыгнул на мою грудь, что чуть не свалил меня с ног. Я присела, чтобы не упасть, и Гомер еще сильнее прижался ко мне. «Гомерчик мой», — только и сказала я. Услышав свое имя, Гомер с силой потерся мордочкой о мою щеку и протяжно заурчал. Я вспомнила, что он урчал так, когда впервые понял, что я буду рядом всякий раз, как он проснется.

— Прости, малыш, — сказала я. Слезы, которые Гомер не мог увидеть, по всей вероятности, слышны были в моем голосе. — Прости, что так долго…

Вашти подходила, почти стесняясь: будто, уважая радость Гомера, не хотела вмешиваться. Она поставила передние лапки мне на ногу и нежно-нежно заворковала — я и ее взяла на руки. В стороне оставалась только Скарлетт. Она окинула меня взглядом из-под полуопущенных век, а затем отвернулась. Вы только поглядите, кто наконец соизволил явиться, но через какую-то минуту и она расчувствовалась. Наверное, ты пришла, как только смогла. Она тоже взобралась ко мне на коленки, впервые в своей жизни не расталкивая остальных.

— Я никогда больше не оставлю вас надолго, — сказала я им. — Я никогда-никогда не позволю, чтобы с вами случилось что-то плохое. И, что бы ни произошло, я вас не брошу.

Я держала Гомера перед собой, словно хотела, чтобы он понял смысл моих слов, пусть даже ему было это не дано или дано не в полной мере. Я была уверена, что он понял меня. Не знаю, каким образом, но он всегда меня понимал.

— Я обещаю, — сказала я. — Я тебе обещаю.

На следующее утро, уже из Филадельфии, я отправила Гаррету чек, эквивалентный неделе петситтинга. Еще один я отправила в ASPCA.

После одиннадцатого сентября все мои друзья из Майами сошлись в одном: мне стоит вернуться домой. И действительно, жизнь в Нью-Йорке оправдала самые смелые из наихудших вариантов развития событий, которые я рассматривала до переезда. Стойкий запах гари и разрушения от Граунд-Зиро висел в воздухе и не хотел уходить. И по сей день запах паленого вызывает у меня в памяти первую нью-йоркскую осень. Этот запах сильно беспокоил Гомера: прошел не один месяц, прежде чем он прекратил бесцельно блуждать по квартире, жалуясь на витающую в воздухе затаенную тревогу, причину которой не мог понять. Время от времени с улицы доносился то рев грузовика, то стрекот вертолета, от которых Гомер так и подпрыгивал на месте. Прежде пиком дня для него был ранний вечер, когда я возвращалась с работы. Но теперь он волновался всякий раз, когда я хлопала дверью и заходила в дом; даже если я просто выскакивала в овощной магазин через дорогу, он встречал меня такой бурной радостью, что иногда по нескольку минут не давал поставить сумку и снять пальто.

Я уже была готова рассмотреть варианты с переездом в другой район, но произошло то, что не могло не произойти: спустя два месяца после сентябрьских событий я потеряла работу. Моя компания, занимавшаяся обслуживанием крупных финансовых фирм вблизи Граунд-Зиро, в один миг утратила каждого десятого из своих клиентов и попросту боролась за выживание. О поисках новой квартиры нечего было и мечтать. Даже если бы я собрала нужную сумму, начиная с задатка и заканчивая последним центом за квартплату (плюс деньги на страховку и, само собой, на переезд), то даже в этом случае без соответствующего письма от работодателя новой жилплощади мне было не видать.

Не только моя компания, но и вся экономика, покачнувшись, начала сползать в рецессию. И следующую постоянную работу я смогла найти лишь восемь месяцев спустя. Гоняясь за любой, самой призрачной возможностью заработка, я напоминала себя юную, готовую хвататься за что угодно, лишь бы закрепиться в своем профессиональном поле деятельности — маркетинге. Подвернувшаяся наконец работа была, прямо скажем, не ахти. Ставка фрилансера при отделе онлайн-маркетинга в компании АОЛ «Тайм Уорнер», где нужно было отсидеть свои пятьдесят часов в неделю онлайн без бенефитов и гарантии долговременного контракта. Страшно подумать, но целый год я прожила без медицинской страховки. Бывали дни, когда я, как говорила моя бабушка, сидела на «одних бутербродах с горчицей», только… без горчицы. Зато квартплату вносила исправно и счета от ветеринара оплачивала без задержки.

Забавно, но в моем решении продолжать цепляться за жизнь в Нью-Йорке меня поддержали родители, несмотря на все их волнения по поводу опасностей, которые таила в себе жизнь на нынешнем Манхэттене. Они понимали, что стояло за моим переездом и как он был важен для меня, поскольку и в профессиональном плане, и в личной жизни в Майами я зашла в глухое пике. И в том, что я, несмотря на все тяготы нью-йоркской жизни, не вернулась домой с поджатым хвостом, они находили предмет для гордости.

Один из уроков, который я усвоила благодаря Гомеру за годы общения с ним, состоит в том, что, если ты не видишь выхода из трудностей, это еще не означает, что его нет. Однако чтобы найти выход, следовало продолжать искать, а чтобы искать, требовалось упорство. В этом мы с Гомером были единодушны: мы были не из тех, кто в трудные времена был готов сложить лапки. И спустя несколько месяцев у меня появилась очень веская причина не покидать Нью-Йорк.

Нью-Йорк был городом, в котором жил Лоуренс. Лоуренс Лерман.

Впервые мы встретились с Лоуренсом за месяц до одиннадцатого сентября. Он был близким другом Стива, жениха Андреа, его «большим братом» со времен студенчества, и на предстоящей свадьбе должен был быть свидетелем со стороны жениха.

Предшествовавший трагическому сентябрю август был для меня самым умиротворенным месяцем со времени переезда. У меня была работа, хорошая работа. Я приобрела уверенность в ориентировании на местности. Кошки окончательно примирились с изменениями в своей жизни и вполне освоились на новом месте. Более того, Гомер даже обрел нового друга в лице разносчика пиццы, появлявшегося у наших дверей с регулярностью в два, а то и более раз в месяц. Именно сегодня, когда он завозил мне маленькую пиццу с легким сыром и двойным соусом, он попутно сделал очень приятный подарок Гомеру: банку с тунцом, окончательно их сплотившую.

И в таком приподнятом настроении я тем вечером приехала на вечеринку, где мне суждено было встретить Лоуренса.

Поводом для вечеринки был день рождения общего знакомого, а местом проведения — заасфальтированная крыша небоскреба под теплым летним вечерним манхэттенским небом. Я отчетливо помню, как увидела Лоуренса в первый раз: они со Стивом стояли в сторонке и, по всей видимости, вели оживленную беседу. На Лоуренсе были белая рубашка с закатанными рукавами, синие джинсы с черным поясом и легкие черные мокасины. Пытаясь что-то втолковать Стиву, он заметно наклонился в его сторону и усиленно помогал себе жестами, для чего использовал всю длину рук. Со стороны могло показаться, что между ними идет нешуточный спор, если бы не одно «но»: Стив откровенно смеялся, а на лице у Лоуренса отражалось нескрываемое лукавство, в глазах плясали бесенята. «Ты еще помнишь, кто такой Лоуренс?» — спросила меня Андреа. Наморщив лоб и порывшись в закоулках памяти, я смутно припомнила рассказы Андреа о комментариях, которые она считала «из ряда вон смешными», а когда пыталась их пересказать, то ежесекундно заливалась смехом, еле переводя дыхание, пока наконец не сдалась и не признала, что в ее исполнении, видимо, что-то теряется и лучше послушать самого Лоуренса.

На вечеринке присутствовали несколько ближайших друзей Лоуренса, двое из которых были профессиональными комиками, а один спустя пару лет даже стал знаменитостью. Естественно, в тот вечер не было недостатка в юморе, забавных историях и искрометных экспромтах. Некоторые из шуток, рассказанных тогда другими людьми, я могу пересказать и сейчас, но совершенно не помню, что говорил Лоуренс, как не помню и такой простой вещи, как его рукопожатие при первой встрече или приветственный взмах рукой.

Зато я отчетливо запомнила, что не отходила от него весь вечер. Люди тут и там образовывали свои круги общения, но я оставалась лишь в одном — там, где был Лоуренс. Мне он казался самым веселым человеком на той вечеринке, а возможно, и самым забавным из тех, кого я встречала за свою жизнь.

И дело было не только в том, что он оказался весельчаком: есть люди, у которых это в крови — смешить других, они устраивают что-то вроде маленького представления, и ты попадаешь под их обаяние уже потому, что ты часть их аудитории, и то, что они рассказывают тебе, обращено ко множеству других людей, и в этом смысле присутствие или отсутствие любого из аудитории не имеет ровно никакого влияния на ход его мыслей. Но Лоуренс любил не только говорить, но и слушать. Он задавал вопросы, тем самым вынуждая участвовать в беседе. Пока ты размышлял, как ответить, у тебя тоже появлялась внезапная тяга к остроумию, поэтому в разговоре с ним ты ощущал себя интересным собеседником. Сам он говорил быстро, скорость, с которой работали его мышление и язык, не могли не приводить в восторг. При этом он никогда не задавался целью ни переговорить тебя, ни оборвать ради красного словца. Беседуя с ним, ты понимал, что именно ты в фокусе его внимания, а оглянувшись, обнаруживал, что вокруг уже собралась немалая толпа и прислушивается к вашему разговору. Я не скажу, что Лоуренс был центром внимания всех людей в любой компании, куда он попадал, но то, что он делал ее интереснее, — это факт.

Помимо всего прочего, у Лоуренса был обворожительный голос. Густой, глубокий и раскатистый, будто его грудная клетка представляла собой некий органный зал с собственной акустикой. Сиплая хрипотца добавляла обертоны, и когда он смеялся, то казалось, что звучит весь орган. Таким голосом, как у него, можно было рычать, как лев, а можно было внезапно опустить его до уровня доверительной шутки, предназначенной для двоих. Гораздо позже Лоуренс признался мне, что в двадцать с небольшим лет жил в Швеции и около года проработал диджеем на первой рок-н-рольной радиостанции Стокгольма. Куда бы он ни пошел — хоть в Макдоналдс за картошкой фри, — его тут же узнавали по голосу: «Эй, да это же Лоуренс из радио!» Так что голос Лоуренса и впрямь был говорящей деталью. Достаточно было услышать его один раз, чтобы никогда не забыть.

В какой-то момент вечеринки Андреа обмолвилась, что у Лоуренса есть подруга, и даже показала ее: девушка сидела на скамейке у походного столика-раскладушки со всякими вкусностями для пикника. Теплый вечер превратился в душную ночь, и на мне был довольно легкомысленный топик, подчеркивающий волнительные округлости груди. Уже тогда я подумала, что на месте подруги Лоуренса не была бы так спокойна: если бы мой бойфренд битый час трепался с какой-то малознакомой девицей в декольте, я бы быстро положила этому конец.

Признаюсь честно, в тот вечер — по крайней мере, настолько, насколько далеко заходили мои намерения, — реальной угрозы для девушки Лоуренса я не представляла. Краем уха уловив, что у него есть подружка, с которой они вместе около четырех лет, я готова была пресечь любые мысли на его счет. Меня никогда не интересовали чужие мужчины. Но — и тут я ничего не могла с собой поделать! — меня всегда привлекали те, кому была интересна я. Более того, интерес ко мне я считала одним из самых важных качеств, которыми должен обладать мужчина, чтобы я начала к нему приглядываться. Можно назвать это эгоизмом, но именно такой подход к мужским достоинствам избавил меня от ряда потенциально тупиковых отношений.

Для Нью-Йорка я все еще была приезжей, и заводить роман с лучшим другом жениха моей лучшей подруги, едва сойдя с трапа самолета, представлялось мне верхом безнравственности, едва ли не кровосмешением. Бог знает, куда могут завести подобные отношения, а уж грядущая свадьба Андреа и Стива никак не должна была стать ареной для выяснений на этот счет. Конечно, в восьмимиллионном городе я всегда могла найти другие варианты. К тому же Лоуренс был на девять лет старше меня, и хотя в наши дни это не такая уж большая разница, но если мужчина до сорока еще ни разу не был женат, то не нужно пролистывать какую-нибудь «Этику и психологию семейной жизни», чтобы предположить, что, возможно, для него неприемлем сам институт брака. Поэтому на одной ступени с мужчинами, принадлежавшими другим женщинам, для меня стояли мужчины, которые были формально доступны, но которых в будущем пришлось бы уговаривать на такой решительный шаг, как женитьба.

Я никогда не считала себя человеком, которому нравится только определенный тип мужчин. Но, оглядываясь назад, я нахожу общие черты у всех своих поклонников, с которыми я имела более-менее серьезные отношения. Все они были высоки и худощавы, будто постоянно недоедали; у всех были темные волосы и темные глаза, крупные носы и торчащие в стороны — дальше, чем хотелось бы, — уши. Все они были весьма начитанны, имели творческие способности или считали себя непризнанными в тех областях, которые позволяли нам подолгу вести замысловатые беседы о книгах и политике. Еще они были застенчивы и неуклюжи и очень удивлялись тому, что такая довольно-таки общительная девушка, как я, интересуется книгами и политикой.

Лоуренс, напротив, был широкоплеч и приземист, с бочкообразной грудью, у него были короткие и сильные, будто литые, ноги. Я бы сказала, ноги борца. Голубые глаза в сочетании со светло-голубой рубашкой становились пронзительно синими. Невозможно было однозначно сказать, крупные у него черты лица или мелкие — настолько они были подвижны. Если полистать мои фотоальбомы, то в глаза бросается бесконечная вереница примелькавшихся однотипных улыбок, вокруг которых с течением лет постепенно появлялись новые и углублялись старые морщинки. Зато среди сотен фотографий Лоуренса не было ни одной, где он застыл бы с одинаковым выражением лица. Мне всегда нравилось следить за его мимикой, но свести все черты воедино никак не получалось. Живость его лица, как и живость его ума, оставляли меня далеко позади, поэтому я смирилась с тем, что запечатлеть его статичный образ мне не удастся.

Не то чтобы я села и составила список причин, по которым мы с Лоуренсом не могли быть парой. Я просто пытаюсь объяснить, почему Лоуренс, даже при столь приятном впечатлении, которое он произвел на меня в тот вечер, был безжалостно отправлен во френдзону. Каталогизация производилась на подсознательном уровне. Но по мере того как росла наша дружба, увеличивалось и количество вопросов от самых разных людей: почему, дескать, вы не пара? Лично у меня это всегда вызывало недоумение: разве не видно, что мы просто созданы… чтобы быть лучшими друзьями?

Это была дружба, которая развивалась постепенно. Уже на той вечерке я поняла, что не прочь иметь такого друга, с которым хочется быть рядом, общаться, видеться каждый день. Но случилось это не сразу.

Во-первых, Лоуренс относился к тому типу людей, которые дорожат старыми друзьями, с кем дружба завязалась едва ли не с пеленок, и в новых знакомствах он не нуждался. Во-вторых, у него была девушка. Сколь бы благочестивы ни были мои помыслы, я вовсе не была столь наивна, чтобы полагать, что скоропалительная дружба с незамужней женщиной, с которой он познакомился пять месяцев тому назад, не вызовет возражений с ее стороны. Нельзя жить с тремя кошками и не понимать, что значит уважение к чужой территории. Лоуренс и я встречались еще несколько раз на других вечеринках и прочих мероприятиях, каждый раз сопровождавшихся оживленными разговорами и смехом, после чего мне оставалось лишь сожалеть о наших нечастых встречах. Андреа и Стив благополучно поженились в мае 2002 года, и, когда мы позировали для большой коллективной фотографии, Лоуренс успел мне прошептать, что в роли подружки невесты я прекрасно смотрюсь в своем платье, и больше в тот вечер я его не видела.

Спустя несколько недель после той свадьбы Лоуренс и его девушка расстались. Тем утром я делала Гомеру маникюр — процедуру ежемесячную и весьма им нелюбимую; в отличие от Скарлетт и Вашти, которые относились к ней терпимо, Гомер яростно сопротивлялся. В этот момент раздался звонок. Лоуренс приглашал меня в кино на фильм независимого режиссера, пропустить который, по его словам, было преступлением. К кинематографу он имел особое пристрастие, но, обладая энциклопедическими знаниями, вовсе не кичился тем, что может сквозь зубы сплевывать имена и сухие факты: кто, когда и что снял и в каком фильме снимался. У него был зоркий глаз на такие вещи, как ракурс, нарративная арка и разворачивание характера. Он мог увидеть красоту в малом, в том, например, как неожиданно режиссер выстроил сцену с падением осколков стекла из разбитого окна. И при этом меня удивляло то, что он любил все кино без исключения, начиная с глуповато-бессмысленных комедий и заканчивая боевиками под девизом «Перестреляй всех», от которых уважающий себя интеллектуал постарался бы заранее откреститься. Мне нравилась эта его одержимость, я ведь и сама человек увлекающийся. А еще мне импонировало, что он знает много такого, о чем не знаю я, а мне всегда нравилось учиться.

Лоуренс был критиком, эссеистом и редактором в известном профессиональном журнале о киноиндустрии. Частью его работы были интервью с актерами и режиссерами, многие из которых по праву считались живыми легендами и собрали всевозможные награды в мире кино. Прослушивая аудиозаписи его интервью, легко было убедиться, что для всех без исключения говорить с Лоуренсом о кино было одним удовольствием. Интервью то и дело прерывалось смехом и комментариями вроде «А это хороший вопрос» или «Этого у меня никто не спрашивал». Нередко интервью, на которое обычно отводилось минут пятнадцать, затягивалось до полутора, а то и больше часов.

После звонка Лоуренса я была на седьмом небе от счастья и не преминула тут же набрать номер Андреа, чтобы поделиться новостью. И только когда после окончания сеанса мы сидели в марокканском ресторанчике в Ист-Виллидж и Лоуренс спросил о моей семье, мне вдруг пришло в голову: а не свидание ли это? Но он не пытался ни поцеловать меня, ни взять за руку, ни каким-либо другим способом намекнуть на более близкие отношения, и я выбросила эту мысль из головы. Далось мне это довольно легко, ведь в своем воображении я уже давно отвела Лоуренсу роль друга, но никак не бойфренда; я слишком дорожила общением с ним, чтобы потерять его по самой банальной причине: мы попробовали встречаться, но не сложилось.

В том, что мы не будем парой, я была настолько уверена, что даже не задавалась вопросом: «А возможны ли между нами отношения?» Оба мы были не дети и знали, что такое расставание. Идти на риск у меня не было никакого желания, во всяком случае с Лоуренсом.

Так мы продружили три года — и наша дружба стала настолько крепкой, что о лучшем я и мечтать не могла. По нескольку раз на дню мы разговаривали по телефону и виделись хотя бы раз в неделю. Если вам знакома лихорадочная беготня нью-йоркской жизни, то вы оцените наши усилия. Даже с лучшей подругой Андреа я общалась реже, чем с Лоуренсом. Неудивительно, что, найдя в начале 2003 года постоянную работу в отделе маркетинга издательского дома, который выпускал такие журналы, как «Роллинг Стоун» и «Эз Уикли», я сразу же позвонила Лоуренсу.

Лоуренс был первым человеком, который стал важен для меня без «проверки Гомером». В этом не было никакого умысла — просто реалии нью-йоркской жизни. Саут-Бич — всего лишь маленький городок (площадью в одну квадратную милю), где друзья запросто могли заскочить ко мне поболтать, если оказывались неподалеку. Манхэттен был местом необъятных размеров, с неизбежностью требовавшим от тебя наибольшей эффективности и тщательного планирования. Это место, где люди встречаются только по предварительной договоренности, а не забегают к тебе домой, чтобы вытащить погулять. Бывало, знакомые заходили ко мне просто скоротать время или вместе посмотреть кино — по всей вероятности, им не хватало человеческого общения в своих маленьких квартирках, которые были еще меньше, чем моя. У Лоуренса, напротив, была большая и удобная для жизни квартира, поэтому, когда мы собирались поболтать за бутылочкой вина и пиццей, лучшего места, чем его диван, было не найти.

Не могу сказать, что познакомить Лоуренса с Гомером было для меня важно: в конце концов, не замуж же я за него собиралась.

Да и встречались мы в основном в городе. Лоуренс родился в Бруклине, вырос в Нью-Джерси, а сразу после колледжа перебрался на Манхэттен. Он знал город как свои пять пальцев и просто обожал его, поэтому именно Лоуренса я выбрала в качестве гида по тем нью-йоркским достопримечательностям, которые меня особенно привлекали. Мы побывали на острове Эллис, где я, между прочим, нашла документальное свидетельство прибытия моих прапрадедов в Америку; поднялись на статую Свободы, побывали на вершине Эмпайр-стейт-билдинг и заглянули в подвальные кабачки Вест-Виллидж, где столетия тому назад некоторые из любимых мною писателей веселились и напивались до потери пульса. В Музее современного искусства я с изумлением поняла, насколько хорошо Лоуренс разбирается в современном искусстве. К тому же он оказался завзятым театралом, и только благодаря ему я попала на все заслуживающие внимания события театральной жизни от «Генриха V» в Линкольн-центре до «Сок Паппет Шоугёрлз», которое, как следует из названия, представляет собой интерпретацию известного фильма «Шоугёрлз»[28] в исполнении кукол, сделанных из носков. (И вот мой вам совет: вы не познаете настоящее искусство вертепа, пока не увидите танец кукольных стриптизерш вокруг шеста.)

К этому моменту читатель, вероятно, уже вздыхает: хорошо, вы тут нарисовали кладезь всех мужских добродетелей. Но разве не было у него недостатков?

Были. И мой печальный, но не менее почетный долг рассказать о них. По натуре Лоуренс Лерман был «хомячком». За двадцать лет проживания в одной и той же трехкомнатной квартире он натаскал в нее всякого барахла выше крыши. Вся его квартира была забита подшивками газет, журналов, выпусками комиксов и солдатиками всех мастей. Мало того, у него сохранились программки всех спектаклей и билеты на все концерты, на которых он побывал чуть ли не со средней школы, а также коробки спичек из всех ресторанов, где ему доводилось ужинать, наверное, последние двадцать лет. Однажды я прикинула коллекцию его спичечных коробков на вес — она потянула на семнадцать фунтов, если вам это о чем-нибудь говорит. «Пожароопасное хобби!» — заметила я и дала ему прозвище Темплтон в честь крысы, занимавшейся накопительством в «Паутине Шарлотты»[29].

Спешу добавить в его оправдание, что при той площади, которую составляла его квартира, все это не валялось где попало, а было аккуратно разложено и расставлено по ящикам и шкафам — он не был одним из тех сумасшедших, которые загромождают свое жилье горами ненужного хлама. В квартире Лоуренса всегда была чистота, и вы бы никогда не догадались, что все эти вещи находятся там, если бы он сам не выказал желание показать их.

Тем не менее, как заядлый читатель, я была склонна мыслить метафорами: при виде всего этого я удивилась, почему в личной жизни Лоуренс не может найти место для другого человека.

А еще он обладал неуемным, взрывным темпераментом, что не станут отрицать люди, знающие его куда лучше, чем я. Это случалось нечасто, но производило пугающее впечатление. Если он был зол, то отдавался гневу со всей страстью, как бык, идущий на красную тряпку. Глядя на него, вы бы ни за что не подумали, что он на такое способен, хотя мне известно, что он никого в своей жизни не ударил. Я своими глазами видела, как мужчины, в два раза крупнее него по комплекции, отступали перед его напором просто из соображений безопасности. Его глубокий, громкий голос, заставлявший меня млеть, в таких случаях становился грозным оружием. Он превращался в звериный рык, от которого звенело в ушах и подгибались коленки. К тому же в гневе Лоуренс не стеснялся в выражениях и способен был говорить очень обидные вещи. С той же ювелирной точностью, с которой он подбирал вопросы для своих интервью, он способен был безошибочно находить слова, ранившие больнее всего, и безжалостно бросал их в лицо.

Лично я предпочла бы второй раз столкнуться с домушником, чем с разъяренным Лоуренсом. У меня есть стойкая неприязнь к громким «сценам», и поэтому в тех редких случаях, когда до них доходило, я молча отступала, обдавая его остужающим взглядом. «Ясно, — говорила я ему намеренно ровным тоном, на много децибелов ниже, чем его собственный. — Сейчас ты неспособен обсудить это рационально». И удалялась.

Этим я как бы пыталась вернуть разговор в «продуктивное» русло в противовес сумбурному потоку слов Лоуренса. Вздыхая в притворном расстройстве, он мог бы сказать: «Даже ругаться с тобой нет никакого удовольствия». И действительно, какой смысл кричать, если «противная» сторона не кричит в ответ?

Когда мы успокаивались, то вновь начинали прислушиваться друг к другу. Из-за ссор с Лоуренсом я переживала больше, чем из-за ссор с другими людьми, особенно если что-то могло поколебать его хорошее мнение обо мне.

Отдавая ему должное, надо признать, что Лоуренсу не требовалось намекать, что он слишком далеко зашел и неплохо было бы извиниться. Если он знал, что прав, то заставить его извиниться, даже из вежливости, не смогла никакая сила; но если он понимал, что неправ, то с раскаянием не медлил и ложное чувство гордыни не заставляло его терзать других. При этом он никогда не был склонен молить о прощении. Прекрасно понимая, в чем и насколько он неправ, он оценивал причиненный моральный ущерб и предлагал своего рода компенсацию. Принимать ее или нет — было вашим делом.

Полагаю, в основе этой неспособности сказать или сделать то, что другому было бы приятно, или ради чего его бы простили, или составили лучшее мнение, лежит отсутствие такого человеческого качества, как притворство, что, впрочем, и делало Лоуренса тем, кем он был. А был он прежде всего мужчиной. Не юнцом, а именно мужчиной. Один из моих любимых романистов, Энтони Троллоп[30], как-то заметил: «Первое из необходимых условий [мужественности] надлежит описать отрицанием. Мужественность несовместима с притворством».

Лоуренс по природе своей был неспособен переступить через себя и поступить так, как ему представлялось недопустимым. Из этого его качества произрастали остальные: он мог быть смешным, но не приторным, вести беседу, но не навязываться и слушать не перебивая. Он никогда не зеленел от зависти к чужим успехам. Он мог щедро, до расточительности, делиться тем, что у него было, не жалея ни времени, ни денег, но горе тому глупцу, кто посмел бы использовать его в корыстных целях.

Такой баланс требовал большого напряжения мысли, и, признаюсь, соблюдать его так, как это делал Лоуренс, я так и не научилась. Однако за годы нашей дружбы я поняла, что как раз те качества, которых мне не хватало, больше всего восхищали меня в Лоуренсе.

Другого такого человека я не знала.

Очевидно, я все-таки влюбилась. Еще очевиднее было то, что я последней узнала об этом. Наша дружба продолжалась уже три года, и в какой-то момент мне стало казаться, что я только и слышу вопросы, почему мы не пара, и стараюсь развернуть их на подлете как не относящиеся к делу. И это вовсе не кокетство или стремление скрыть очевидное. Мой опыт влюбленности состоял в том, что я с кем-то знакомилась, сразу чувствовала симпатию, мы начинали встречаться, попутно узнавая друг друга, а потом уже решали, что это — серьезное увлечение или забава на пару недель. Я никогда не выстраивала любовные отношения по-другому принципу: когда ты сначала хорошенько узнаешь человека и только потом понимаешь, что ваш интерес друг к другу глубже, чем простая дружба. Не испытав этого на себе в прежней жизни, я не сразу поняла, что случилось со мной.

Воистину не так слеп тот, кто слеп, как тот, кто не хочет видеть.

Как-то летним воскресным вечером, когда мы сидели за столиком у одной из уличных гриль-забегаловок у пирса Челси, запивая хот-доги холодной пинаколадой, Лоуренс упомянул, что стал с кем-то встречаться, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не то чтобы за три года нашей дружбы мы ни с кем не встречались: мои бойфренды приходили и уходили, какие-то интрижки лопались как мыльный пузырь, и обо всем этом я рассказывала Лоуренсу. Но только теперь я поняла, что он никогда не распространялся о своих женщинах, так что я пребывала в полнейшем неведении, что у него на личном фронте. Это не значит, что я думала, будто он соблюдает целибат. По правде говоря, я вообще об этом не думала. Я считала, что Лоуренсу будет нелегко найти женщину, которая вызовет у него серьезный интерес, но если такая все же найдется, то он сам мне об этом скажет.

И вот она нашлась. А он рассказал.

Первой моей мыслью было: дни нашей дружбы сочтены. Развивать ее дальше я не стала: какая серьезная женщина потерпит, чтобы ее мужчина состоял в близкой дружбе с другой особой? За эту мысль я тут же тихо себя возненавидела. Нет чтобы порадоваться за счастье друга — а я только о себе да о себе. Однако слово «счастье» применительно к отношениям Лоуренса с другой женщиной выбило меня из колеи: в голове звенела пустота, а тело стало чужим. Я почувствовала себя так, будто побывала в автомобильной аварии и теперь удивляюсь, что еще дышу.

Изо всех сил я пыталась показать Лоуренсу, что ничуть не шокирована, но, кажется, мне это не очень удалось, поскольку на прощание он как-то особенно нежно коснулся губами моей щеки и посадил в такси. С той ночи у меня началась бессонница, растянувшаяся на недели. Бедный Гомер, спавший в те же часы, что и я (или, во всяком случае, делавший вид, что спит), измучился вместе со мной. От бессонницы я принялась ходить по комнате кругами, и Гомер покорно следовал за мной, семеня маленькими бесшумными шажками. Я корила себя за то, что лишаю его сна и отдыха, но мне необходимо было подумать и казалось непозволительной роскошью тратить восемь — таких спокойных! — часов на сон.

Я пыталась рассуждать здраво: возможно, мой обострившийся интерес к Лоуренсу обусловлен тем, что ему понадобился кто-то другой. Но тогда вырисовывался совсем уж нелицеприятный для меня вывод: я испорченная, эгоистичная женщина, которой льстило постоянное мужское внимание и которая привыкла к нему, а значит, боится потерять именно внимание, а вовсе не человека, к которому якобы воспылала внезапным чувством.

Тем не менее бессонные ночи продолжались, и в какую-то из них я со всей ясностью (особенно пугающей оттого, что я не замечала этого прежде) вдруг поняла, что все эти три года сравнивала остальных мужчин с Лоуренсом — и они уступали ему во всем! Никто из них не был столь остроумен, как Лоуренс, не обладал той же живостью ума, что Лоуренс, ни, черт возьми, не был столь же мужественен и силен характером, как Лоуренс.

Любая, у кого глаза были на месте, давно бы заметила, что все мои претензии к кавалерам сводятся к одному: они не Лоуренс. Мне казалось, что я оцениваю их по достоинству, но на самом деле я отвергала их только потому, что они имели один непростительный грех: не были тем мужчиной, в которого я уже была влюблена.

Возможно, я так долго не могла понять, что люблю его, потому что он не укладывался в образ, который я нарисовала себе в качестве потенциального избранника. В нем не было ни той худобы, ни «книжности», которой так легко было покорить мое сердце в былые годы… Но потом я перевела взгляд на Гомера. В его мире вообще не было такого понятия, как «зримость». Она отсутствовала как несущественный признак предмета и способ проявления предметом себя.

На этом я могла бы поставить жирную точку, ввернув напоследок красивую фразу о том, что благодаря Гомеру я наконец осознала смысл слов «любовь слепа» и уразумела, что внешний облик не всегда является прямым путем к сердцу. Но это было бы неправдой.

Правда в том, что внешность важна. И как бы я ни пыталась скрасить Гомеру его жизнь, сколько бы радости он ни высекал для себя сам, видеть, а значит, радоваться в полной мере, как зрячий, он не мог. Иногда в силу привычки мы перестаем замечать, какую радость нам дарит просто вид любимого лица, отчего сердце готово выпорхнуть из груди.

Так что я бы покривила душой, если бы сказала, что облик, или внешность, для меня неважны, потому что ничто не делало меня такой счастливой, как возможность видеть Лоуренса. Иногда, когда мы должны были встретиться в городе, я выхватывала его из толпы за много ярдов до встречи, и, когда узнавала его лицо, пусть даже издали, мои губы сами собой растягивались — и вовсе не потому, что он выглядел смешно, просто к горлу подкатывала нечаянная радость, которая находила себе выход в улыбке, иначе у меня бы просто подкашивались ноги.

Мне выпал щедрый дар: я могла видеть того, кто наполнял меня радостью, а это не каждому дано.

Однако я по-прежнему, как и в начале нашего знакомства, была убеждена, что Лоуренса не интересуют долгосрочные отношения. И в еще меньшей степени я видела себя той женщиной, ради которой он поменяет свои взгляды. К тому же теперь у него была другая — Дженни, или Джанетт, как он там ее называл… Да и чему было удивляться, если он, как и я, никогда не рассматривал наши отношения иначе, чем дружбу. А может, и рассматривал. Да, теперь я была почти уверена — рассматривал, но только еще три года назад. Что же он думает об этом сейчас?

Меня приводила в отчаяние одна мысль, что я вот-вот потеряю лучшего друга. Не знаю, как бы я повела себя, если бы попыталась флиртовать с ним и в конечном счете отпугнула его. Но заставить себя поговорить с ним после того, как он рассказал мне о другой женщине, я тоже не могла. Я боялась сделать шаг вперед, но пути назад для меня тоже не было. Стоять на месте и ничего не предпринимать было равносильно тому же, что идти назад.

И тогда я действительно сделала то, чему меня научил Гомер: чтобы чего-то добиться, иногда нужно прыгнуть — прыгнуть вслепую.

Именно Гомеру я обязана главными прозрениями в своей жизни. Он научил меня той простой мудрости, что любовь того, кто верит в тебя и в кого веришь ты, способна совершить невозможное. Наверное, когда-то я решила для себя, что Лоуренс и я встретим свою любовь и будем счастливы, каждый по отдельности, а вместе нам быть не суждено. Но на каких скрижалях это было высечено? Гомер был живым опровержением самых мрачных предсказаний о беспросветном будущем и попрал своей жизнерадостностью весь, казалось бы, здравый смысл. Разве не должен был он влачить жалкое существование, опасаясь всех и вся? Но он не бежал от жизни, он побеждал в ней, и своими, пусть и маленькими, но ежедневными победами завоевал право на торжество.

Среди людей был только один такой же — Лоуренс. Как и в Гомере, в нем было что-то настоящее и неиспорченное, что поднимало его над обыденностью и позволяло торжествовать в рутине повседневности. То было редкое качество, которое я не только ценила в других, но и хотела бы развить у себя. Вот почему именно Лоуренс и Гомер стали главными спутниками моей жизни.

У меня было несколько вполне разумных доводов, почему нам с Лоуренсом не стоит становиться парой; но точно так же мой разум протестовал против того, чтобы взять к себе слепого котенка; следовательно, голос разума не всегда прав и то, что ты ищешь, может оказаться вовсе не в той стороне, куда толкает тебя благоразумие. Именно с Гомера начался мой путь к переоценке отношений. Когда мне открылись его врожденная отвага и способность радоваться всему на свете, тогда я поняла: если ты видишь в другом что-то по-настоящему стоящее, то вовсе не нужно искать причины, чтобы отказать себе в этом. Если ты готов это принять, то нужно быть сильной и выстроить свою жизнь вокруг этой ценности. А все остальное приложится.

Поступив так, вы начнете превращаться в человека, которого хочется уважать.

Гомер научил меня, что чем выше риск, тем больше радость преодоления. На свидания я бегала лет с пятнадцати, но за все эти годы мне и в голову не приходило решиться на такой дерзкий шаг, как признание в любви. Я оставляла это право другой, заинтересованной стороне. Впрочем, потенциальная награда никогда не представлялась мне стоящей такого риска. Сейчас, когда Лоуренс решил встречаться с кем-то другим, причин считать риск оправданным было еще меньше, и успеха я боялась даже больше, чем провала. Перспектива поднять трубку и сделать один-единственный звонок, способный при должном везении полностью перевернуть мою жизнь, меня ужасала. Но если не преодолеть свой страх, он одолеет тебя, и ты ничего не добьешься.

Этот урок мне преподал Гомер.

Воскресным утром в начале октября я зажмурилась и решилась прыгнуть в омут. В том смысле, что набрала номер Лоуренса и высказала ему все, что скопилось в душе.

— Слушай, — произнесла я, — тут вот какое дело, мне нужно тебе кое-что сказать, но если ты отнесешься к этому как-то иначе, то я, честно, не обижусь, но… — Я помолчала, не представляя, как продолжить. Было понятно, что, оторвавшись от земли, я уже не могла включить заднюю, а просто куда-то летела, но где и как приземляться — не знала. — Думаю… думаю, у меня к тебе чувства, которые я дружескими не назову. И я пойму, — не очень-то складно ускорилась я, — если ты не…

— Да, — прервал меня Лоуренс. — Давно. Всегда.

Мы долго болтали, вернее, больше смеялись, а если и говорили, то чаще невпопад. Это был разговор, на который мы оба наконец решились, и теперь нам было невдомек, почему мы так долго его избегали.

— Знаешь, мне как-то не по себе, — призналась я, — ведь если бы не Андреа и не Стив…

— Я тоже думаю об этом, — серьезно ответил Лоуренс. — Боюсь, у нас теперь только один выход.

— Какой? — спросила я.

— Придется нам полюбить друг друга до беспамятства и жить так до конца своих дней.

Мы с Лоуренсом проговорили около часа, условившись встретиться завтра после работы. Мысленно я отметила для себя необходимость провести срочную ревизию своего гардероба. Да, и обязательно нужно позвонить Андреа. Она должна узнать о таком внезапном повороте событий (хотя, с ее точки зрения, не таком уж внезапном).

Но звонить я не стала. Неожиданно на меня навалилась такая усталость, что я забыла обо всем на свете. Мы с Гомером упали на кровать и проспали до самого утра. До утра понедельника.

Я всегда придерживалась того мнения, что двое людей, которые решили жить вместе, должны найти себе новую квартиру, а не предлагать одному из партнеров переехать к другому. Я разработала эту теорию давно, еще тогда, когда въехала в квартиру Джорджа, а затем съехала оттуда. Человеческие существа, по моим наблюдениям, охраняют свою территорию так же ревниво, как кошки. И лучше всего задушить в зародыше всякие разговоры типа «Я всю жизнь храню свои (подставьте нужное) в этом шкафу».

В качестве принципа этот постулат просто прекрасен. Однако он вступает в противоречие с первой заповедью манхэттенских риелторов: «Да не утрать трехкомнатную квартиру с двумя санузлами и балконом по доступной цене!» Жилье Лоуренса обходилось ему дешевле, а по площади было почти в два раза больше, чем моя студия. И когда мы решили жить вместе, само собой разумелось, что я и мои кошки переедем к нему.

Мы были вместе больше года, прежде чем я решилась на этот шаг. Вскоре после того, как меня посетило откровение под названием «я влюблена в Лоуренса Лермана», я начала писать роман о Саут-Бич. Сейчас мне трудно объяснить, как это произошло, но однажды утром я проснулась в глубоком убеждении, что всю жизнь стремилась только к одному — быть писателем (хотя, впрочем, это вполне объяснимо, так как, пережив четыре увольнения за два года, я накопила достаточно аргументов в пользу индивидуальной трудовой деятельности). Не могу объяснить и того, почему я продолжала упорствовать, когда абсолютно все мои знакомые, хоть как-то связанные с издательским делом, в один голос заявляли: не публиковавшемуся ранее автору подписать контракт на книгу маловероятно. Но благодаря Гомеру я давным-давно знала, что «маловероятно» и «невозможно» — две большие разницы. И конечно, ничто не мешало мне рискнуть. Попытка не пытка. И я на это решилась. Прошло много месяцев, прежде чем после множества отказов (не знаю, сколько их было, считать я бросила на двадцатом) я нашла своего агента и вся затея вдруг превратилась в честный, чисто профессиональный проект. Я трудилась полный рабочий день, и мне потребовалось чуть больше года, чтобы завершить рукопись в черновом варианте, и все это время Лоуренс безропотно читал, редактировал, правил и перечитывал каждое написанное мною слово. В итоге мы пришли к пониманию, что мне стоит закончить работу над текстом до того, как я перееду к нему.

Однако было бы неверно предполагать, что мой роман о Саут-Бич был единственным препятствием на нашем с Лоуренсом пути к безмятежному счастью в сожительстве. Правда заключалась в том, что мой мужчина был не в восторге от перспективы проживания с тремя кошками.

В первый год, когда мы с Лоуренсом встречались, у нас было бессчетное количество мелких стычек по разным поводам, но только одно по-настоящему крупное сражение — из-за моих питомцев. Однажды, примерно через полгода после того, как мы стали парой, он спросил:

— Их обязательно должно быть три? — Лоуренс выбрал идеальную формулировку для того, чтобы сделать меня холодной, колючей и неуступчивой. — Не думаю, что смогу жить с тремя кошками.

— Видишь ли, их именно три, — парировала я. — Три и останется. Если ты питал на этот счет какие-то иллюзии в духе «Выбора Софи»[31], предлагаю тебе избавиться от них.

Это был единственный эпизод, который почти убедил меня, что наши отношения с Лоуренсом потерпели неудачу. Дело было не столько в том, что Лоуренс не любил кошек (хотя он возмущался и доказывал, что кошки тут ни при чем, он просто любит собак), сколько в том, что он не любил меня такой, какая я есть, не заботился, чтобы я была счастлива, и, более того, готовился причинить мне невыносимую боль, заставляя… сделать что? Решить, какую из кошек я люблю меньше, и отправить ее к чужим людям? Или сдать в приют? Я могла понять его нежелание поселить в своей квартире трех кошек, но меня поразило, что человек, который знал меня больше трех лет, даже не подумал об этом заранее. Если бы я пришла домой и застала его в постели с другой женщиной, это не так сильно потрясло бы меня, как то разочарование, которое я испытала в тот момент.

В глубине души, с того самого дня, как я решила взять Гомера, я всегда ждала момента, когда успешно начавшиеся отношения вдруг потерпят крах по той лишь причине, что мой потенциальный избранник не готов жить с тремя кошками. Я всегда знала, что это случится, но меня удивило, как поздно это произошло.

Наш с Лоуренсом спор продлился несколько часов, прежде чем мы наконец сформулировали суть проблемы. Он сказал:

— Ты постоянно у меня. И до сих пор ни разу не впустила в свою квартиру. Может быть, когда живешь с тремя кошками, это настолько страшно, что ты не захотела показать свой дом. А может, ты просто не хочешь впускать меня в свою жизнь.

Этим он просто загнал меня в угол. Я и правда никогда не приглашала Лоуренса к себе в студию. Пока мы просто встречались, в этом не было необходимости. Теперь, когда мы стали жить вместе, я слишком боялась разрушить наши отношения и не хотела совершать никаких ошибок: меня приводила в ужас мысль, что если все четверо встретятся и не понравятся друг другу, то я могу потерять Лоуренса. Но этот хитроумный план, изолировавший всех друг от друга, сработал против меня. Мне были вполне понятны сомнения Лоуренса в серьезности моих намерений провести с ним остаток жизни, если я не была готова провести с ним одну ночь в собственном доме.

И тогда мы договорились, что Лоуренс придет ко мне и останется на ночь. Но все произошло наихудшим образом. Скарлетт в то утро вывихнула лапу, совершив сверхдерзкий прыжок, и уковыляла прочь от гостя с еще более мрачным, чем обычно, видом. «Он решит, что у меня здесь временный приют для слепых и хромых кошек», — подумала я. Вашти написала в дорожную сумку Лоуренса, тем самым заявив: никто, кроме меня, не будет спать в одной постели с мамочкой. Гомер же, привыкший жить без дверей — поскольку единственная дверь в моей квартире была в ванную и я всегда держала ее открытой, — улегся рядом с ванной, запустив лапу под дверь, и начал выть, когда Лоуренс зашел внутрь и закрылся. Позже Лоуренс рассказал мне, что вид тянущейся к нему из-под двери кошачьей лапы, не сообщающейся с телом, с выпущенными когтями, был просто «ужасающим».

— Ребята, вы пытаетесь осложнить мне жизнь? — спросила я у них в отчаянии, когда Лоуренс тем утром ушел. — Неужели сложно было вести себя прилично одну ночь?

В ответ на меня обрушился счастливый мурлыкающий кошачий клубок. Слава богу, этот парень ушел!

Но, как говорится, нет худа без добра: Лоуренс воочию убедился, что, раз уж я готова терпеть этих невыносимых тварей, значит, люблю их до безумия. После той ночи Лоуренс поменял тактику: если он любит меня, а я люблю кошек, это значит, что… Любить он их, конечно, не стал, но готов был попытаться смириться с их существованием.

С тех пор как Лоуренс окончил школу, у него никогда не было ни кошек, ни собак (раньше его родители держали собаку). Время от времени он брал к себе на попечение Мину, кота своей квартирной хозяйки, когда та была в отъезде. Мину шел двадцатый год, и хозяйка гордо заявляла, что он прожил так долго исключительно благодаря своей жадности и подлости.

Этот кот был не слишком хорошо воспитан. Иногда, оставаясь дома вдвоем с Лоуренсом, он позволял себе запрыгнуть на клавиатуру компьютера, когда Лоуренс работал за ним. (Лично я считаю, что мой роман был написан в соавторстве с Гомером — так часто он сидел, устроившись на моем левом колене, когда я работала над книгой.) В остальном же кот предпочитал одиночество, и Лоуренс говорил, что порой забывал о его существовании.

Главная проблема проживания с тремя кошками, как неоднократно пытался мне объяснить Лоуренс после нашего переезда в его квартиру, заключается в том, что куда ни пойди — везде кошки. Сама я давно привыкла воспринимать вездесущность своих питомцев как должное — и не хотела бы ничего менять. Собственно, зачем держать кошек, если их не будет рядом? И несмотря на огромные размеры квартиры Лоуренса — больше любого дома, в котором мы до этого жили, нам никогда не удавалось остаться наедине. По крайней мере одна кошка всегда была где-то рядом.

Поначалу всем было непросто приспосабливаться, но Скарлетт выбрала самую прямолинейную тактику. Она исходила из того, что в мире существует только две категории живых существ. К первой принадлежала мамочка, от которой она получала еду, любовь и периодические нагоняи, а вторую категорию составляли прочие кошки. Скарлетт, безусловно, была самой старшей кошкой в доме, и ее авторитет был непререкаем. Лоуренс оказался в категории «прочие кошки». Он, конечно, был очень крупный, но все равно простой кот. А поскольку Скарлетт считала, что именно он прибился к нашему дому, ее святой обязанностью было определить границы его прав по всем пунктам: где ему разрешается сидеть, насколько близко дозволено подходить. Само собой, ему не дозволялось приближаться к ней вплотную и уж тем более прикасаться.

Другим любимым способом Скарлетт наводить порядок в рядах личного состава был мощный удар когтистой лапой. Если Лоуренс, двигаясь по коридору, слишком к ней приближался, она тут же наносила ему мощный удар лапой с выпущенными когтями. Если она лежала посреди коридора, а Лоуренс пытался переступить через нее, он снова получал удар лапой. Если Скарлетт сидела на спинке дивана у меня над головой, а Лоуренс садился рядом, невольно задевая кошку, — его настигал очередной удар.

Наверняка Лоуренсу было обидно чувствовать себя незваным гостем в собственном доме, где он прожил двадцать лет. Когда тебя царапает агрессивная кошка — это очень неприятно. Но по-настоящему страшно споткнуться обо что-нибудь ночью в темном коридоре и почувствовать, как эти невидимые «царапки» (так Лоуренс их стал называть) сдирают кожу с твоей ноги. И пускай ты в двадцать раз больше, чем они, — какое это имеет значение, если ты, как Лоуренс, боишься причинить им вред. И что теперь делать, драться с ней, что ли? (Уверена, Лоуренс не раз задавался этим вопросом.)

Я делала все, что могла, чтобы примирить их, но кошки такие упрямые, и Скарлетт не была исключением. Собаку можно было призвать к порядку, шлепнув ее скрученной газетой, но на Скарлетт это не действовало. Точнее, могло больше ожесточить ее, да и в целом мне не хотелось так поступать с ней.

Лоуренс, выросший в доме, где собаку призывали к порядку именно таким способом, считал, что я спускаю все на тормозах. Но это было не так. Я постоянно ломала голову, как помочь Лоуренсу ужиться со Скарлетт, — и поиск решения затягивался только потому, что раньше я с такой ситуацией никогда не сталкивалась.

Пока Скарлетт была маленькая, я жила с Мелиссой, а потом с родителями, но в те времена кошка предпочитала прятаться, если в доме был кто-то, кроме меня. Теперь она хотела быть со мной всегда и везде, а остальным предлагала исчезнуть с глаз долой, пока мы с ней вдвоем.

Единственным местом, где Лоуренс мог чувствовать себя в безопасности, была наша спальня. Он потребовал, чтобы эта комната была зоной, свободной от кошек. Он не хотел видеть кошачью шерсть на постели, и его можно было понять (по крайней мере, я была рада, что под одеялом спит только Гомер, а значит, кошачья шерсть скапливается только поверх одеял и больше нигде); также Лоуренса абсолютно не радовала перспектива драться с тремя кошками за место в постели рядом со мной. Это был честный компромисс, но неожиданное изгнание моих кошек из постели, в которой раньше они проводили хотя бы часть ночи, нанесло такую психологическую травму всем заинтересованным лицам, какой я просто не ожидала.

Скарлетт была возмущена своим изгнанием и не скрывала этого. Как только я закрывала за собой дверь спальни, она ложилась на пол и громко мяукала, и если я тут же не впускала ее, то она просовывала под дверь лапу и громко стучала по полу когтями. Открой дверь! Открой СЕЙЧАС ЖЕ!! Подозреваю, что именно так Скарлетт представляла себе нирвану: большая комната, без других кошек, где есть только я, которая принадлежит ей безраздельно. Это была прекрасная возможность заново пережить золотые дни юности, когда она была единственным ребенком в семье. И как бы я ни пыталась ее урезонить, сколько бы раз Лоуренс ни рычал «Ну хватит!» — все было бесполезно. Ее бесконечное мяуканье под дверью бесило Лоуренса даже больше, чем удары когтистой лапы.

Наконец я нашла решение, позволяющее убить сразу двух зайцев. Лоуренс обычно ложился спать часа на два позже, чем я, и мы решили, что, прежде чем лечь в постель, он будет оставлять в кошачьей миске небольшой ужин. Во-первых, это отвлекало Скарлетт и она переставала выть под дверью спальни, потому что, съев свой ужин, успевала забыть, что меня нет рядом, и, удовлетворенно мурлыкая, укладывалась спать, свернувшись калачиком на коврике в гостиной или в одном из ее любимых шкафчиков.

Во-вторых, как только Лоуренс начал давать кошкам еду, Скарлетт, похоже, исключила его из группы «прочих кошек». Скорее всего, он возвысился до той же категории, что и я. В каком-то смысле она стала его уважать. Не могу сказать, что они подружились, но отныне логика Скарлетт была такой: я тебя не люблю, и ты меня не любишь, но меня устраивает твоя еда, и я согласна оставить тебя в покое. Всем своим видом Скарлетт показывала, что Лоуренс должен быть вне себя от счастья от сделанного ему одолжения. Любой, кто когда-нибудь держал кошек, подтвердит, что так они себя и ведут.

Гомер, конечно, был непохож на Скарлетт, он, как всегда, стремился подружиться с любым незнакомцем. Но на сей раз, впервые за свою жизнь, появился человек, которого он боялся, — и этим человеком оказался Лоуренс. Думаю, всему виной был его оглушительный баритон. Это мне он ласкал слух, а Гомеру наверняка казался оглушительным громом Господним. Ведь его, Гомера, слух был в сто раз чувствительнее, чем у любого из нас. А еще Лоуренс был первым человеком, который, проводя с Гомером значительную часть времени, не старался подружиться с ним. Раньше все, кто знакомился с «бедненьким» слепым котенком, хотели стать ему друзьями. И только Лоуренс принял моих кошек на любых условиях и сам никаких условий не выдвигал. Я имею в виду, что он, например, никогда не становился на четвереньки, чтобы познакомиться с Гомером на его уровне. Не пытался изобретать игры, в которые они играли бы вдвоем. Никогда не добивался, чтобы его формально представили Гомеру, который без этого никого не подпускал к себе и не позволял себя гладить. Лоуренсу было все равно, позволено ему гладить Гомера или нет. Если бы Гомеру захотелось, чтобы его погладили, Лоуренс с удовольствием бы это сделал. А если Гомеру хотелось, чтобы его оставили в покое, Лоуренс ничего не имел против.

Я действительно очень ценила в Лоуренсе это качество. Он не чувствовал, что обязан доказывать себе, или мне, или еще кому-нибудь, что он хороший человек, раз уж ему удалось наладить «особый контакт» с моим «особенным» котом. Лоуренс даже не считал его особенным и не думал о том, что кот слепой. Увидев, как легко и просто и с каким энтузиазмом Гомер носится по квартире, Лоуренс тут же принял как данность, что Гомер ничем не отличается от других кошек. И в самом деле, Лоуренс стал первым и пока единственным человеком, который выполнил то, чего я всегда требовала от окружающих, — просто относиться к нему как к нормальному коту.

Однако Гомера поставило в тупик поведение человека, который не стремился с ним подружиться. Гомер был убежден, что люди существовали ради единственной цели — играть с ним, и ему казалось, что, если человек этого не делает, значит, наверняка относится к нему враждебно. Наверное, поэтому в первые месяцы совместной жизни он в ужасе спасался бегством при приближении Лоуренса. У меня просто сердце разрывалось в эти минуты, когда я видела моего смелого, непокорного кота, охваченного таким страхом.

Гомер не боялся Лоуренса только тогда, когда тот шел на кухню. Они испытывали обоюдную страсть к индюшиному филе. И как только Гомер слышал, что Лоуренс открывает холодильник, готовясь извлечь все необходимое для приготовления сэндвичей из индюшиного балыка, он мчался со всех ног — и его страх перед Лоуренсом на какое-то время отступал. Он вонзал когти в штанину Лоуренса и, карабкаясь по ней, как по веревочной лестнице, взбирался на кухонный стол, а потом всей головой закапывался в пергаментную обертку, где лежала индейка, отчаянно пытаясь урвать себе кусок побольше.

Лоуренс не решался сбросить Гомера со своей штанины, не решался поднять его со стола и кинуть прочь, и все это кончалось тем, что Гомеру доставалось больше индейки, чем Лоуренсу. Дошло до того, что всякий раз, когда Лоуренс хотел сделать себе сэндвич, он вынужден был включать воду на кухне, чтобы кот не услышал, как он открывает холодильник. Потом Лоуренс на цыпочках крался, неся индейку и хлеб, в ванную. Там, выкрутив все краны на полную, он осторожно приступал к приготовлению бутерброда. Этот хитроумный план призван бы спасти индейку от кота. Цель успешно достигалась, но удовольствия от этого не было никакого.

— Так жить нельзя! — однажды заявил Лоуренс.

Я была с ним согласна. Но Лоуренс был взрослым мужчиной, а Гомер отлично понимал слово «нет», и я никак не могла взять в толк, зачем все эти ухищрения.

— Гомер прекрасно понимает слово «нет», — сказала я ему, — и ты должен научиться произносить его. — А потом добавила: — Гомера эта ситуация удручает не меньше, чем тебя. Он не понимает, почему ты не говоришь «нет» и при этом не даешь ему индейку.

Я вовсе не утверждаю, что Гомер был прав. Конечно, он был неправ, и я это осознавала. Своим безапелляционным «Нет! Гомер, нет!» мне много раз удавалось добиться от него повиновения. Но не могла же я все время быть рядом. В каком-то смысле Лоуренс и мои кошки должны были выработать модель собственных взаимоотношений.

Бывали дни, когда я чувствовала себя такой виноватой из-за всего происходящего, что у меня просто опускались руки. Никто не был счастлив — ни кошки, ни Лоуренс, ни я, виновница всех неурядиц.

— Вы с Лоуренсом любите друг друга, — успокаивала меня Андреа в телефонных разговорах. — Плохо, конечно, что Лоуренсу и кошкам так хреново, но что поделаешь? Им просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Все равно Лоуренсу лучше с тобой, чем без тебя.

Возможно. Но иногда я в этом сомневалась.

Увы, индюшиное филе было только вершиной айсберга, именовавшегося «взаимная притирка». Гомер по-прежнему оставался самым разговорчивым из моих питомцев: если он не спал, то вел со мной непрекращающийся диалог. У него сохранились все прежние специфические «мявки». Давай поиграем! Что-то давненько мне не давали тунца… Почему ты меня игнорируешь?

— Да что с ним не так? — раздраженно вопрошал Лоуренс, в третий раз перематывая назад эпизод фильма, в котором из-за Гомера опять не разобрал ни слова.

Но даже молчащий Гомер был причиной неудобств. Иногда посреди ночи Лоуренс поднимался в туалет и, сонный, на ощупь продвигался по коридору, который знал как свои пять пальцев. Я замирала в ожидании, что сейчас он наверняка врежется плечом в стену и я услышу глухой удар, за которым последуют громкое «Черт побери!», а потом топот лапок удирающего по коридору Гомера. Коту нравилось спать в прихожей, и ему даже в голову не приходило мяукнуть, чтобы предупредить Лоуренса о своем присутствии. Гомер был невидим в темноте, и Лоуренс постоянно об него спотыкался. Это невероятно беспокоило Гомера. Не ощущая разницы между залитой светом дневной прихожей и темнотой ночи, он лишь осознавал, что Лоуренс совершенно непредсказуемо спотыкается об него. «Пинки», которые он получал от Лоуренса (естественно, непреднамеренные), а также крик и брань убеждали кота в том, о чем он и так догадывался: Лоуренс его терпеть не может.

Лоуренс, в свою очередь, утверждал, что Гомер спит в прихожей в самых неподходящих местах исключительно ему назло. Я купила для прихожей несколько светильников, и это вроде бы помогло, но достигнутое перемирие было крайне шатким.

Несмотря на робость, которую Гомер испытывал в присутствии Лоуренса, он оставался прежним сорвиголовой. Новая квартира открывала безграничные возможности для разнообразных приключений. Больше всего на свете Гомер любил превращать порядок в хаос, а в доме Лоуренса было так много вещей, на которые можно было карабкаться, залезать и исследовать, что это не шло ни в какое сравнение с квартирой-студией, в которой мы жили раньше. Вскоре мы поняли, что не сможем удержать Гомера от восхождения на книжные шкафы и музыкальный центр, от опрокидывания стопок книг и дивиди, которые он швырял на пол с полок, на которые их так любовно расставили. Этот кот был особенно безжалостен по отношению к кладовке Лоуренса. Словно голоса сирен, его неудержимо влекли полные ящики газет, фотографий, плакатов, спичечных коробков, писем от друзей из-за океана и бережно хранимых реликвий, копившихся сорок лет жизни. Перед тем как я переехала к Лоуренсу, он избавился от большой части своего… хлама, чтобы освободить место для меня, но все равно накопленных ранее вещей оставалось невообразимое количество. Как здорово коту было со всем этим играться! И как только раньше он жил без всех этих вещей!

Гомер выжидал, пока никого не будет рядом, а потом одним взмахом лапки приоткрывал дверцу кладовки. И вволю «мародерствовал» по всем ящикам и коробкам, выискивая то, что можно жевать, катать по полу или рвать — словом, делать все, на что только хватает воображения. Трудно сказать, сколько раз, возвращаясь домой после прогулки, мы с Лоуренсом обнаруживали, что квартира похожа на место происшествия — по ней словно тайфун пронесся, разметав на своем пути листки школьных дневников, табели, курсовые проекты и просто заметки. Посередине как ни в чем не бывало восседал Гомер с самым невинным выражением на мордочке, как бы говоря в ответ на негодующие лица: «Привет, ребята! Поглядите-ка, что я здесь нашел!»

Пришлось покупать бечевку, чтобы завязывать раздвижную дверь в кладовку Лоуренса (свои шкафы я давно привыкла держать открытыми). Обучившись секретам вязания узлов, мы подобрали такой мудреный, который Гомеру был уже не по зубам. Как не по зубам он оказался и самому Лоуренсу. Если ему вдруг требовалось срочно отыскать журнал со своей статьей, скажем, 1992 года, он возился с этим узлом, сцепив зубы и в гневном молчании.

Несмотря на множество новых и достойных внимания вещей, Гомер оставался верен своим привычкам. Он по-прежнему любил сидеть возле меня или на мне, и непременно с левой стороны. Если слева от меня вдруг оказывался Лоуренс, Гомер принимался бродить по квартире, жалуясь во всю силу своих легких. Незрячий человек определяет разницу между банками с горошком и томатами по их местоположению — они всегда должны стоять на своих местах. Именно поэтому жизнь Гомера, несмотря на все его авантюрные наклонности, должна была проходить по заранее утвержденному плану. Он определял, где ему находиться и что делать, опираясь на то, где находилась и что делала я. Если я сидела на диване, то он должен был сидеть слева от меня, а если он не мог сесть слева, то события шли не по плану, и это не могло не тревожить. Лоуренс не подозревал об этом и был озадачен: с какой стати ему нужно пересаживаться с одного места на другое, если квартира такая большая — спи где душе угодно, никто тебе и слова не скажет. Почему мы всей толпой должны тесниться на одном несчастном диване, да еще и в порядке, установленном котом?

Вдобавок ко всему, Гомер начал присоединяться к концертам, которые на ночь глядя закатывала Скарлетт. Ему тоже не нравилось, что Лоуренс вытеснил его с «законного» места в спальне, и предъявлял на это место свои права. Правда, в отличие от Скарлетт, у которой голос прорезался только к вечеру, Гомер голосил в любое время суток — стоило мне пойти в спальню вздремнуть, спокойно почитать или просто переодеться. Едва я открывала утром глаза, как слышала клац, клац, клац за дверью — и концерт начинался.

Что примечательно, я просыпалась каждое утро в разное время и не пользовалась будильником (такие помешанные на пунктуальности люди, как я, обычно просыпаются без будильника, когда им это нужно). Я могла проснуться и в пять утра, и в шесть тридцать, а в воскресенье и того позже, но Гомер меня никогда не будил. Наоборот, проснувшись, я минуту-другую лежала с открытыми глазами и практически сразу слышала его топот: он бежал ко мне по коридору. Понятия не имею, как он узнавал о моем пробуждении. Может, у меня менялся ритм дыхания? Но даже для обостренного слуха Гомера это было задачей на грани фантастики — тем более если учесть, что он обычно крепко спал на своей подстилке в коридоре. Спустя несколько дней моя привычка на мгновение просыпаться, а потом дремать еще часок навсегда канула в прошлое. Одно дело, когда Гомер жалобно мяукал под дверью поздним вечером, пока Лоуренс еще не ложился, и совсем другое — когда кот будил его в пять часов утра. Тогда я брала подушку и свободное одеяло из шкафа и шла досыпать на диван, где Гомер вне себя от счастья получал возможность пообниматься со мной. Так я дремала, пока не наступало время вставать и начинать свой день.

Когда я решила взять к себе Гомера, то некоторое время даже подумывала назвать его Эдипом, или кратко — Эдди. Поэт по имени Гомер был слеп, а трагический герой Эдип лишился зрения. Но Мелисса заявила, что называть Эдипом котенка, у которого нет глаз, жестоко, и идея отпала. (Про жестокость, кстати, сказал человек, который предлагал назвать его Штепселем.)

Но участь Эдипа — только в слегка измененном варианте — кота не миновала: сначала он владел своей мамочкой безраздельно, а потом, откуда ни возьмись, появился какой-то папочка, попытавшийся ее отнять. Моя надежда примирить Гомера и Лоуренса таяла на глазах.

И тогда, к моему изумлению, нам на выручку пришла Вашти. Вашти, которая никогда не проявляла агрессию, кроме тех случаев, когда ей приходилось защищаться, Вашти, которая никогда не выпускала когти и не повышала голос, Вашти, никогда не пытавшаяся сделать все по-своему и всегда всем уступавшая. И сделала она это так просто, что и представить себе невозможно.

Она бросила на Лоуренса один-единственный взгляд и глубоко, безнадежно и безраздельно влюбилась в него.

Вашти всегда отдавала предпочтение мужчинам (за исключением меня, разумеется). Она любила, когда именно мужчины гладят и ласкают ее и говорят, какая она красавица. Однако те мужчины, которых она знала прежде, были полностью поглощены Гомером, а Вашти не желала навязываться.

И вот появился тот, кто, как сумела заметить проницательная Вашти, совершенно не интересовался Гомером. Вообще говоря, он не интересовался кошками в целом, но, вероятно, в этой ситуации она увидела для себя какие-то возможности.

Вашти завоевывала внимание Лоуренса очень постепенно. Улучив момент, когда других кошек не было рядом (в большой квартире такие моменты стали возникать чаще), она прыгала на руки ко мне и очень мягко и ненавязчиво заставляла себя ласкать. Она не пыталась вынудить Лоуренса делать то же самое, но, пока я ее гладила, смотрела на него глазами, полными нескрываемого обожания. По всей видимости, это было то самое выражение, которое все мужчины мечтают хоть раз в жизни увидеть в глазах прекрасной женщины. Глаза Вашти, казалось, говорили: неужели ты не видишь, насколько я лучше, чем остальные? Я та-а-а-ак тебя люблю, как они не полюбят никогда.

Лоуренс был заинтригован. Иногда я замечала, что он смотрит на нее почти с такой же нежностью. «Ну разве она не красавица? — говорил тогда он. — У нее совершенно идеальная мордочка. Не думаю, что когда-либо видел более прелестную кошку».

Мне неизвестны дальнейшие подробности развития их отношений и кто из них сделал первый шаг, но однажды вечером я пришла домой и обнаружила, что Вашти уютно свернулась калачиком у Лоуренса на коленях, а он гладит ее и приговаривает: «Ах ты моя красавица! Краса-а-авица, краса-а-а-авица, хорошая девочка!» Он замолк на полуслове, когда увидел меня, но Вашти просидела у него на коленях еще целый час. Как-то я вышла из душа и увидела, что Лоуренс сидит за столом и собирается завтракать, а Вашти трется о его ноги, и он дает ей вкусные кусочки из своей тарелки.

— Лоуренс! — возмутилась я. — Ты хоть понимаешь, чего мне стоило отучить их попрошайничать?

Лоуренс выглядел пристыженным:

— Но она такая красавица и так любит меня!

Что ж, Лоуренс был не первым мужчиной, который изменил своим принципам под этим предлогом.

Шли недели и месяцы, и Лоуренс стал еще внимательнее, а Вашти, казалось, переживала вторую кошачью юность. Она постоянно пребывала в игривом, приподнятом настроении, чего с ней давненько не случалось. По сути, она просто летала по квартире — но делала это легко и элегантно, как настоящая леди. А еще она стала приносить Лоуренсу клочки бумаги, чтобы он поиграл с ней. Со мной она этого не проделывала с тех пор, как была котенком. Вашти стала тщательнее ухаживать за собой и по утрам с остервенением вылизывала свою длинную белую шерсть, доводя ее до полного совершенства. Если ей случалось заметить какое-то проявление нежности между мной и Лоуренсом, она издавала крик, исполненный бешеной ревности, словно восклицая: «Эй, вы! Разве не видите, что я здесь?» Лоуренсу это доставляло гигантское удовольствие, и он часто устраивал для Вашти целое шоу из показных объятий и поцелуев в надежде вызвать ее ревность.

— Ты представить себе не можешь, как я люблю, когда ты пользуешься мною, чтобы подразнить мою кошку, — говорила я тогда.

Скарлетт и Гомер по-прежнему предпочитали проводить дни наедине со мной, но Вашти отныне пребывала на вершине блаженства. Я была так рада за нее, что, наверное, чуть больше стала любить Лоуренса за это.

— Похоже, у каждого из них действительно есть свой характер, ты не находишь? — заметил как-то Лоуренс. — Я всегда знал, что у каждой собаки свой нрав, но не ожидал, что кошки такие же. Наверное, поэтому я не любил их до сих пор.

Такое заявление меня слегка ошеломило. Я просто поверить не могла, что на свете есть люди, которые не знают, насколько кошки, вне всяких сомнений, уникальны — каждая по-своему. Как и Лоуренс, я выросла в семье, где держали собак, но, принося в дом каждую из своих кошек, я, безусловно, ожидала, что ни одна из них не будет похожа на других.

Однако если такое прозрение было способно к лучшему изменить взаимоотношения Лоуренса с моими питомцами, я ничего не имела против.

Прошло еще немного времени, и Лоуренс стал не просто замечать разницу между кошками, но даже уважать их индивидуальность, пускай и против своей воли.

— Я могу понять Скарлетт, — однажды заявил он. — Она просто хочет, чтобы ее оставили в покое, чтобы она могла заниматься своими делами. — Как человек, сознательно проживший почти двадцать лет в одиночестве, естественно, Лоуренс ее понимал.

Впервые увидев, как Гомер подпрыгнул на полтора метра и поймал муху в полете, он был вне себя от восторга: «Ты просто посмотри, что этот кот вытворяет!» — воскликнул он. Его это так потрясло, что он немедленно побежал на кухню и принес Гомеру кусок индейки в качестве вознаграждения.

— Ей-богу, этот кот умеет двигаться. Ты когда-нибудь замечала, какая у него походка? Он такой гибкий и грациозный, как ни одна другая кошка!

Замечала ли я? Он что, шутит?

Именно Лоуренс накупил всяких сеток и проводов для ограждения балкона, чтобы туда можно было выпускать Гомера. А все потому, что он заметил, как кот с тоскливым видом стоит у раздвижной балконной двери, когда мы выпускаем туда Скарлетт и Вашти (это было причиной жутких угрызений совести, которые мучили меня несколько лет; я ни за что не хотела лишать Скарлетт и Вашти прогулок на воздухе и ужасно страдала, что Гомера приходилось исключать из их компании). Как ни печально, но факт оставался фактом: перила балкона были недостаточно высоки, чтобы защитить Гомера от случайного падения.

— Вот если бы он не прыгал так высоко, — сочувственным тоном замечал Лоуренс, но тут же добавлял не без некоторой гордости: — Но этот кот прыгает очень высоко.

И все же любимицей Лоуренса оставалась Вашти. «А-а, вот и кошечка Вашти!» — радостно вскрикивал он каждый раз, когда она входила в комнату и мчалась прямо к нему, запрыгивала на колени и осторожно терлась своей щекой о его щеку. Он даже придумал для нее особенное прозвище — Вашовиц. Лоуренс почти всегда говорил «наша Вашовиц», например: «Как думаешь, нашей Вашовиц понравится эта марка кошачьей мяты?» или «Думаю, нашей Вашовиц пора купить новую когтеточку. Старая уже совсем не годится».

Наблюдая за тем, как он суетится и заискивает перед ней, можно было подумать, что до него ни один мужчина не влюблялся в кошку.

Примерно через год после нашего переезда Лоуренс принес домой пакетик кошачьего лакомства «Паунс». Наверное, в первую очередь он хотел порадовать Вашти, но одинаково разделил угощение между всеми кошками.

Есть подозрение, что в это лакомство подсыпают крэк, потому что такого бедлама, который начинался у нас, когда кто-нибудь приносил домой пакетик «Паунса», я никогда раньше не видела. Даже Скарлетт — только вдумайтесь, Скарлетт — словно сурикат, поднималась на задние лапы и начинала просить. Скарлетт попрошайничала! Она по-прежнему не позволяла Лоуренсу прикасаться к себе и уклонялась от его попыток погладить ее по голове. Но готова была мурлыкать и тереться о его ноги, когда он приходил с работы.

Чтобы показать Гомеру, где лежит «Паунс», Лоуренс научился постукивать по полу ногтями. Гомер очень скоро привык карабкаться на Лоуренса и добродушно тыкаться мордой в его ладони и карманы. Привет, приятель! Ну что, принес свои конфетки «Паунс»?

А Вашти… ну, Вашти, конечно, тоже любила «Паунс», но Лоуренса она обожала и без него. Так что угощение мало что поменяло.

Лоуренс относился к тому типу людей, которые ни разу в жизни никому не вручали поздравительные открытки лично. Он всегда посылал их по почте, потому что, на его взгляд, в тысячу раз приятнее обнаружить поздравительную открытку в почтовом ящике, чем принять ее из чьих-либо рук.

На первый день рождения в квартире Лоуренса, который я отметила через год после переезда, я получила по почте две поздравительные открытки. Одна была от Лоуренса, и в качестве обратного адреса он указал свой офис. На второй значился незнакомый обратный адрес, и она была написана незнакомым почерком (позже я выяснила, что Лоуренс попросил кого-то из клерков подписать ее и указать свой адрес). Я вскрыла конверт, извлекла открытку и увидела, что на ней изображены три котенка, ужасно похожие на Скарлетт в первые месяцы ее жизни. На обороте я прочитала:

С днем рождения, мамуля! Мы тебя очень любим, хоть ты и заставляешь нас жить с этим жутким мужчиной.

За семь недель до свадьбы Гомер перестал есть.

В течение последних нескольких месяцев я полностью убрала сухой корм из рациона кошек, так как стало ясно, что чувствительная пищеварительная система Вашти, с годами ставшая еще чувствительнее, с ним больше не справляется. Все трое живо отреагировали на новый режим питания «только влажный корм», особенно Гомер, который больше, чем Скарлетт и Вашти, любил «человеческую» еду.

Поначалу меня не встревожил тот факт, что Гомер, вопреки обыкновению шествовать мимо Скарлетт и Вашти к своей миске и приниматься за еду, лишь понюхал ее и отошел прочь. Это не было на него похоже, но более чем десятилетний стаж в статусе «кошачьей мамы» научил меня не паниковать из-за таких вещей. Возможно, ему надоел однообразный запах. Гомер никогда не был привередой, но он старел (с трудом верилось, что ему уже одиннадцать!), а некоторые кошки с возрастом становятся привередливыми. Или попросту не был голоден. Разве где-то говорится, что кошки должны есть одинаковое количество одной и той же пищи в одно и то же время? Про себя я решила, что стоит попробовать дать ему еду с другим ароматом.

В полдень я вновь выложила корм в миску, на этот раз с другими ингредиентами, из тех консервов, что у меня были. Гомер опять отказался. Он неловко зашел в комнату, снова обнюхал миски и стал скрести лапой, как будто зарывая что-то в своем туалете.

Может, что-то не так с едой, подумала я. Недавно разразился скандал по поводу токсичных отходов в кошачьих и собачьих кормах нескольких известных брендов. Напрямую нас это не задело: из-за аллергии и расстройств желудка Вашти я уже давно покупала лишь специализированные марки, но, кто знает, может, в эту партию затесалась какая-нибудь сальмонелла или кишечная палочка? Обоняние Гомера было намного чувствительнее, чем у других кошек, и то, как он себя вел, казалось реакцией на подозрительный запах. Может, он обнаружил в еде какую-то гадость, которую не учуяли Скарлетт и Вашти? Я убрала все керамические миски (под громкий писк недовольной Вашти), выкинула то, что в них было, тщательно протерла и дважды промыла в посудомоечной машине. Пока посудомойка работала, я быстро сбегала в зоомагазин в двух кварталах от дома и взяла несколько баночек органической еды для кошек «Ньюменз оун». Она стоила дороже, чем хотелось бы (эй, это на благотворительность, напомнила я себе), но зато имела очень хорошие отзывы от потребителей.

Еда была свежая, а миски идеально стерильные. Чтобы окончательно подстраховаться, я достала три маленьких блюдца из набора, которым пользовались мы с Лоуренсом, и высыпала корм туда.

На этот раз Гомер даже не удосужился зайти в комнату, где стояла еда. Он остался сидеть посреди коридора, пока две другие кошки пронеслись мимо него, и спустя минуту-другую кошачьих размышлений побрел, как старик, в сторону гостиной, чтобы свернуться в клубочек на лоскутке солнечного света на ковре, аккуратно сложив передние лапки на мордочке. Я не поддавалась панике, но была уже заметно встревожена. Я сообразила, что за день Гомер ни разу игриво не носился по квартире. С самого утра он только спал, если не считать его попыток пройтись до миски.

Потеря энергии, вероятно, объяснялась тем, что он не ел — к слову, я чувствую себя вялой, когда пропускаю прием пищи, — но возникал вопрос: почему он не ест? Я снова побежала в магазин — на этот раз в гастроном через дорогу — и купила коробку сухого корма. Возможно, у Гомера просто возникло отвращение к влажному корму. Я сама была из тех людей, которые два года кряду могут завтракать одним и тем же, а потом внезапно решить, что больше не съедят ни ложки, даже если это означает не есть совсем. Потому казалось разумным, что Гомер может испытывать нечто похожее.

Поскольку Гомер не ел весь день, я купила для него коробку «Киттен чау» (для котят) в надежде, что ему легче будет съесть такой корм.

Я закрыла Скарлетт и Вашти в дальней комнате, чтобы Гомер мог спокойно покушать. Затем насыпала немного сухого корма в маленькую тарелку, села рядом с Гомером на ковре и погладила его спинку. «Давай, котик, — принялась уговаривать я, — порадуй маму и поешь хоть немножко».

Пошатываясь на всех четырех лапах, Гомер опустил голову и немного поковырялся в миске. Без особого удовольствия, но он все-таки поел. И лишь когда, с трудом проглотив первый маленький кусочек, он принялся за второй, я наконец по-настоящему разволновалась. Если Гомер действительно больше не может есть влажный корм, а Вашти — сухой, тогда общая кормежка обещает превратиться в сущий кошмар. Однако, наблюдая за тем, как Гомер ест, я так обрадовалась, что вскоре уже начала посмеиваться, представляя себе картину грядущего раздельного питания. «Кошки! — усмехнулась я про себя. — Что ж, пусть думает, что моя жизнь вращается вокруг его кулинарных запросов».

— Глупышка! — ласково укорила я Гомера. — Ты так меня напугал!

Затем я поставила ему мисочку с водой и, после того как он немного полакал, убрала оба блюдца. Я не хотела, чтобы Гомера, переевшего на пустой желудок, потом стошнило.

Спрятав еду и воду в холодильник, я выпустила Скарлетт и Вашти и села на диван. Гомер еле передвигался за мной, меряя каждый шаг. Он потерся головой о мой подбородок, свернулся клубочком на моих коленях и заурчал, но его урчание было слабым.

— Бедненький, — сказала я Лоуренсу, когда он вернулся домой, — весь день мается с желудком.

В тот вечер Гомер особой активности не проявлял, но каждый раз, когда он просыпался, я отправлялась к холодильнику и доставала ему миски с водой и сухим кормом. Он ел и пил не так охотно, как обычно, но съел достаточно, чтобы развеять мои худшие опасения. Похоже, то, что беспокоило его весь день, уже выходило из организма.

— Ты так с ним нянчишься, — сказал Лоуренс с нехарактерно мягким выражением лица, какое было у него тогда, когда мы зашли в гости к друзьям, у которых недавно родился ребенок, и я держала его на руках. Тогда Лоуренс наклонился ко мне, поцеловал в щеку и прошептал: «А тебе идет».

— Я люблю его, — сказала я Лоуренсу. — И нянчусь с ним именно поэтому.

Спать я пошла раньше Лоуренса и попросила его присмотреть за Гомером. Когда через пару часов Лоуренс укладывался рядом, я спросила о самочувствии Гомера. — Я подсыпал ему немного сухого корма, пока другие кошки не видели, — ответил он. — По-моему, кот в порядке. Думаю, сейчас он уже спит в одном из шкафов.

Спит в шкафу? Гомер никогда не спал в шкафах. Скарлетт и Вашти могли иногда зарыться там и спать, чтобы их никто не трогал, но Гомер всегда норовил лечь с кем-нибудь рядом, будь то человек или кошка. Я почувствовала укол тревоги, когда Лоуренс сообщил об этом, но успокоила себя тем, что, в конце концов, у Гомера был тяжелый день и если он захотел немного побыть один, то это вполне понятно.

На следующее утро Гомер вообще ничего не ел — даже сухой корм, который вяло жевал накануне. После того как Вашти и Скарлетт позавтракали, Гомер покинул свое маленькое убежище только для того, чтобы перебраться в дальнюю спальню. Мне не понравилось, как он шел. Нетвердым шагом и постоянно задевая головой стены и мебель. Я никогда раньше не видела его таким. Он шел как… слепой, мрачно подумала я.

Пошатываясь, Гомер добрел до спальни, медленно забрался на кровать и свернулся в клубочек на одной из подушек. Я села рядышком и стала гладить ему спинку. Гомер всегда узнавал мое прикосновение, тут же начинал урчать или задирал голову, чтобы я почесала ему шейку. Сейчас он не реагировал. Даже мускулом не пошевелил.

— Гомер? — позвала я. Как бы крепко кот ни спал, при звуке своего имени он всегда хотя бы лениво поводил ухом. Сейчас он не шевелился. Казалось, Гомера, которого я знала больше десяти лет, заперли внутри какого-то другого кота, лежавшего на моей кровати.

Это совсем не походило на капризы из-за плохого дня или заурядное расстройство желудка. Я немедленно позвонила нашему ветеринару.

Доктор был на обходе пациентов, и меня попросили оставить номер, чтобы он перезвонил. Мне ничего не оставалось, как расхаживать взад-вперед по комнате и ждать звонка, что я и делала добрую часть утра.

В мыслях я перебрала все причины, но так и не могла понять, что же спровоцировало столь разительные перемены в поведении Гомера. К обеду, после очередного неудачного звонка ветеринару, я решила изучить информацию в интернете. Я была уверена, что найду «неопасное» и простое объяснение его внезапному недомоганию, которое мне подскажет коллективная мудрость онлайн-сообщества. Так что я села за компьютер и ввела запрос «кот перестал есть».

А теперь совет всем владельцам кошек, и я хочу, чтобы вы отнеслись к этому со всей серьезностью. Если ваша кошка однажды перестанет есть, сделайте себе одолжение и не гуглите фразу «кошка перестала есть». Я не шучу. Искушение будет велико, но делать этого не стоит, потому что… о боже мой!

Список болезней, включающих этот симптом, будет столь же длинным, сколь и устрашающим: почечная недостаточность, печеночная недостаточность, рак желудка, рак толстой кишки, кошачья лейкемия, пневмония, опухоли, опухоли головного мозга, инсульт, который уже случился, инсульт, который вот-вот случится, и так далее и тому подобное. Единственное из этого списка, что я отмела сразу — зубную инфекцию и воспаление десен, — было самым безобидным. Вчера Гомер хрустел сухим кормом, а от мягкого отказывался, также у него не было никаких нарывов или следов воспаления в ротовой полости. Одно то, как легко Гомер позволил мне копаться у него во рту, было подтверждением, что зубная инфекция тут ни при чем. Дело было гораздо серьезнее.

Где-то на третьей странице интернет-поиска я дошла до историй людей, чьи кошки переставали есть в один день, а на следующий падали замертво. После этого паника перевесила здравый смысл. Я опять позвонила в кабинет ветеринара и на этот раз потребовала личного разговора.

— Я не повешу трубку, пока не поговорю с ним, — дрожащим от тревоги голосом сказала я секретарше. — И меня не волнует, сколько придется ждать.

Наверняка она посчитала меня тяжелым клиентом, но ветеринар действительно подошел к телефону спустя несколько минут и спокойно расспросил о причине беспокойства. Я тоже попыталась отвечать спокойно. Нет, я не замечала кровь в стуле или моче. Нет, у других кошек не наблюдалось ничего необычного. Да, все произошло довольно внезапно: всего пару дней назад Гомер был неугомонен, как двухмесячный котенок. Я знала, что он немного покушал и попил вчера, но сегодня точно ничего не ел, и я не была уверена, пил ли он вообще.

Последнее, что ветеринар попросил меня сделать, — оттянуть Гомеру кожу на шее, чуть выше лопаток. Я проделала эту странную процедуру и сообщила, что кожа практически сразу вернулась в нормальное положение, хотя и была не слишком эластичной.

— Значит, он еще не обезвожен, — заключил ветеринар. — Если бы кожа не сразу вернулась в прежнее состояние, я бы велел вам немедленно доставить его к нам, чтобы прокапать. Сегодня положение еще терпимое, но завтра первым делом везите его ко мне. Длительное голодание у кошек чревато поражением печени.

Лоуренс вернулся с работы домой с нарезанной индейкой, банкой тунца и копченым лососем — всеми излюбленными лакомствами Гомера, но кот был одинаково безразличен ко всему. Звук разворачиваемого целлофана и скрежет открываемой банки не привели к знакомому клац, клац, клац его шажков, когда он спешил на ужин. Скарлетт и Вашти, дрожа от нетерпения, гурьбой кинулись за мной в третью спальню, переживая за свою долю лакомства. Скарлетт вскарабкалась на кровать и поглядела на Гомера с подозрением. «Разве ты не собираешься мне мешать? — казалось, спрашивала она. — Это какая-то уловка?» Гомер всегда побеждал в гонке за тунцом и индейкой, бессовестно расталкивая остальных с таким восторгом и напором, который Скарлетт находила неприемлемым.

Но сейчас Гомер не шевелился. Если бы не его слабое дыхание, я бы не знала, жив он или мертв.

В ту ночь я спала с Гомером в третьей спальне, хотя слово «спать» здесь было неуместно, потому что большую часть ночи я бодрствовала. Гомер прижимался к моей груди, будто не мог согреться, хотя стояла середина июля. Я прикоснулась щекой к его голове, обняла руками и прошептала: «Все будет хорошо, малыш. Вот увидишь. Завтра доктор сделает так, чтобы ты почувствовал себя лучше».

Гомер не сопротивлялся, когда я засовывала его в переноску, хотя в этот раз я бы все отдала, чтобы он вел себя как обычно. Он всегда был маленьким котиком, но сегодня выглядел неестественно худым. Я чувствовала, как выпирает его позвоночник, когда клала его в переноску. Впервые я была чуть ли не благодарна за то, что у Гомера нет глаз: не уверена, что выдержала бы его страдальческий взгляд. «Хороший мальчик», — бормотала я, застегивая переноску. В машине по пути к ветеринару я не переставала говорить ему ласковым тоном: «Хороший котик. Хороший мальчик».

Мы с ветеринаром немного повздорили, когда он начал настаивать, чтобы я побыла в приемной, пока он будет осматривать Гомера. Если бы это были Скарлетт и Вашти, я, наверное, уступила бы, но Гомер — больной и несчастный Гомер — страшно испугается, если оставить его в незнакомом месте с незнакомыми людьми. Он не увидит их лиц и не сможет понять, что с ним происходит. Он не поймет, почему я его бросила. Именно поэтому я не могла оставить Гомера — если кто-то и будет придерживать его, пока ветеринар проводит осмотр, то это буду я.

Гомер был тревожно вял последние два дня, но на смотровом столе внезапно ожил. Он никогда не был спокойным пациентом (да и какое животное любит ветеринарные клиники?), но я никогда — даже во время проникновения грабителя — не слышала, чтобы он рычал и шипел с такой злостью, как во время этого ветеринарного осмотра, пока врач вертел его в разные стороны, собирал образцы и ощупывал пальцами и различными инструментами на предмет всяческих шишек, нарывов или непроходимостей. Я стояла с другой стороны стола и крепко держала его за загривок.

— Хороший мальчик, — успокаивала я и чесала пальцами ему за ушками. Мне казалось, если что и способно успокоить Гомера, то только звуки моего голоса. — Ты ведь мой храбрый маленький мальчик, ты держишься молодцом. Мамочка здесь, с тобой, и все скоро закончится.

Ветеринар сказал, что собирается взять на анализ мочу. Мне было интересно, как он это будет делать, ведь не так-то просто уговорить кота пописать в чашку. И тут я увидела гигантскую иглу и заметила, что врач принялся переворачивать Гомера на спину. Кажется, идея была в том, чтобы взять мочу непосредственно из кошачьего мочевого пузыря.

Гомер отчаянно сопротивлялся, и та сила, с которой он это делал, заставляла меня удивляться: он двое суток почти ничего не ел и весил, пожалуй, на фунт меньше, чем обычно. Когда врач попытался вставить иглу, Гомер закричал.

Он не стонал, не визжал и не рычал, а он именно кричал. Этот крик я запомнила на всю жизнь, он до сих пор иногда преследует меня во снах. Воплощение боли и страха, почти человеческих. Ветеринар пытался что-то мне сообщить, но я не слышала. Мой слух отказывался воспринимать что-то другое, кроме крика Гомера. Его передняя лапка поднялась в воздух, и он замахнулся на меня — на меня, — промазав когтями мимо моей щеки на пару дюймов.

Должно быть, я очень побледнела от испуга, потому что ветеринар строго сказал:

— Сейчас я заберу его в другую комнату, пара санитаров мне поможет. Ждите в приемной. — А потом, уже мягче, добавил: — Постарайтесь не слишком беспокоиться. Мы не причиним ему боль.

Он положил Гомера в корзинку и вышел, оставив меня одну.

Когда я была ребенком, у отца была собака по кличке Пенни, немецкая овчарка, очень ласковая. Пенни просто обожала папу, следовала за ним повсюду с восхищенными глазами и готова была жить и умереть только ради того, чтобы сделать его счастливым. В конце жизни у нее развилась дисплазия тазобедренного сустава, как это часто бывает у собак крупных пород. Отец в течение двух лет терпеливо помогал ей подниматься, когда она силилась встать. Он убирал за ней, когда кишечник собаки неконтролируемо опорожнялся. И вот однажды, когда он пытался помочь ей встать, Пенни повернулась и укусила его. Она сразу же присмирела, принялась скулить и лизать его руку с отчаянной мольбой о прощении, которое, конечно, сразу же получила.

Но мой отец, когда рассказывал эту историю, всегда говорил о том, какой урок он получился в тот день. Он отвез ее к ветеринару — и Пенни больше никогда не вернулась домой.

Мысли о Пенни пронеслись в моей голове, когда я увидела когти Гомера рядом со своим лицом после стольких лет непоколебимой любви и верности. Я почувствовала внезапную беспомощность. Впервые с тех пор, как я принесла его к себе домой, я ничего не могла для него сделать. Я стояла в одиночестве в этой комнате, а Гомера забрали, потому что я ничего не могла сделать, чтобы помочь ему. Даже после 11 сентября я была на что-то способна. У меня был план, которому я могла следовать. Гомер всегда нуждался во мне больше, чем другие кошки, как бы сильно я их ни любила. Я обещала, что я никогда не позволю ничему плохому случиться с ним, и делала все, что могла, на протяжении долгих лет, но в итоге сдержать обещание до конца не сумела. В тот момент я поняла, что такие обещания невозможно сдержать в принципе. Вы можете любить домашнее животное или ребенка, можете попытаться защитить их от всего, что только придет вам в голову, но спасти их от самой жизни не в вашей власти. С осознанием этого пришло понимание боли, через которую сейчас проходил Гомер, и тех решений, которые мне волей или неволей придется принять гораздо раньше, чем хотелось бы.

Мои кошки старели. По некоторым стандартам, они уже были стариками. Гомеру было одиннадцать и скоро должно было стукнуть двенадцать. Вашти было тринадцать, а Скарлетт — четырнадцать. Скоро должна была состояться наша с Лоуренсом свадьба, и мы любили разговаривать о нашем будущем, строя планы на ближайшие пять или десять лет. Они автоматически включали в себя и моих кошек. Я просто не могла представить свою жизнь без них. Без них я бы никогда не стала той, кем являюсь. Фактически они были рядом всю мою взрослую жизнь. Казалось, еще вчера они попали ко мне котятами, которых едва оторвали от материнской груди.

Но они старели. И в тот миг я осознала, что после свадьбы наша с Лоуренсом совместная жизнь с кошками будет очень короткой. Довольно скоро никого из моих питомцев не будет рядом.

Я вышла из комнаты ожидания на улицу. Там я вытащила мобильный телефон из сумочки и позвонила Лоуренсу на работу. Храбрым, хотя и взволнованным голосом я хотела сообщить ему, что пока ничего не ясно, мне просто нужно было, чтобы он меня успокоил. Но как только я услышала его голос, то расплакалась.

— Я еду к тебе, — заявил Лоуренс.

Я пыталась собраться с силами и заверить его, что в этом нет необходимости и со мной всё в порядке. Но Лоуренс спокойно возразил:

— Гвен, он и мой кот тоже.

Ветеринар вернул нам Гомера полчаса спустя и пообещал перезвонить в течение суток, как только получит результаты анализов.

— И что нам теперь делать? — спросил Лоуренс.

— Постарайтесь, чтобы он хоть немного попил. Если он вдруг проголодается, позвольте ему есть столько, сколько он захочет, и то, что ему захочется, — ответил врач.

Лоуренс отвез нас домой и поехал обратно в офис. Я весь день просидела с Гомером. Он выполз из переноски и, утомленный таким началом дня, заснул в паре дюймов от нее. Чуть позже я завернула его в старое одеяло и вынесла на балкон, чтобы он мог поспать на солнце. Гомер всегда хотел выйти на балкон, как иногда делали Скарлетт и Вашти, но я не разрешала. Он так быстро двигался, что уследить за ним было невозможно.

Но сегодня я посчитала, что нет ни малейшего шанса, что он от меня улизнет.

Казалось, Гомер не осознавал разницу, внутри или вне квартиры он оказался. Он даже не принюхался к воздуху и не водил ушами, как делал это всегда.

— Eres mucho, Гомер, — бормотала я, сидя рядом и поглаживая его мордочку, — eres mucho, mucho gato.

Телефон звонил не переставая. Мои родители каждые пару часов хотели знать, не сообщил ли что-то ветеринар. То же самое делал Лоуренс. Видимо, он рассказал своим родственникам, потому что звонили его сестра, родители и многие наши друзья — даже те, кто не любил животных, у кого их не было и от кого я совсем не ожидала сочувствия. Но с Гомером всегда было так: встретив его однажды, человек был навсегда им покорен. Количество звонивших увеличивалось, и было ясно, насколько важно для многих — а не только для меня, — чтобы этот маленький сорванец, столь героически проявивший себя когда-то, вырвал еще одну из девяти кошачьих жизней, которые он так истово прожигал с тех пор, как полумертвый от голода и ослепший ожидал своей участи в приюте.

— Позвони мне, — настаивали все. — Позвони мне, как только будут новости.

Доктор так и не смог установить причину, по которой Гомер заболел. Когда были получены результаты анализов, стало ясно, что имело место небольшое повреждение печени, которое могло стать как причиной, так и следствием недомогания. Доктор попросил держать его в курсе и принести Гомера на повторный прием через неделю. Что я и сделала. Гомер был здоров.

В каком-то смысле Гомер действительно полностью поправился. На следующий день он прохаживался по квартире, умеренно ел и даже немного погонял скомканный клочок бумаги. Уже через три дня он вернулся к своему привычному питанию.

Он все еще носится по квартире, но не так резво и не столь часто. Движения его стали менее упругими, и теперь я подсыпаю в еду добавки, которые стимулируют гибкость суставов у пожилых кошек. Гомер спит чаще и крепче, чем в былые времена, и если его разбудить, то он может и покапризничать. Он все еще любит дремать рядом со Скарлетт и Вашти, но если они случайно потревожат его спокойствие, то Гомер может на них шикнуть — а ведь раньше он шипел только в случае опасности. Его шерсть, прежде черная и гладкая, как полированный оникс, подернулась сединой. Он так и не набрал вес, который потерял за время болезни, поэтому мы с Лоуренсом иногда шутим, что у Гомера бедра, как у супермодели. Правда, никто из нас не считает эту шутку смешной.

Наверное, больше всего об изменении характера Гомера можно судить по тому, что он перестал играть со своим плюшевым червячком. Потрепанная игрушка осталась не у дел. В конце концов, она такая же старая, как и Скарлетт. Время от времени я беру игрушку и пытаюсь заново познакомить с нею Гомера, но он словно в одночасье решил, что червяк принадлежит другой эре. Эре его молодости.

Однако даже наступление старости не способно полностью сломить неудержимое жизнелюбие Гомера. Он по-прежнему крепко вцепляется зубами и когтями в украденный кусок индейки, когда Лоуренс делает бутерброд. Он до сих пор не отказался от мечты всей своей жизни: успешно побороть Скарлетт — ведь он всегда «крадется» к ней спереди, на виду. Эти двое теперь играют в эту игру с меньшей скоростью, но, возможно, с одинаковым энтузиазмом, и мимика Скарлетт, кажется, говорит: «Не слишком ли мы стары для этого?» Гомер проводит целые дни, перемещаясь за лучами солнца по нашему ковру в гостиной, счастливо мурлыкая в теплом свете, которого никогда не видел.

Но главное, чего он не утратил, так это неуемной радости по утрам, когда я просыпаюсь и начинается его день. Он по-прежнему тратит добрых десять минут, сидя напротив меня и умываясь, и все еще мурлычет на разные лады, как делал это в первое утро. Тогда, еще котенком, когда он впервые понял, что мы оба живы и будем вместе.

Наверное, с возрастом Гомер осознал — как любит повторять Лоуренс, — что любой день, проведенный на земле со своими близкими, — это хороший день.

Мы с Лоуренсом поженились в сентябре в пентхаусе шикарного офисного здания в центре города. Вид оттуда открывался потрясающий: на фоне ночного неба виднелись очертания Манхэттена. Это очень импонировало моему безнадежно влюбленному в Нью-Йорк жениху и мне: такой пейзаж лучше всего отражал то, чего я достигла с тех пор, как восемь лет назад вместе с кошками переехала в этот город.

Мы решили обойтись без многих формальностей, связанных с этим торжеством. Список гостей был до скрупулезности ограничен (хотя не обошлось без нежданных визитеров). На мне было не традиционное свадебное, а классическое коктейльное платье в стиле сороковых, зауженное в талии, с приподнятыми плечами. Мы много танцевали, но без застолья, пяти смен блюд, украшенного цветочными гирляндами прохода и, если уж на то пошло, без какого-либо прохода вообще. Свадьба была задумана в формате коктейльной вечеринки с закусками и большим количеством напитков. Апогеем вечера стало поднятие хуппы — свадебного балдахина, под которым проводят брачные церемонии иудеи на виду у друзей и членов семьи. Затем вперед вышел раввин и сочетал нас браком. На кольце, которое я протянула Лоуренсу, был выгравирован фрагмент из «Песни песней» Соломона: Ani l’dodi v’dodi li, что означает: «Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой — мне». Когда в завершение церемонии мы впервые поцеловались теперь уже как муж и жена, зазвучала песня Стиви Уандера «Подписан, упакован, доставлен, я твой». Андреа и Стив, собственно, познакомившие нас когда-то, теперь представили нас присутствующим как мистера и миссис Лерман. После чего музыка и танцы возобновились.

Перед свадьбой мы с Лоуренсом любили размышлять о том, какие роли поручили бы кошкам, если бы они могли разделить этот радостный день с нами. Так, Вашти, учитывая всё великолепие ее белоснежного меха, выносила бы вместо пажа колокольчик. И наверняка нашлись бы ответственные поручения для Гомера и Скарлетт. Конечно, это была глупая болтовня, но… было как-то странно сочетаться браком без наших кошек! Так или иначе они разделяли со мной все важные моменты моей жизни за последние четырнадцать лет. Если бы не Гомер, я, возможно, никогда бы не смогла в полной мере оценить такого мужчину, как Лоуренс. Я в любом случае обратила бы внимание на его сердечность, чувство юмора, смекалку, но, вероятно, никогда бы не поняла, что, когда у кого-то настолько сильный характер, то это именно то, что нужно, чтобы построить прочные отношения.

В последние годы стало модным говорить, что людям моего поколения требуется больше времени, чтобы повзрослеть и перестать относиться к себе как к детям. Но повзрослеть необязательно значит жениться, или заводить детей, или брать ипотечный кредит. Повзрослеть — значит научиться быть ответственным за других и получать удовольствие от этой ответственности. Гомер научил меня строить жизнь вокруг кого-то еще, а не только себя, быть ответственной за других — и в этом состоит самое приятное отличие взрослого от ребенка.

Быть владельцем животного с особенностями подразумевает постоянное балансирование на острие ножа. С одной стороны, ты становишься яростным защитником всего, в чем твой воспитанник может быть ординарен, — всего, что он может делать, как любое другое животное. Ему не требуется никаких дополнительных приспособлений, большое вам спасибо. И все же ты никогда не упускаешь из вида, насколько необычна эта обыденность, как она трудна, замечательна и благодарна за возможность быть не хуже других.

Наверное, Гомер действительно не более необычен, чем любой другой кот. Но для узкого круга людей, с чьими жизнями соприкоснулся этот маленький котик, которого никто не хотел брать в нормальную жизнь и в будущее которого никто, кроме молодого ветеринара-идеалиста, не верил, он стал источником маленьких чудес, большущей радости и воплощением лучшей из истин: никто не может сказать тебе, на что ты способен.

Еще до того, как я взяла Гомера, я с детской наивностью полагала, что моя тогдашняя жизнь — это и есть мое будущее, и мне не светят ни карьера, ни отношения, ни исполнение желаний. И тем не менее вот, пожалуйста, я — автор книги, я — невеста, которая выходит замуж за самого лучшего мужчину, которого когда-либо встречала. И о нашем будущем я знаю одно: оно будет таким, каким мы захотим.

Несмотря на то что мы с Лоуренсом отказались от многих традиционных свадебных атрибутов, мы строго соблюли церемонию. Ведь, в конце концов, церемония — это нечто очень важное, и нам нравилась сама мысль слышать и говорить те же слова, которые слышали и говорили наши бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки и другие женихи и невесты на протяжении тысяч поколений до нас.

Это значит, что собственные обеты мы не писали. По окончании церемонии мы просто провозгласили друг за друга тосты. Я говорила о потрясающих уме и остроумии Лоуренса, о том, что в нем моя сила, которую в другом мне не найти.

— Я смеюсь буквально каждый день, — рассказывала я. — И каждый день изумляюсь, что самый великий мужчина из всех, кого я когда-либо знала, тоже любит меня.

— Позвольте и мне сказать несколько слов о миссис Лерман, — начал Лоуренс, когда пришел его черед. И дальше он говорил о моих уме и красоте, о способности любить и сострадать. — Гвен — человек с самым пылким сердцем из всех людей, которых я когда-либо встречал, и вместе с тем с самой холодной головой, — продолжал он. — Она безумно логична. Прежде я понятия не имел, что такое возможно.

О необходимости сочетать страсть и логику я знала со времен работы в ивент-индустрии, потому что, какой бы спонтанной ни выглядела вечеринка, у нее должен был быть четко прописанный сценарий. Именно поэтому я спланировала всё: смену освещения, время церемонии, место для тостов. Свела все в таблицу Excel и заблаговременно, за несколько недель до свадьбы, разослала всем поставщикам и участникам (включая Андреа и Стива). По этому поводу надо мной постоянно подтрунивали. Но я была категорична в своей уверенности, что без четкой организации восторжествует хаос.

Однако, несмотря на то что я продумала все детали, для меня в тот вечер был приготовлен сюрприз. Сразу после своего тоста Лоуренс пригласил выйти к нам Алекса и Закери, своих племянников восьми и пяти лет, а также Эллисон, семилетнюю дочь двоюродного брата. Из какого-то укромного уголка были извлечены три огромных наклеенных на пенопласт плаката, которые за все это время я даже не заметила.

— Мне нужна ваша помощь, — обратился он к детям. — Ребята, вы согласны мне помочь?

Очевидно, они к этому готовились заранее, потому что детские лица расплылись в улыбках от предвкушаемого удовольствия, когда они разбирали плакаты.

— Есть три «особы», которые не смогли быть здесь сегодня с нами, — начал Лоуренс. — По техническим причинам их не было в списке гостей. Люди, которые меня знают, не могут поверить, что я живу с тремя кошками. Но это сущая правда! И праздник не был бы праздником, если бы мы о них забыли. Поэтому для меня большое удовольствие впервые представить вам в самом настоящем и юридически обязывающем смысле… Вашти Купер-Лерман!

Эллисон подняла свой плакат: на нем была большая фотография Вашти с приподнятой на ходу лапкой. Кошка с обожанием смотрела на гостей. Именно так, вне всякого сомнения, она смотрела на фотографа.

— О Вашти вам необходимо знать три вещи, — сообщил Лоуренс. — Во-первых, Вашти красива. Во-вторых, Вашти знает, что она красива. И в-третьих, Вашти знает, что вы знаете, что она красива.

Все рассмеялись, хотя не так громко, как я.

— Дальше, — продолжил Лоуренс, — впервые законно и официально… Скарлетт Купер-Лерман!

Алекс поднял постер со Скарлетт. На снимке Скарлетт лежала на боку и, приподняв голову, завороженно во что-то всматривалась.

— С этой кошкой я живу три года, — поделился Лоуренс, — и только на прошлой неделе она впервые позволила себя погладить.

Бедняжка Скарлетт! Обречена на вечное непонимание.

— И наконец, последний по счету, но не по значимости, звезда семьи, наш супергерой и сорвиголова, воистину самый хладнокровный кот в городе… Гомер Купер-Лерман!

Закери поднял огромное фото Гомера, который пытливо принюхивался к объективу камеры.

— И он слепой! — заявил Закери с большой гордостью. — Он слепой, но может сам гулять по дому и все такое прочее!

Присутствующие одобрительно засмеялись и захлопали, раздались приветственные восклицания. Гомеру впервые устроили официальную овацию.

— Это кот, который знает, как жить, — провозгласил Лоуренс. — Весь огромный мир он вмещает в свою крошечную головку. Глядя на него, вы можете сказать, что каждая секунда его жизни — это приключение. И мне хотелось бы, — подвел черту Лоуренс, — видеть то, что слышит этот кот.

Впервые Гомера при мне описывал другой человек. Впервые не я рассказывала и отвечала на вопросы о нем. Но если бы меня в тот вечер спросили: «Что вы имеете в виду, когда говорите, что у него нет глаз? Как же он передвигается? Как кот вообще может жить без глаз?», то я бы ответила не так, как раньше. Всё гораздо проще.

Я — глаза Гомера. А он — мое сердце. И наконец мы оба — я и Гомер — нашли человека, у которого такое огромное сердце, чтобы вместить нас всех.

Радостное чувство, охватывающее вас при написании мемуаров, объясняется довольно просто: вы как бы заново проживаете свою жизнь. В моем случае написание книги преподнесло мне такой подарок, ради которого большинство из нас, кошатников, не колеблясь, опустошили бы свой банковский счет.

Я снова увидела моих кошек маленькими котятами.

Каждый день, садясь за рукопись, я старалась вызвать в памяти один сюжет: первый день, когда я приносила каждого котенка домой, их детские подвиги — и вскоре воспоминания начинали цепляться одно за другое, и всплывали даже те, которые я уже почти забыла. Картинки прошлого были такими яркими и живыми, что, вставая из-за компьютера поздним вечером, я всякий раз изумлялась при виде трех совершенно взрослых кошек, выстроившихся передо мной. Когда они успели так вырасти? Когда Гомер успел обзавестись этими седыми усами? Какие-то минуты назад они были совершенными крошками, дравшимися за приоритетное обладание любимой игрушкой или старавшимися изо всех сил взобраться на диван, цепляясь крохотными лапками за обивку.

Бывали, конечно, в прошлом и такие моменты, которые трудно было переживать еще раз. Некоторые из них оказалось труднее описать, чем в свое время пережить. Но при всем этом рассказ о моей жизни с кошками заставил меня увидеть эту жизнь с такой стороны, о которой я не думала, проживая ее. Мы прожили хорошую жизнь вместе, поняла я, печатая последнее слово рукописи. В конечном счете нам всем невероятно повезло.

И когда я почти год назад сдала первый вариант рукописи, то решила, что все более или менее закончилось. Разумеется, не в том смысле, что наша жизнь подошла к концу. Но Гомер, как и Скарлетт, и Вашти, похоже, уже был готов вступить в элегантный возраст. Самые великие их подвиги остались позади. Конечно, я знала, что книга будет издана и что впереди меня ожидает еще много работы, когда редактировала рукопись и помогала моему издателю рекламировать книгу. Но стоило моим мыслям вернуться к кошкам, у меня возникало смутное ощущение, что они легко и неторопливо уходили из моей жизни навстречу закату, как герои в конце фильма, когда все самое интересное, что должно было с ними случиться, уже случилось и осталось в прошлом. Теперь, когда я вышла замуж и наша жизнь вошла в более-менее спокойное русло, что еще (думала я) может с нами произойти и заинтересовать посторонних людей?

Я даже не подозревала, что, написав эту книгу, я не только заново прожила нашу прежнюю жизнь, но и радикально изменила течение теперешней. Гомер из простого слепого кота превратился в Гомера Слепого Чудо-кота. Из кота, который был только моим, он превратился в кота, принадлежащего всему миру. Вся наша жизнь изменилась, хотя я далеко не сразу осознала эти перемены.

Первое подозрение зародилось у меня в тот день, когда я сдала первый вариант рукописи, потому что, по странному совпадению, именно на этот день была назначена первая фотосессия с Гомером. Мой издатель отправил к нам фотографа и помощника фотографа сделать фотографию кота, которая будет красоваться на обложке. Они буквально оккупировали нашу квартиру, начали двигать мебель в разные стороны и устанавливать гигантский рулон студийной бумаги, чтобы использовать ее в качестве задника. Кроме того, они привезли с собой мощные осветительные приборы вместе со специальными штативами высотой в шесть футов и другим оборудованием. («Очень трудно настроить свет так, чтобы он удачно высветил черного кота», — оправдывался фотограф.) Вашти и Скарлетт отказались выходить из дальней спальни, пока продолжалась вся эта суматоха, но Гомер, естественно, ринулся в самую гущу событий. На то, чтобы установить необходимое оборудование, ушло, вероятно, в два раза больше времени, чем нужно, поскольку Гомер залезал в каждую сумку, запрыгивал на каждый предмет оборудования и как безумный рвал когтями студийную бумагу («Мне никогда не попадалась такая текстура! Интересно, что это за прикольная штука?!»).

Это был первый день, когда Гомер выступил в роли «звезды», и мой первый день в роли «звездного куратора». Первый, но далеко не последний. Гомеру пришлось позировать еще на трех фотосессиях: один раз его снимали вместе с моим издателем для рекламных фотографий, один раз — для женского журнала «Ледис хоум джорнал» и один раз — для газеты «Ю-Эс-Эй тудей». Ему также пришлось отработать две видеосъемки.

Общим для всех этих фотосессий было желание фотографов запечатлеть Гомера в разных позах, в движении, отснять интересные моменты в его поведении. В конце концов, никто не знает наперед, какой снимок окажется наиболее удачным. Методом проб и ошибок я поняла, что лучший способ побудить кота поднять голову — это открыть банку консервированного тунца; лучший способ заставить его попасть в определенную «точку» — незаметно подложить любимую игрушку, а лучший способ заставить носиться вокруг и играть — бросить ему игрушку, набитую кошачьей мятой (во время съемки для газеты «Ю-Эс-Эй тудей» он разорвал одну из таких игрушек, и его мордочка, густо обсыпанная травой, напоминала лицо Аль Пачино в конце фильма «Лицо со шрамом» — так я описала этот инцидент Лоуренсу). Лучший способ мотивировать Гомера высоко подпрыгнуть — отрезать кусок веревки, которой обмотана его когтеточка, обмакнуть в масло из банки с тунцом и помахать ею прямо у него над головой. А лучший способ заставить его сидеть на одном месте, поводя головой из стороны в сторону, — встать рядом и повторять его имя с вопросительной интонацией («Гомер? Го-о-о-мер?»).

По-моему, из всего, что мы делали, именно это больше всего бесило его. В конце концов его мордашка сморщивалась от напряжения, и он начинал предпринимать попытки вскарабкаться по моей ноге. Мол: «Но я же здесь! Почему ты не можешь сказать, что вот он я, сижу рядом?»

Я также убедилась, что наиболее вероятный способ сделать съемку бесполезной — это вынести Гомера за стены квартиры. В частности, однажды мы привезли его в студию, находившуюся примерно в пяти кварталах от нашего дома. Все было готово: фотограф, помощник фотографа, осветительное оборудование, грумер и даже парикмахер-стилист и визажист для меня.

Идея была простая — снять меня вместе с Гомером. Но что мы не предусмотрели, так это фантастическое обилие пота, под действием которого таял грим, и вьющиеся волосы, которые я потом приводила в порядок целый час. А все из-за того, что мне пришлось гоняться за Гомером по всей студии, пытаясь заставить его смирно сидеть на фоне задника для приличного фотоснимка. Гомер слишком увлекся исследованием каждого уголка и каждой щелки нового помещения, взбираясь на каждую доступную поверхность и на каждый предмет мебели и знакомясь со всеми присутствующими, — и противился тому, чтобы долго сидеть и скучать на одном месте, ожидая, когда его сфотографируют.

В конце концов мы приняли оперативное решение: легче приноровиться к поведению кота, чем пытаться приспособить кота к условиям съемки. Поэтому фотограф сняла свою камеру с треноги, помощник подхватил провода и вспышку, техник-осветитель демонтировал осветительное оборудование для мобильности, грумер собрала все свои щетки и расчески, я сгребла игрушки и вкусняшки Гомера — и в течение нескольких часов мы все впятером следовали за ним по пятам, запрыгивал ли он на подоконники, залезал ли под диваны — в общем, повсюду, куда бы ему ни вздумалось сунуть свой нос.

Кстати, хочу вас уверить: вы много потеряли, если вам не довелось наблюдать, как пятеро взрослых людей, нагруженных массой оборудования, щетками и игрушками с кошачьей мятой, поспешают за котом, приговаривая: «Стойте! Мне кажется, он побежал вон туда».

В конце главы «Отголоски бессмертия» я написала, что у Гомера начался плавный, но неизбежный переход к старости. Оглядываясь назад, я думаю, что это был знаменательный пример того, насколько плохо я понимала своего кота. Потому что с тех пор, как началась вся эта суматоха с фотосъемками, интервью и толпами посетителей из разных СМИ, ломившихся к нам в квартиру ради того, чтобы познакомиться с ним и сфотографировать его, Гомер практически снова стал котенком, если говорить о его энергии и тяге к жизни. Сейчас мне кажется, что ему просто все наскучило: по мере того как моя жизнь становилась более спокойной (за что я бесконечно благодарна), жизнь Гомера наполнялась легкостью. В конце концов, он имел сомнительное счастье пережить то, что я бы назвала «интересные времена». Поскольку больше не было вершин, которые нужно покорять, не было плохих ребят, с которыми нужно воевать, не было опасностей, которые нужно мужественно преодолевать, и даже не было новых домов, которые нужно исследовать, Гомер, по всей видимости, подобно большинству несгибаемых героев, обнаружил, что эта праздная жизнь ему не по вкусу.

Но не только суета фотосессий и интервью вернула Гомеру интерес к жизни. Через пару недель после выхода книги Гомер, Скарлетт и Вашти начали получать «гуманитарную помощь» от читателей. Казалось, не проходило ни дня, чтобы у нашей двери не появлялся человек из Единой службы доставки посылок (обычно он приходил после обеда, и Гомер завел привычку заступать на пост у парадной двери ровно в два часа пополудни). Читатели присылали им роскошные (и невероятно мягкие) флисовые одеяла ручной работы и вязанные крючком лежанки, игрушки собственной вязки, набитые кошачьей мятой, и бесчисленные пакеты с вкусняшками, среди которых были бренды и вкусы, совершенно мне неизвестные.

Одних только коробок, оберточной бумаги и ленточек хватало, чтобы занять кошек на несколько часов, а когда они им надоедали, наступал черед самих подарков. В доме царила атмосфера Рождества, и Гомер без устали исследовал новые предметы и весело играл с ними. (К сожалению, бедная Скарлетт набрала слишком много лишнего веса, поедая кошачьи лакомства, и нам пришлось посадить ее на строгую диету и снизить количество вкусняшек до двух порций перед сном. Вашти продолжает с удовольствием поедать все — и лакомства, и остальное, — если Лоуренс кормит ее с общего стола.)

Я думаю, именно реакция читателей после выхода книги застала меня врасплох. Для меня было неожиданностью возвращение Гомера в детство: все-таки видеть его таким же игривым, как в расцвете молодости, означало заново познакомиться с котом, которого я хорошо знала. Да и увидеть Гомера глазами людей, которые прочитали его историю, — это почти то же самое, что пережить заново первую встречу с ним.

Помимо подарочных коробок с разными вещами, которые мы получили, были еще тысячи трогательных писем и электронных сообщений от читателей. Я получала письма от солдат и морских пехотинцев, от пенсионеров и двенадцатилетних детей. Я получала письма от горюющих родителей, потерявших детей и домашних любимцев, от людей с неоперабельным раком и от тех, кто больше года сидит без работы. Все они писали о том, что история Гомера тронула их, а его мужество помогло им найти мужество в себе, чтобы справиться с немыслимыми трудностями, с которыми им пришлось столкнуться в жизни. В то время как издание книги принесло мне массу приятных переживаний и даже несколько вскружило голову, письма читателей заставили ощутить одновременно и благодарность, и некоторое чувство отрезвления и смирения.

Одни из лучших писем я получила от читателей, которых книга побудила сделать пожертвования приюту для слепых кошек Blind Cat Rescue and Sanctuary (www.blindcatrescue.com) или которые, узнав о Гомере, решили взять к себе в дом домашних питомцев с «особыми потребностями». Несколько месяцев назад ко мне по электронной почте письмо пришло из приюта для животных в Теннесси, не практикующего усыпления. Там недавно приняли безглазого черного котенка, который выглядел почти как Гомер, только, в отличие от Гомера, он потерял глазки вследствие страшной жестокости. Им не удалось пристроить его в хорошие руки. Они назвали его Чудо и написали, что, несмотря на все, что ему пришлось пережить, это самый счастливый, смелый и ласковый котенок, с которым они когда-либо работали. Они спрашивали, не знаю ли я кого-нибудь, кто захотел бы взять его к себе? Я связала их с одной из моих читательниц по имени Рейчел. Ей двадцать пять лет, она живет в Мэриленде, у нее две кошки. В итоге Рейчел съездила в Теннесси, познакомилась с Чудом и привезла его в свой дом. (Вы можете узнать об их приключениях на сайте www.thewondercat.wordpress.com.)

Гомер, кот, воодушевивший стольких людей, прошел длинный путь от того двухнедельного найденыша, которого никто не хотел брать к себе домой.

Я написала эту книгу из желания рассказать историю одного замечательного кота. И получила взамен бесчисленные истории о других замечательных котах и кошках и их не менее замечательных хозяевах. Один из читателей написал мне о том, как однажды ночью помчался через шестиполосное шоссе, чтобы спасти раненого котенка, которого заметил на обочине. Другая читательница поведала, как ехала шесть часов (в один конец) до единственной в ее штате высокотехнологичной ветеринарной клиники, где могли навсегда вылечить ее кошку от гипертиреоза. Я получила сотни историй о случаях «повседневных» проявлений мужества и сострадания: о людях, неделями добивающихся доверия одичавшей кошки, чтобы позаботиться о ее голодающих котятах, о людях, которые снимают серьезные суммы со своих пенсионных счетов, чтобы купить еще несколько здоровых лет заболевшей старой кошке. Я получила письмо от одной женщины, чьей заветной мечтой было объехать весь мир, на что она тратила половину своих сбережений. Но когда у ее кота отказали почки и ему потребовалось делать уколы каждый день, она решила отложить свои путешествия на все время, пока он был жив, не желая передоверять уход за ним кому-либо другому ни на одну ночь.

Я не устаю поражаться — хотя что тут удивительного? — благородству духа, проявляемому людьми, любящими животных.

Благодаря поддержке читателей и их неустанным рекомендациям, книга стала бестселлером в твердом переплете, по версии «Нью-Йорк таймс». Через месяц Лоуренс организовал вечеринку-сюрприз в честь моего дня рождения. Повод для вечеринки — одновременное празднование и дня рождения, и признание книги бестселлером. Лоуренс снял на вечер наше любимое кафе «Эйзенберг» и отобрал из сотен фотографий Гомера, накопленных за предыдущие девять месяцев, лучшие для создания салфеток под тарелки, воздушных шаров, постеров, стримеров, тарелок и салфеток с его изображениями. Лоуренс даже украсил именинный торт фотографиями всех трех кошек — миниатюрными версиями постеров, которыми он удивил меня на свадьбе, отпразднованной годом ранее. «Единственный человек, для кого успех книги стал сюрпризом, — это моя жена, — сказал Лоуренс, поднимая бокал шампанского за нашу семью и друзей перед разрезанием торта. — Это те самые кошки, которые заставили меня полюбить всех кошек в мире. Да и как можно не любить их?»

В некотором смысле Лоуренс был прав. Успех книги действительно застал меня врасплох, потому что успех всегда оказывается немного неожиданным, особенно для писателя. Помню мой (бывший) агент спросил меня три года назад, когда я впервые пришла к нему с идеей книги о Гомере: «С чего вы взяли, что кому-то захочется ее читать?»

Этот вопрос преследовал меня, пока однажды мой издатель не позвонил мне, чтобы сообщить, что книга получила статус бестселлера. Но одну вещь я знала всегда, даже три года назад, когда не была уверена, что смогу убедить кого-то еще: те из нас, кто любит кошек, любят наших кошек такой любовью, которую немногим дано понять. Почти каждый из моих корреспондентов-читателей говорил одно и то же: после прочтения книги они теснее прижимали к себе своих любимиц и любимцев. Итак, если, как настаивает Лоуренс, мир полюбил моих кошек, это объясняется тем, что они видят отражение собственных кошек в красоте и кроткой безмятежности Вашти, в коварстве и капризной презрительности Скарлетт, которые только маскируют ее бесконечную любовь и преданность, и в мужестве, инстинктивном понимании, неиссякаемом хорошем настроении и неизменной веселости Гомера.

Когда вечеринка закончилась и мы принесли подарки домой, все три кошки совершили свой обычный ритуал — разорвали все коробки и оберточную бумагу. Правда, они быстро сообразили, что на этот раз подарки предназначались не им. Вашти и Скарлетт потрусили прочь, а Гомер нашел маленький подарочный пакет подходящего размера, заполз в него и свернулся клубком, решив от души подремать.

Он имел на это полное право. Быть звездой весьма утомительное занятие[34].

Гвен Купер

Нью-Йорк

25 января 2010 года

Мне доставляет огромное удовольствие выразить признательность и благодарность всем тем, кто внес свой посильный вклад в создание этой книги.

Мишель Рубин из литературного агентства Writers House, бесспорно лучшему в мире литературному агенту. Мишель — непреклонный и грамотный адвокат, доброжелательный и чуткий друг, надежное плечо, на которое всегда рад опереться эмоционально неустойчивый писатель вроде меня. Может быть, есть и другие агенты, такие же жесткие, умные, лояльные, благожелательные, добросовестные и очень прикольные, как Мишель, но я не знаю ни одного из них.

Есть перфекционисты, и есть Кейтлин Александер, прирожденный редактор. Думаю, ни одно слово в книге не ускользнуло от зоркого глаза Кейтлин. Шаг за шагом она заставляла меня докапываться до самой сути и писать все лучше и лучше. Кейтлин наполнила процесс писательства и редактирования теплотой, юмором и житейской мудростью, благодаря чему создание этой книги доставило мне больше радости и удовлетворения, чем я поначалу ожидала. Я также благодарна полной энтузиазма и неутомимой Лее Бересфорд, помощнице редактора, и Лоре Джорстад, выдающемуся литературному редактору.

Моя благодарность сотрудникам приюта для слепых кошек Blind Cat Rescue and Sanctuary, Inc. На свете тысячи таких кошек, как Гомер. Принято считать, что большинство из них никогда не сможет обрести хозяина. Очень многих усыпляют. Этот приют — один из двух существующих в США, который специализируется на содержании слепых кошек и котят, стараясь предоставить возможно большему количеству животных постоянный дом, где их будут любить и окружат заботой. Организация также предлагает массу ресурсов для людей, которые собираются взять слепую кошку из приюта или чьи кошки потеряли зрение вследствие болезни или старости. Я бы хотела поблагодарить Алану Миллер, директора приюта. Она была первой, к кому я обратилась, когда писала первоначальное предложение издательству об этой книге, и впоследствии оставалась моим преданным единомышленником (www.blindcatrescue.com).

Я благодарна моей сестре Дон и моим родителям, Барбаре и Дэвиду, которые приютили нас четверых, когда мы в этом нуждались, передали мне любовь к животным, которая остается одной из самых больших радостей в моей жизни, и до сих пор предлагают, по крайней мере раз в год, позаботиться о Гомере в случае, «если, не дай бог, со мной что-нибудь произойдет».

Моя любовь и благодарность Клер Московиц-Берковиц (1914–1987), любящей бабушке, неистощимому кладезю остроумия и мудрости и самому замечательному человеку из всех, кого я знала. Не проходит дня, чтобы я не вспоминала тебя.

Сандре и Беннетту Лерманам, самым лучшим свекрови и свекру, которые выступали в роли самой энергичной группы поддержки во время создания книги.

Андреа и Стиву Клайнам. Честно говоря, я даже не знаю, с чего начать и как отблагодарить вас за подаренные вами двадцать лет дружбы, смеха, поддержки, дружеских советов и, конечно, за то, что вы познакомили меня с мужчиной, который стал моим мужем.

Я признательна доктору Патрисии Кули, первой «маме» Гомера, которая привнесла в мою жизнь то, чего мне не хватало, хотя я даже не подозревала об этом.

Спасибо Кели Гофф, блестящему писателю и эксперту, которая свела нас с Мишель. Кели подарила мне столько полезных советов, моральной поддержки и добрых ночных бесед, что я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность за все это.

Благодарю Генри и Стефани Хиршей, вторую пару моих родителей. Просто не могу себе представить Куперов без Хиршей.

А также доктора Спенсера и Сэнди Форман за многолетнюю дружбу с праздничными обедами, весельем и теплыми взаимоотношениями.

Приношу искреннюю благодарность многочисленным друзьям и доброжелателям: Дэвиду Джускоу, Дэвиду Леопольду, Ричарду Джей-Александеру, Джорджу Ратафия, Хиллари Коул, Александру Коулу, Закари Коулу, Эниз Лабрум, Кейт Рокленд, Крису Карпентеру, Дигби Лейбовицу, Майклу Тронну, Брайану Энтони, Лоре Гоулд, Мёрл Дэнни Вейсам и Саманте Абрамовиц.

Помню и люблю: Типпи Купер, Пенни Купер, Мисти Купер, Кейси Купер, Брэнди Купер и кота Дружочка Лабрум.

Благодарю сообщество писателей и комментаторов — пользователей сайта «Открытый салон» (www.open.salon.com), с энтузиазмом встретивших историю о Гомере, без горячей поддержки которых книга могла просто не увидеть свет: Рича Бэнкса, Делию Блэк, Синтию Блэр, Пат Бланкеншип, Мисси Блум, Аманду Кэмпбелл, Гарри Чепмена, Джули Коннелли, Карен Декстер, Лорен Диллон, Линн Дирк, Дану Дуглас, Лори Линн Драммонд, Тодда Эллнера, Лиз Эмрих, Марпл Фанк, Сюзанну Фриборн, Кейт Гриффин, Элли Гриффит, Брайана Харрисона, Мэдлин и Джорджа Хейсов, Эллен Хиберт, Дженнифер Халм, Дэвида Хименеса, Роя Хименеса, Дороти Джонсон, Гэри Джастиса, Мэри Келли-Уильямс, Мелиссу Кеннеди, Лизу Керн, Марселя Кьюбе, Дениз Лебланк-Бок, Мэгпай Мей, Конни Маккарти, Бет Макги, Мэри Макнил, Меган Макспаррен-Гриффит, Кристин Мермилльод, Сьюзан Митчелл, Бринну Нанда, Шери Нью, Джозефину Ортес, Мэри Пачеко, Энн Патрикус, Профессора Терри, Майкла Роджерса, Аарона Рури, Дженни Райан, Донну Сэндстром, Билла Шварца, Чери Сиберт, Патрисию Смит, Джейн Смити, Джанет Спенсер, Патрисию Штайнер, Шелл Стормоу, Сьюзн-Мари, Дениз Эшбо Влоски и Джойс Вермонт.

И наконец, я глубоко признательна образцам кошачьей добродетели: Скарлетт Купер-Лерман, Вашти Купер-Лерман и Гомеру Куперу-Лерману. Нет слов, чтобы выразить мою любовь к вам.

Гвен Купер — автор нескольких романов. Родилась в Майами, в течение пяти лет работала в сфере некоммерческого менеджмента, занималась маркетингом и фандрайзингом. Была координатором волонтерской деятельности в таких организациях, как «Спасение домашних животных», «Маяк Майами для слепых», «Миссия спасения в Майами» и «Его дом — детский дом». Она также разработала образовательную программу на базе начальной школы под названием «Друзья по переписке» в районе Маленький Гаити в Майами. В настоящее время Гвен и ее муж Лоуренс живут на Манхэттене.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

Цитаты из «Одиссеи» Гомера даны в пер. В. В. Вересаева. Здесь и далее примечания переводчика и редактора.

Отсылка к названию серии «уютных» детективных романов «Кот, который...» американской писательницы Лилиан Джексон Браун (1913–2011).

Пол Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма.

Рэй Чарльз (1930–2004) — американский слепой музыкант, автор более 70 студийных альбомов, один из известных исполнителей музыки в стилях соул, джаз и ритм-энд-блюз. Был награжден 17 премиями «Грэмми», попал в залы славы рок-н-ролла, джаза, кантри и блюза, в зал славы штата Джорджия; его записи были включены в Библиотеку конгресса США.

Стиви Уандер (р. 1950) — легендарный американский слепой соул-певец, композитор, пианист, ударник, аранжировщик, музыкальный продюсер и общественный деятель, оказавший огромное влияние на развитие музыки XX века. Двадцатипятикратный лауреат премии «Грэмми», один из основоположников классического соула и ритм-энд-блюза.

«Сотворившая чудо» (1962) — фильм, снятый по автобиографическому роману Хелен Келлер, о глухой и слепой девочке, которая научилась общаться языком жестов благодаря своей учительнице Энн Салливан.

Популярная песня 1939 года, по мотивам которой в 1970-е был снят мультсериал.

National Public Radio (NPR, Национальное общественное радио) — крупнейшее некоммерческое радио США.

Аллюзия на выражение «Большой Брат» из романа «1984» Джорджа Оруэлла (1903–1950).

Отсылка к известной песне Роберта Бобби Макферрина Don’t Worry, Be Happy (1988).

Отсылка к трагикомедийному фильму режиссера Мартина Скорсезе «Алиса здесь больше не живет» (1974).

Пер. Н. И. Гнедича.

Читается как «Эль Мочо».

Иди сюда, Мочито (исп.).

Шутка из кинофильма «Охотники за привидениями» (1984), которой описывается «катастрофа библейского масштаба».

Отсылка к одноименной песне, исполняемой британским рок-музыкантом Эриком Клэптоном.

Отсылка к названию одиннадцатого студийного альбома (1966) американской рок-группы «Бич бойз».

Отсылка к одноименному роману Уильяма Голдинга, написанному в 1954 году.

«Парень-каратист» (1984) — культовый фильм среди поклонников боевых искусств 1980-х.

«Клан Сопрано» (1999–2007) — популярный сериал о сицилийской мафии.

80 миль — это около 130 километров в час.

Грогги (от англ. groggy — пьяный, непрочный) — одномоментное ухудшение состояния находящегося на ногах боксера или бойца смешанных боевых искусств после получения им удара в подбородок.

Известный универмаг на 34-й улице Манхэттена считается одной из достопримечательностей Нью-Йорка.

Отсылка к одноименной песне (1975) британской рок-группы «Блек Саббат».

Имеется в виду New York Marriott At the Brooklyn Bridge, трехзвездочная гостиница у Бруклинского моста.

ASPCA (American Society for the Prevention of Cruelty to Animals) — Американская организация по защите животных, занимающаяся предотвращением жестокости в отношении животных.

PETA (People for Ethical Treatment of Animal) — зоозащитная организация «Люди за этичное обращение с животными».

Культовый фильм режиссера Пола Верховена об изнанке мира шоу-бизнеса, снятый в 1995 году.

«Паутина Шарлотты» (1952) — детская книга американского писателя Элвина Брукса Уайта, рассказывающая историю о том, как дочка фермера спасает от гибели поросенка.

Энтони Троллоп (1815–1882) — английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи.

«Выбор Софи» (1982) — художественный фильм режиссера Алана Пакула, рассказывающий историю женщины, которая в концлагере была вынуждена сделать чудовищный выбор, кого из своих детей обречь на гибель.

Отсылка к одноименной оде английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770–1850).

Фраза из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» (1847).

Книга была написана в 2009 году, а в 2013 году кот Гомер умер.