Ферт-Годбехер, Ричард

Эмоции: великолепная история человечества / Ричард Ферт-Годбехер; пер. с англ. О. Быковой; науч. ред. В. Северцев, Т. Тарасенко, Е. Костина. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Великолепная история человечества).

ISBN 978-5-00195-688-4

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Richard Firth-Godbehere, 2021

This traslation of HUMAN HISTORY OF EMOTION is published by arragement with RICHARD FIRTH-GODBEHERE.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

ОТЗЫВЫ

Поучительный экскурс… Весьма обстоятельно… Многие исследователи, кажется, прочли все, что когда-либо было написано о предмете их научного интереса, но редко встретишь того, кто способен трансформировать огромную базу разрозненных данных в столь увлекательно написанную книгу. Раньше так можно было сказать о Поле Джонсоне и Ювале Ное Харари. Теперь к ним присоединился Ричард Ферт-Годбехер.

Kirkus Review

Захватывающий рассказ о том, насколько глубокое влияние оказали на мировую историю и культуру наши попытки обуздать эмоции. Познавательно и побуждает к размышлению.

Джина Риппон, автор книги The Gendered Brain

Читать эту книгу — все равно что смотреть знакомый фильм вверх ногами. Позвольте Ричарду Ферт-Годбехеру взять вас за руку и провести по причудливому пути через новые и привычные исторические ландшафты. Я в восторге от того, как эта книга бросила вызов моим уже сформированным суждениям. К тому же любой труд, всеобъемлющий настолько, чтобы начинаться с Сократа и заканчиваться эмодзи, заслуживает места на моей полке!

Исси Лоуренс, автор и соведущая программы Making History

Это даже не эмоциональные качели, а настоящие американские горки, по которым читатель проносится сквозь историю — от глубокой древности в ближайшее будущее. С невероятным энтузиазмом и энергией, которая буквально переворачивает страницы за вас, Ричард Ферт-Годбехер демонстрирует, что человеческие эмоции куда сложнее, чем мы можем подумать. Не так уж важно, возьметесь вы за эту книгу в поисках новых идей или ради увлекательного повествования, из интереса к психологической теории или культурной антропологии, — из нее вы обязательно узнаете что-то новое о том, как люди в разные эпохи относились к своим чувствам. Уникальная работа.

Томас Диксон, автор книги Weeping Britannia: Portrait of a Nation in Tears

Раз уж мы часто оказываемся заложниками собственных эмоций, неплохо было бы познакомиться с ними поближе в спокойной обстановке. Книга Ричарда Ферт-Годбехера — увлекательный и остроумный путеводитель по нашим наихудшим и наилучшим чувствам — от гнева до восхищения.

Робин Инс, соведущий радиопрограммы The Infinite Monkey Cage

Немалую часть своего времени моя кошка проводит в гневе. Выражая ярость, она, как правило, бьет хвостом и гоняется за ним с шипением, рычанием и воплями. Сторонний наблюдатель мог бы предположить, что она попросту ненавидит свой хвост, но, уверяю вас, таким образом моя кошка лишь хочет продемонстрировать мне, что она не в духе. Она ведет себя так, когда я кормлю ее на полчаса позже, или занимаю ее место на диване, или опускаюсь до преступной гнусности и позволяю идти дождю. Безусловно, Заззи далеко не единственный питомец, которого приводит в бешенство непослушание хозяина. Каждый, у кого есть кошка, собака, кролик, змея или любое другое животное, знает, что у зверей есть эмоции и они не упускают случая эти эмоции выразить. Животные могут быть сердитыми, требовательными и ласковыми — часто одновременно. Кажется, что эмоции бурлят в наших любимцах так же, как в нас самих.

Но вот в чем загвоздка: животные не чувствуют эмоций. Прежде чем вы ринетесь доказывать, что ваша кошка вас любит, оговорюсь: речь не только о животных. Люди тоже не чувствуют эмоций. Эмоции — не более чем обертка, в которую англоязычные представители западного мира пару сотен лет назад упаковали определенный набор переживаний. Эмоции — современная идея, культурный конструкт. Представление о том, что чувства — это нечто, происходящее в мозгу, сформировалось только в начале XIX века[1].

Лингвист Анна Вежбицкая утверждает, что лишь одно слово, касающееся чувств, можно напрямую перевести с одного языка на другой без потери смысла, и это слово feel («чувствовать»)[2]. Однако то, что вы чувствуете, выходит далеко за рамки того, что принято понимать под эмоциями: это и физическая боль, и голод, и тепло / холод, и тактильные ощущения. В одном только английском языке определенные типы чувств в разные исторические периоды описывали разными терминами: temperaments — «нравы», или «темпераменты» (то, как чувства влияют на поведение), passions — «страсти» (чувства, что сперва ощущаются в теле, но влияют на душу) и sentiments — «сантименты» (чувства, которые человек испытывает при виде чего-то красивого или кого-то, кто проявляет безнравственность). Со временем большая часть этих понятий осталась в прошлом, а им на смену пришел один емкий термин, обозначающий некий конкретный тип чувства, воспринятого мозгом, — эмоция. Проблема в том, что точно выяснить, какие типы чувств относятся к эмоциям, а какие — нет, довольно сложно. Существует едва ли не столько же определений эмоций, сколько людей, их изучающих. Некоторые включают голод и физическую боль в классификацию, другие — нет. Нельзя утверждать, что концепция эмоций верна, так же как нельзя утверждать, что понятие страстей ошибочно. Сам термин «эмоция» — всего лишь обновленная упаковка с сомнительно выраженными очертаниями. И здесь передо мной встает вопрос: если эмоции — действительно некий современный, притом не вполне ясный конструкт, с чего начать писать о них книгу?

Главная сложность состоит в том, что сам по себе вопрос «Что такое эмоция?» сравним с вопросом «Что такое синий?». Вы, конечно, можете привести научные данные о преломлении света и длине волны, но для разных людей «синий» по-прежнему будет означать разные вещи. В некоторых культурах, как, например, в племени химба в Намибии, синий вообще не считается отдельным цветом. Для этих людей синий — разновидность зеленого, один из множества оттенков, позволяющих ориентироваться в едва различимых полутонах джунглей и пастбищ, где живет племя. От умения отличать безопасный голубовато-зеленый от ядовитого желтовато-зеленого может зависеть жизнь[3].

Если провести цветовой тест и попросить химба отделить предметы цвета травы от предметов цвета неба, в конце эксперимента вы обнаружите довольно большую группу зеленых предметов и не меньшую — синих. По понятным причинам это может подтолкнуть вас к выводу, что концепции зеленого и синего универсальны. Однако если изменить формулировку и попросить химба разложить зеленые и синие предметы по разным кучкам, то вы, вероятно, увидите среди зеленых множество вещей, которые человек с западным мышлением посчитал бы синими. Тогда опять же по совершенно понятным причинам вы были бы вправе заключить, что концепция цвета формируется под воздействием культуры[4].

Подобным образом можно показывать химба фото людей, выражающих эмоции так, как привычно нам, и задавать вопрос, аналогичный вопросу «Какого цвета небо?». Например: «Какую гримасу вы бы скорчили, съев что-то тухлое?» И когда химба указали бы на соответствующее фото (полуоткрытый рот с опущенными уголками губ, сморщенный нос и сощуренные глаза, ассоциирующиеся в западной культуре с отвращением), вы бы чувствовали себя вправе утверждать, что понятие отвращения универсально. Однако вы могли бы зайти с другой стороны и попросить участников эксперимента разложить фото с разнообразными выражениями лица по стопкам, соответствующим отвращению и злости. И вы бы удивились, обнаружив фото с полуоткрытым искривленным ртом в стопке злости наряду со снимками, где люди показывают удивление, гнев, испуг и смущение. Такой результат убедил бы вас, что эмоции — культурный конструкт. Возникает вопрос: какой из двух методов исследования верный? Является понимание подобных вещей врожденным или приобретенным? Как часто бывает с вопросами из категории «то или это», ответ, вероятнее всего, — да.

Я остановлюсь на этом подробнее чуть позже, однако уже сейчас могу сказать, что и культура, и природа играют роль. Воспитание и культура формируют наши представления о том, как вести себя, когда мы что-то чувствуем. Но наши чувства сами по себе развились в процессе эволюции. Так же как восприятие цвета в племени химба отличается от моего, контекст, язык и другие культурные факторы влияют на то, как человек понимает эмоции. Возможно, все мы чувствуем одно и то же, однако то, как мы понимаем и выражаем эти чувства, различается в зависимости от времени и культуры. Именно эти важные различия лежат в основе истории эмоций — и в основе моей книги.

Я уверенно устанавливаю флаг на просторах развивающейся дисциплины, получившей название «история эмоций». Ее цель — попытаться выяснить, как люди прошлого трактовали свои чувства. Некоторые исследования охватывают огромные временные промежутки, погружаясь в долгую историю человеческих страхов[5]. Предметом других — значительно более узких — становится то, как понимали эмоции люди на конкретных территориях в определенные периоды, например это касается исследований эмоциональных режимов во время Французской революции[6]. (К концепции эмоциональных режимов я вернусь чуть позже.)

История эмоций породила сотни идей и теорий, и ее влияние на то, как мы понимаем прошлое, продолжает расти. Большинство работ в этой области до сих пор, однако, остаются нишевыми и академическими — не самый вероятный выбор для расслабляющего чтения на пляже. Я написал эту книгу, потому что у меня есть своего рода миссия — познакомить с удивительным миром истории эмоций как можно больше людей, разделить с ними восторг и показать, какую точку зрения открывает подобный способ понимания прошлого, помочь им увидеть мир — и особенно его историю — по-новому.

Существует множество способов исследовать эмоции в историческом контексте. Вы можете писать о предметах материальной культуры, связанных с чувствами: надушенных письмах, религиозных артефактах и детских игрушках[7]. Можете изучать, как со временем менялись названия эмоций или значения слов, описывающих их. Например, английское слово disgust («отвращение») когда-то означало всего лишь «неприятное на вкус». Сейчас оно подразумевает отвращение ко всему отталкивающему — от заплесневелого фрукта до подлых поступков[8]. Иногда история эмоций напоминает интеллектуальную историю или историю развития идей и науки: она стремится разобраться в том, как люди трактовали чувства и что понимали под эмоциями в контексте своего времени и своей культуры. Путь в этой сфере исследования можно начать по-разному, однако есть несколько концепций, к которым мы, историки эмоций, независимо от профиля постоянно возвращаемся.

Первую из таких концепций — эмоциональные режимы — я уже упоминал. Этот термин, введенный историком Уильямом Редди, обозначает ожидаемое эмоциональное поведение, диктуемое обществом, в котором мы живем. Он пытается объяснить, как люди выражают эмоции в любых заданных обстоятельствах[9]. Например, от стюарда бизнес-класса принято ожидать вежливости и обходительности в общении с пассажирами независимо от того, насколько невежливы сами пассажиры. Работа навязывает ему эмоциональный режим, который в какой-то момент становится его второй натурой, так что человек демонстрирует спокойствие и неисчерпаемое терпение.

С концепцией эмоциональных режимов тесно связано понятие эмоционального труда. Со временем границы этого термина расширились настолько, что он стал обозначать буквально все — от простой вежливости до возложения на одного из членов семьи (как правило, женщину) всевозможных бытовых обязанностей, связанных с эмоциями, включая отправку поздравительных открыток и регулярную уборку с целью впечатлить заглянувших в гости соседей. Однако зародился термин в марксизме. Его ввела социолог Арли Хохшильд, описывавшая эмоциональный труд как «необходимость вызывать или подавлять чувства, чтобы соответствовать внешнему образу, который приводит окружающих в надлежащее состояние ума»[10]. Звучит немного похоже на эмоциональный режим. Различие, как его определяет социолог Дмитрий Шалин, заключается в том, что эмоциональный труд — «это дополнительная эмоциональная величина, систематически извлекаемая государством [или его эмоциональным режимом] из граждан». Если вернуться к примеру со стюардом, эмоциональный режим — это то, что заставляет его улыбаться, даже когда пассажир груб. Эмоциональный труд — это усилие, которое стюарду требуется приложить, чтобы продолжать улыбаться, несмотря на то что в глубине души ему хочется наорать на клиента. Другими словами, эмоциональный труд — это усилие, необходимое для того, чтобы оставаться в рамках эмоционального режима. Эмоциональный труд существует, потому что эмоциональные режимы иерархичны, предписаны кем-то свыше — часто государством, но иногда религией, философскими взглядами или моральным кодом, придерживаться которого нас научили.

Поскольку эмоциональный труд может быть физически и морально утомительным, оставаться верным эмоциональному режиму не всегда просто. Людям необходим доступ к местам, где они бы давали волю эмоциям. Уильям Редди ввел для таких мест термин эмоциональные убежища. Например, бар в отеле, где стюард регулярно жалуется коллегам на грубиянов из бизнес-класса. Подобные места могут быть двигателями революции, особенно когда подавляемые чувства становятся топливом для смены эмоционального режима.

Однако то, как мы выражаем эмоции, не всегда навязано кем-то вышестоящим. Иногда установки исходят от народа и его культуры. Такие идущие снизу правила известны историкам эмоций в рамках концепции эмоциональных сообществ, впервые предложенной историком Барбарой Розенвейн[11]. Она касается течений или общих чувств, которые связывают сообщество воедино. Если вам доводилось хоть раз провести бесконечный час, а то и два, в гостях у родственников своего партнера, вы знаете, о чем я говорю. Их поведение может разительно отличаться от привычного вам. Моя семья, например, довольно буйная. Все мы — включая маму — любим грубо шутить, рассказывать нелепые истории, дружески подкалывать друг друга, а также, поскольку почти все мы занимаемся наукой, вести самые высокоинтеллектуальные беседы как можно менее интеллектуальным способом. Я не могу даже мечтать о том, чтобы вести себя так в семье моей жены. Все потому, что каждая семья формирует собственное эмоциональное сообщество и устанавливает свои правила поведения и выражения эмоций.

Похожее чувство мы испытываем, путешествуя в другие страны. На самом деле часто даже не нужно ехать далеко. Я бывал на концертах в Барнсли (Англия), где на протяжении всего выступления люди в зале стояли как вкопанные, с абсолютно непроницаемыми лицами. Но стоило музыке смолкнуть, как к музыкантам выстраивалась очередь готовых угостить их пивом и рассказать, как здорово они отыграли. Специфическая черта эмоционального сообщества Барнсли — стоическая маскулинность (не зависящая от гендера) — не предполагает несдержанности, которую проявляют на концертах в других городах, пусть даже расположенных в какой-то паре миль.

Люди могут быть частью сразу нескольких эмоциональных сообществ и придерживаться нескольких режимов. Так, эмоциональный режим, который уже знакомый нам стюард соблюдает во время полета, необязательно влияет на его поведение на футбольных матчах. В фанатском секторе «Манчестер Юнайтед» человек, проявляющий безграничное терпение на работе, может вести себя как отъявленный грубиян по отношению к болельщикам команды соперника. На матче он ощущает себя частью эмоционального сообщества и свободен от эмоционального режима, определяющего его поведение на рабочем месте, а потому выражает эмоции так, как принято в сообществе.

Это подводит нас к еще одной важной теме книги. На протяжении истории те или иные сильные эмоции выступали в качестве движущей силы перемен. Нередко желание, отвращение, любовь, страх или гнев охватывали целые культуры, толкая людей на поступки, которые меняли все. Я собираюсь исследовать, какую роль сыграли эмоции — и эволюционировавшие представления людей о них — в формировании мира. В процессе мы увидим, насколько переживание эмоций — желания, отвращения, страха, любви и гнева — в прошлом отличалось от современного.

Нас ждет грандиозное приключение: путешествуя сквозь века, мы увидим, как по-разному люди трактовали свои чувства в разные эпохи и как эмоции приводили к переменам, отголоски которых слышны и сегодня. Мы поговорим о Древней Греции и искусственном интеллекте, отправимся в Гану и в Японию, побываем в могущественной Османской империи и станем свидетелями образования Соединенных Штатов. Мы даже заглянем в будущее!

История демонстрирует власть эмоций — наравне с технологиями, политическими течениями и великими мыслителями они создают мир, в котором мы живем. Эмоции лежат в основе мировых религий, философских трудов, а также стремления к знаниям и благосостоянию. Но они могут быть и темной, разрушительной силой, сеющей раздор, жадность и недоверие.

Каждая из глав посвящена определенному историческому периоду и региону, однако вместе они составляют довольно полную картину того, как эмоции сформировали современный мир во всем его многообразии, со всеми хитросплетениями и чудесами. Я надеюсь, что после прочтения этой книги ваше видение эмоций уже никогда не будет прежним.

Начнем с масштабных идей. История полна представлений об эмоциях: что это такое, откуда они взялись и как стоит их выражать и контролировать. Подобные идеи легли в основу религий и философских воззрений, по-прежнему не утративших актуальности. Нередко представления о чувствах влияли на ход истории. Однако прежде чем перейти к Древней Индии, Новому Завету, к идеям о святых и пророках, я бы хотел начать с истоков или, если угодно, с самых первых дошедших до нас зафиксированных рассуждений о природе эмоций. Для этого, как часто бывает, нам придется отправиться в Древнюю Грецию.

Примерно за 399 лет до рождения Христа молодой человек чуть старше двадцати лежал в постели, разбитый болезнью[12]. Он был известен в Афинах своим крепким телосложением и успел снискать славу талантливого борца. Не исключено, что он даже участвовал в Олимпийских играх. Большинству из нас он известен под прозвищем Широкоплечий, которое на древнегреческом звучит как Платон[13].

При всей своей устрашающей физической силе Платон был еще и гигантом мысли. Позже он основал школу, чье влияние оказалось столь велико, что ее имя — Академия — до сих пор используется для обозначения учебных заведений. В своей Академии Платон писал труды по философии. Однако это были не объемные трактаты, а серия дискуссий, получившая название «Диалоги». Во всех диалогах, за исключением одного, главным оратором выступал старый и горячо любимый наставник Платона — Сократ.

Значение «Диалогов» Платона сложно переоценить. Спустя более чем два тысячелетия математик и философ Альфред Норт Уайтхед назвал всю последующую философскую традицию «серией пометок на полях трудов Платона»[14]. Однако если бы не события одного глубоко волнующего дня в 399 году до н. э., когда Платон лежал в постели с болезнью, и не все то, что к этим событиям привело, он мог бы остаться одним из сотен блестящих умов, канувших в Лету. Потому что в тот самый день, когда Платон боролся с хворью, его учителя Сократа казнили. И по этому поводу Платон испытывал, скажем так, сложные чувства.

Греки называли эмоции pathē[15] — пате, что можно перевести как «претерпевание» или «страдания». Точное значение зависело от того, какие именно пате вы испытываете (или какими страдаете). Платон считал пате волнениями души, рябью, вызванной внешними событиями или ощущениями, тем, что выводит нас из равновесия и нарушает покой. Однако, согласно Платону, душа — нечто большее, чем просто та часть человека, что не является телом.

Душа была важна для Платона, поскольку представляла собой человеческую манифестацию центральной идеи его философии. Он не считал, что мир ограничивается видимым глазу, полагая, что любой объект — человек, дерево или стул — есть лишь несовершенная версия того, что он называл мыслимым космосом (kósmos noetós), или идеей. Платон верил, что каждый обладает врожденным представлением о совершенных идеях. Поэтому мы понимаем, что два на первый взгляд разных предмета по своей сущности одно и то же — допустим, табурет и трон являются стульями. И тот и другой напоминают нам об идее совершенного стула. Платон сравнивал наше восприятие действительности с тем, как люди, живущие в пещере, видят на ее стенах тени происходящего извне. То, что мы считаем реальным, — на самом деле всего лишь тень. Согласно Платону, реальность — это наши души, совершенные идеи, танцующие на свету у входа в пещеру. Наши тела — тени, которые они отбрасывают. Пате — результат возмущения в душе, вызывающего ощущения в теле и заставляющего тень неожиданно искривляться. Больше всего Платону не давал покоя вопрос: как люди могут испытывать две разные эмоции одновременно? Как могут воины на поле боя быть до смерти напуганы и вместе с тем отважны? Как можно и рваться в атаку, и хотеть сбежать? Платон пришел к выводу, что душа должна состоять из нескольких частей.

В своих рассуждениях он исходил из того, что у животных есть душа, но, поскольку они неспособны на сложные мыслительные процессы, значит, существует два вида души: для животных и для людей и богов. Божественная душа представляла собой чистый разум и не могла быть напрямую потревожена пате. Платон называл такую душу lógos[16].

Логос — сложно переводимый термин. Он означает и «мысль», и «слово», и даже «возможность выражать мысли словами». Важно, что ему присуще значение божественного. Наиболее удачный пример употребления этого слова встречается в Евангелии от Иоанна 1:1. Оригинальный текст написан на греческом, однако в переводе (в Библии короля Якова) первая строка звучит так: «В начале было Слово [логос], и Слово [логос] было у Бога, и Слово [логос] было Бог»[17]. Если вы когда-нибудь задумывались о том, как можно отождествлять Бога со словом, вы, скорее всего (и вполне объяснимо), воспринимали текст слишком буквально. «Бог» здесь означает скорее мысль, чистый разум, знание. Это и есть логос Платона — душа, способная размышлять, знать и понимать.

Душу, которой наделены животные, Платон называл epithymêtikon, или «страстной»[18]. Когда на такую душу влияют пате, возникают базовые стимулы, руководящие нами в повседневной жизни: удовольствие, боль, голод, влечение, стремление избежать вреда для себя и т. д. Поскольку люди — по своей сути животные, но к тому же обладают способностью к сложным размышлениям, знаниями и умением понимать, Платон полагал, что в них сочетаются рациональный логос и иррациональный эпитиметикон.

При этом он считал, что существует еще одна часть человеческой души. Люди могут отличать добро от зла и инстинктивно действовать в соответствии со своими представлениями о них. Чистая логика, как и наши животные порывы, так не работает, а значит, у души должна быть третья составляющая. Платон называл ее thymoeides, или thymos, — «яростная душа»[19]. Тимос можно перевести как «ярость», и именно эта часть души отвечает за созидательные порывы. Как и на эпитиметикон, на тимос напрямую влияют пате. Когда покой тимоса нарушается, возникает, само собой, гнев. Но то же нарушение покоя способно породить пате надежды — благодаря ей мы действуем, поскольку думаем, что успех возможен, несмотря на все сложности. В этой же душе рождается эмоция страха, позволяющая нам спастись от опасности, которой мы не сумели избежать. Возмущение тимоса способно также вызывать переживание храбрости, позволяющее нам совершать поступки, даже когда мы напуганы. Причем — и Платон считал это крайне важным — яростная душа не всегда видит целью общее благо. Ее пате, как и в случае с животной душой, заставляют человека без колебаний искать удовольствия и инстинктивно избегать боли. Это безотчетное стремление к наслаждению Платон называл boulesis. Булесис не добродетелен сам по себе; иногда нравственные поступки приводят к боли, а плохие доставляют удовольствие.

Чтобы достичь истинной добродетельности, необходимо стремиться к пользе, исходящей от логоса, — эросу. Эрос — это не личное удовольствие, а всеобщее благо. Чтобы поступать добродетельно, нельзя руководствоваться лишь пате. Необходимо научиться понимать, что действительно будет лучше, — научиться оценивать и рассуждать. Необходимо останавливаться, чтобы задать себе вопрос: «Действительно ли это правильный поступок?» Человек не должен поступать определенным образом только потому, что ему так приятно. Иногда из-за правильного поступка вы чувствуете себя плохо, потому что удаляетесь от булесиса. Но поступить именно так по-прежнему будет правильно. Это и есть эрос. Разница между эросом и булесисом — краеугольный камень эмоционального режима, который Платон сконструировал для своих читателей и последователей. Она имеет значение даже в ситуациях, когда кого-то дорогого вам должны казнить. Платон использовал историю смерти Сократа как пример торжества эроса над булесисом. Однако, чтобы понять эту историю, необходимо разобраться, почему Сократа вообще собрались казнить.

Сократа обвиняли в нечестии и развращении молодежи; несмотря на то что многие афиняне желали ему смерти вовсе не за это, его виновность сложно оспорить. Во всяком случае, молодежь он совершенно точно развращал. Его тактика, известная как метод Сократа, заключалась в том, чтобы задавать молодым людям вопросы об их убеждениях. Иногда такие вопросы заставляли сомневаться в авторитете властей, широко распространенных представлениях о справедливости или даже существовании богов. По мере того как собеседники Сократа отвечали, он задавал все новые вопросы, подталкивая их к дальнейшему анализу собственных суждений и более четкому формулированию идей. В конце концов те, к кому Сократ применял свой метод, как правило, убеждались в его полной правоте и даже соглашались с его богохульными идеями.

Афины в то время только восстанавливались после столетия войн и угнетения. Когда закончились долгая война с Персией и последовавшая за ней кровопролитная гражданская война со Спартой, в ходе которой Сократ проявил воинскую доблесть и был награжден, спартанцы ограничили знаменитую афинскую демократию и навязали полису правительство Тридцати тиранов. Афиняне, возмущенные приходом новой власти, вскоре взбунтовались. Менее чем за год они выдворили тиранов из полиса и арестовали подозреваемых в содействии проспартанским политикам.

Среди арестованных был и Сократ. Его главным преступлением считалось не безбожие и даже не развращение юношей: дело заключалось в том, кого именно он развратил, — людей влиятельных, облеченных властью и глубоко ненавидимых афинянами. Например, Алкивиада — видного генерала, который в поисках большей выгоды постоянно метался между армиями Афин и Спарты. У Сократа учились и некоторые из Тридцати тиранов — к таковым относился Критий, один из самых могущественных в группе, — а также члены семей, поддержавших их[20]. А еще сын Периктионы, племянницы Крития, молодой борец Платон.

Без сомнения, Сократа арестовали по политическим мотивам, однако он все-таки был виновен в том, что ему предъявлялось. Услышав решение, Сократ попросил у властей вместо смертной казни обеспечить его до конца жизни бесплатными обедами в благодарность за службу полису. Как можете представить, такую просьбу приняли отнюдь не с восторгом, и Сократа приговорили к казни через отравление.

Приговор был исполнен, когда Сократ добровольно выпил чашу с ядом болиголова. Если верить Платону, чье описание основывается на свидетельствах другого ученика Сократа, Федона, лично присутствовавшего при казни, те, кто находился рядом с Сократом в его последние часы, стали плакать, когда увидели, как мыслитель пьет яд. Сократа это рассердило: «Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства, — ведь меня учили, что умирать должно в благоговейном молчании. Тише, сдержите себя!»[21]^, [22] Их горе было вызвано скорбью и желанием найти способ изменить мучительные обстоятельства. Однако, по убеждениям Платона, мужчины — именно мужчины — должны контролировать свои чувства. Женщины, по его мнению, могли рыдать, бить себя в грудь и рвать туники. Но не мужчины. Их рыдания эгоистичны. Как эгоистична их попытка избежать душевных страданий и выдать желаемое за правильное, вместо того чтобы поступить правильно.

После отповеди Сократа присутствовавшие мужчины тут же перестали плакать. Сдерживать слезы, наблюдая смерть друга, вероятно, стоило им огромного эмоционального труда. При этом они устыдились своего поведения, осознав, что оплакивают не Сократа, который, казалось, сохранял спокойствие, а собственное «горе — потерю такого друга»[23]. Другими словами, их слезы не были добродетельны. Они были эгоистичны, а значит, нарушали эмоциональный режим, предписываемый Сократом и Платоном.

В рассказе Платона о смерти Сократа есть еще одна деталь, которая прекрасно иллюстрирует его веру в то, что пате необходимо контролировать ради высшего блага[24]. Если верить Платону, Сократу дали шанс сбежать[25]. Бегство должно было казаться Сократу правильным решением, представать единственным желанием его «яростной души», ведь не умереть — несомненное благо для индивида. Однако состоялся суд, и суд признал Сократа виновным, и только это имело значение. Обмануть закон было бы неправильно и не добродетельно. Сократ у Платона верит, что поддаться чувствам — значит бежать от правосудия, а такой поступок увлек бы его от эроса к булесису. Подобное недопустимо в эмоциональном режиме Платона.

Последние слова Сократа в диалоге Платона: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте»[26]. Их значение всегда оставалось предметом споров. Асклепий был богом медицины; само собой, Сократ не мог ожидать, что останется жив после смертельной дозы яда. Некоторые исследователи трактуют эти слова как бессвязное бормотание, вызванное действием болиголова[27]. Немецкий философ Фридрих Ницше считал, что Сократ таким образом называл жизнь болезнью и выражал счастье оттого, что наконец излечится[28]. Есть версия, что в последние минуты Сократ думал о своем юном друге Платоне, которого, как мы помним, в это самое время якобы сразила болезнь[29]. Вероятно, мы никогда не узнаем, как все было на самом деле. Но я думаю, Сократ хотел поблагодарить Асклепия за исцеление города, который он так сильно любил. Возможно, он знал, что его казнь послужит эмоциональному освобождению, катарсису, а значит, в итоге и общему благу Афин. Есть ли поступок добродетельнее? Это было бы самым возвышенным примером эроса. Согласно Платону, чувства надлежит контролировать ради высшего блага, а потому такое объяснение вполне бы подошло. Платон использовал смерть друга, чтобы рассказать нам, как величайший человек, которого он когда-либо знал, сумел обуздать свои желания и руководствовался эросом даже в момент собственной казни.

Помимо диалога Платона, единственным дошедшим до нас свидетельством смерти Сократа остаются воспоминания его последователя, полководца и писателя Ксенофонта. Он пишет, что Сократ с радостью принял смерть, поскольку, сохранив в возрасте семидесяти лет остроту ума, он все же боялся вскоре ее утратить[30]. Сократ у Ксенофонта предстает куда более практичным человеком, чем у Платона, и тратит на советы не меньше времени, чем на споры. Не исключено, что свидетельства Ксенофонта ближе к истине. Однако ценность текстов Платона не в документальной точности. Он не ставил цели донести до нас факты. Он хотел преподать урок о том, как в высшей степени добродетельные люди могут контролировать свои порывы ради высшего блага и как мы должны им в этом подражать. Платон устанавливает эмоциональный режим — свод правил о том, как чувствовать и как выражать чувства, — который, как он считает, всем надлежит соблюдать.

В чем же заключался эмоциональный режим Платона? Если быть максимально кратким, его режим — это вера, что суть высшего блага состоит не в том, чтобы потакать пате, возмущениям души, которые порождают желания и гнев. Нельзя также делать то, что кажется правильным, потому что вы так чувствуете. Необходимо обращаться к логосу внутри себя, чтобы отличать высшее благо от всего прочего, и делать все необходимое, чтобы этого блага достигнуть. Даже если это приведет к вашей гибели.

Довольно многие строго придерживались платоновского эмоционального режима. Некоторые преобразовали его в стоицизм, отдельный режим, о котором мы еще поговорим. Другие, как, например, юный последователь Платона по имени Аристотель, пришли к собственным выводам и почти полностью отказались от его эмоционального режима.

В 334 году до н. э., спустя примерно 65 лет после казни Сократа, молодой человек сидел в палатке и читал важное письмо. Если верить древнегреческому биографу Плутарху, который в своих описаниях опирался на внешний вид статуй, юноша этот был невысоким, зато крепким и мускулистым, со светлым, чуть красноватым и чисто выбритым (довольно необычно для того времени) лицом, видневшимся над искривленной шеей. Большую часть времени его голова клонилась вбок, из-за чего казалось, что его разные — один карий, другой голубой — глаза всегда смотрят как бы снизу вверх. Именно упоминание физического несовершенства придает описанию Плутарха некоторую достоверность[31]. Наиболее правдоподобное современное объяснение этой особенности — сколиотическая болезнь, например врожденный или глазной тортиколлис, или кривошея[32]. Однако ни рост, ни юность, ни гладковыбритый подбородок, ни проблемы с шеей не помешали Александру стать Великим. К 334 году до н. э. на тот момент двадцатидвухлетний Александр сумел освободить греков, что 75 лет с окончания Пелопоннесской войны находились под гнетом персов. Но он хотел большего. Александр хотел захватить саму Персию. Встав на границе между своим царством и Азией, он метнул копье. Если оно долетит до Персии, решил Александр, он завоюет ее. Если нет — этому не суждено случиться. Увидев, как наконечник копья воткнулся в персидскую землю, Александр объявил, что боги приносят Персию ему в дар и он этот дар принимает.

Если верить письменным свидетельствам Псевдо-Каллисфена, письмо, которое читал Александр, пришло от разгневанного царя Персии Дария III. Оно было полно бахвальства и угроз[33]. Дарий объявлял себя не просто царем, а божеством, притом довольно богатым, и писал, что Александр для него «слуга», которому стоит отправляться домой «почивать на груди твоей [Александра] матери Олимпиады», поскольку его «возраст еще нуждается в воспитании и в соске»[34]^, [35]. Легким уколом это не назовешь. Менее сильный лидер мог бы повернуть назад, опасаясь, что его войско узнает о могуществе человека, с которым ему придется столкнуться, если они продолжат наступление. Но Александр был умен. Когда-то его наставлял человек, чьи труды настолько важны для изучения философии, что их анализируют и обсуждают по сей день, несмотря на то что книги оказались утрачены и сохранились лишь конспекты лекций. Речь о бывшем ученике Платона — Аристотеле.

Если вся западная философия и правда лишь серия пометок на полях трудов Платона, то Аристотель, старый наставник Александра, вносил куда более основательные комментарии, чем все прочие. Аристотель был гораздо практичнее Платона. В то время как Платон, которого часто тянуло сесть и предаться размышлениям, любил беседовать со своими друзьями, Аристотель предпочитал наблюдать за миром и проводить измерения. Эта разница подходов иногда становилась источником разногласий философов. В конце концов в 348 году до н. э. Аристотель покинул Академию Платона. Причины этого поступка неясны. Возможно, он посчитал, что школа больше неспособна ему ничего предложить. Возможно, он не ладил с преемником Платона Спевсиппом. Возможно, причиной была ксенофобия афинян по отношению к македонцам, а значит, и к Аристотелю. В любом случае, проведя какое-то время в странствиях, он вернулся в Македонию и возглавил школу при святилище нимф в Миезе. Именно здесь он учил юного Александра. Вполне вероятно, тема эмоций входила в учебную программу. Была бы воля Аристотеля, любой влиятельный юноша учился бы ими управлять. Чтобы познакомить своего юного ученика с миром эмоций, Аристотель, вероятно, начал бы с сущности, которая, по их общему с Платоном мнению, лежит в основе чувств и порождает их, — а именно с души.

На первый взгляд теории Платона и Аристотеля о душе очень схожи. Оба философа полагали, что душа существует в трех частях, и приписывали каждой из них разные силы. Оба утверждали, что разум обитает в определенной части души, которой обладают только люди и боги. Однако Платон считал, что душа находится вовне и контролирует тело, или тень. Аристотель думал иначе.

Он выстроил трехчастную концепцию души, основываясь на собственных наблюдениях. Он видел жизнь в растениях, животных и людях, и это натолкнуло его на мысль о существовании души или иной внутренней силы. Он заметил, что растения, подобно людям и животным, размножаются и растут, но при этом не чувствуют эмоций и почти не двигаются. Душа растения должна быть примитивной, рассуждал он, «вегетативной». Аристотель также обратил внимание на то, что животные делают все то же, что и растения, но к тому же испытывают чувства и двигаются, как и люди. Значит, они должны обладать чувственной частью души. Однако животным недоступны размышления о природе души и написание философских трактатов — они лишь реагируют на раздражители. Исходя из этого, он заключил, что животным недостает рациональной части души, отвечающей за мыслительные процессы. Получается иерархичная система. Растения наделены лишь вегетативной душой. Если к ней вы добавите чувственную, то получите животное. А если наделить животное разумной душой, перед вами предстанет человек.

В отличие от Платона Аристотель не считал, что мы и есть души, а наши тела — всего лишь неясные тени на стене пещеры. Он полагал, что тело без души — сгусток материи, безжизненная плоть, которая вскоре обратится в пыль. Он также говорил, что душа должна быть «внутри тела»[36]. Без нее тело прекратит существование. Вместе тело и душа создают жизнь. Чем сложнее форма жизни, тем больше частей у ее души. Способность организма расти и воспроизводить себе подобных обусловлена присутствием растительной души. Существа, умеющие чувствовать и реагировать, сформировались под влиянием чувственной души. Если они устроены еще сложнее и способны мыслить, значит, в них живет разумная душа[37]. Душа при этом не может существовать отдельно от тела. Для жизни необходимы обе составляющие.

Аристотель также не соглашался с идеей Платона, что все части души способны чувствовать. По Аристотелю, только чувственная душа может быть потревожена пате и ощущает их: именно эта часть души отвечает за познание окружающего мира через зрение, обоняние, осязание, слух и вкус, которые и становятся источником волнений. Аристотель представлял следующий механизм: ваши чувства улавливают что-то извне. Допустим, вы видите льва. Вы замечаете опасность, и это воздействует на вашу чувственную душу, вызывая пате, вероятнее всего страха. Вы можете тут же обратиться в бегство, не прислушиваясь к своей разумной душе. В ином случае ваша разумная душа напомнит вам, что вы в зоопарке и лев не причинит вам вреда. Подобным образом работают все чувства — это связующее звено между окружающей действительностью и вашими внутренними переживаниями[38].

Одно из ключевых отличий философии Аристотеля от философии Платона заключается в том, что Аристотель не считал необходимым подавлять эмоции ради высшего блага — во всяком случае, не видел смысла поступать так, подобно Платону, из благородных, почти религиозных убеждений. Если вы намерены контролировать свои эмоции, полагал Аристотель, следует применять такое умение в дебатах особого рода — в риторике. Риторика — это искусство убеждения, в основе которого лежит пафос, способность пробуждать чувства в тех, к кому вы обращаетесь. К подобному стилю аргументации по-прежнему прибегают политики и адвокаты, возможно даже слишком часто.

Риторика отнюдь не предполагает полного игнорирования фактов. На самом деле в своей книге (или, лучше сказать, заметках) о ней — озаглавленной, как ни удивительно, «Риторика» — Аристотель неоднократно призывает читателя узнать как можно больше о предполагаемом предмете спора. Однако преподносить факты стоит, пользуясь арсеналом приемов, которые позволят достичь эмоционального и интеллектуального превосходства над собеседником.

Нам «Риторика» интересна тем, что в ней Аристотель подробно описывает некоторые эмоции. (Описания Платона тоже довольно детальны, однако в них нет системы.) В особенности пате, полезные для пафоса. Во второй книге «Риторики» он разбивает их на пары противоположностей. Но прежде чем перейти к ним, он в конце первой книги говорит о двух базовых чувствах, из которых, по его мнению, происходят все остальные.

• Первое — наслаждение. Аристотель определяет его как «движение, посредством которого вся душа сознательно приводится в свое нормальное состояние» — другими словами, состояние непотревоженной души. Наслаждение связано с чувствами, возвращающими душу в состояние покоя[39].

• Второе — боль, антоним наслаждения, или состояние растревоженной души. Боль связана с чувствами, которые становятся причиной возмущения души[40].

Способность управлять чужим наслаждением и болью характеризует талантливого оратора. В некоторой степени именно в этом заключалась тактика Сократа. Если вы обратитесь к диалогам Платона, вы обнаружите, что бесконечные вопросы Сократа вызывают острую, болезненную реакцию — чаще всего гнев. Возможно, именно поэтому Аристотель начинает перечислять пате с гнева.

Вот список парных эмоций, которые Аристотель считал полезными для риторики:

• гнев / спокойствие[41];

• дружелюбие / враждебность (или любовь / ненависть)[42];

• страх / уверенность (последнюю он определял как «отсутствие или удаленность от источника ужаса: может проистекать как из близости чего-то, что внушает уверенность, так и из отсутствия чего-то, что вызывает тревогу»)[43];

• стыд / бесстыдство[44];

• доброта / бессердечие[45]^, [46];

• сожаление / негодование[47];

• зависть / подражание (последнее описывается как своего рода белая зависть — удовлетворение от чужих успехов и достижений)[48].

Согласно Аристотелю, умение выражать эти эмоции и манипулировать соответствующими эмоциями оппонента в значительной степени помогает победить в споре. Чтобы достичь в искусстве дебатов уровня Сократа, необходимо научиться контролировать эти чувства как в себе, так и в других. Главное — внимательно выбирать тех, с кем споришь, иначе неприятностей не избежать.

Риторика Александра

Зная, что Александр был учеником Аристотеля и впитал его взгляды на эмоции и риторику, мы можем довольно хорошо представить его реакцию на письмо Дария. Дарий пришел в ярость от известий о том, что Александр намерен завоевать его земли. Александр понимал, что любой ответ, отличный от «Все понял, ухожу», обернется серьезными последствиями. Хотя не исключено, что именно на это он и надеялся. Он как будто искал неприятностей. Неприятностей и возможности построить империю, которой еще не видел мир. Александр был намерен получить и то и другое.

Считается, что Александр зачитал насмешливое и оскорбительное письмо Дария своим солдатам, и многих из них оно, конечно, обеспокоило. В конце концов, за плечами у этого народа была долгая и полная жестокости история греко-персидских войн. Однако Александр, опираясь на мудрость своего учителя, обратился к войскам: «…что вы так смущены этим письмом?.. Дарий так пишет из хвастовства, сам он вовсе не похож на написанное. Бывают псы, которые уже не могут взять крепостью тела, так они громко лают, точно лай свидетельствует о силе»[49]^, [50]. Дарий пытался запугать Александра и его войско. К несчастью для Дария, Александр прекрасно знал, на что способны он сам и его армия. Аристотель, вероятно, рассказал своему ученику, что «если мы считаем себя в высокой степени обладающими тем, из-за чего над нами смеются, тогда мы не обращаем внимания на насмешки»[51]^, [52]. Аристотель определял уверенность как «отсутствие того, что вызывает тревогу», а Александр был ее воплощением.

В искусстве риторики крайне важно чувствовать аудиторию. Аристотель утверждал, что «нужно обращать внимание и на то, среди кого произносится похвала, потому что, по выражению Сократа, нетрудно восхвалять афинян среди афинян же»[53]. Возможно, памятуя об этом, Александр указал, что в письме, кроме прочего, говорится о несметных богатствах Дария, чтобы его солдаты загорелись желанием получить их часть в качестве трофеев в случае победы. Собравшимся воинам эта идея пришлась по душе. Александр вместо страха внушил им те же уверенность и рвение, что испытывал сам. Совсем как его учили.

Как только его люди успокоились, Александру ничего не оставалось, кроме как написать ответ.

Позорно столь великому царю Дарию, превозносящемуся столь великой мощью, да еще и сопрестольнику богов, впасть в презренное рабство у какого-то человека Александра[54].

Александр приказал своим людям казнить персидских посланников, которые по понятным причинам «перепугались». Однако на самом деле Александр и не думал их убивать. После того как они пали перед ним ниц, он отпустил их со словами:

Не потому, что вы испугались наказания и стали умолять меня, я помилую вас. Я вовсе не имею намерения наказать вас, но хочу показать различие между царем-эллином и варваром-тираном[55].

Дарий допустил ошибку: Александр был хорошим учеником. Он понимал, как управлять чувствами людей. Он смог внушить своим солдатам смелость, высмеяв попытки Дария угрожать ему. Более того, он преподал Дарию урок, как на самом деле нужно устрашать противников: поиграв с желанием людей жить, прежде чем спасти их от неминуемой гибели, вы обретаете власть над ними. Посланники вернулись к Дарию, чтобы рассказать о величии Александра.

Почти десять лет спустя Александр стоял на берегу реки Ганг на севере Индии. Он завоевал Египет и большую часть земель от Греции до Гималаев, включая царство Дария, как и обещали боги. Но его солдаты устали. Они скучали по родине и семьям и отказывались сражаться дальше. Им хотелось домой. Александр грезил о том, что ожидало его впереди, о сокровищах, которые ему предстояло увидеть. Но там, на берегу Ганга, вопреки своему желанию, он согласился вернуться в Грецию. Его империя достигла своего предела.

Оказаться дома было не так плохо. Александр мог снова побеседовать со своим старым наставником Аристотелем и прочесть некоторые из диалогов, которые тот писал в своей новой школе, Лицее.

Философское настроение

Платон и Аристотель — два величайших имени в античной философии. Чувства были чрезвычайно важны для них обоих, хотя, как и во многих других вопросах, они расходились во взглядах не только на то, как работают эмоции, но и на то, как их следует использовать. Платон считал, что эмоции способны как вознести нас к высшему благу, так и сделать заложниками опасных краткосрочных удовольствий. Аристотель полагал, что эмоции рождаются в животной части души и способны принести пользу в спорах или переговорах с врагом. Оба верили, что эмоциями можно управлять с помощью разума, логоса. По мнению Платона, чувства должны быть устремлены к чему-то возвышенному и одухотворенному, в то время как Аристотель смотрел на них с практической, приземленной точки зрения и видел в них инструмент достижения целей. В сущности, все разногласия между двумя мыслителями сводятся к тому, что для Платона в каждом явлении важнее всего духовное, а Аристотель прагматически ищет ему приложение в реальном мире. Их взгляды на эмоции не исключение.

Идеи Платона и Аристотеля о природе эмоций и душе служили основой западной философской и политической мысли почти два следующих тысячелетия. Нет такого философа — равно как цивилизации, политического движения или религиозного верования, — на которого не повлиял бы как минимум один из мыслителей или оба сразу. Теории эмоций, предложенные Платоном и Аристотелем, во многом сформировали культуру и убеждения всего западного мира. Не верите? Продолжайте читать — и вы снова и снова будете слышать отголоски их основных положений. Они помогли миллионам людей по всему миру разобраться в себе, и до начала XVII века не было никого, кто мог бы бросить им хоть сколько-нибудь серьезный вызов.

Само собой, древние греки не единственные, кто повлиял на теорию эмоций. Точно так же как Платон и Аристотель не единственные, чьи попытки разъяснить, что такое эмоции и что с ними делать, имели глобальное значение. Примерно тогда, когда Сократ готовился принять смерть, в Древней Индии развивалась дискуссия о чувствах, которая вдохновляла последующие поколения философов, живших на территориях от Китая до окраин христианского мира. Давайте перенесемся в те самые северные провинции Индии, у чьих границ повернула армия Александра, — туда, где эмоциональное преображение правителя изменило ход истории.

Царь Ашока, получивший за свою безжалостность в ранние годы правления прозвище Чандашока, был свирепым и жестоким человеком. Ходили легенды, что он лично побывал в аду, чтобы научиться самым ужасным способам истязания людей, — столько в нем видели злости. Чандашока унаследовал свое скромное царство — империю Маурьев — около 265 года до н. э. и немедленно взялся расширять его границы. Вскоре его владения простирались через весь Индийский субконтинент — от современного Афганистана до Бангладеш. Но даже через восемь лет на восточном побережье Индии остался регион, который Чандашока так и не нашел способа подчинить: Калинга. И это приводило царя в ярость.

Когда Чандашока двинулся на Калингу, все пошло не по плану. Война оказалась тяжелой и затяжной. Смерть, увечья и кровопролитие окружали его со всех сторон, земля стала красной от крови. До сих пор в сражениях гибли тысячи, а иногда и десятки тысяч людей. На этот раз более ста тысяч человек были убиты, а еще больше умерли от голода и болезней за время военных действий. Еще сто пятьдесят тысяч человек вынужденно покинули свои дома. Чандашока видел вереницы отчаявшихся, напуганных беженцев, прошедших многие сотни миль. Во время битвы и после нее он становился свидетелем бедствий, на фоне которых ад казался раем. И если легенды хотя бы отчасти правдивы, то произошедшее потом заставило Чандашоку пережить одну из самых драматичных трансформаций в истории. Именно благодаря этой трансформации мы помним его не как Чандашоку, что примерно можно перевести как «Ашока-монстр» или «Ашока Жестокий». В Индии он известен как царь Пиядаси («тот, кто относится ко всем с любовью») и Деванамприя («возлюбленный богов»). В остальном мире — как Ашока Великий.

Преображение Ашоки было вызвано тем, что сместился — и очень значительно — фокус его желаний. Идея желания и того, что с ним следует делать, лежит в основе большинства древних индийских религий, но каждая из них трактует желание по-своему. Любая перемена в желаниях и стремлениях Ашоки не могла не сказаться самым драматичным образом на том, как он жил и во что верил. Но, как часто бывает с чувствами, желания — нечто сложное и нестандартное. Поэтому, прежде чем я продолжу историю, позвольте подробнее остановиться на некоторых современных представлениях о желании, которые помогут лучше понять природу сил, изменивших жизнь Ашоки, а вместе с ней и жизнь его подданных.

Представьте, вы лежите на пляже, вашу кожу греет солнце, обдувает бриз, слышно, как волны мягко накатывают на берег. Вы ложитесь на спину и чувствуете, как песок струится сквозь пальцы ног, а повседневные тревоги улетучиваются. Вы чувствуете себя спокойным, счастливым. Но, вглядываясь вдаль, вы вдруг замечаете в море плавник большой белой акулы. Умиротворение и счастье сменяются паникой: кажется, вы один видите опасность. Вы чувствуете мощное инстинктивное желание предупредить других. Вы забываете о своей идиллии и бежите к спасателю, который бьет тревогу и просит людей покинуть берег, прежде чем кто-либо пострадает. Вы с облегчением выдыхаете.

Вы заметили, что из всех пережитых эмоций выделялась одна? Большинство из описанных чувств — счастье, спокойствие, страх, паника и облегчение — были вызваны внешними обстоятельствами. Вы чувствовали себя расслабленным и счастливым, потому что ощущали тепло солнца и шероховатость песка под ногами, слышали шум океана. Вы испытали страх и даже панику, заметив акулу, и облегчение, когда увидели, что все в безопасности. Но желание, которое вы почувствовали, имело иную природу. Несмотря на то что поделиться с кем-то информацией вас побудил вид акулы, именно желание не дать никому пострадать заставило вас броситься к спасателям. Вы могли ощутить страх и, будучи парализованным ужасом, смотреть, как кто-то попадает в беду. Вы могли запаниковать и начать бестолково размахивать руками. Существует миллион вещей, которые вы могли бы сделать, но вместо этого вы почувствовали желание предупредить об акуле — желание спасти людей от опасности. Другими словами, большинство чувств передаются «от мира к мозгу», то есть мы улавливаем что-то в окружающем мире, и из-за этого возникают эмоции, но желание передается «от мозга к миру». Мы чувствуем желание и только потом действуем.

Существует масса разновидностей желания. Оно может быть имманентным, то есть заключенным в себе, как, например, иметь хорошую машину или съесть мороженое. Или, допустим, поделиться своей любовью к чему-то с другими людьми. Оно может быть инструментальным — это желание сделать что-то, что приведет к чему-то еще. Например, желание заработать, чтобы купить рожок мороженого. Вам может хотеться купить цветы, чтобы порадовать жену, или даже написать книгу, чтобы другие тоже испытали восторг от знакомства с историей эмоций. Желания бывают сильными и слабыми, в зависимости от того, насколько вы чего-то хотите. Есть текущие желания, которые трудно выкинуть из головы. В эту категорию попадают, например, желания сдать предстоящий экзамен или выпутаться из щекотливой ситуации. Постоянные желания, как, например, желание дожить до глубокой старости, маячат где-то на краю сознания.

Каждое из этих подмножеств относится, по выражению философа Гарри Франкфурта, к желаниям первого (то есть желанию чем-то обладать или желанию, чтобы что-то произошло) или второго (то есть желанию желать)[56] порядка. Ваш порыв рассказать спасателям об акуле можно классифицировать как инструментальное желание первого порядка: вы хотите сделать что-то, что приведет к чему-то еще (сообщить спасателю об акуле, чтобы он организовал людей и те вышли из воды), а также хотите, чтобы что-то произошло (а именно были спасены жизни). Хотя желания можно объяснить через порядки и типы, мне кажется, есть гораздо более эффективный способ понять их. Этот подход разработал философ Тимоти Шрёдер. Ему удалось объединить многочисленные философские и научные идеи о желании в концепцию, которую он сам называет тремя лицами желания[57].

Первое — побудительное желание: встать и начать действовать. Второе — гедонистическое желание: получить удовольствие или избежать боли. И наконец, третье — желание познавать: то есть, основываясь на собственном опыте, делать выводы о том, что для нас хорошо, а что — нет. Безусловно, эти три вида желания существуют не в вакууме. Побудительное желание получить водительские права не возникнет без гедонистического стремления к независимости, которую дарит вождение, а также без желания стать опытным водителем.

Шрёдер также выделяет два объединяющих элемента желания: вознаграждение и наказание. Научиться кататься на лыжах — вознаграждение. Не научиться и терпеть насмешки (или свернуть себе шею) — наказание. Вознаграждение и наказание связывают желание не только с мыслями, но и с эмоциями, включая даже самые базовые. С этого момента, чтобы разобраться в разновидностях желания, я буду в первую очередь опираться на принципы Шрёдера.

Кстати, под словом «желание» я также подразумеваю все синонимы, которые есть для него в словаре: потребность, аппетит, тоска, жажда, позыв, стремление, тяга, влечение, порыв и т. д. Отчасти потому, что это позволяет не усложнять текст без особой необходимости, но в основном потому, что на протяжении истории люди также нечасто разграничивали желания и потребности. Конечно, они тоже чувствовали желания разных типов, однако современный словарь синонимов тут не поможет. Позвольте объяснить.

Ашока вырос в доминирующей на севере Индии индуистской культуре. В этой книге я сознательно остановился на терминах «индуизм» и «индуистский». Стоит отметить, что термин «индуистский» сам по себе довольно условен. Во-первых, последователи религии, которую сейчас принято называть индуизмом, не называли себя индуистами до XVII века, когда на их территорию пришли британцы. Во-вторых, что еще больше сбивает с толку, единой индуистской религии нет и никогда не было. Историк индуизма, профессор Джун Макдэниел, считает, что существует несколько индуизмов и выделяет шесть основных разновидностей. А индолог и специалист по санскриту, профессор Венди Донигер, пишет, что у каждого, кто исповедует индуистскую веру (или веры), «в арсенале соседствуют различные убеждения, к которым он прибегает в зависимости от ситуации»[58]. Несмотря на все это чудесное многообразие, некоторые идеи в той или иной степени характерны для всех течений в рамках индуизма. Понимание видов желаний — одна из таких идей.

В священных текстах индуизма выделяются четыре разновидности желания, или целей (пурушартха). Самая важная из них — путь каждого человека, или дхарма. Дхарма — это одновременно и побудительное желание, и желание познавать. Ее роль состоит в том, чтобы дисциплинировать людей, позволять им учиться, духовно расти и обуздывать любые гедонистические желания, которые могут возникнуть. Один из лучших примеров дхармы описан в «Бхагавадгите», или «Песне Господа», — одной из частей «Махабхараты», эпоса о войне на поле Курукшетра, реальном или вымышленном противостоянии между двумя могущественными семьями[59].

В начале «Бхагавадгиты» Арджуна, царевич одного из кланов, готовится вступить в решающую битву. Он просит своего колесничего подъехать поближе, чтобы лучше рассмотреть врага, и ужасается, увидев на стороне противника членов своей семьи. Не желая убивать родственников, Арджуна задается вопросом, может ли он избежать сражения, если воззовет к божественной добродетели ненасилия (ахимсе). К удаче Арджуны, его колесничий не только великолепен в своем ремесле, пугающе красив, невероятно мудр и безупречно добр — ко всему прочему он не кто иной, как Кришна, живое воплощение Бога. Как понимаете, Бог — отличный советчик.

Кришна объясняет Арджуне, что ненасилие — это безусловное благо, однако еще большее благо — следовать своей дхарме, то есть истинному пути. Следовать своему пути — значит быть самоотверженным. Для этого необходимо игнорировать бхавы, которые пытаются увести вас от цели. Бхава — сложное понятие. Само слово может означать как «существующий», так и «творимый» — жизнь и рождение. Оно также обозначает настроение, чувство или привычку. Иногда оно означает все это разом. Идея состоит в том, что мы существуем, потому что мы чувствуем. Мы чувствуем, потому что были рождены. Быть живым — значит испытывать чувства, в противном случае вы просто пусты, то есть мертвы. Но чтобы оставаться верным своей дхарме, все бхавы необходимо держать под контролем. Вы должны следовать своему пути, какие бы чувства он у вас ни вызывал. Для этого следует отказаться от опыта переживания потерь и приобретений, который несет этот путь[60]. Путь заключается не в том, чтобы набить карманы добычей. Не в том, чтобы прервать бой из-за того, что кто-то из противников вызывает у вас симпатию. Путь заключается в том, чтобы исполнить свое предназначение. В том, чтобы делать то, что должно. Отказ от участия в битве противоречил бы дхарме Арджуны точно так же, как и участие в ней только ради славы и власти. В некоторых формах индуизма считается, что награда за верность своей дхарме — реинкарнация в лучшей жизни или достижение блаженства в этой. Наказание за несоблюдение дхармы — обратный итог. Арджуне пришлось отбросить чувства и исполнить свой долг.

Несмотря на то что следовать дхарме важнее всего, есть и другие желания. Следующая разновидность желания — артха. Это побудительное желание получить все, что необходимо вам в жизни. Оно касается богатства, дома и всех мелочей, имеющих значение в повседневности. Точное значение слова «артха» несколько противоречиво, его сложно определить по индуистским текстам. И артха может меняться в зависимости от потребностей человека. Так, если вы религиозны, ваше представление о благосостоянии может заключаться в преданности богам. Для политика эту роль может играть консолидация власти[61].

Один из текстов, посвященных в том числе желаниям этого типа, «Артхашастра», был написан около 400 года до н. э. и представляет собой в первую очередь довольно жестокий трактат о политике. Он учит правителей, как получать желаемое, обманывая людей. И я говорю не только о таких банальных вещах, как жонглирование формальностями, позволяющее заявить, что в прошлом году вы потратили на здравоохранение больше, чем на самом деле. Для укрепления власти «Артхашастра» советует, например, предсказать чью-то смерть непосредственно перед тем, как человек по удивительному совпадению будет казнен — вами; тем самым вы докажете, что способны заглянуть в будущее. Важно, чтобы — прибегая к терминологии Гарри Франкфурта — ваша артха первого порядка никогда не противоречила вашей дхарме второго порядка. Артха — желание обладать чем-либо, дхарма — желание, несмотря ни на что, следовать по своему пути. Но если часть вашей дхармы — быть правителем, который обязан проявлять жестокость, чтобы поддерживать порядок и сохранять власть, тогда артха, позволяющая вам строить комнаты пыток и собирать армии, вполне нормальна[62].

Третья разновидность желания — кама. Не путать с кармой. Карма — совокупность ваших поступков в этой и предыдущих жизнях. От нее зависит, как и во что вы перевоплотитесь и перевоплотитесь ли вообще. Кама же — гедонистическое стремление к мирским удовольствиям. Вероятно, это слово вам знакомо по названию «Камасутры» — знаменитого трактата, посвященного сексу в куда меньшей степени, чем вы могли бы ожидать. В книге содержится много мудрости о том, как лучше управлять своими желаниями и воплощать их, хотя соитию тоже уделено немало внимания. Кама — это не банальное вожделение. Это сила, которая подталкивает всех живых существ к принятию решений и выбору пути. Из-за нее мы переедаем, слишком долго спим, увлекаемся сексом, наркотиками и рок-н-роллом. Награду за исполнение этого желания мы получаем моментально — впрочем, как и наказание. Однако следование каме в ущерб дхарме ведет к наказанию в следующей жизни. Мы снова сталкиваемся с выбором между желаниями первого и второго порядка.

И наконец, последняя разновидность желания, мокша, — буквально «желание освободиться», желание познать себя. Чтобы пояснить это определение, нужно уточнить, что индуисты вкладывают в понятие души.

Большинство индуистов верят, что человек состоит из своей истинной сущности (атмана) и пяти слоев оболочки (коши). Атман — часть Брахмана, Бога-Абсолюта. Проще говоря, познать свое истинное «я» — значит познать ту часть себя, что также является частью Бога или богоподобной. Немного напоминает логос, однако логос достигается размышлениями, в то время как добраться до атмана сложнее, ведь он находится за пределами мысли. Чтобы установить контакт с атманом, необходимо пробиться сквозь кошу, состоящую из следующих слоев.

• Пищевая оболочка (аннамайя коша) — то, из чего состоит наше тело, пища, которую мы едим. Самая внешняя наша оболочка.

• Оболочка дыхания (пранамайя коша) — своеобразный «клей», воздух, скрепляющий оболочки. Контроль над воздухом был и остается одним из столпов йогической традиции, именно поэтому занятия йогой по-прежнему начинаются с дыхательных практик.

• Оболочка разумения (маномайя коша) — то, почему для меня «я» — это я, а для вас «я» — это вы. Эта оболочка делает нас теми, кто мы есть.

• Оболочка распознавания (виджнянамайя коша) — наша мыслящая часть. Благодаря ей вы принимаете решения, например купить эту книгу. Здесь находится мысль, и здесь вы оказываетесь ближе всего к атману, не контактируя с ним напрямую. Виджнянамайя коша ближе всего к греческому понятию логоса.

• Наконец, оболочка блаженства (анандамайя коша) — отражение вашего атмана. Самая важная оболочка, потому что, проникнув в нее, можно достичь блаженства и истинного счастья (сукхи). Если вам удастся это сделать, ваша следующая жизнь будет лучше. Некоторые даже верят, что это позволит навсегда избежать реинкарнации.

Таким образом, мокша представляет собой побудительное желание найти путь сквозь эти оболочки и заново обрести свой атман. Существует несколько способов сделать это. Один из них — есть как можно меньше, носить простую одежду, переехать в лес и медитировать там сутки напролет. Если прямо сейчас вам не хочется раздеваться почти догола и морить себя голодом в лесу, реализуйте этот план на пенсии. Просто следуйте своему пути, пока не состаритесь и ваша дхарма не подойдет к концу, а там уже сосредоточьтесь на мокше. В качестве альтернативы вы можете поддержать тех, кто намерен раздеваться и отшельничать в лесу, и позволить им обнаруживать свои атманы от вашего имени. Еще один способ отречься от всего — просто следовать дхарме. В награду вы познаете свое истинное «я», а ведь это и есть цель дхармы.

Эти четыре разновидности желания — дхарма, артха, кама и мокша — важны, потому что они могут увести вас в одном из двух направлений. В первом вы обретаете подлинное блаженство через познание истинного «я», пользуясь вышеописанными методами. Второе ведет, как может показаться, к радости, однако на самом деле — к ее противоположности, духкхе, или страданию. Второй путь прост. Вы отдаетесь на волю собственной камы и позволяете ей направлять вас к телесным удовольствиям. Вы жаждете секса, вкусной еды, хорошего времяпрепровождения. Или же вы в своем стремлении разбогатеть и купить большой дом позволяете артхе взять верх. Но поступая так, вы пренебрегаете своей дхармой и ни от чего не отрекаетесь, если, конечно, ваша дхарма не состоит в том, чтобы быть тусовщиком или богачом[63], что маловероятно. Если же вам не предназначила судьба — очень удачно — вести жизнь тусовщика, вы никогда не достигнете блаженства, просто развлекаясь. Даже если вам удастся заполучить все, о чем вы мечтаете, жадность (лобха), гнев (кродха), зависть (матсарья) и страх (бхайя) будут преследовать вас на каждом шагу.

Вы постоянно будете хотеть большего и бояться потерять то, что у вас уже есть, что в итоге приведет вас к страданиям в этой или следующей жизни. Чтобы достичь истинного блаженства, необходимо уравновесить эти желания, следовать дхарме и реализовать мокшу.

Кто-то может высказать предположение, что Ашока Жестокий изначально пытался следовать своей дхарме. Упуская суть того, что пытался сказать Кришна, сторонний наблюдатель мог подумать, что Ашока шел по пути, предписанному ему от рождения. Он родился в семье царей-завоевателей, это должно было означать, что его дхарма — экспансия и агрессия. Через артху он укрепил свою власть и снискал материальные богатства, в которых нуждался как правитель: дворцы, армии, камеры пыток. Он считал, что без них невозможно сохранение постоянного контроля над регионом. Вероятно, время от времени он предавался и каме со своими пятью женами, как диктовала дхарма.

Если смотреть под этим углом, стремление Ашоки следовать своей дхарме в некоторой степени напоминает историю Арджуны. Однако, оказавшись в окружении тел погибших жителей Калинги, он, похоже, впал в глубочайшую скорбь. Неважно, как много жизней он отнял, скольких женщин взял в жены, сколько земель завоевал, его желания не вели его к блаженству. Все, что он когда-либо знал, — лишь боль и страдания. Возможно, до тех пор он не понимал или предпочитал игнорировать суть индуизма, который исповедовал, а именно ту его часть, согласно которой ваша дхарма больше, чем ваши чувства в тот или иной момент времени. Какой бы ни была причина, он выбрал другой путь и обратился к Будде.

Мальчик из Лумбини

Примерно за двести лет до того, как Ашока обратился в буддизм, то, что осталось от человека по имени Сиддхартха Гаутама, вышло на берег реки Пхалгу, неподалеку от города под названием Гайя на северо-востоке Индии. Мускулы мужчины ссохлись, а кожа казалась натянутой на кости. Он походил на скелет, одетый в тесноватое для него платье из кожи. Его глаза ввалились, волосы истончились, и он очень, очень устал. Но хоть его тело и пребывало в плачевном состоянии, дух его отнюдь не был сломлен. На самом деле никогда прежде он не чувствовал себя так хорошо. Молодые годы Гаутама провел под неусыпной охраной, и ему редко разрешалось покидать дворец в Лумбини, где он вырос. Ему посчастливилось родиться кшатрием — владетельным воином, будущим раджой. Представителями единственной варны (сословия), с которой он сталкивался, помимо своей, были жрецы (брахманы) и изредка купцы и землевладельцы (вайшьи). Гаутама очень хотел знать, как живут шудры, прислуживавшие высшим варнам, и те, кто находился за пределами социальной системы. Когда ему исполнилось двадцать девять, он тайно, с помощью своего колесничего, покинул дворец, чтобы увидеть, что происходит за стенами, которые так долго держали его в плену.

Вскоре Гаутама осознал, сколько привилегий было в его жизни. Сначала он увидел старика. Гаутаму поразили опустошение и страдания, которые влечет за собой неумолимая старость. Затем он встретил больного, чей недуг причинял ему немыслимые мучения. Потом он набрел на труп. Больной и мертвец напугали и оттолкнули его. Эти встречи потрясли Гаутаму до глубины души. Осознание того, что он, как и все остальные, оказался в ловушке жуткого цикла жизни и смерти, было для него почти невыносимым. Вернувшись домой, он понял, что должен найти возможность преодолеть эту судьбу, вырваться из цепей безысходности. Так что он вновь ускользнул из дворца. На сей раз он встретил аскета, посвятившего жизнь тому, чтобы найти способ прекратить страдания. Благодаря этой встрече Гаутама осознал, что не одинок, и это внушило ему надежду. Он решил присоединиться к аскету в его поисках.

Гаутама оставил дворец, жену и детей и долгие годы искал способ положить конец страданиям и разорвать цикл смертей и перерождений. Он перепробовал все методы йогической медитации, но ничего не помогало. Затем он вспомнил одно переживание из детства. Как-то прекрасным летним днем он сидел в тени джамбозы в йогической позе и наблюдал за церемонией вспашки первой борозды. Его взгляд упал на скошенную траву и мертвых насекомых, и Гаутама испытал ужас. Но затем кое-что в открывшемся зрелище принесло облегчение. Он увидел, что в результате совершенного насилия наступило спокойствие, и это позволило ему взглянуть за пределы круговорота жизни и смерти. Столкнувшись лицом к лицу с уничтожением живого, юный Гаутама почувствовал, что жизнь, смерть, страдания и окружающий его мир иллюзорны. Он словно перетек из мира иллюзий в мгновение чистого блаженства. Вспомнив об этом, он поднялся, съел миску риса, приготовленного в молоке, и отправился искать дерево, под которым он мог бы сесть. На берегу реки Пхалгу он нашел священный фикус, расположился под ним и медитировал так же, как в детстве. По прошествии трех дней и ночей Гаутама достиг того же детского состояния просветления — нирваны. Он вырвался из круговорота жизни и смерти. И стал Буддой.

По крайней мере, так гласит легенда. Гаутама мог быть принцем, а мог и не быть. Он мог начать свой путь, увидев старика, больного и мертвеца, но все могло происходить совсем не так. Мы не знаем точно. Мы знаем, что он жил в аскезе и, вероятно, действительно вспомнил момент радости из своего детства. Но он почти наверняка не отправлялся на поиски дерева, ныне известного как дерево Бодхи (или «дерево просветления»), и не разобрался во всем буквально за несколько дней. Его телу потребовались бы недели, даже месяцы, чтобы оправиться от разрушительных последствий голодания. Гораздо более вероятно, что он некоторое время обдумывал и развивал свои идеи, прежде чем наткнулся на главную из них.

Большинство его идей в действительности не были так уж новы. Будда переосмыслил и переработал верования своей культуры, дал им новое толкование. Он сформулировал так называемые четыре благородные истины, причем с первыми тремя мы уже знакомы.

1. Существует страдание.

2. Причина страдания заключается в желании.

3. Существует способ прекратить страдания — достичь нирваны (в индуизме — достичь оболочки блаженства)[64].

Пока все понятно. Однако последняя благородная истина уникальна: есть путь, ведущий к нирване. Он стал известен как Благородный восьмеричный путь.

Иногда Восьмеричный путь разделяют на три этапа. Первый заключается в принятии буддизма, второй — в том, чтобы быть хорошим человеком. Третий ведет непосредственно к нирване и неразрывно связан с желанием. Или, по крайней мере, с чем-то в этом роде. Чтобы объяснить его суть, обратимся к легенде о более поздних годах жизни Будды.

Эмоции древних буддистов

Будучи уже довольно старым[65], Будда поселился в городе Вайшали (Весили) на севере Индии[66]. В тех краях была популярна еще одна религия — джайнизм, — в которой особое внимание уделяется аскетизму и ненасилию по отношению ко всем живым существам. Один из джайнов, Саччака, утверждал, что в споре способен одолеть любого. Он хвастался, что даже «бесчувственная жердь затрясется и задрожит под напором его аргументов»[67]. Услышав, что Будда находится в городе, Саччака, конечно же, бросил ему вызов, грозясь интеллектуально растоптать его[68].

Уверенности в себе Саччаке было не занимать, поэтому он, готовый к поединку, собрал зрителей и привел их к месту, где остановился Будда. Будда ответил на первый вопрос Саччаки, а затем задал свой: «Возможно ли контролировать свое тело, ощущения, чувства, мысли и сознание?» Саччака молчал. Будда повторил вопрос. Снова ничего. Тогда Будда спросил еще раз. И снова не получил ответа. Будда воспользовался моментом, чтобы преподать урок:

Не ты ли заявлял это перед собранием Весили? А теперь капли пота проступили на твоем лбу, пропитали верхнее платье и упали на землю. На моем же теле нет пота.

Саччака «сидел молча, в полном смятении, он был хмур, его плечи и голова поникли, но ответа не было». Почему Будда сохранял спокойствие, в то время как Саччака весь вспотел и сник? И какое отношение к этому имеют пять вещей, о которых Будда спросил его: тело, ощущения, чувства, мысли и сознание?[69]

Будда не вспотел, потому что находился на седьмой ступени Восьмеричного пути: ступени правильного памятования, или внимательного осознавания. На этой ступени важно замечать и осмысливать все происходящее вокруг, и это не так уж отличается от практик внимательности и осознанности, к которым сейчас рекомендуют обращаться многие эксперты в области психического здоровья. Быть памятующим — значит обращать внимание на все, что вас окружает. Вы должны не думать о прошлом или мечтать о будущем, а пребывать «в моменте». Древние буддисты, практиковавшие осознанность, достигали ее, подчиняя себе так называемые пять групп привязанности, или скандхи. Здесь кроется ответ на вопрос Будды о контроле над телом, ощущениями, чувствами, мыслями и сознанием. В основе всего лежат два типа желания.

Первый — привязанность (упадана). Привязанность — сентиментальная разновидность гедонистического желания, которая, согласно традиционному буддизму, поглощает нас на всех уровнях. Из-за нее мы цепляемся за свое существование, постоянно перевоплощаясь, вместо того чтобы достигнуть нирваны. Упадана также заставляет нас молчать, вместо того чтобы признать, что у нас нет ответа на вопрос, и испортить себе репутацию. Как и каму в индуистской концепции, привязанность невозможно удовлетворить. Она будет постоянно искать «того и другого, здесь и там (tatra tatra abhinandini)»[70]. Привязанность состоит из нескольких частей, или групп психофизических явлений.

Первая составляющая привязанности — тело, или форма: рупа. Само тело нельзя контролировать, но его воспринимают как окно, через которое можно получить доступ к другим составляющим. В основополагающих буддийских текстах встречаются описания «худых, убогих, безобразных людей, желтушных, со вздувшимися венами» — считается, что от таких людей нельзя ждать ничего хорошего[71]. Наблюдая за телом — замечая, выделяются ли у вас вены, проступает ли пот, — вы можете следить и за другими составляющими, которые называются сання, ведана, винняна и санкхара.

Чтобы ваше тело на что-то реагировало, должно существовать то, на что оно будет реагировать. В начале этого процесса — восприятие, или сання, — способность воспринимать окружающий мир через органы чувств. Восприятие может порождать нежелательные чувства, или ведану. Ведана — это базовые ощущения, вызывающие боль, удовольствие или нейтральные переживания, которые нельзя назвать ни болезненными, ни приятными, — пресные ощущения, как, например, от наблюдения за тем, как сохнет краска. Если не контролировать приятные ощущения, то появятся более темные гедонистические желания: похоть, жадность, одержимость. Если не сдерживать болезненные ощущения, они могут превратиться в гнев, страх и скорбь. Тот, кто не справляется с нейтральными ощущениями, испытывает скуку. Будда никогда не терял контроля над своими чувствами: он применял побудительное и познавательное желания второго порядка, о которых мы совсем скоро поговорим, и потому знал, как обуздать эмоции.

Еще одна составляющая привязанности — распознавание, или винняна. Она тесно связана с другими составляющими, но они могут сбить ее с истинного пути, дав дорогу трем ядам: мохе (заблуждению, смятению), раге (алчности, пристрастию) и двеше (отвращению, ненависти). Во время спора с Буддой собственные заблуждения заставили Саччаку испытывать болезненные ощущения, обильно потеть и склонять голову. Проблема в том, что первые четыре составляющие привязанности неподвластны вам, пока вы не научитесь контролировать второй тип буддийского желания — чанду (или чханду).

В буддизме чанда занимает центральное место. Это желание, которое помогает вам следовать по Восьмеричному пути, подавляя привязанности. Другими словами, это причудливый вариант желаний второго порядка, а именно желание не желать. Самые внимательные могли заметить, что «чанда» было частью имени царя Ашоки, когда его знали как Чандашоку[72] — Ашоку Жестокого или Ашоку-монстра. Это не совпадение. Будда представлял чанду как чудовище, безжалостное и свирепое. Однако никто не обещал, что достичь нирваны будет легко. Не усмирив этого монстра, невозможно контролировать свои мысли, или санкхару.

Санкхара — ось, вокруг которой вращаются остальные составляющие привязанности, и основа чанды. Если не контролировать мысли, они выйдут из-под контроля. Саччака не владел своей санкхарой. Он не постиг чанду, поэтому не желал обуздать свои мысли и эмоции. Он испытывал потребность (танха) продемонстрировать, насколько он умен. Потребность порождает страсть, жадность и одержимость и может привести к привязанности, а она, в свою очередь, к дуккхе (страданию).

К счастью, Будда научил всех, как овладеть чандой. Вы начинаете с шестой ступени Восьмеричного пути — правильного усилия. Вместо корысти постарайтесь порадоваться чужим успехам (мудита). Отбросьте ненависть и ощутите любящую доброту (метта) и сострадание (каруна). Затем переходите к следующей ступени — правильному памятованию. Отстранитесь от иллюзий бытия и посвятите себя буддийскому созерцанию (пунне, випассане), в котором — в отличие от индуистских верований — не существует истинного «я». «Я» как такового вообще не существует. Как только вам удастся все это сделать, вы будете готовы к финальной ступени — правильному сосредоточению (самадхи), особенно глубокой форме медитации, способной привести к нирване.

Будда понимал, что людей одолевают неправильные желания. Он считал, что в круговороте смертей и перерождений людей удерживают именно привязанность и ее составляющие: тело (рупа), восприятие мира, сформированное органами чувств (сання), нежелательные чувства (ведана) и необузданные мысли (санкхара). Они удерживают наш фокус в мире, который, по мнению Будды, иллюзорен. Чтобы рассеять иллюзию, необходимо сосредоточиться на правильном желании — чанде — и с его помощью следовать Восьмеричному пути. В споре Будда сохранял спокойствие, потому что его чанда была совершенной и сфокусированной, чего нельзя сказать о чанде Саччаки. Желая обуздать свой разум, Будда сумел подавить чувства, а затем и контролировать тело. В награду он получил просветление, нирвану — шанс вырваться из круговорота смертей и перерождений.

Ашока после обращения

Война в Калинге стала поворотным моментом в жизни Ашоки. Представления о желаниях, в соответствии с которыми он был воспитан, — об индуистских желаниях — больше не работали. Попытки избежать печали, придерживаясь своего пути, казалось, только умножали печаль. Он цеплялся за дхарму, но это не вело к блаженству. Должно быть, когда буддийские проповедники объяснили ему, что проблема как раз в этой привязанности, идея пришлась ему по душе. Когда Ашока пришел к новому пониманию желания, он переменился разительно.

Мы знаем об этой трансформации, потому что ее история была высечена в камне. Буквально. По приказу Ашоки тридцать три надписи нанесли на стены пещер и каменные колонны по всей империи более чем в тридцати местах. Некоторые содержали тексты на местных наречиях, другие — на его родном языке. Были также найдены надписи на языках соседствующих регионов — древнегреческом и арамейском. Одно из посланий рассказывает, что именно произошло во время войны, так изменившей правителя: «При покорении Калинги Возлюбленный Богов [Деванамприя] ощутил раскаяние, ибо кровавые расправы, смерти и изгнание людей из своих домов, без которых невозможно покорение независимой страны, глубоко опечалили его»[73]. Поход на Калингу глубоко потряс Ашоку и заставил его пересмотреть свои взгляды на жизнь и религию.

Сам Ашока признавался, что некоторое время старался стать буддистом, прежде чем всерьез посвятить себя новой вере. Одна из его надписей гласит: «Я был последователем учения Будды [упасакой] более двух с половиной лет, однако не сильно преуспел. Я сблизился с общиной [монахов, или сангхой] и уверовал более истово»[74]. Приверженность Ашоки новой вере выражалась не только в высечении в камне посланий, но и в реальной, практической поддержке. На своей земле он воздвигал буддийские памятники (ступы) и храмы. Он отправлял по своей стране людей учить буддизму тех, кто не мог читать, и посылал проповедников к соседям, чтобы распространять буддийское учение. Он перестал есть мясо и составил длинный список животных, которых было запрещено или позволено употреблять в пищу его подданным. Жестокость традиционной королевской охоты при нем сменилась ненасилием королевских прогулок. Он сажал манговые рощи и рыл колодцы вдоль дорог для уставших путников. Он совершил паломничество к священному дереву Бодхи. Не исключено, что под покровительством Ашоки прошел Третий буддийский собор, где сангха изгнала пришлых фиктивных монахов, хотевших дискредитировать новую веру правителя, и где были записаны лучшие отрывки «Палийского канона» (собрания главных буддийских сутр). Ашока стал другим человеком.

Новое понимание желания, ставшее центральным в жизни Ашоки, повлияло не только на его империю. Некоторые районы, куда он направлял проповедников, — современные Шри-Ланка, Тибет, Мьянма и Таиланд — по-прежнему считаются преимущественно буддийскими. Ряд историков, например Ромила Тхапар, почетный профессор Университета Джавахарлала Неру, полагают, что распространение учения в этих областях в большей степени было связано с деятельностью торговцев, купцов и гильдий, чем с посланниками Ашоки[75]. Однако, независимо от значимости вклада Ашоки, сам факт его влияния почти не подвергается сомнению. Момент страдания в самой гуще битвы и перемена в его понимании желания стали катализатором преображения Ашоки, и он сделал все, чтобы популяризовать систему убеждений, у которой тогда было довольно мало последователей. Именно эмоции, а не действия способствовали возникновению и доктринальному развитию одной из крупнейших мировых религий.

Эмоциональный мостик к христианству

Несмотря на внешнее различие, между древнеиндийскими и древнегреческими представлениями об эмоциях есть много общего. В обеих концепциях удовольствие имеет ключевое значение. И там и там считается, что желания могут быть опасными и их необходимо контролировать. И в Древней Индии, и в Древней Греции видели взаимосвязь как между мыслями и чувствами, так и между поступками и восприятием мира. Безусловно, оба этих древних взгляда на эмоции существенно отличаются от современного.

Буддийские представления об эмоциях сформировали мир на Востоке. Понимание желания, лежащее в основе буддизма, распространилось во всей Азии и дошло до Китая, где стало эмоциональной основой единой нации.

В 2021 году во всем мире насчитывалось около 535 миллионов буддистов[76]. Система их убеждений уходит корнями в то, как Будда понимал эмоции, и в его желание избавиться от всех желаний, кроме, само собой, желания не желать. Именно то, как чувства влияли на Будду, в конечном счете определило значительную часть истории Азии. На его концепции обуздания эмоций даже в наше время держатся большинство азиатских идеологий. В следующих главах мы увидим, как две тысячи лет спустя они по-прежнему влияют на мышление японцев и китайцев.

То же самое справедливо для многих разновидностей индуизма, и даже в большей степени. В 2021 году 1,2 миллиарда человек во всем мире старались не изменить своей дхарме, и это их стремление, безусловно, носит эмоциональный характер. Индуизм, во всех своих сложности и многообразии, — религия желаний. Как и в буддизме, здесь важно правильное желание. Важно не столько желание не желать, сформулированное Буддой, сколько желание реализовать свою дхарму — стать тем, кем вы должны стать. Почти целый субконтинент и люди далеко за его пределами живут, работают и голосуют, руководствуясь этим желанием. Однако подобный контроль над эмоциями не уникален для религий Востока.

С большой долей вероятности именно этим индийским идеям мы обязаны появлению древнегреческой философской школы под названием «стоицизм». Апостол Павел соединил ее принципы с тем, как понимал эмоции его народ (древние иудеи), и создал направление христианской мысли, доминирующее по сей день. Давайте проследим за тем, как он адаптировал иудейские представления о чувствах для римского менталитета и дал толчок к развитию еще одной из крупнейших мировых религий.

Примерно в 58 году н. э. в Иерусалимский храм вошел человек по имени Павел. Если верить апокрифу «Деяния Павла и Феклы», он был невысок и не очень твердо стоял на ногах. Его вытянутое лицо обрамляла густая темная борода. Он смотрел из-под кустистых черных бровей пронзительным, почти потусторонним взглядом. Этот взгляд придавал ему харизмы. К его запоминающейся внешности прилагались бескомпромиссная прямота и почти непоколебимая уверенность в себе[77]. Он любил говорить, и к нему, как правило, прислушивались.

Все, кто был в храме в тот день, слышали о Павле. Говорили, что он нарушитель спокойствия, будто бы он не только обращает язычников в иудаизм своей новой версии, но и утверждает, что нет нужды следовать иудейским обычаям или делать обрезание. Для самих иудеев это означало, что Павел не подчиняется закону Моисееву, что он отвернулся от иудаизма. Павел хотел доказать, что они глубоко заблуждаются в его отношении, поэтому обрил голову и вошел в храм, чтобы пройти семидневный ритуал очищения. Он хотел продемонстрировать иерусалимским иудеям, что в душе он все еще один из них.

Это имело впечатляющие последствия. К концу недели по храму прошел слух о том, кем на самом деле был говорящий по-гречески незнакомец. Когда инкогнито Павла раскрылось, верующие взорвались от ярости. Кто-то из толпы с силой толкнул его, взывая о помощи.

Мужи Израильские, помогите!

Этот человек всех повсюду учит против народа и закона и места сего;

притом и Еллинов ввел в храм

и осквернил святое место сие![78]^, [79]

Павла вывели из храма и поволокли по улицам города. Он не сомневался, что его ожидает стихийная казнь. К его счастью, сквозь разъяренную толпу прорвались сотник с охраной и арестовали его.

В наши дни действия отдельных вероотступников редко вызывают такую ярость толпы. Но люди в храме видели в Павле не просто возмутителя спокойствия. Его считали худшим из людей — идолопоклонником, человеком, который открыто осквернял их место молитв и традиции. Отвращение (или нечто подобное) и желание очистить землю от Павла поглотили древних иудеев: у них был свой эмоциональный режим, и Павел его нарушал. Ему повезло, что римляне подоспели вовремя.

Атака на Павла — яркий пример эмоционального режима фарисеев, согласно которому долгое время жил и сам Павел, одного из двух эмоциональных режимов, определивших его жизнь. (Я остановлюсь на этом подробнее чуть позже.) Другим был римский эмоциональный режим. Этот дуализм сыграл немалую роль в том, как Павел повлиял на историю христианства. Значимость его фигуры для христианства неизмерима. Начнем с того, что в Новом Завете «Послания Павла» уступают по цитируемости верующими лишь Евангелиям. Если взглянуть с более практической точки зрения, становится очевидно, что новая вера вряд ли распространилась бы столь глобально, если бы не убежденность Павла в том, что христианство — религия для всех, а не только для иудеев.

Как сын изготовителя палаток, рожденный на юго-восточной территории современной Турции, обрел такое влияние, остается предметом споров. Причем один из аспектов его истории — то, как ему удалось соединить взгляды древних иудеев и древних греков относительно эмоций, — часто упускают из виду. Нам предстоит рассмотреть две эмоциональные парадигмы апостола Павла, и начнем мы с общества, в котором он родился, — того самого, чьи представители попытались убить его в Иерусалиме. Но сперва давайте познакомимся с Павлом поближе.

Житие святого Павла

Павел, или Саул (Савл), как его называли другие иудеи (так его называют и в традиционных текстах до обращения), родился где-то между 5 годом до н. э. и 5 годом н. э. в городе Тарсе на территории Киликии. Несмотря на то что Киликия была римской провинцией, она представляла собой плавильный котел идей и культур: большую часть населения составляли евреи и греки. Греки не называли Павла Саулом — вероятно, они прибегали к некоему римскому имени вроде Такой-то Такой-то Паулус (примерно как Гай Юлий Цезарь). Мы не знаем полного римского имени Павла, однако сам факт, что оно у него есть, означает, что, скорее всего, его семья была civis Romanus, то есть римскими гражданами. Это наделяло Павла определенными правами, например свободой передвижения и защитой от ярости толпы.

Хотя Саул вырос в грекоязычной части мира, его воспитали ревностным фарисеем. Родители старались ограждать Саула от новомодных греческих или римских идей, которые могли проникнуть в его жизнь вместе с гражданством. Его обучали дома, рассказывая о вере фарисеев в пришествие Мессии и Судный день. Когда Саул повзрослел, его отправили в Иерусалим в обучение к легендарному Гамалиилу. Саул был образцовым учеником и быстро стал одаренным юристом, которому, казалось, сама судьба пророчила место в Великом синедрионе, или верховном еврейском суде. На одном из первых процессов, где он сыграл роль свидетеля или даже участника, судили, а позже казнили человека по имени Стефан. Стефан был членом новой отколовшейся секты иудеев, считавшей, что Мессия уже пришел. После этой встречи Павел стал буквально одержим новой кликой, которую мы с вами называем христианами. Гамалиил относился к ним с некоторым снисхождением, но такая терпимость не передалась его протеже — тот пришел к убеждению, что христианство и христиан необходимо искоренить[80].

К моменту, когда Саулу было чуть больше тридцати, он посвящал почти все свое время выявлению подпольных христианских сект в окрестностях Иерусалима. После разоблачения он использовал свои впечатляющие познания в юриспруденции, чтобы продолжать их преследовать. В хороший день это могло означать изгнание христиан из города. В еще более удачный — по крайней мере, для него самого — Саул предавал христиан суду за богохульство. В лучшие дни он их казнил. Справедливости ради стоит отметить, что Саул довольно глубоко вник в суть христианских идей: он почти наверняка хорошо знал и понимал центральные догмы и использовал свое понимание веры, которую считал злом и ересью, чтобы искоренить ее. Но потом все изменилось.

Однажды Саул сопровождал группу захваченных христиан из Иерусалима в Дамаск, чтобы там передать властям. Однако, прежде чем добраться до города, он внезапно увидел яркий свет и услышал голос: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?»[81] Саул был совершенно растерян, но догадался, что голос принадлежит кому-то, обладающему необычайной силой, и ответил: «Кто ты, Господи?» И голос сказал ему: «Я Иисус, Которого ты гонишь <…> встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать». Люди, отправившиеся в путь с Саулом, слышали голос, но не видели света. Следующие несколько дней Саул ничего не видел, ослепленный силой, которую ему довелось узреть. Два дня спустя к дому, где остановился Саул, пришел христианин Анания. Саул ждал его прихода. Во время молитвы он испытал предчувствие визита, поэтому позволил Анании войти и накрыть ему глаза руками, после чего почувствовал, что «как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел». Он перекрестился и с тех пор называл себя Павлом[82].

Единой трактовки истории об обращении Саула на пути в Дамаск нет. Ее большая часть пересказывается в «Деяниях святых Апостолов», чье авторство и подлинность не установлены. Но независимо от того, верите ли вы в правдивость или метафоричность истории, считаете ли, что в ней описывается галлюцинация, удар молнии или эпилептический припадок, этот случай навсегда изменил и Павла, и христианство[83].

Как фарисей, Саул верил, что однажды придет Мессия, возвестив конец света, когда все восстанут из мертвых и предстанут перед Высшим судом[84]. Но по дороге в Дамаск — посредством медитации или молитвы, из-за клинической смерти или божественного вмешательства — он понял: человек, о котором без конца бормотали христиане, — Иешуа бен Иосиф, более известный сегодня как Иисус, — во всех смыслах подходил под описание Мессии. Это откровение означало не только то, что Иисус действительно был тем, за кого себя выдавал, но и то, что конец света близок. Саулу требовалось действовать.

С этого момента Павел стал столь же ревностным последователем в христианской вере, каким был в иудаизме. Воспользовавшись своей свободой, он исколесил большую часть Римской империи, проповедуя христианство и обращая людей в новую веру. Проблема заключалась в том, что проповедовал он всем подряд, и многим иудеям и христианам это не нравилось. Иудеи, что неудивительно, как и сам Павел незадолго до своего обращения, считали христианство ересью. Собратья-христиане видели ересь в попытках проповедовать язычникам. В те далекие времена христиане считали себя иудейской сектой, чьему учению следовало оставаться исключительно еврейским.

Христианство никогда не было единой монолитной религией. Его распад на ветви начался почти сразу же после того, как стали приходить сообщения о воскрешении Иисуса. Однако все христиане сходились в том, что их вера отличается от веры прочих иудеев лишь идеей, что Мессия уже пришел. Другие иудеи полагали, что Спаситель еще в пути. Если же он действительно пришел, во что Павел горячо верил, следовало ожидать наступления последних времен. Необходимо было рассказать об этом людям, чтобы они могли спастись, и под словом «люди» Павел понимал всех. Павел нес свою весть как иудеям, так и язычникам, для чего требовалось взывать к чувствам людей. Это было рискованным делом.

Нечестиво и отвратительно

Как я уже упоминал, Павел рос под бременем двух конкурирующих эмоциональных режимов. Первому он был обязан следовать из-за своего еврейского происхождения. Этот режим интересен тем, что мы имеем некоторое представление о том, как чувствовали евреи в те времена. Вы удивитесь, узнав, насколько это большая редкость. Большинство исторических источников, посвященных чувствам, говорят только о следствии переживаний или о том, как люди трактуют эмоции. Мы уже видели такое в античных и древнеиндийских текстах. Можно предположить, что эмоции, связанные с эросом, в итоге заставляют вас чувствовать себя лучше, чем те, что связаны с булесисом, или что чанда по ощущениям кажется жестокой. Но в действительности это не приближает нас к пониманию чьих-либо внутренних переживаний. Как на самом деле ощущается жестокость?

«Можем ли мы узнать, что чувствовал кто-то в прошлом?» — извечный вопрос, который терзает каждого историка эмоций. Ответ, как правило, — нет. Однако очень-очень редко случается так, что люди прошлого оказывались достаточно внимательными, чтобы четко описать свои чувства. Древние иудеи были именно такими. Впрочем, они писали в том числе и о том, что такое чувства и к чему они приводят, так что начнем с этого.

В иврите, как и в большинстве языков, нет достаточно точного аналога английского понятия emotion («эмоция»). В основном потому, что идея эмоции, как вы можете помнить из введения, — современное английское изобретение. Безусловно, самые разные эмоции встречаются и в древнееврейском варианте Ветхого Завета, и в Торе. Существует множество описаний гнева Божьего, огня и серы, ярости и ужасной печали. Конечно, свидетельств любви и сострадания тоже найдется немало. Однако эмоции древних евреев были сложны. Чувства, которые принято переводить как «любовь», «сострадание» и «гнев», люди тех времен понимали не так, как их понимаем мы сегодня. Эмоции не рассматривались как психологический феномен; они основывались на поведении Бога — Яхве — и связанных с ним ритуалах. Чтобы вникнуть в суть этого подхода, стоит взглянуть на отношение Бога к чувствам, определенное в Торе.

Когда авторы священного свитка иудеев описывают Яхве, они изображают его не старцем с длинной седой бородой или еще кем-то, кого можно увидеть на потолке Сикстинской капеллы. Самое полное описание содержится в книге Исхода 34:6–7, в стихах, названных «Тринадцать атрибутов милости». Атрибуты не дают представления о внешности Бога, но позволяют понять его сущность. Согласно этому отрывку, Бог глубоко эмоционален. С одной стороны, он полон нежного, отеческого и любящего сострадания (рахум) и своеобразного участливого снисхождения (ханун). В нем есть доброта и истина (эмет). Часть этой доброты заключается в бесконечной надежности и благонамеренности — обещании поддерживать вас и тысячи поколений вашей семьи. Яхве также обещал, что понесет за нас наши грехи (носе аван)[85]. Он долготерпелив (эрех апаим)[86]. С другой стороны, все это совсем не мешало ему гневаться. Если вы не раскаиваетесь в своих грехах, берегитесь. Проблемы будут не только у вас, но и у ваших детей, детей ваших детей и их детей. Упорствующие в грехе заставляли Яхве напоминать своему народу, что:

Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои[87]^, [88].

Короче говоря, Бог может быть очень любящим и сострадательным, пока вы поступаете так, как вам велено, и должным образом извиняетесь, когда не поступаете так. Если вы грешите и не каетесь, готовьтесь к последствиям.

Грехом считается все, что рискует вызвать у Бога отвращение. Древние иудеи верили, что Яхве уделял столько внимания греху не только потому, что грех — объективное зло, но и потому, что грех заставлял его испытывать различные формы отвращения. В латинском переводе Библии, Вульгате, такое чувство описывается как раз этим словом — abominatio («отвращение» или «омерзение»). К нему мы еще вернемся, когда будем говорить о ведьмах. В современных переводах Библии на английский наравне с abomination («отвращение», «мерзость») иногда используется также disgust («омерзение»). К сожалению, ни один из этих переводов не точен абсолютно. Чтобы разобраться почему, обратимся к тому, что понимает под отвращением современная наука.

Наука отвращения

Пришла пора раскрыть карты: моя основная область исследований — отвращение. Я защитил диссертацию об отвращении; я пишу о нем, я о нем думаю. В большинстве случаев, когда историки эмоций думают об отвращении, они вспоминают обо мне. Во всяком случае, так они говорят.

Многие считают, что эмоция отвращения — некий универсальный моральный ориентир, который есть внутри каждого из нас. Моя коллега, исследователь отвращения Валери Кёртис, безусловно, придерживается этого мнения. Она считает, что мы эволюционировали, чтобы испытывать отвращение и иметь таким образом возможность избегать предметов, животных и людей, вызывающих у нас болезни. Она называет это теорией избегания паразитов, или PAT (parasite avoidance theory). Согласно Кёртис, причина, по которой вызывают у нас отторжение еще и аморальные поступки, заключается в том, что мы рассматриваем их как что-то потенциально заразное. Нам кажется, что люди делают так потому, что они чем-то инфицированы, и эта зараза может распространиться[89].

Однако я не уверен, что Кёртис права во всем. И я такой не один. Ныне покойный новатор в области нейробиологии Яак Панксепп не считал отвращение универсальной эмоцией. Он ставил вопрос так: «Если мы считаем сенсорное отвращение частью базовой эмоциональной системы, почему бы не включить в нее голод, жажду, усталость?»[90] Это хороший вопрос, на который не так-то просто ответить. Можно с уверенностью утверждать, что разные люди находят отталкивающими разные вещи, и это ключевая черта отвращения.

Например, почти в каждой культуре найдется блюдо, которое представители других народов посчитают омерзительным. У шотландцев есть хаггис — овечий желудок, фаршированный толокном и другими ингредиентами — какими именно, вам лучше не знать.

В Швеции любят сюрстрёмминг — блюдо из сельди, которую не менее полугода ферментируют в банке. Запах, висящий в воздухе при открытии такой банки, — один из самых едких, что вы когда-либо почувствуете, поверьте мне. На Сардинии изготавливают знаменитый сыр касу марцу с живыми личинками (для дополнительной порции белка). Многие культуры и некоторые современные гуру альтернативной медицины прописывают в качестве лекарства мочу и фекалии, как человеческие, так и животных. В том, что касается отвращения, люди довольно странные. Притом друг от друга нас отличает не только то, что нас отталкивает, но и сами слова и концепции, которые мы используем, чтобы это описать.

Сыр касу марцу. Фото: Shardan, CC BY-SA 2.5

Не нужно зарываться глубоко в историю, чтобы увидеть, что отвращение не так универсально, как вы думаете. Английское слово disgust относится к той форме отвращения, о которой говорится в большинстве статей по психологии, во многом благодаря доминированию англоязычных журналов в научной среде. Такое отвращение в основном связано с тем, чтобы не смотреть, не трогать, не нюхать и не пробовать вещи на вкус, потому что это вызовет у вас тошноту. Столкнувшись с чем-то подобным, вы скорчите вполне конкретную гримасу, которую в психологии принято называть зевком. Вы и сейчас можете ее представить: сморщенный нос, насупленные брови, опущенные уголки губ.

Немецкое слово для омерзения, ekel, не всегда связано с чем-то вызывающим тошноту. В своем общем значении — «отстраниться или избежать чего-то неприятного» — в прошлом ekel могло быть вызвано, например, щекоткой. Французское dégoût тоже несколько отличается. Это чувство возникает от перенасыщения чем-то хорошим: когда вы съели чуть больше торта, чем следовало, когда кто-то переборщил с парфюмом или с украшениями. Оттенки значений разнятся в зависимости от языка и культуры. Мне кажется, защитная реакция отвращения, которая, например, не позволяет нам есть, нюхать или даже трогать гнилое яблоко, действительно существует. Но я также убежден, что эмоции — нечто куда большее, чем реакция на стимул.

Отвращение Бога

Древние иудеи знали несколько слов, обозначавших разные типы отвращения, которые испытывал Яхве. Shaqats, или sheqets, было ближе всего к брезгливости, вызываемой современным отвращением. Именно его испытывал Яхве, когда люди ели мясо или даже касались нечистых животных, например моллюсков или свиней[91]. Еще одной разновидностью отвращения были родственные ненависти и омерзению toebah и taab. Их вызывали у Бога ритуально нечистые люди или предметы, а сами эмоции скорее напоминали активную неприязнь, чем физическое отвращение[92]. Хуже всего были волны страшного гнева и отвращения shiqquts и чуть более редкие gaal. Самое близкое к shiqquts чувство, которое мы можем испытывать сегодня, — реакция на тех, кто совершил непростительные преступления, например на педофилов: смесь омерзения и ярости. Яхве ощущал gaal, наблюдая вопиющее идолопоклонство — по тем временам самый страшный из грехов. Под этим подразумевалось не только поклонение кумирам или другим богам, но и почитание их в храме, доме Господа. Виновных в идолопоклонстве не спасало раскаяние; их казнили, чтобы очистить от них землю.

Вызвать в Яхве один из видов отвращения означало совершить грех и рискнуть благополучием четырех поколений своей семьи. Десять заповедей составляют лишь часть длинного списка вещей, вызывающих у Бога омерзение. Весь список охватывает первые пять книг Библии — Пятикнижие. Диапазон провинностей широк — от использования неточных мер и весов, поедания моллюсков и ношения одежды из двух разных материалов до желания присвоить принадлежащее другому, кражи и убийства. В основном древние иудейские тексты посвящены тому, что чувствовал Яхве по разным поводам. Однако, как я уже говорил, иногда они описывают, что чувствовали сами иудеи.

Иудеи связывали эмоции с внутренними органами. Сердце было вместилищем воли, разума и некоторых чувств, например доброты. Почки, kilyot, отвечали за самые глубокие душевные эмоции. Именно этим нутром вы чуете, когда что-то идет не так. Печень, ka’veid, ассоциировалась со славой и почетом. Название носа, aph, происходит от слова anaph, означающего «тяжело дышащий» или «пыхтящий от ярости». (То, что я выше переводил как долготерпение, эрех апаим, буквально переводится как «длинные ноздри». Это вовсе не оскорбление, а лишь наблюдение, что Бог не заводится с пол-оборота.) Утроба (rechem) связывалась с глубоким — материнским — состраданием, которое не слишком отличалось от сострадания (рахум) Яхве. Древние иудеи совершенно точно чувствовали эмоции глубоко в мышцах. Эти внутренние переживания были частью более широкого понимания тела, тесно связанного с существовавшими в обществе правилами. Физическое, моральное и общественное страдания воспринимались одинаково.

Чувства у древних иудеев сопровождали ритуальные практики. Любовь и сердечность рождались из соблюдения заветов Яхве — быть счастливым означало быть полезным членом общества. Греха активно избегали, потому что грех считался пренебрежением к закону Божьему. Чувства, вызванные такими проступками, вероятно, походили на виды отвращения, которые приписывались Яхве. Вне зависимости от того, были ли люди созданы по образу и подобию Божьему или Бог — по образу и подобию людей, описания в Пятикнижии отражали те эмоции, которые испытывали сами древние евреи. Контролировать их позволяли ритуалы очищения. Унять отторжение — в Яхве, грешниках и свидетелях греха — хорошо помогали приятные ароматы, поэтому в храмах жгли мясо и зерно. В большинстве случаев, чтобы заслужить прощение, считалось достаточным принести в жертву кровь животного[93]. Чем больше была жертва, тем значительнее и долговечнее было прощение и тем больше людей могли считать, что она принесена от их имени.

Гнев в храме

Для Павла и первых христиан храмовую жертву заменила кровь Христа. Мессия, Иисус — как говорили, сын самого Бога — предложил Яхве свою кровь, чтобы умерить его отвращение к нашим грехам и таким образом даровать всем прощение. Если кровь животного могла унять Божий гнев на какое-то время, то казнь сына успокоила его навсегда — если, конечно, вы верите, что эта жертва была принесена и для вас тоже. Для первых христиан самопожертвование Иисуса стало как бы ритуальной атомной бомбой — искуплением настолько мощным, что его хватило, чтобы простить каждого. Для Павла это означало и иудеев и язычников.

Именно то, что в своих проповедях он не делал различий, как и то, что он, собственно, проповеди проводил, для Павла обернулось неприятностями в храме. Идея о том, что жертвы одного человека достаточно для прощения любого желающего, иудеям казалась богохульством. Она означала, что согрешить невозможно, что всем все прощено, а закон ничего не значит. Вот почему люди в Иерусалимском храме были охвачены отвращением shiqquts к идолопоклоннику, затесавшемуся среди них, вот почему они хотели смерти Павла.

Несмотря на заявления Павла о собственной чистоте, иудеи думали, что его печень пуста, а сам он бесчестный человек. В глазах собравшихся в храме Павел был угрозой. Заразой, поражающей все вокруг, нежелательным элементом. Он активно распространял убеждения, неприемлемые для большинства иудеев, и все же явился в Иерусалимский храм, пытаясь выдать себя за одного из них. Что это, как не идолопоклонство? Непозволительно! Требовалось нечто большее, чем скромный аромат барбекю, чтобы Яхве простил осквернение собственного храма. От присутствия Павла в сакральнейшем из мест иудейского мира у собравшихся, вне всяких сомнений, свело почки от злости, а ноздри раздулись от ярости. Из-за него люди — а следовательно, и Яхве — чувствовали самый настоящий gaal. Единственной верной реакцией для них было выдворить идолопоклонника из храма и по возможности еще и стереть с лица земли.

Несмотря на инцидент в Иерусалиме, у Павла одинаково хорошо получалось и обращать иудеев в христианство, и злить их. Он понимал природу чувств и умел воздействовать на них через доступные людям образы и язык. Однажды он произнес проповедь в синагоге в Антиохии Писидийской — городе на западе современной Турции — и воззвал к сердцам и умам иудеев, ну, или к их печени и почкам. Он обращался к давней истории отношений еврейского народа с Яхве: «И около сорока лет времени питал их в пустыне»[94]^, [95]. Он апеллировал к честолюбивой печени своих слушателей, сравнивая Иисуса с другими великими людьми в истории иудеев: «…поставил им Бог царем Давида и дал о нем такое свидетельство». Павел представлял Иисуса свободным от смерти, неспособным вызвать отвращение shiqquts, потому что «Он уже не обратится в тление»[96]. Он описывал его милосердным (hesed) и всепрощающим (nōśē): «Да будет известно вам, мужи братия, что ради Него возвещается вам прощение грехов». В книге «Деяния святых Апостолов» сказано, что после проповеди «многие Иудеи и чтители Бога, обращенные из язычников, последовали за Павлом и [другом его] Варнавою, которые… убеждали их пребывать в благодати Божией».

На собратьев-иудеев проповеди Павла действовали, однако он хотел обращать в христианство не только их. Как и остальные иудеи, он считал всех язычников идолопоклонниками по определению. Он также полагал, что жертва, принесенная Иешуа бен Иосифом, была столь велика, что даже язычники могли предстать перед Страшным судом, но только в том случае, если уверуют, что Иисус проливал кровь в том числе для них. Лучшим ответом на идолопоклонство он считал не казнь, а обещание новой жизни. Однако чтобы убедить большинство язычников, традиционных иудейских аргументов оказалось недостаточно: им был чужд эмоциональный ландшафт, на котором основывались подобные представления. Павлу пришлось идти другим путем.

Павел-стоик

Эта история началась за семь лет до того, как Павел оказался на волоске от смерти, — началась с гула голосов и раскатистого смеха. Смех доносился с холма Ареса, расположенного неподалеку от афинского Акрополя. Улюлюканье и гогот, вероятно, достигли даже Парфенона, затем, отразившись от прекрасного бело-розового мрамора, устремились вниз по холму — к рыночной площади. Это был не дружелюбный смех, звучащий в ответ на удачную шутку, а отвратительный истерический припадок — насмешливое, издевательское веселье.

На вершине холма Ареса расположился Совет ареопага — колыбель афинской демократии, — а перед ним стоял Павел. Он пользовался достаточным уважением, чтобы члены ареопага выслушали все, что он хотел сказать, прежде чем разразиться смехом. Как это часто случалось за пределами Святой земли, его проповедь сочли смехотворной. Перед самыми блестящими умами Древней Греции Павел рассказывал, как человек восстал из мертвых. Не в духовном или метафорическом смысле, а буквально встал и ходит среди людей, как будто и не умирал вовсе. Это показалось грекам уморительным, и их смех разнесся эхом по собранию, Парфенону и рыночной площади у подножья холма. Павел был уверен, что понимает аудиторию. Но в этом случае он серьезно ошибся.

Несмотря на то что родители старались оградить Павла в детстве от влияния греческой культуры, судя по всему, он знал о ней достаточно. Можно сказать, отлично в ней разбирался. И это неудивительно. Всякий раз, когда Павел, молодой еврей в грекоязычной провинции, спорил с неевреем, он спорил с адептом греческой философии. Повзрослев, он познакомился с трудами Платона и Аристотеля и чрезвычайно хорошо изучил философию наиболее популярной греческой школы мысли — стоицизма. Вот почему Павел был уверен, что сможет обратить в новую веру даже интеллектуальную элиту Римской империи. Вот почему он оказался перед афинским ареопагом на холме Ареса.

Павла пригласили в ареопаг, потому что до этого он проповедовал на рыночной площади, агоре. Впрочем, проповедью его выступление было сложно назвать — простое навязывание мнения с греками не работало. Так что Павел решил подражать Сократу и, встав на краю агоры, задавал прохожим вопросы и постепенно разбирал по косточкам их убеждения, пока они не убедятся в воскрешении Иисуса. Рассуждения Павла снискали популярность у двух философских школ, с которыми он был хорошо знаком, — стоиков и эпикурейцев. Стоики, чья система убеждений на тот момент, безусловно, доминировала в Римской империи, хотели знать больше. Они любезно пригласили Павла выступить перед ареопагом. Оказавшись перед собранием, он в выступлении положился на свой интеллект и глубокие познания в греческой философии. Павел знал, что ему не удастся убедить насмешливых академиков в истинности своего послания, но его целью были вовсе не сами академики. В Библии есть множество историй о том, как Павел и другие апостолы проповедовали толпам, зная, что достучатся лишь до немногих, стоящих с краю. Вероятно, Павел говорил с прицелом на зевак — точнее, на пытливые умы в их рядах, которым одного стоицизма было недостаточно. Апостол знал: чтобы достучаться до них, ему придется завладеть не только их умами, но и сердцами. Он понимал, что ему придется рискнуть подвергнуться осмеянию.

Прежде чем двинуться дальше и узнать, что именно в словах Павла вызвало такой взрыв смеха, давайте вкратце разберем, что такое стоицизм и как он появился.

Когда люди думают о стоиках, они, как правило, представляют себе кого-то вроде Спока из «Звездного пути»: невозмутимого, совершенно лишенного эмоций, в принятии решений руководствующегося исключительно логикой. Однако стоики были совсем не такими. По крайней мере, большинство из них. В отличие от Спока и вулканцев стоикам позволялось испытывать эмоции и даже опираться на них в принятии решений. Главное — ощущать правильные эмоции. Стоицизм был не просто философией, а образом жизни. Стоику требовалось проявлять самоотверженность и целеустремленность — эти качества играли в его жизни роль ничуть не меньшую, чем вера. В основе этой философии лежало толкование эмоционального режима Платона, а также идея о том, что добродетельный человек должен контролировать свои чувства. Притом стоики пошли еще дальше и попытались понять, как через обуздание чувств прийти к более полной и счастливой жизни.

Чтобы жить счастливо, важно осознать, что всех живых существ притягивает то, что приносит им пользу, и отталкивает то, что наносит вред. Добро в их понимании было близко к эросу: иногда нечто плохое может послужить высшему благу — например, если не ампутировать зараженную конечность, она способна убить вас. Добродетельны только вещи, приносящие пользу, вне зависимости от того, доставляют ли они удовольствие. Все остальное — безразличные вещи (адиафора). Зацикленность на богатстве, здоровье и выборе бога, которому стоит поклоняться, не приведут вас к добродетели. Это не значит, что вы должны игнорировать все, что неважно; просто не стоит такие вещи усложнять. Нужно жить своей жизнью, делать то, что должно, и не отвлекаться на незначительное. Даже если волею судьбы вы оказались, скажем, влиятельным правителем, некоторые элементы вашей роли — защита границ, консолидация власти, приказы о казнях и т. д., — все равно не имеют значения.

Нацеленность на выполнение долга вне зависимости от того, что вы испытываете по этому поводу, может напоминать идею следования дхарме. Но то, что вы прочтете дальше, вызовет еще большее дежавю. Стоики верили, что для того, чтобы стать поистине добродетельным, необходимо контролировать свои желания и давать одобрение (синкататезис) только тем, что приносят реальную пользу вам или обществу. Чтобы достичь этого одобрения, последователи стоицизма должны были следовать сложной математической логике, однако я не посмею вас ею утомлять[97]. Достаточно сказать, что вы не можете потакать своим прихотям, потому что это приведет к пате — возмущениям души, о которых мы говорили в главе 1, а они, в свою очередь, приведут к печали и страданиям. Если ваше одобрение получает лишь то, что действительно полезно, вы испытываете правильные эмоции — евпатею.

Стоики выделяли четыре основные эмоции.

1. Хорошие вещи, которые произойдут в будущем, могут вызвать либо пате — страсть, либо евпатею — желание. Страсть ужасна, потому что ее нельзя удовлетворить. Напоминает буддийскую концепцию привязанности: страсть порождает гедонистическое стремление, обращенное к материальной выгоде. Желания — тоже разновидность гедонистического стремления, однако они не всегда сбываются, и все это осознают. Нереализованные желания не так страшны, как не нашедшие выхода страсти.

2. Хорошие вещи, происходящие здесь и сейчас, могут вызвать пате наслаждения или евпатею радости и блаженства. Удовольствие от удовлетворения гедонистических стремлений опять же ведет к ненасытности и, как следствие, к печали. Радость и блаженство, напротив, становятся результатом побудительного желания быть хорошим стоиком.

3. Плохие вещи, которые могут произойти в будущем, вызывают пате страха или евпатею осторожности. Осторожность — результат логических рассуждений о потенциальной опасности и принятия соответствующих решений. Страх проистекает из гедонистического стремления избежать чего-то или дать отпор без предварительных размышлений. Он иррационален и приносит больше вреда, чем пользы.

4. Плохие вещи, происходящие здесь и сейчас, могут вызвать пате печали и страдания. Евпатеи, связанной с плохими вещами в настоящем, не существует: если вы должным образом контролируете свои мысли и чувства, вы никогда не ощутите печали.

Цель жизни стоика заключалась в том, чтобы фокусироваться на мыслях, а не на чувствах, пока практика «остановиться и подумать, прежде чем действовать» не войдет в привычку. Некоторые стоики, например римский император Марк Аврелий, овладели искусством сначала думать, а потом чувствовать настолько хорошо, что даже секс стал казаться им скорее поводом для размышления, чем предметом желания. Император описывал секс как «трение внутренностей и выделение слизи»[98]^, [99]. Достигнув уровня Марка Аврелия, вы могли выйти за рамки пате и освободиться от печали, страха и примитивных удовольствий. Главной целью стоицизма было состояние внутреннего покоя, или блаженства, — атараксия.

Я знаю, о чем вы думаете: атараксия очень напоминает нирвану. Что ж, вы не первым это заметили. Многие историки полагают, что это не просто совпадение. Параллели довольно очевидны, но, хотя нельзя исключать, что древние греки повлияли на буддизм или что обе философии почерпнули идеи у персов и китайцев, наиболее вероятно, что конкретно это понятие греки заимствовали у буддистов[100]. В античной истории был момент, когда греческая и индийская культуры соприкоснулись. Если помните, в момент нашей последней встречи с Александром Македонским он раздумывал о возвращении домой из своего индийского похода[101].

Среди прочих в этом походе Александра сопровождал Пиррон из Элиды. Он якобы встретил в Индии «голых мудрецов» (гимнософистов)[102]^, [103]. Мы не можем с уверенностью сказать, были ли те мудрецы индуистами, буддистами или кем-то еще. Тем не менее после беседы с ними Пиррон вернулся в Грецию с мыслью о том, что идеальная цель жизни — состояние внутреннего покоя. Вокруг этой идеи он выстроил целую философскую систему. Он считал, что если верить только тому, что испытываешь, и отвергать все остальное, то можно перестать беспокоиться о мелочах и расслабиться. Это легло в основу пирронизма, или пирроновского скептицизма. Стоицизм был скроен из той же материи, пусть и по другим меркам, и ставил целью достижение нирваны, простите, атараксии.

Притом что стоицизм, пирронизм и другие философские концепции о достижении покоя, возникшие примерно в III веке до н. э., вполне могут быть греческими ответвлениями буддизма, необходимо подчеркнуть, что никто не знает этого наверняка. Самым ранним источником, в котором встречается описание встречи Пиррона с «голыми индийскими мудрецами», считается книга Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Она была написана спустя шестьсот лет после описываемых событий. Все, что нам действительно известно, — это то, что Пиррон внезапно стал размышлять очень по-буддийски, как и представители других философских школ, включая стоиков. Вне зависимости от того, кто на кого повлиял, Павел понимал взгляд стоиков на эмоции, что возвращает нас к его проповеди перед ареопагом, вызвавшей столько смеха. Что же такого смешного он сказал?

Шутка святого Павла

Безусловно, это не было стендап-выступлением. Павел начал, как ему казалось, с комплимента своей аудитории: «Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны»[104]^, [105]. Затем он рассказал, как по пути к ареопагу заметил алтарь неизвестного бога, — тем самым он старался на их языке намекнуть афинянам, что они вообще не знают Бога: «Бог, сотворивший мир и все, что в нем… будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет»[106]. Провозглашение идеи о том, что Бога не волнуют столь незначительные вещи, как статуи и алтари, было его первым обращением к стоикам в зале.

Пока неплохо. Он продолжил: «…и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь, и дыхание, и все»[107]. Эта мысль опять же пришлась бы стоику по душе. Если существует всезнающее, всемогущее божество, зачем ему ожидать от людей, чтобы они делали что-то за него? Для Бога это означало бы тратить силы на безразличные вещи. На этом Павел не остановился: «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию»[108]. И здесь Павел не слишком отклоняется от античной философии. Греки и римляне, подобно иудеям, верили, что человечество было создано одним Богом — в случае греков Прометеем из глины, — а затем распространилось по всему миру.

Павел раскрыл глубже и очевиднее греческую мысль: «Дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас»[109]. Эту реплику Павел подготовил заранее, чтобы ввернуть в свою проповедь немного классической греческой философии: «Ибо мы Им живем, и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили, “мы Его и род”» (курсив мой)[110]. Это предложение начинается цитатой из стихотворения Эпименида, древнегреческого философа, жившего еще до Сократа. Вторая цитата принадлежит философу-стоику Арату. Павел ступал в мир греков, говоря с ними на их языке.

Затем он сделал остроумное замечание: «Итак, мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого»[111]. С этим стоики наверняка бы согласились. Камень был всего лишь камнем, золото — золотом. Преходящим, неважным. Не к таким вещам должен стремиться тот, кто ищет внутреннего покоя. Можно представить, как стоики из числа собравшихся подались вперед, желая услышать, что еще скажет этот человек.

И тут Павел совершил ошибку. Перед ареопагом, полным стоиков, он слишком углубился в собственную систему убеждений. «Итак, — сказал он, — оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную посредством предопределенного Им мужа…»[112] Это было типично для иудейского мировоззрения. Речь шла о том, чтобы попросить прощения за то, что люди вызвали у Бога отвращение. Павлу показалось разумным переходом сказать стоикам, что единственная небезразличная вещь — это воля Божья. По всей видимости, он хотел донести до них, что для того, чтобы быть по-настоящему добродетельным и избегать страстей и печалей, необходима вера.

Павел полагал, что у него есть тому доказательства: «…подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых»[113].

Этим он все испортил. Утверждение, будто бы мертвец встал и пошел, стоило ему доверия аудитории. В те времена, как и сейчас, после казни люди не поднимались, чтобы отряхнуться и пойти по своим делам. Павлу не оставалось ничего, кроме как удалиться под гогот толпы. Но не все было потеряно. Не все посмеялись над ним. Кто-то захотел узнать больше[114]. Его слова совершенно точно затронули по крайней мере несколько сердец и умов. Особенно они заинтересовали одного неоплатоника (приверженца обновленной версии философии Платона). По пути с холма мужчина по имени Дионисий засыпал Павла вопросами. Он стал убежденным христианином. В новую веру также обратилась женщина по имени Дамарь. Возможно, таких людей было больше, этого мы не знаем наверняка. Однако мы знаем, что Павел использовал греческую философию — в особенности представление греков об эмоциях, — чтобы аргументировать свою позицию. Он заявил, что путь к евпатее лежит через веру в Христа. И те, кого не смешил ходячий мертвец, могли увидеть новый способ достичь блаженства.

Чувства Павла-христианина

То, как понимал эмоции апостол Павел, неизмеримо повлияло на мир. Многое в современном христианстве происходит из слияния двух идей о чувствах, которые развил именно он. Одна из них — древнеиудейская идея о том, что следует избегать греха, дабы не вызвать отвращения Господа. Если вы согрешили, вы можете получить прощение, пока в вас есть вера, главное — принять, что кровавая жертва Яхве была принесена в том числе для вас. Сейчас под этой жертвой в основном понимаются страдания Иисуса на кресте за наши грехи. Элемент принесения в жертву крови животных почти забыт. Другая идея — представление стоиков о том, что счастья можно достичь, только сосредоточив свое внимание на том, что действительно добродетельно, в этом случае — на надежде или даже стремлении к тому, чтобы ваши грехи были прощены.

В сущности, именно поэтому на сегодня в мире насчитывается около 2,4 миллиарда христиан, что делает христианство самой многочисленной конфессией; апостолу Павлу удалось совместить то, что он чувствовал по отношению к Иисусу как иудей, с тем, что он чувствовал по отношению к Иисусу как стоик[115]. Благодаря Павлу больше грекоязычных людей уверовали в Христа. Так учение распространилось, и в конце концов императоры тоже смогли принять христианство.

Однако есть тот, кто повлиял на христианское мировоззрение не меньше, чем Павел. Он добился этого благодаря своим революционным идеям об одном чувстве, а именно любви. Чтобы объяснить, как так вышло, я расскажу вам об историческом феномене, который, казалось бы, не имеет с любовью ничего общего, — о жестоких и кровопролитных эпизодах, известных вам как крестовые походы.

1095 год. Во французском Клермоне папа римский готовится выступить с речью перед Клермонским собором, созванным по его просьбе. Его ожидают священники, лорды и прочие представители высшего сословия. Речь, которую он подготовил, должна стать самой важной из всех, что произносились в Средние века. Я говорю «папа римский», но Урбан II был не единственным папой. Его наставник, папа Григорий VII, рассердил очень многих влиятельных людей, предположив, что только Церковь — а не королевская семья — должна обладать правом назначать священников и епископов. Император Священной Римской империи Генрих IV с этим не согласился и был отлучен от церкви. Так началась полувековая конфронтация, названная борьбой за инвеституру[116]. Довольно быстро Генрих IV решил и сам поотлучать людей от Церкви. Он провозгласил низложение Григория и назначил своего человека — Гиберта Равеннского — папой Климентом III.

Как ставленник Григория VII, Урбан всегда занимал его сторону. Однако раскол в Церкви его беспокоил. И эта схизма была не единственной. В 1054 году из-за целого ряда разногласий христианская церковь разделилась надвое. Некоторые из расхождений казались обыденными, например какой именно хлеб подавать на евхаристии. Но не обошлось и без серьезных теологических споров, тянувшихся столетиями, например исходит ли Святой Дух от Отца и Сына или только от Отца. Другими словами, считать ли Иисуса Богом или лишь Сыном Божьим. В конце концов пути католической и православной церквей разошлись. Урбан надеялся стать тем, кто поможет им воссоединиться.

К своему счастью, Урбан получил письмо, позволявшее ему убить трех зайцев одним ударом. Во-первых, он мог перетянуть обратно на свою сторону епископов, поддержавших его соперника Климента. Во-вторых, он мог предложить европейской знати занятие, которое отвлекло бы их от вмешательства в реформы, унаследованные им от Григория. В-третьих, у него появился шанс залечить раны, препятствующие объединению католической и православной веры.

Император Алексей I Комнин, правитель Византии, где господствовало православие, обратился к Урбану с просьбой о помощи. С тех пор как турки-сельджуки взяли в 1071 году под свой контроль Иерусалим, христианским паломникам отказывали в доступе к святым местам. Что еще хуже, при попытке пробиться к ним верующие подвергались запугиванию и насилию. Кроме того, сельджуки постепенно вторгались на территорию Византии.

Урбан рассматривал речь, которую он готовился произнести перед собором, как возможность сплотить христиан и указать им на известного врага. Ему предстояло использовать мощные средства эмоционального убеждения, чтобы послать сигнал, способный всколыхнуть простолюдинов, призвать людей к оружию и вдохновить на поход в Святую землю. Его план сработал. Папе Урбану II удалось начать Первый крестовый поход.

В истории есть много моментов, над которыми историки ломают головы. Как функционировал этрусский язык? Кто сжигал дотла средиземноморские города в 1200 году до н. э.? Но мало что сравнится по странности с крестовыми походами. Исследователи по-прежнему спорят о точном значении термина «крестовый поход», но я использую его в значении, привычном большинству людей: рыцари в громоздких доспехах и на лошадях отправляются в Святую землю, чтобы низвергнуть — а точнее подавить и изничтожить — силы ислама.

Можно воспринимать крестовые походы как сами крестоносцы — как серию жестоких паломничеств: путешествий к землям, что лежат в основе их веры, во славу Божию. За 176 лет, начиная с 1096 года, состоялось семь крестовых походов[117]. Некоторые из них были невероятно успешны, по крайней мере с точки зрения крестоносцев. Но другие ждал полный провал, как Пятый (1217–1221) и Седьмой (1248–1254) походы. Иногда крестовые походы заканчивались перемирием: например, во время Третьего похода (1189–1192) Ричард I заключил мир с Саладином, первым султаном Египта и Сирии, а во время Шестого похода (1228–1229) ряд политических вопросов стороны урегулировали путем переговоров. В результате Четвертого «проклятого» крестового похода (1202–1204) от церкви были отлучены целые армии крестоносцев, так как они чинили разбой, угоняли венецианские корабли и вместо Святой земли вторглись в Константинополь. Стоит отметить, что отлучение отменили в честь того, что вторжение в Константинополь оказалось успешным. Крестовые походы — многогранный и странный феномен, причины многих из них по сей день остаются загадкой. Однако, на мой взгляд, есть аспект, в меньшей степени вызывающий недоумение, а именно то, из-за чего они вообще начались. На самом деле все дело было в любви. Да-да, в любви.

Современной нейронауке нравится раскладывать любовь на составляющие ее химические вещества и стадии. Для начала любовь — это вожделение, вызываемое гормонами, которые производятся в наших половых органах, — тестостероном и эстрогеном. Они вырабатываются, когда один отдел мозга, гипоталамус, решает, что пришло время размножаться. У всего этого есть очевидная эволюционная функция: продолжение рода.

Затем, если вы проникаетесь симпатией к человеку, к которому вас физически тянет, гипоталамус выбрасывает другой гормон — дофамин, чтобы вызвать влечение. Дофамин также известен как гормон вознаграждения. Он высвобождается, когда вы делаете что-то, что доставляет вам удовольствие: прыгаете с парашютом или едите шоколад. Когда на фоне высокого уровня дофамина синтезируется норадреналин, участвующий в реализации реакции «бей или беги», вы становитесь возбужденным и полным энергии. Антрополог Хелен Фишер рассказывает, что на снимках фМРТ[118] участки мозга, отвечающие за вознаграждение, вспыхивают, как рождественская елка, когда люди видят на фото кого-то, кто кажется им привлекательным[119].

Наконец формируется привязанность, которой мы обязаны окситоцину. Выброс окситоцина, как правило, происходит в моменты единения — особенно при родах, кормлении грудью и во время секса. Выработка окситоцина также фиксируется у домашних животных — даже у таких на первый взгляд равнодушных кошек, как моя Заззи, — когда их хозяева возвращаются домой[120]. Окситоцин крайне важен. Он переводит вас из состояния лимеренции — интенсивного, навязчивого романтического желания, типичного для начала отношений, — к привязанности, что ассоциируется с долгосрочными отношениями. Однако это не просто гормон любви.

Наиболее правильно думать об окситоцине как о топливе для того, что мы называем двигателем принадлежности. Для таких гиперсоциальных видов, как человек, принадлежность к группе чрезвычайно важна. Оказывается, притяжение друг к другу — ощущение собственной принадлежности к группе — почти так же необходимо для выживания человека, как питьевая вода. Изоляция от единомышленников может нанести серьезный психологический вред и даже привести к смерти[121]. «Двигателю принадлежности», столь важному для нашего выживания, требуется гораздо больше, чем выброс окситоцина в мозг. Нам необходимы взаимодействие с теми, кто нам дорог, физический контакт, разговоры, смех, совместная деятельность. Чем этого больше, тем сильнее наше чувство принадлежности — и любви — друг к другу. Однако это не всегда хорошо. Сильная идентификация с одной группой при слабых связях с другими рискует привести к насилию. Слишком сильное влечение также бывает опасным, особенно если окситоцин бурлит в крови, а объект влечения недоступен или ваша любовь безответна. Такое положение дел может привести к непредсказуемым последствиям — от ощущения одиночества до опасных навязчивых состояний.

Современный философский взгляд на любовь отличается от научного, хотя и согласуется с ним. Некоторые философы описывают любовь как союз между людьми, которые тянутся друг к другу или каким-либо образом связаны[122]. Другие говорят об усиленной заботе, то есть когда вы активно заботитесь о чьем-то благополучии, возможно даже больше, чем о своем[123]. Она тоже подразумевает определенный тип влечения и единения. Любовь рассматривается в том числе как процесс наделения человека особой ценностью. Здесь мы говорим об «оценке стоимости»[124]: чем больше вы цените кого-то или что-то, тем сильнее ваша любовь или, возможно, тем больше соответствующих нейрохимических соединений выбрасывается в вашем организме.

У этой дискуссии есть и обратная сторона. Некоторые философы утверждают, что любовь вообще не эмоция, а комплекс эмоций — сумма целого ряда чувств, которые у вас в голове со временем начинают соотноситься с кем-то или чем-то. Любовь может быть смесью вожделения, влечения, привязанности, заботы, иногда даже разочарования. В этом смысле весь сложный набор чувств, который вы испытываете к кому-то, кто вам дорог, и формирует вашу любовь к нему. Это объясняет, почему не может быть двух одинаковых любовей. Мою любовь к жене нельзя сравнивать с любовью к матери или к Заззи, потому что комплекс эмоций в каждом случае разный.

Эти точки зрения, однако, не взаимоисключаемые. Мы любим людей, потому что видим в них ценность, потому что нас заботит их благополучие и потому что мы хотим быть с ними. И эта любовь может представлять собой коктейль из разных чувств, вызванных действием определенных нейрохимических соединений. Однако тип любви, вдохновлявший крестоносцев, современная наука или философия не рассматривает. Точнее, не совсем так. Этот тип любви был описан за семьсот с небольшим лет до того, как Урбан произнес свою речь, и именно он лег в основу эмоционального режима, доминировавшего в Европе в эпоху крестовых походов. Чтобы понять этот режим, необходимо обратиться к личности его автора, святого Августина.

В августе 386 года человек сидел в одиночестве в своих покоях в Милане и рыдал. Слезы лились из его глаз неудержимым потоком и падали на стол, потому что он только что прочитал нечто, изменившее всю его — и, возможно, нашу тоже — жизнь. Звали его Аврелий Августин, после канонизации в 1298 году он стал известен как святой Августин (Августин Блаженный).

С тех пор как он покинул родную Северную Африку, а на самом деле и некоторое время до этого, Августин исповедовал манихейство. Несмотря на то что сейчас манихейство не считается действующей конфессией, когда-то оно соперничало по популярности с христианством и исламом. Его влияние простиралось от атлантического побережья Европы до тихоокеанского побережья Китая. Манихеи верили, что в мире действуют две божественные силы: одна несет свет, а другая — тьму. Они постоянно противоборствуют, и в этой борьбе участвуют как земля, так и человеческие души. Вот почему существуют день и ночь, солнце и дождь; вот почему мы можем чувствовать себя хорошо, совершив что-то плохое, и ужасно, поступив правильно. Все дело в равновесии. В юности Августину ужасно нравилось воровать фрукты, поэтому манихейство казалось ему логичным уже тогда.

В 386 году Августин перестал видеть в манихействе смысл. Он больше не понимал, почему мы испытываем радость, совершая дурные поступки. Его кражи не должны были сопровождаться ощущением радости, и он знал это. Августин никогда не чувствовал себя убежденным манихеем и оставался на нижней ступени посвящения, слушателем, хотя и считался одним из самых просвещенных последователей учения. Он учился усерднее всех окружающих, впитывая малейшие подробности греческой и римской философии наравне с содержанием манихейских текстов. И это было частью проблемы. В ходе своих исследований Августин настолько увлекся Платоном, что стал считать себя неоплатоником и задумался, нет ли иного пути к Богу[125].

К 386 году, когда мы застали его в одиночестве рыдающим в своих покоях, он находился в глубоком кризисе веры. Пятнадцатилетние отношения Августина с матерью его ребенка резко оборвались, когда его собственная мать заставила его жениться на молодой богатой наследнице. Масла в огонь подливало и то, что новый император-фундаменталист, исповедовавший христианство, — Феодосий I — приказал на месте убивать манихейских монахов. Августину приходилось отрицать свою принадлежность к этой вере всякий раз, когда его спрашивали о ней. Жизнь казалась ему сплошным мраком, в котором невозможно было найти равновесие.

В тот судьбоносный день в 386 году Августина навестил хороший друг Понтициан. Он заметил, что у Августина на столе лежит рукопись «Послания Павла к Римлянам». Это вызвало у Понтициана улыбку, поскольку он, как и император, был набожным христианином и радовался новообращенным. Вместе со своим спутником Августин покинул покои, чтобы встретиться с друзьями и разделить с ними ужин и беседу. В какой-то момент Понтициан стал вслух читать книгу. В ней рассказывалось об обращении другого человека — Антония-пустынника. Услышанное тронуло Августина, что-то в прозвучавших словах заставило его задуматься о собственной жизни. Сам он так описывает этот эпизод:

Ты же, Господи, во время его рассказа повернул меня лицом ко мне самому: заставил сойти с того места за спиной, где я устроился, не желая всматриваться в себя. Ты поставил меня лицом к лицу со мной, чтобы видел я свои позор и грязь, свое убожество, свои лишаи и язвы[126]^, [127].

Иными словами, Августина обуяло отвращение к самому себе, своему поведению, образу жизни, вере. Большинство появившихся в то время религий все еще опирались на эмоцию отвращения, центральную для иудаизма. Августин упрекал себя за то, что когда-то молился богу света: «Дай мне целомудрие и воздержание, только не сейчас», — эта молитва, как ему казалось, позволяла провести жизнь в погоне за плотскими удовольствиями[128]. Августин жаждал секса, пиров, физической красоты. Теперь же он «угрызался», «вне себя от жгучего стыда»[129]. Он задался вопросом, почему до этого момента он так легко поддавался своей греховной природе.

Откуда это чудовищное явление и почему оно? Душа приказывает телу, и оно тотчас же повинуется; душа приказывает себе — и встречает отпор. Душа приказывает руке двигаться — она повинуется с такой легкостью, что трудно уловить промежуток между приказом и его выполнением. Но душа есть душа, а рука — это тело. Душа приказывает душе пожелать: она ведь едина, и, однако, она не делает по приказу[130].

Августин даже не заметил, как подступили слезы. Пытаясь подавить рыдания, он попрощался с друзьями и вернулся в свои покои. Там он провел некоторое время, горько плача от горя и стыда. На него разом обрушилось все бремя его жизни: грех, похоть, эгоизм. Он хотел быть другим, хотел измениться.

Именно тогда Августин услышал голос. Не могучий голос пророка. И не тот голос, что слышал Павел, — успокаивающий, но требовательный голос самого Иисуса. Августин услышал спокойную и нежную песню ребенка. Мальчик напевал: «Возьми, читай! Возьми, читай!» Августин осознал, что на столе у него все еще лежат свитки с книгами Нового Завета, и решил поступить, как говорил ребенок. Он развернул один из них и первыми увидел слова: «Пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»[131]. Августина охватило невероятное волнение. Это наставление глубоко тронуло его и поразило своей мудростью. Он решил взять другой свиток из лежавших на столе, на сей раз «Послание Павла к Римлянам», и поспешил к друзьям. При них он наугад выбрал другой отрывок:

…Не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа (нашего) Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти[132]^, [133].

В тот момент эмоционального высвобождения Августин стал не только христианином, но и одним из самых влиятельных философов и теологов в истории. На протяжении последующего тысячелетия и по его окончании труды Августина вдохновляли христианских мыслителей, поскольку ему удалось развить и расширить важнейшие доктрины: о первородном грехе Адама и Евы, о значимости Девы Марии, о свободе воли человека. Что еще более важно, он развил идею благодати. Августин считал, что целью праведного христианина должен стать поиск Божьей благодати через отказ от греха и искушений, которым он сам поддавался в юности. По его мнению, сосредоточиться следует не на соблазнах, а на душе и благородном внутреннем «я». Вам снова может показаться, что идея далеко не нова: человек призывает контролировать плотские желания во имя стремления к высшей цели. Еще один Платон в поисках эроса, еще один Будда на пути к нирване. Разница лишь в том, что до Августина в центре внимания были желание и то, как можно его подавлять, использовать или бросать ему вызов. Святой Августин же, прямо как The Beatles, верил, что все, что вам нужно, — это любовь.

Все, что вам нужно, — это любовь

Как я уже говорил, на Августина сильно повлияли греки, а особенно Платон. Августин разделял платоновскую трехчастную концепцию души. Подобно Платону, он считал, что в душе представлена наша истинная форма — лишенная тела, практически сверхъестественная, совершенная версия нас. При этом у Августина был собственный взгляд на ее структуру. Он несколько упростил платоновскую концепцию, что в немалой степени обусловлено годами манихейства. Августин предположил, что душа состоит из двух частей — темной и светлой. Та часть, что неспособна размышлять, а действует инстинктивно, — наша внешняя, темная душа, или плоть. Разумная часть, которая руководствуется рассуждениями и размышлениями, — светлая внутренняя душа. Какая из душ будет руководить нами, зависит исключительно от нас. В отличие от манихеев, Августин не считал, что расщепление души на темную и светлую вызвано противоборством двух богов. Напротив, мы сами стали причиной этого расщепления, когда ослушались Господа в райском саду. В Бытии 1:27 говорится: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их»[134]. «Образ», о котором идет речь, и есть светлая внутренняя душа. Частица Бога в каждом из нас. Наша истинная сущность. Та часть, что была осквернена, когда Адам и Ева ослушались божественного повеления и вкусили плод с древа познания добра и зла. Последовавшее за этим изгнание из рая нельзя понимать как изгнание из физического места. Мы стали узниками своей плоти, темного внешнего «я», порожденного актом первородного греха.

Как и Павел до него, Августин считал, что наш разум должен сосредоточиться на вере в Христа и его жертве. Однако он не разделял идею стоиков об оценке своих эмоций. Он не спорил, что чувства часто хаотичны, жестоки, что они могут сбивать с пути. Однако для него секрет заключался в том, чтобы научиться обращаться к внутреннему «я», пока не удастся разглядеть где-то глубоко внутри себя образ Бога. Именно так можно отвергнуть хаос материального мира, который Августин называл градом земным, и сосредоточиться на мире нематериальном, или Граде Божьем.

Августин понимал, что это не так-то просто, но у него был свой метод: стараться вести себя так, как вел себя Иисус. Когда Августин услышал голос, велевший ему читать, он преисполнился любви. Благодаря ей он обрел знание, и знание стало ему наградой. Для Августина Иисус был воплощением мудрости и любви. Бог Отец — воплощением памяти. Святой Дух — воплощением воли. Но Иисус, Сын Божий, — воплощением мудрости, любви и понимания. Именно благодаря этой мудрости Иисус, подобно Сократу, сумел взять под контроль свои дух и волю даже перед лицом смерти. Августин считал, что Иисус был призван напомнить людям об их истинной внутренней сущности, созданной по совершенному образу и подобию Бога. Безупречность Иисуса заключалась в его всеохватывающей любви и в том, как он выразил эту любовь, позволив себя распять, — в акте необычайной милости.

Августин полагал, что поиск Бога — это эмоциональный поиск, движимый правильной любовью, и смысл его отражен в заповедях:

…Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, — вот первая заповедь!

Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет[135]^, [136].

Для Августина любовь была страстью, которую Аристотель называл вратами к истине, а в случае Августина — к благодати и милости Божьей. Но так же как есть две части души, полагал он, — внутренняя и внешняя, — есть и два вида любви.

Первой и более распространенной разновидностью любви была cupiditas, или себялюбие. Она мало чем отличается от того желания, которого, по мнению живших ранее религиозных мыслителей, следует избегать. Это эгоистичная, похотливая и надменная любовь, что ошибочно принимает земные желания за истину и красоту. Это неутолимая жажда. Именно такая любовь, по мнению Августина, стала причиной грехопадения, в ней он видел источник всех грехов.

Вторую форму любви — ту, о которой говорил Иисус, формулируя золотое правило нравственности, — Августин называл caritas, что иногда переводят как «милосердие». Это любовь к Богу и богоугодным делам. У этой второй формы любви была особенность, центральная для понимания эмоций Августином. Наслаждение само по себе он называл frui. Это относилось к Богу и только к Богу. Бога следует любить ради Него самого, потому что Бог и есть любовь. Frui — это путь к раю и Богу. Согласно Августину, главная цель не прийти к раю, а прийти к Богу. Он есть finis и telos — конец и цель. Просто так совпало, что он в раю.

Любовь к кому-либо или чему-либо как способ прийти к раю и Богу, любовь как инструмент он называл uti. Это та самая любовь к ближнему. Любовь к ближнему или даже врагу — это тоже служение Господу, потому как она бескорыстна, во всяком случае должна быть такой. Идея использовать близких, чтобы обеспечить себе встречу с Богом и место в раю, может показаться вам оскорбительной. Но ее стоит понимать скорее как попытку стать ближе к Богу через свою любовь к другим. Вы любите их не потому, что вам так хочется, а потому, что так пожелал Бог. В его глазах Христос точно так же позволил себя распять, чтобы приблизить всех к Богу. Согласно Августину, любя ближнего своего, вы любите жертву, которую принес за вас Иисус[137].

Главное, что любовь uti — это путь к обретению внутреннего «я» через сосредоточение на любви к Богу и на духовном мире вместо материального. Любовь учит управлять своей волей, как это делал Иисус. Она способна наставить на путь мудрости и обретения образа Бога, заложенного в каждом из нас.

Связь между любовью и мудростью может показаться несколько странной. Она опять же произрастает из интереса Августина к трудам Платона. Платон воспринимал любовь как лестницу. На нижней ступеньке находилась любовь к красоте и ее физическим проявлениям — можно сказать, вожделение. Выше стояла любовь ко всем частям души человека — то, что современная наука называет привязанностью. На самой вершине располагалось то, что Августин назвал бы frui. Любовь не к телесному, но к мудрости и добродетели, к божественному — любовь к истинному благу. По мнению Платона, именно такая любовь могла направить человека к эросу. Некоторые философы утверждают, что эрос и есть любовь, но для меня это скорее цель, чем то, что ведет к ней.

Несмотря на всю свою сложность, любовь Августина была проще лестницы Платона. Платон расставлял типы любви на ступеньках лестницы. В его системе могло случиться так, что вы оказались на промежуточной ступеньке, где вы любите и тело человека, и его душу, но первое — больше второго. Августин адаптировал видение Платона к своему пониманию Бога. Он отмел нюансы, сосредоточившись на крайностях, и сделал любовь бинарной: светлой и темной, caritas и cupiditas.

Эта бинарность не ограничивалась любовью. Если любовь — набор эмоций, то, согласно Августину, разделяющий все эмоции на светлые и темные. Это вовсе не означало, что сами эмоции делятся на плохие и хорошие — для Августина каждая эмоция имела положительную и отрицательную манифестацию. Одна тянет вас в град земной, другая ведет в Град Божий. Гнев может быть разрушительным — например, неконтролируемая ярость приводит к убийству, — но может быть и праведным, как гнев Иисуса на меновщиков денег, осквернивших храм в Иерусалиме. Страх может истощить, но может и защитить, увести от греха. Эгоистичная скорбь об утрате земных богатств может сменяться исполненной любви скорбью о грешниках и раскаянием в собственных грехах. Для Августина, как и для многих до него, эмоции не были изначально положительными или отрицательными; их моральная ценность определялась тем, как их направляли. Любое чувство могло рассматриваться как благо, если помогало служить Господу, точно так же как любое чувство могло рассматриваться как зло, если использовалось ради личной выгоды.

Даже сегодня в большинстве ветвей христианства вера строится вокруг концепции августинианской любви. Идея о том, что Бог есть любовь, исходит непосредственно от Августина. Как и идея о том, что распятие Христа представляло собой акт не кровавой жертвы, как считали ранние христиане, а чистой милости и любви — акт прощения Бога, понимающего, как трудно контролировать волю, и пришедшего на землю, чтобы продемонстрировать, насколько сильной может быть воля даже в самых исключительных обстоятельствах. Несмотря на то что процесс принятия Иисуса, как его описывают многие христиане, не вполне похож на медитацию и внутреннее путешествие, предлагаемое Августином, он все еще направлен на поиск чего-то большего, чем собственное «я». Августинианское видение эмоций стало фундаментом для эмоционального режима, распространившегося на весь христианский мир. Представления о том, как подобает вести себя, выражать свои чувства и даже молиться праведному христианину, уходят корнями в труды Августина. Августинианская любовь действительно изменила мир. Но не во всем к лучшему.

Любовь и крестовые походы

Через семьсот лет после обращения Августина в христианство папа Урбан стоял перед переполненным залом в Клермоне, где собрались десятки, а может, и сотни самых влиятельных и могущественных людей Европы, включая архиепископов, аббатов, рыцарей и дворян со всего региона. Если он действительно собирался что-то изменить, лучшего момента было не придумать. Идеи Августина о любви и эмоциях все еще доминировали в христианской философии того времени, а Урбан, будучи искусным оратором, знал, как их использовать. Он начал свою речь.

Дражайшие братья, я, Урбан, верховный понтифик и с Божьего соизволения прелат всего мира, вследствие высочайшей необходимости, а также как вестник божественного воззвания, к вам, рабам Божьим, спустился в эти земли[138]^, [139].

По крайней мере, так приводит его слова Фульхерий Шартрский. Существует несколько версий речи Урбана, каждая из которых записана кем-то, кто предположительно присутствовал на соборе. В действительности большинство из них — вероятно, пересказ редких оригинальных свидетельств, приукрашенных для пущей убедительности. Однако это не значит, что рассказы хронистов сильно разнятся. Почти в каждом переложении Урбан в своей речи называет собратьев-христиан дражайшими или возлюбленными братьями[140]. Это обращение встречается не только в процитированной выше версии, но и в версиях Роберта Реймского, Гвиберта Ножанского и Бальдрика Дольского. Выбор слов «дражайшие братья» как способ уравнять всех собравшихся очень важен. Урбан и его хронисты играли на чувстве братской — uti — любви присутствующих к таким же христианам, противостоящим общему врагу. Самый яркий пример можно найти в версии Бальдрика Дольского. Закончив перечислять ужасы, которым исламские воины подвергали его собратьев-христиан, живших на окраинах Византийской империи, — порку, изгнание из домов, обращение в рабство, захват церквей и т. д. — Урбан, если верить хронике, обратился к толпе напрямую:

Содрогнитесь же, братья, содрогнитесь от жестокости руки, поднятой на христиан; менее нечестиво размахивать мечом против сарацин. Единственно эта война праведна, ибо рисковать жизнью своей ради братьев — есть милосердие[141].

В большинстве оригинальных источников для обозначения милосердия используется caritas — праведная любовь по Августину. Однако Урбан с хронистами взывали в том числе и к прямой и не менее сильной frui, которую надлежит испытывать к самому Христу. У Роберта Реймского Урбан использует эту идею, чтобы разорвать узы земной любви, удерживающие собравшихся от действий:

И если вас удерживает нежная привязанность к детям, и родителям, и женам, поразмыслите снова над тем, что говорит Господь в Евангелии: «Кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во стократ и наследует жизнь вечную»[142]^, [143].

Обещание вечной жизни перед лицом Бога сыграло ключевую роль. Связать его с любовью к Христу — frui — и другим христианам было сильным ходом.

Большая часть риторики крестоносцев опиралась на любовь к Святой земле — uti. У вечного полемиста Бальдрика Дольского Урбан в своей речи вторит Псалму 78:1:

Братья, мы вопием и проливаем слезы, увы, подобно псалмопевцу, в глубине души своей! Мы убоги и несчастны, и в нас исполняется пророчество: «Боже! Язычники пришли в наследие Твое, осквернили святый храм Твой, Иерусалим превратили в развалины; трупы рабов Твоих отдали на съедение птицам небесным, тела святых Твоих — зверям земным; пролили кровь их, как воду, вокруг Иерусалима, и некому было похоронить их»[144]^, [145].

Любовь uti к Святой земле не была выдумкой хронистов, документировавших крестовые походы. В исламских текстах о крестовых походах в уста крестоносцев вложены похожие слова. Персидский историк Имадуддин аль-Исфахани пишет, как во время исламского завоевания Иерусалима в 1187 году испуганные крестоносцы готовились к решающей битве со словами:

Мы любим землю сию, мы связаны с ней, наша честь — в том, чтобы чтить ее, в ее спасении — наше спасение, в ее сохранности — наша сохранность, в ее жизни — наша жизнь. Если мы оставим ее, будем непременно заклеймены позором и справедливым порицанием, ибо здесь есть место распятия и наша цель, здесь есть алтарь и место жертвы[146].

Побудительным мотивом для крестоносцев, по всей видимости, стало глубокое чувство любви к ближнему в августинианском понимании. Беда в том, что Августин имел в виду отнюдь не «возлюби только того ближнего, с которым согласен». В связи с чем возникает вопрос: как эта самая любовь к ближнему уживалась с насилием в человеке XI века? К счастью — по крайней мере, для крестоносцев, — у Августина был ответ и на этот вопрос, и заключался он в концепции справедливой войны. Августин видел в войне акт исправления, подобный наказанию ребенка за плохое поведение. Он писал:

И поэтому заповеди «не убивай» отнюдь не преступают те, которые ведут войны по велению Божию или, будучи в силу Его законов, то есть в силу самого разумного и справедливого распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью[147]^, [148].

Покуда причины вашей войны правильны, то есть пока вы сражаетесь за Господа, а не ради личной выгоды или из ненависти, она справедлива. Более того, такая война может служить проявлением любви uti. Убить грешника — значит очистить землю от греха, что, по мнению Августина, есть благо. Благом это считали и крестоносцы.

С помощью Божьей любви

Однако проблема остается. Крестовые походы, очевидно, не были исключительно актом любви к Богу, ближним и Святой земле. В них чувствовалась и изрядная доля ненависти. В письме-наставлении, написанном папой Урбаном в 1095 году, говорится, что «ярость варваров, к прискорбию, поразила и опустошила церкви Божьи»[149]. Свидетельства современников о крестовых походах пестрят описаниями мусульман как варваров и антихристов, «презренной и низменной расы, поклоняющейся демонам», и другими полными ненависти эпитетами[150]. Крестоносцы всей душой ненавидели своего врага. Для них мусульмане были не просто противником, а угрозой и опасностью. С точки зрения августинианства враги — это грешники. Требовалось противостоять «ярости варваров», поклонению демонам и подобным вещам; Августин увидел бы в этом праведную ненависть, рожденную из любви к Богу. Вероятно, хронисты-христиане полагали, что предавать смерти тех, кто занимался распространением других религий, то есть, по их мнению, грешников, также считается актом любви uti. Само собой, ни крестоносцы, ни летописцы не были святыми, даже если святым был тот, чьему пониманию любви они следовали.

Папа Урбан использовал представления Августина о любви, чтобы вдохновить первых крестоносцев, утвердить свое положение единственного папы и попытаться воссоединить православную и католическую церкви. В первом и втором он преуспел, в последнем же — не вполне. Церкви продолжили отдаляться, и участники Четвертого крестового похода лишь усугубили ситуацию, когда решили вторгнуться в колыбель православия. Однако потребность стольких людей в Европе выразить свою uti-любовь — совершить что-то во имя Бога, чтобы приблизиться таким образом к благодати, — превзошла даже самые смелые ожидания Урбана. Безусловно, не обошлось и без обещаний каникул от чистилища и части трофеев — в награду за труды. Но оказалось, что выражение uti может быть очень и очень полезным.

От кровавой жертвы к благодати и любви

Христиане часто повторяют: «Бог есть любовь». При этом они вольно или невольно цитируют святого Августина. Это упрощенная версия его описания любви как глубокой привязанности, основанной на том, что вы цените Бога, думаете о нем и желаете с ним воссоединиться. Согласно современным христианским представлениям о Боге, любовь обоюдна и Бог и Иисус любят вас так же сильно, как вы их. Вот каким живучим оказался эмоциональный режим, введенный Августином. Он определил видение христианской любви, составляющей ядро веры в лучших ее проявлениях. По сей день под сводами христианских церквей эхом разносятся рассуждения о том, что любить ближнего — значит поставить свои чувства на службу Богу и Иисусу и что нет плохих и хороших чувств, их ценность определяется тем, как их направить. Можно с уверенностью сказать, что без идей Августина о любви наш мир был бы совсем иным. Если бы не его влияние, христианство могло бы до сих пор основываться на кровавой жертве, совершенной Мессией, а не на акте божественного милосердия и Божьей милости. Сложно сказать, сколько из 2,4 миллиарда тех, кто называет себя христианами сегодня, были бы христианами при таком развитии событий.

Что касается чуть менее далеких событий, когда я говорю, что интерпретация любви Урбана повлияла на историю так, как ему и не снилось, я имею в виду не только крестовые походы. Последствием этой серии конфликтов стали три века ожесточенных войн между христианской Европой и исламским Ближним Востоком, длившиеся до тех пор, пока в 1396 году во время битвы при Никополе силы ислама не объединились. В результате кровавой резни возникла новая великая держава — Османская империя. Именно туда мы и отправимся — в момент, когда Османская империя изменила правила игры. Пусть и случайно.

Вечером 28 мая 1453 года (или 857 года по исламскому календарю хиджры) между рядами османского войска, стоящего у стен великого города Константинополя, шел человек в капюшоне. Он переходил от одной группы солдат к другой, от батальона к батальону, от подразделения к подразделению. Эти воины держали осаду уже шесть недель, обстреливая городские стены из пушек. И далеко не простых. Взять хотя бы «Базилику» Орбана — это восьмиметровая пушка, настолько массивная и мощная, что количество залпов ограничивалось семью в день. Шесть недель осады были изнурительными, напряженными и не всегда успешными. Моральный дух бойцов стал ослабевать. Но их предводитель, султан Мехмед II, умел вселять храбрость. В тот вечер талант убеждения не мог его подвести, потому что на следующий день был назначен финальный штурм Константинополя. То, что султан объявил день искупления и молитвы, привело в порядок мысли солдат. Это помогло им вспомнить, зачем они здесь и сколь великой наградой станет завоевание Константинополя.

По правде говоря, материальное вознаграждение не было бы таким уж щедрым. По крайней мере, для стороннего наблюдателя. С началом крестовых походов блеск некогда великого города Константинополя, жемчужины Византийской империи, померк. Он предоставлял разве что предлог для начала войны, а в нем самом видели перевалочный пункт для усталых рыцарей на пути к великим подвигам. Однажды таким подвигом стало разграбление и завоевание самого Константинополя — в 1204 году во время Четвертого крестового похода. С появлением на сцене турок-сельджуков и турок-османов ситуация только ухудшилась. Византийская империя ослабла, ее влияние уменьшилось, а население столицы сократилось.

Однако для османских солдат, пробивающихся сквозь его ворота, Константинополь имел глубочайшее символическое значение. Исламские войска атаковали его не впервые. Первая попытка была предпринята в 678 году, когда Муавия I, халиф династии Омейядов, намеревался взять город, однако в процессе потерял воинов, близких к пророку Мухаммеду. Даже отец Мехмеда II, Мурад II, пытался пройти за городские стены, осадив их в 1421 году. Но ему пришлось оставить попытки, когда в других частях империи начались беспорядки. Хотя их противнику вроде бы везло, среди османов была сильна вера — или мысль, или ощущение, — что Константинополь имеет особое значение для Аллаха и сам Бог желает, чтобы город покорился исламу. Для османов Константинополь был «вратами к процветанию». Для сына Мурада он был незавершенным делом.

Проходя по лагерю, он услышал, как праведные мужи произносят имена сподвижников Мухаммеда, погибших в 678 году. Он также заметил, что те, с кем он сталкивается, все чаще повторяют один хадис[151]. Он звучал так:

Пророк, мир ему и благословение Аллаха, спросил: «Слышали ли вы о городе, часть которого располагается на воде, а часть — на суше?» Люди ответили: «Слышали, о Посланник Аллаха». Тогда он сказал: «Судный час не наступит до тех пор, пока семьдесят тысяч потомков Исхака не завоюют этот город. Они подойдут к нему и остановятся. Они не станут сражаться с оружием в руках и стрелять из лука. Они скажут: «Ля иляха илляллах! Валлаху акбар!»[152] — и разрушится одна часть крепостных стен. Затем они во второй раз скажут: «Ля иляха илляллах! Валлаху акбар!» — и разрушится другая часть крепостных стен. Затем они в третий раз скажут: «Ля иляха илляллах! Валлаху акбар!» — и откроется дорога перед ними. Они войдут в город и захватят богатую добычу[153]^, [154].

Хадис, вероятно, был написан специально для наступления на Константинополь. Но это не имеет значения. В его духе чувствуется, что занимало умы солдат в ту ночь. Для них, как и для султана, взятие Константинополя означало не только возможность продемонстрировать всю мощь Османской империи при Мехмеде II. Это был акт служения Аллаху, призванный заслужить его любовь и милость. Все они были движимы глубоким эмоциональным порывом, чьи корни уходят на 843 года в прошлое, в самое сердце Корана. Их вел страх, но страх не дурной. А такой, что способен вдохновить на великие свершения.

Что такое страх?

Согласно современной науке, страх возникает, когда разные участки мозга — прежде всего группа клеток, называемая миндалевидным телом, которая находится в его основании, — воспринимают угрозу. Миндалевидное тело — составляющая наиболее древней, способной реагировать без предварительных размышлений части человеческого мозга, которую некоторые психологи обобщенно называют рептильным мозгом. В наши дни мало кто придерживается этой концепции, поскольку мозг, скорее всего, эволюционировал странным и сложным образом. Однако суть в том, что миндалевидное тело реагирует молниеносно. Иногда с такой скоростью, что вы замечаете эту реакцию, только когда она уже заставила вас подпрыгнуть или убежать.

Исследователи страха описывают эту эмоцию как «мотивированное состояние, вызванное специфическими стимулами, провоцирующими оборонительное поведение или бегство»[155]. Речь о желании драться, бежать или замереть. Но этим понятие страха не исчерпывается. Борьба, бегство и замирание не охватывают всего спектра поведения, которое мы связываем со страхом. Кто-то испугается, увидев мышь, и захочет ударить ее, убежать, застыть или вскочить на стул. Кто-то живет в постоянном страхе, что мышь может выскочить из-за любого угла, и такой страх варьируется от активной неприязни до полноценной фобии. Последняя, как правило, развивается в результате той или иной травмы и способна привести к так называемой сверхбдительности. Подобно страху, сверхбдительность может как спасти вам жизнь, так и, если выйдет из-под контроля, превратить ее в ад.

Страхи, связанные с фобиями, например панический, зарождаются в голубом пятне. Это участок в стволе мозга, вырабатывающий норадреналин — то же самое вещество, которое в соединении с дофамином вызывает привязанность. Это не значит, что любовь и паника тесно связаны. Не всегда. Несмотря на то что оба чувства могут вызывать дрожь, ощущение бабочек в животе и непреодолимое желание сбежать, норадреналин, выброшенный в связи с испугом, не смешивается с дофамином.

Подобно отвращению и любви, страх, вероятно, имеет эволюционное нейрохимическое происхождение, однако это в том числе и культурное переживание. Очевидно, есть вещи, которых боится почти каждый: сорваться с обрыва или заболеть чем-то неизлечимым. Однако страх довольно сложно облечь в универсальные термины. На каждого арахнофоба найдется тот, кто любит пауков (я) или даже держит гигантских тарантулов дома (не я). И хотя существуют довольно распространенные страхи, некоторые с удовольствием лазают по скалам.

Есть страхи, которые мы усваиваем благодаря культуре, воспитанию и образованию. Среди них не только страх перед адскими муками или инопланетным вторжением, но и куда более прозаичные, связанные, например, со здоровьем и базовым ощущением безопасности. Большинство из нас еще в детстве научились остерегаться движущегося транспорта. Во взрослом возрасте мы часто не представляем возможным перейти оживленную дорогу, соблюдая меры предосторожности. Но существуют культуры, где люди задорно переходят дорогу с куда меньшей опаской, так как не разделяют наш укоренившийся страх пострадать из-за движущегося автомобиля. Любой, кому доводилось бывать в Индии или садиться за руль в Италии, понимает, о чем я говорю. Возможно, страх, которому мы учимся, отличается от врожденного страха. Возможно, выученные страхи, как и любовь, представляют собой комплекс эмоций, состоящий из тревоги, панической боязни, сверхбдительности и искренней обеспокоенности тем, что заставляет нас испытывать страх.

Стоит отметить, что страх — это не всегда плохо. С научной точки зрения любое чувство, удерживающее нас от причинения вреда самим себе, не просто полезно, оно закономерно развивается в процессе эволюции. Как правило, тот, кто боится, что за кустом может оказаться медведь, не становится жертвой медведя. Тем не менее современная наука склонна делить эмоции на позитивные и негативные в зависимости от того, что они заставляют нас чувствовать. На самом деле это сравнительно новая концепция, и я еще к ней вернусь. Идея о том, что страх — это плохо, показалась бы чуждой османам и большинству их современников. Считать эмоцию плохой или хорошей определяло то, что вы с ней сделаете и на что направите. Мы уже сталкивались с этой идеей у греков, когда говорили об эросе и атараксии. Мы также касались хороших страхов, существующих в других религиях, хоть и не останавливались на них подробно. Древние иудеи боялись вызвать у Бога отвращение. Августин считал, что богобоязненность может привести нас к вечной жизни и к Богу. Страх, который испытывали османы, был именно таким — созидательным. Он позволял им оставаться непоколебимыми в своей вере и вдохновлял на великие свершения. Это был правильный страх перед Аллахом, и проследить его историю можно вплоть до основателя религии, пророка Мухаммеда.

Гора, преобразившая Мухаммеда

Чтобы понять этот благочестивый страх, вернемся в 610 год, когда сорокалетний мужчина по имени Мухаммад ибн Абдуллах ибн Абд аль-Мутталиб ибн Хашим ибн Абд Манаф, более известный просто как Мухаммед, начал восхождение к пещере Хира на горе Джабаль ан-Нур на территории нынешней Саудовской Аравии. За минуту до этого он, как и Августин, услышал голос, который велел ему читать. Но голос принадлежал не ребенку. Это был неземной голос, голос сущности, обладающей необычайной силой. Сущность явилась ему, заполнив собой все вокруг. Поначалу Мухаммед отказывался говорить, поэтому сущность приказала ему читать во второй раз. Не доверяя видению, он снова отказался. Мухаммед боялся, что перед ним джинн или другой посланник дьявола, желающий обмануть его. Голос приказал в третий раз, и Мухаммед вновь отказался. Тогда сущность заключила его в объятия и удерживала, пока он не сдался. Мухаммед ощутил, как теряет контроль над собственным голосом, и первые слова Корана против воли сорвались с его уст.

Читай [откровение] во имя Господа твоего, который сотворил [все создания], сотворил человека из сгустка [крови].

Возвещай, ведь твой Господь — самый великодушный, который научил [человека письму] посредством калама, научил человека тому, чего он [ранее] не ведал[156]^, [157].

Мухаммеда охватил ужас. Пришедшее кошмарное осознание, что он действительно одержим демоном или джинном, заставило его бежать вверх по горе. Он был готов освободиться от того, что овладело его телом, бросившись с вершины. Жизнь промелькнула у него перед глазами.

Мухаммед вырос в плавильном котле верований. Его племя исповедовало одну из разновидностей древних семитских религий, распространенных в регионе, и верило в целый ряд богов, включая бога плодородия, точнее Богиню, или аль-Лат. Верховным божеством, однако, считался бог-отец, или Бог, — аль-Лах. Мухаммед знал и о других богах. В центре его родного города Мекки было воздвигнуто из угольно-черного метеорита священное сооружение Кааба. Конечно, в те времена жители города даже не подозревали, что это метеорит. Для них этот камень выглядел таким неземным и поразительным, что казался подходящим домом для божеств. Кааба служила местом поклонения многочисленным богам, которых почитали кланы, населявшие регион. Тогда, как и сейчас, традиция предписывала человеку семь раз обойти вокруг камня, прежде чем приблизиться для поклонения.

Мухаммед был торговцем и вел дела по всему Аравийскому полуострову. Его уважали за честность и неустанное трудолюбие. Вполне вероятно, Мухаммед впитывал легенды и верования, бытовавшие за пределами его региона, не менее охотно, чем местные, что привело его к чему-то вроде кризиса веры. Именно поэтому, достигнув средних лет, он стал проводить недели напролет в пещере в горах, предаваясь духовной практике tahannuth. Уединившись, он старался сосредоточить свой ум на молитве, отрываясь от нее только для того, чтобы накормить бедняков. Мухаммед засомневался, правда ли верховный бог аль-Лах — тот самый единый истинный Бог, о котором он постоянно слышал от иудейских и христианских купцов.

По преданию, во время одного из таких обрядов он услышал страшный голос, завладевший им. У него и раньше случались видения — это было частью практики, — но никогда столь сильные и яркие. Мухаммед решил, что в него вселился злой дух. Он чувствовал, что у него не остается выбора, кроме как сброситься с горы[158], пока зло окончательно не одолело его и не нанесло вреда тем, кого он любил.

Пока он взбирался наверх, видение вернулось, еще более устрашающее, чем прежде. На этот раз оно представилось: «О Мухаммед! Ты — апостол Божий, а я — Джибриль!»[159] Мухаммеда парализовало от ужаса. Он не мог шевельнуться, пока его не нашли люди, которых отправила на поиски его первая жена Хадиджа, и не помогли спуститься с горы. После этого Мухаммед какое-то время пребывал в растерянности и страхе. Но видения не прекращались, и он всякий раз обращался к жене за утешением, с дрожью падая в ее объятия, умоляя «укрыть» его. Мухаммед испытывал на себе чистую, необычайную силу единого истинного Бога — Аллаха. Он понимал, что этой силы надлежит бояться, но вскоре обнаружил, что страх можно использовать во благо. Мухаммед стал пророком — глашатаем Бога. Ужасающие видения кое-чему его научили. Он на собственном опыте убедился, что страсти способны управлять сердцами людей. Он обращался к людям со словами из Корана.

Благочестивый страх перед Богом

Текст Корана сам по себе — произведение искусства. После того как в 650 году Абу Бакр переписал его, придав нынешний вид, содержание книги приобрело эмоциональный аспект, внушающий уважение почти каждому, кто читает ее. Спросите любого, кто исповедует ислам, и он скажет вам, что оригинальный арабский текст прекрасен — даже совершенен. Некоторые верующие утверждают, что арабский язык Корана настолько безупречен, что не может не быть вдохновлен Богом. В нем нет ни одной лишней фразы, ни одного неудачно подобранного слова, ни одной грамматической ошибки. Коран следует читать с не меньшим, а может, и с большим чувством, чем «Гамлета». Преклонение актеров перед талантом великого барда в действительности не идет ни в какое сравнение с благоговением мусульман перед текстом Священного Корана. Шекспира нужно исполнять, а не читать. Чтение Корана, вслух или про себя, должно сопровождаться аналогичным представлением.

Один из хадисов гласит:

Коран был ниспослан с печалью, и вы плачьте при его чтении. Если не можете плакать, хотя бы делайте вид, что плачете. Кто не поступает так, тот не один из нас[160].

Чтецы Корана не должны торопиться, иногда на прочтение всего текста им дается до нескольких дней. Они должны плакать, когда положено, говорить мелодично, когда текст передает нечто прекрасное, повышать и смягчать тон, когда это необходимо. Чтецы должны пропускать слова через себя и позволять телу двигаться в такт. Верующие люди видят в Коране слова самого Аллаха, а не просто талантливого драматурга или даже апостола.

Коран — это книга, целенаправленно вызывающая у читателя эмоции в попытке изменить его жизнь и приблизиться к Аллаху. Это произведение задумано так, чтобы на него реагировали слезами и громкими возгласами. Определенные суры (главы) и откровения призваны вызвать у слушателя мощный инстинктивный эмоциональный отклик. Как и большинство религиозных текстов, Коран оказывает эмоциональное воздействие, чтобы как обратить людей в ислам, так и укрепить их веру после обращения. Ключ к такой трансформации — страх, но не страх в нашем с вами понимании.

Коран состоит из двух частей[161]. Наиболее эмоциональны более ранние, мекканские суры. Они были записаны до того, как Мухаммед в 622 году переехал в Медину, чтобы избежать покушения со стороны недовольных тем, что он обращает всех в свою новую религию. Возможно, потому, что Мухаммеда лишили свободы проповедовать открыто, которую он позже обретет в Медине, или потому, что они и должны были быть запоминающимися; эти ранние суры короче и ритмичнее, в них куда больше внимания уделяется другим религиям региона. Именно в этих сурах вы, скорее всего, встретите упоминания об Адаме и более древних пророках — Моисее, Аврааме и Иисусе. В них подчеркиваются значение нравственности, опасность поклонения ложному богу или богам, а также перечисляются способы попасть в рай и избежать ада. Эти суры гораздо более суровы и мрачны, чем те, которые Мухаммед составил позже, уже после завоевания Медины. Это, безусловно, не означает, что более поздние суры не эмоциональны — все далеко не так. Просто то, как Мухаммед понимал эмоции, особенно страх, наиболее четко выражено именно в первых коротких главах, поэтому мы начнем с них.

В мекканских сурах Мухаммед призывает верить с сосредоточенностью и рвением. Что неудивительно: эти суры читались, когда он только собирал последователей и начинал проповедовать. Суры должны были быть меткими, острыми и легкими для заучивания наизусть, поскольку сильная устная традиция имела решающее значение для распространения веры на ранних этапах. Считается, что первые суры записывались на всем, что в нужный момент оказывалось под рукой у последователей Мухаммеда: на кусках ткани и кости, обрезках кожи и т. д. Большинство из этих коротких сур сейчас находятся на последних страницах Корана. В современных версиях суры расставлены в основном в соответствии с длиной, таким образом самые длинные приведены в начале. Чтобы прочитать слова более молодого Мухаммеда, обращенные к последователям, нужно заглянуть в конец книги. Именно там можно найти отголоски идей святого Августина.

Нет никаких доказательств того, что Мухаммед знал о трудах святого Августина, однако такую вероятность нельзя исключать. Как я уже говорил, Мухаммед был торговцем и живо интересовался самыми разными культурами и традициями. Он вполне мог почерпнуть много знаний о христианстве и иудаизме от других торговцев и праведников, которых встречал на своем пути. Мухаммед приобрел почти энциклопедические знания об этих религиях, пусть и смотрел на них сквозь призму собственной культуры. Все это может навести на мысль, что он, по крайней мере, слышал об Августине, учитывая плодовитость и известность богослова. Однако вне зависимости от того, был ли Мухаммед непосредственно знаком с работами Августина, эти двое иногда высказывали поразительным образом похожие идеи.

Как и в значительной части трудов Августина, в Коране подчеркиваются разница между благочестивой любовью и себялюбием и превосходство первой над вторым. Читателю неоднократно напоминают, что Аллах даровал людям способность мыслить и чувствовать. Одна из главных идей — если вы любите Аллаха, Аллах полюбит вас в ответ. Если же нет, вас в буквальном смысле ожидает ад. Как и у Августина, концепция любви в Коране не сводится к милосердию и любви к другим ради личной выгоды, но предполагает активное стремление заслужить любовь Аллаха. «То, что вы отдаете в рост с целью увеличить [вашу долю] в людских богатствах, не умножит ничего перед Аллахом. А то, что вы подаете в виде заката, стремясь к благоволению Аллаха, [посредством] такого [воздаяние вам] приумножится»[162]^, [163]. Проще говоря, акты любви к ближнему должны совершаться бескорыстно во имя Аллаха.

Любовь Аллаха при этом не безусловна, ее нужно заслужить. Точно так же милость дается нам только по велению Бога. Чтобы заслужить любовь и милость, нужно поступать, как подобает мусульманину, как предписывает Коран. Именно этим Коран отличается от трудов Августина. Страх, пусть и основанный — как и у Августина — на любви, играл важную роль для новой религии Мухаммеда.

Практически во все времена — от Античности до современности — страх был неким обобщающим термином, за которым скрывался широкий диапазон чувств, пусть и родственных друг другу. Для сравнения: вы можете недолюбливать мышей, потому что считаете их не самыми приятными созданиями, но у кого-то эта неприязнь перетекает в полноценную мусофобию, вызывающую приступы тревожности. Однако дело не только в силе страха. В определениях страха в научной литературе, а также в философских и религиозных текстах есть множество едва уловимых различий. В Коране упоминается десять видов страха. В их число входят хауф (страх перед надвигающейся опасностью, к которой нужно приготовиться), хашия (страх перед чем-то вредоносным) и таква (страх, заставляющий делать нечто, что вас обезопасит, например запирать дом на ключ или носить маску во время пандемии). Любой из этих страхов можно испытывать как во имя служения Аллаху, так и по эгоистическим причинам. Коран так передает слова Аллаха: «Это только шайтан внушает вам страх перед своими приспешниками-многобожниками. Не бойтесь их, а бойтесь Меня, если вы верующие»[164]. Августин различал себялюбие и любовь, обращенную к Богу. Любовь к Богу может в том числе породить страх перед грехом — идея, которая возвращает нас к боязни иудеев вызвать у Бога отвращение. Коран делает нечто подобное. Он делит страх на обыденный — перед мирскими напастями — и праведный — страх перед Богом, или, скорее, страх подвести Бога.

Несмотря на то что в большинстве переводов Корана используется термин «богобоязненный», значение соответствующих слов в оригинале несколько отлично. Они описывают одно из тех чувств, для которых в других языках нет названия. Более правильно трактовать арабское аль-хауф мин Алла (богобоязненность)[165] как «богоосознание» или «богоохранение». Это страх упустить из виду могущество Аллаха. Страх ощутить отвращение к Богу. Не защитить веру от тех, кто не испытывает к ней уважения. Утратить контроль над собой и повести себя не так, как положено мусульманину. Это решимость отодвинуть все — имущество, семью, даже собственную жизнь — на второй план после Аллаха, чтобы избежать чувства потери. Понятие потери, хуср, — также важная составляющая для толкования эмоций в Коране. Одна из последних и самых коротких сур гласит:

Клянусь послеполуденным временем, что люди, несомненно, [понесут] урон, кроме тех, которые уверовали, вершили добрые деяния и заповедали друг другу истину и терпение![166]

Согласно Корану, не вести себя так, как подобает мусульманину, равносильно потере, а возможно, и неспособности получить любовь и милость Аллаха. Такая потеря — путь к погибели, аду и вечным мукам. Богобоязненность помогает верующим помнить о своей сосредоточенности на Аллахе и оберегать ее. Она позволяет им противостоять мирским страстям, смирять свои чувства и поступать, как угодно Аллаху, а не руководствоваться корыстью. Такая сосредоточенность приведет вас к процветанию, победам в битвах и вознаграждению в раю[167]. Посыл предельно ясен: если вы искренне боитесь подвести Аллаха, вы будете поступать, как велит Коран, держать эмоции под контролем, и вам воздастся.

Еще один важный эмоциональный аспект Корана — роль сердца. В Коране встречаются четыре взаимозаменяемых слова для сердца. Кальб и фуад буквально означают «сердце». Лубб — «внутреннее сердце», или «разум». И наконец, садр — грудь. В общей сложности в том или ином варианте слово «сердце» встречается в тексте 208 раз[168]. Согласно Корану, сердце — центр всех наших чувств. В нем также находится ‘акл — «разумение», или «понимание»[169]. Р‘ас — «голова» — это всего лишь голова. Это означает, что на заре ислама люди не делали различий между мышлением и чувствами. В Коране говорится, что сердца неверующих ожесточены не только потому, что они не понимают значения ислама, но и потому, что они его не чувствуют. Представление о сердце как об источнике эмоций не редкость в древней литературе. Тот факт, что мы до сих пор говорим «сердцем чувствую», свидетельствует о том, как глубоко эта концепция проникла во многие духовные и культурные традиции. Для наиболее полного понимания того, как трактует эмоции османский ислам, нам, пожалуй, необходим небольшой экскурс в медицину. Для этого обратимся к одному из величайших умов ислама — человеку по имени Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн аль-Хасан ибн Али ибн Сина, или просто Ибн Сина. На Западе он стал известен как Авиценна.

Все течет, все меняется

Ибн Сина родился около 980 года недалеко от Бухары, на территории современного Узбекистана. К десяти годам сын чиновника Ибн Сина выучил наизусть весь Коран. К подростковому возрасту он освоил индийскую арифметику, исламское право и многие труды античных философов. Примерно в то же время он познакомился с трудами Аристотеля. Он перечитывал «Метафизику» до тех пор, пока не смог пересказать ее слово в слово. Но что еще важнее, он научился досконально понимать ее благодаря комментариям другого великого исламского мыслителя, Аль-Фараби. В шестнадцать он решил изучать медицину, так как, по слухам, это казалось ему довольно простым. Его талант врачевателя стал широко известен, и он написал две книги по теме — «Книгу исцеления» и «Канон врачебной науки».

Пожалуй, наибольшее влияние на Ибн Сину, да и на всех остальных врачей — от западных границ Индии до берегов Ирландии, — оказал Гален. Что касается медицины, Гален, возможно, остается самым влиятельным мыслителем в истории западной цивилизации. На протяжении более чем тысячелетия медицинская практика почти полностью строилась на его идеях. Гален имел вес. И нешуточный. В отличие от выспренных философских и теологических рассуждений, которые ничего не значили для условного простолюдина, взгляды Галена на врачевание напрямую касались как короля, так и крестьянина, хотя крестьяне чаще лечились сами, опираясь на его принципы, чем пользовались услугами врачей. Как часто бывает, тот факт, что Гален ошибался практически во всем, не имел значения.

Ученые великих исламских империй, возникших вскоре после смерти Мухаммеда, переводили и сохраняли слова Галена, иногда приукрашивая и адаптируя их. В XII веке его учение проникло в Европу и заложило основы подхода к медицине в большинстве стран Запада и Ближнего Востока, пока в начале XIX века его раз и навсегда не вытеснила микробная теория.

Многие из своих идей Гален позаимствовал у древнегреческого целителя Гиппократа, того самого, что дал имя врачебной клятве. Гиппократ полагал, что в теле человека текут четыре жидкости, или гумора. Каждому из гуморов были свойственны определенная температура и консистенция. В области печени собирался теплый и влажный гумор — haima, или кровь. В селезенке — холодная и сухая melaina chole, или черная желчь. Желчный пузырь производил теплый и сухой гумор — xanthe chole, или желтую желчь. Наконец, в мозгу скапливалась холодная и влажная флегма. (Кстати, слово phlegma не означало мокроту или слюну, им называлась любая прозрачная жидкость в организме.) Гален считал залогом эффективной работы организма идеальный баланс всех четырех гуморов. Для его врачебной практики центральное значение имели здоровое питание и сон, а также регулярные занятия спортом. (Я же говорил, что он ошибался практически во всем.)

Для нашего разговора об эмоциях особенно важно, что каждому гумору соответствовало настроение. Во многих языках по сей день эмоциональные состояния описываются однокоренными гуморам словами. Состояние крови связывалось с сангвиническим состоянием — разговорчивостью, активностью и готовностью к общению. Избыток черной желчи (melaina chole) считался причиной меланхолии, а сам гумор дал название чувству. В организме холериков, согласно теории, было слишком много желтой желчи, что делало их вспыльчивыми, капризными и раздражительными. Избытком флегмы объясняли, почему флегматики такие вялые и безжизненные. Однако примерно этим гуморальные изыскания Галена и ограничивались. Единственный способ лечения заключался в дисциплине и контроле над жидкостями тела[170]. При этом не менее важным для Галена, как и для Ибн Сины, было дыхание.

Гален утверждал, что душа оживляет тело с помощью пневмы, или воздуха. Он выделял три типа пневмы. Pneuma physicon (или природный дух) располагалась в печени и помогала регулировать такие свойственные всему живому процессы, как питание, обмен веществ и воспроизводство. Pneuma psychicon (или животный дух) находилась в мозге и отвечала за «животные» аспекты жизни, например сенсорное восприятие и движение. Pneuma zoticon (или жизненный дух) обитала в сердце и контролировала температуру тела, кровообращение и движение жидкостей в организме[171]. Ибн Сина взял эту идею на вооружение. Он верил, что дыхание исходит из сердца как дыхание жизни — то самое, что Аллах подарил Адаму при его сотворении. Затем дыхание души проходит по телу, взаимодействуя с гуморами и позволяя органам выполнять свои функции. По его мнению, гуморы формировали части тела и взаимодействовали с ними, иногда вызывая перемены в поведении, например они могли спровоцировать неконтролируемые всплески эмоций. Иногда баланс гуморов нарушается, если поток дыхания сбивается или меняется, что ведет к болезням, в том числе к нездоровым страстям.

Ибн Сина не оставил после себя системного анализа эмоций. Однако сохранились его записи о том, как диагностировать страсти, замеряя параметры дыхания и пульс пациента. Глубокое дыхание в сочетании с частым пульсом, который Ибн Сина называл «большим» и «подскакивающим», указывало на гнев. Внезапно быстрый и нерегулярный пульс на фоне учащенного дыхания был признаком страха. (Скорость проявления симптомов при этом коррелировала со степенью ужаса.) Горе сопровождалось нитевидным пульсом и слабым дыханием. Наконец, ритмичное дыхание при медленном, отрывистом, но сравнительно сильном пульсе означало, что пациент испытывает радость или восторг[172]. Счастливый пациент, помимо всего прочего, казался теплым на ощупь, так как горячая влажная кровь становилась преобладающим гумором в его теле.

Для Ибн Сины чувства были прочно связаны с телом. Он рассматривал страсти как медицинскую проблему, а лечение неуправляемых эмоций, по его мнению, не требовало покаяния, молитв и экзорцизма. Путь к правильному лечению лежал через поиск баланса гуморов. Это также означало, что контроль над источником эмоций — сердцем — помогал контролировать чувства и не сворачивать с пути, предначертанного Аллахом. Эта идея совпадает с мусульманским учением о том, что вы должны испытывать то же, что и при первичном божественном дыхании мысли и чувства, которое смягчает сердце, замедляет пульс и ведет к исламу. По крайней мере, именно так, весьма вероятно, думали османские воины, готовясь к нападению на Константинополь вечером 28 мая 1453 года.

Общество войны

Вернемся к осаде Константинополя, под стенами которого, если верить османскому историку XVI века Нешри, султан Мехмед II произносил речь.

Все эти лишения — во имя Господа. В наших руках меч ислама. Если бы мы не рискнули пройти через эти испытания, какое право имели бы мы называться гази [воинами]? Как стыдно было бы нам предстать перед Богом в Киямат [Судный день]![173]

Возможно, так звучала одна из многих речей Мехмеда. В дни, предшествовавшие решающему удару, он не позволял себе расслабиться. Мехмед объезжал лагерь верхом на лошади, беседовал с солдатами и командирами. Он планировал штурм и стремился внести вклад в общие усилия, стать частью своей армии, а не далекой фигурой в палатке где-то за много миль.

Эмоциональные сообщества

Османская армия состояла из представителей разных общин — миллетов и тайф. Принадлежность к такой общине могла определяться как по этническому, так и по религиозному признаку — не все, кто воевал на стороне османов, исповедовали ислам, хотя подавляющее большинство все же были мусульманами. Несмотря на наличие подобных сообществ, во время сражения возникало всеохватывающее эмоциональное сообщество, объединявшее солдат. В основе этой эмоциональной общности лежала в том числе идея riza ve sukran — одобрения или благодарности, выражаемых тем, кто выполнял свой долг, делал все, что от него зависело, и воздерживался от оскорблений в адрес группы. Последнее было особенно важно. Турецкое выражение «не вести себя оскорбительно» — kendi halinde olmak — буквально переводится как «сам по себе», что на первый взгляд может показаться странным. Но kendi halinde olmak не означало отделиться от группы, чтобы никого не расстраивать. Историк Ниль Текгюль считает, что выражение следует трактовать как «стремиться быть безобидным с акцентом на безвредности»[174], то есть не создавать проблем, не задаваться, не докучать. Просто делать свое дело.

Община, безусловно, важна в Коране. Умма — тип общины, завещанный самим Аллахом, — призвана объединять последователей ислама:

О посланники! Вкушайте [наилучшую] пищу и вершите добро. Воистину, Я ведаю о том, что вы творите.

Воистину, ваша религия — единая религия, а Я — ваш Господь. Так бойтесь же Меня![175]^, [176]

Умма, разделяемая всеми тайфами, а также внутри тайф, лежала в основе их эмоционального единства, равно как и эмоционального единства всей армии османов. Как султан, Мехмед отвечал за укрепление общинных связей. Он был обязан выразить своим подданным одобрение и благодарность за то, что они собирались сделать, и продемонстрировать, что он также боится Аллаха и хочет воздать ему должное. Это крайне много значило для того, чтобы войско оставалось единым, сплоченным механизмом: великой уммой, выстроенной из отдельных тайф. Мехмед, как и его солдаты, был готов вступить в общую битву, проявить благодарность к ближнему, использовать страх перед Аллахом, чтобы смягчить и сосредоточить дыхание Бога в своем сердце и наконец взять Константинополь — исполнить волю Аллаха, отплатив ему за милость, любовь и благодать. Он, как правитель, должен был обратиться к своим людям и направить их к успеху.

Вполне вероятно, Мехмед считал, что войска поставлены под его защиту самим Аллахом. На него была возложена миссия дать защиту — siyanet — и проявить сострадание, или нежную доброту — merhamet. Помочь сердцам своих подданных процветать (müreffhü’l-bal) и пребывать в покое (asude-hal). От него зависело, будут ли его люди максимально счастливы[177]. Даже в военное время это имело огромное значение. Вероятно, поэтому султан смеялся, болтал с солдатами и всячески показывал, что он один из них. Он проявлял сочувствие к своим подданным как их правитель и как член их эмоционального сообщества.

Здесь стоит лишь сказать, что это сработало. На следующий день османская армия, сплотившись, взяла Константинополь. Византийские стены рухнули, армия оказалась разбита, империя пала. Последние остатки Римской империи, некогда подчинившей себе весь западный мир, были уничтожены, за исключением, конечно, Римско-католической церкви, но сейчас не об этом. Важно то, что Мехмеду II удалось добиться того, чего многие другие так и не смогли сделать. Стамбул — такое имя позже получит Константинополь — стал самым ценным его владением, новой столицей. Городу предстояло вернуть себе былую славу и великолепие. Османам не нужно было бояться Господа: искра жизни в их сердцах привела их к победе во имя Аллаха. Аллаху было не на что обижаться.

Сложно переоценить влияние, которое вторжение османов в Константинополь оказало на ход истории. Начнем с того, что в Турции по сей день живы многие мифы, связанные с падением города. Без страха, что бился в сердцах подданных Мехмеда II, заставляя искать милости Аллаха, возможно, и сама Турция бы не появилась. Взятие Константинополя не было тактическим ходом. Оно было продиктовано эмоциональным порывом Мехмеда и его людей, желанием завершить начатое их предками во имя Бога. Благодаря эмоциональному сообществу оно стало возможным.

Падение Константинополя имело последствия, которых Мехмед даже не в состоянии был предвидеть. Оно позволило Османской империи контролировать Шелковый путь, и, конечно, Мехмед не отказался от возможности взимать непосильные налоги с купцов, проезжавших по нему. Более двух тысячелетий люди путешествовали по этому маршруту из Китая в Европу и обратно. Он был важной частью европейской экономики. Внезапно торговцы больше не могли позволить себе такие путешествия. Последствия случившегося навсегда перекроили политическую карту, изменив Европу и весь мир.

Можно утверждать, что Европа, какой мы ее знаем, возникла в результате исчезновения торговли по Шелковому пути. Некогда размытые рамки христианства стали более четкими, а границы Европы — очевидными. Новым европейцам пришлось учиться обходить острые углы и идти на немыслимые риски, чтобы попасть на Восток. То, к чему это привело, как и эмоции, высвободившиеся в результате, во многом определило раннее Новое время.

На минутку вообразите себя женщиной преклонных лет, живущей в Европе XVII века. Вы одиноки. Детей у вас нет, а муж умер какое-то время назад. Единственный способ выжить — положиться на сердобольность жителей деревни и время от времени готовить для них лекарства. Вам повезло, потому что местные считают вас знахаркой — немного чудаковатой, но в целом безобидной белой колдуньей. Однако в один прекрасный день в середине 1610-х у соседа, имевшего неосторожность вам нагрубить, околевает корова. В мгновение ока из ворожеи вы превращаетесь в ведьму[178].

Долгие месяцы, а то и годы люди регулярно обзывают вас ведьмой и всячески отравляют вам жизнь. Наконец вы срываетесь. Вы начинаете кричать, вопить, сквернословить и осыпать местных жителей проклятиями. Ваша ярость перерастает в мстительность. В гневе вы готовы пойти на все, чтобы отомстить им, даже отвернуться от Бога. В этот момент откуда ни возьмись появляется пес и обращается к вам. Вы немного напуганы: в конце концов, это говорящая собака! Страх лишь усиливается, когда пес сообщает вам, что он сам дьявол. Демонический зверь просит вас успокоиться и заверяет, что любит вас «слишком сильно, чтобы обидеть или напугать». Вам одиноко, горько и больно, но вот говорящая собака предлагает вам любовь. Оказывается, после стольких лет очень даже приятно вспомнить, каково это — быть любимой. Тут дьявол в обличье пса готов даровать вам силу, которая позволит отомстить всем, кто причинил вам зло, а взамен просит всего лишь ваши тело и душу. Бессмертная душа может показаться непомерной платой за мелкую кровавую месть, поэтому дьявол повышает ставки. В случае отказа от сделки он грозит «разорвать [ваше] тело на тысячу частей». Что бы вы сделали на месте бедной женщины?

В пьесе, впервые поставленной около 1620 года и якобы основанной на «известной подлинной истории», именно с такой дилеммой столкнулась Элизабет Сойер. По сюжету, «матушка» Сойер, неимоверно уставшая от ужасного обращения местных, не раздумывая соглашается на условия дьявола и навлекает на соседей безумие, убийства и самоубийства, прежде чем ее успевают схватить и повесить[179]. Какой бы неправдоподобной ни показалась вам эта история, она не так уж необычна на фоне других историй о том, как становятся ведьмами.

Гонения на ведьм XVI–XVII веков — один из самых ужасных примеров насилия над женщинами за всю историю человечества. По некоторым оценкам, число убитых в период с 1560 по 1630 год составляет около 50 тысяч, хотя это по-прежнему остается предметом споров[180]. Кто-то полагает, что погибло меньше женщин, кто-то — что больше. Кто-то утверждает, что речь идет о миллионах, хотя подобное маловероятно.

Один из крупнейших ведовских процессов проходил в Трире, древнеримском городе, расположенном на территории современной Германии, в течение долгих двенадцати лет — с 1581 по 1593 год. Около тысячи обвиненных в ведовстве были убиты после того, как особенно злобный католический архиепископ Иоганн фон Шёненберг решил очистить город от протестантов, евреев и ведьм. Он повсеместно нагнетал страх с помощью светских прокуроров, желавших нажиться на массовых страданиях: процессы обходились недешево, а Церковь была богата. Людей, обвиненных в колдовстве, вытаскивали из домов, пытали и сжигали заживо. Часто во время разбирательства всплывали новые обвинения, и все это перерастало в массовую истерию.

Вероятно, сейчас вы задаетесь вопросом, который уже несколько десятилетий терзает историков: как такое могло случиться? Что должно было произойти, чтобы тысячи людей — в основном женщин — казнили за преступления, каких они почти наверняка не совершали? Ответ — по крайней мере, значительная его часть — кроется в эмоциях.

Из множества чувств, которые люди испытывали по отношению к ведьмам в ту эпоху, особенно большое значение имели два — и о них, во всяком случае об их разновидностях, мы с вами уже говорили. Эти два чувства — ключ к объяснению того, почему было убито так много людей. Одно из них — страх, а другое — особый вид отвращения, омерзение.

Понимание омерзения и страха европейцами во времена охоты на ведьм уходит корнями в гораздо более древний эмоциональный режим, сочетавший христианское учение с греческой философией. И я говорю не о трудах святого Августина, а о наследии человека, превратившего идеи Августина в интеллектуальную силу, доминировавшую в христианстве на протяжении последующих четырехсот лет, — о наследии Фомы Аквинского.

XII век описывают по-разному: в литературе можно встретить упоминания как возрождения, так и глубокого кризиса. Очевидно одно — для Европы он стал веком коренных перемен, и большую часть новшеств принесли с собой вернувшиеся из походов крестоносцы. Один из наиболее ярких, хоть и весьма прозаичных примеров — рост бюрократии. Количество всевозможных реестров, описей и тому подобного в XII веке резко возросло. Внезапно также появилось великое множество переводов древнегреческой литературы, в том числе трудов Аристотеля.

Возвращение Аристотеля в интеллектуальную жизнь Европы XII века оказало на нее огромное влияние. Идеи, вдохновленные его трудами, доминировали в образовании и ведении полемики в течение последующих пятисот лет. В свое время многие историки считали, что это привело к очень плачевным последствиям. Они утверждали, что идеи Церкви, преломленные аристотелевской логикой, на полтысячелетия затормозили прогресс, отчего наступили так называемые Темные века. Безусловно, все не так просто. И в те времена находилось немало блестящих интеллектуалов и изобретателей. Именно тогда появились и хомут, совершивший революцию в сельском хозяйстве, и настоящее чудо юриспруденции — Великая хартия вольностей. Тогда же над своими глубокими и авторитетными трудами работали некоторые выдающиеся философы. Одним из них был монах-доминиканец Фома Аквинский.

К XIII веку радикальные новшества предыдущего столетия наконец стали приживаться. Именно в это время Фома Аквинский работал в том числе над своим незаконченным трактатом «Сумма теологии». «Сумма» — колоссальный труд как по объему, так и по охвату тем. Автор раскрывает идеи поэтапно. Начинает он с утверждения. Затем приводит возражения собственному тезису. После чего анализирует эти возражения и, наконец, делает заключение. Это заключение становится следующим исходным утверждением, и цикл запускается снова с самого начала. В подобной работе легко потерять мысль и еще легче вырвать слова Аквинского из контекста, цитируя случайные части аргументации.

Нас больше всего интересуют вполне определенные страницы «Суммы», а именно разделы 22–48 в Prima Secundae, то есть в первой части второй части. Эти главы с большой долей уверенности можно назвать первой в истории специализированной работой об эмоциях. Аристотель систематически обращался к природе эмоций в «Риторике», однако они не были непосредственным предметом его интереса; описания пате приводились как часть рассказа о том, как вести дебаты. Аквинский же фактически посвятил эмоциям целый раздел своего трактата. Я говорю «эмоциям», но, строго говоря, он писал о категории чувств, известных как страсти, или passiones animae («страсти души»). Эти чувства зарождались в теле и влияли на разум, совсем как пате. Аквинский выделял и другую категорию чувств — аффекты, или привязанности. Принцип их работы строго обратный: какое-то — возможно, долгое — время мысль существует в разуме, а разум затем заставляет тело реагировать соответствующим образом. Проще говоря, страсти — это чувства, которые Платон и стоики так отчаянно стремились контролировать. Они были причиной следующих за ними августинианского себялюбия и грехов. Аффекты — это контролируемые, осознанные, правильные чувства, то есть те чувства, что, согласно Платону, ведут нас к эросу или, в терминологии Августина, рождаются из caritas. Кто-то, например стоики, считал, что страсти можно преобразовать в аффекты и наоборот.

Фома Аквинский составил список человеческих страстей, в значительной степени позаимствованный у Платона и Аристотеля. Он включил в него базовые страсти, которые в сочетании порождали страсти вторичные. Первичные страсти Аквинский разделил на две группы и противопоставил их друг другу. Подобно Платону, он назвал эти группы вожделеющими (или желающими) и раздражительными (или гневными) страстями. Однако он так перечислил чувства, составляющие каждую из категорий, как не делали этого ни Платон, ни Аристотель.

К вожделеющим страстям он отнес:

• amor («любовь») и odium («ненависть»);

• desiderium («желание») и fuga («бегство») или abominatio («омерзение»);

• delectatio («удовольствие») или gaudium («радость») и dolor («боль») или tristitia («печаль»).

Как и в системе Платона, эти страсти считались простыми. Они возникали в ответ на что-то хорошее или плохое — вознаграждение или наказание. Так, amor («любовь») вызывается чем-то прекрасным, а odium («ненависть») — чем-то ужасным. Desiderium («желание») — стремление к чему-то приятному, а fuga («бегство») или abominatio («омерзение») — необходимость скрыться от чего-то пугающего. Когда вы получаете нечто прекрасное или приближаетесь к нему, вы испытываете gaudium («радость»); в жутких обстоятельствах вы чувствуете tristitia («печаль»).

К раздражительным страстям Аквинский относил:

• spes («надежду»);

• desperatio («отчаяние»);

• audacia («храбрость»);

• timor («страх»);

• ira («гнев»).

Эти страсти опять же разгораются в критической ситуации. Стремление к достижению желаемого требует надежды и смелости. Борьбе со злом сопутствуют гнев, страх и отчаяние. Как и вожделеющие страсти, раздражительные страсти образуют пары противоположностей. Однако устроены эти пары чуть сложнее. В зависимости от ситуации надежда могла быть противоположностью отчаяния, а храбрость — противоположностью страха. Причем храбрость также могла быть противоположностью отчаяния, а надежда — противоположностью страха. Гнев выбивается из этой классификации. Притом что это самая неукротимая из раздражительных страстей, у нее нет пары[181].

Фома Аквинский классифицировал страсти не только по признаку разделения на вожделеющие и раздражительные. Он также исследовал, из-за чего они проистекают. Некоторые эмоции — радость, печаль, храбрость, страх и гнев — бывают вызваны тем, что происходит с вами в данный момент. Если вы выигрываете в игре, вы тут же испытываете радость. Если проигрываете — чувствуете печаль. Другие страсти — желание, бегство, омерзение, надежда или отчаяние — связаны с вашими ожиданиями от будущего. Если вы хотели бы обладать чем-то, чего не имеете, вы ощущаете желание или надежду. Любовь и ненависть — исключительные чувства, так как они, согласно Аквинскому, существуют в каждый момент времени.

Как я уже замечал выше, страх и омерзение, описанные Аквинским, стали основой гонений на ведьм в Европе. Люди испытывали отвращение к женщинам (и мужчинам), подозреваемым в ведовстве, а бесконечный ужас в те времена и вовсе был постоянным спутником европейца. Давайте разберемся в этих понятиях и начнем с такой всепроникающей фоновой эмоции, как страх, а также причин, по которым он довлел над людьми XVI–XVII веков.

Страшные времена

В предыдущей главе мы оставили османов после успешного вторжения в Константинополь в 1453 году, когда они обложили неподъемными налогами все товары, которые шли через их регион по Шелковому пути, в том числе так любимые европейцами пряности, костяной фарфор и шелк. Многие в Европе разбогатели благодаря торговле с Востоком и теперь были вынуждены искать новые пути к своим поставщикам. Поэтому в 1488 году Бартоломеу Диаш ди Новаиш обогнул Африканский Рог — предприятие по тем временам немыслимое, поскольку люди верили, что далеко на юге настолько жарко, что голова может взорваться. Вскоре после этого, в 1492 году, опытный генуэзский мореплаватель по имени Кристофа Коромбо (нам он известен как Христофор Колумб) попытался плыть на запад, чтобы достичь Островов пряностей. Каждому — и уже не первую тысячу лет — было известно, что Земля круглая, поэтому идея казалась вполне разумной. Проблема заключалась в том, что на пути европейцев оказался целый — неизвестный доселе — континент. Как известно, Колумб выяснил это, когда высадился на территории нынешних Багамских островов. Сказать, что новость об открытии нового континента ошеломила жителей Европы, — ничего не сказать. Все, что они знали, все, во что они верили, перевернулось с ног на голову. Безусловно, не для всех — среднестатистический деревенский житель, вероятно, вообще не придавал этому открытию никакого значения, если даже и слышал о нем. Но представители интеллектуальных элит были поражены, сбиты с толку и довольно сильно напуганы. Их терзал вопрос: «Чего еще мы не знаем?»

Двадцать пять лет спустя, в 1517 году, когда человечество все еще пыталось смириться с мыслью о том, что мир гораздо больше, чем принято считать, монах-августинец, усмотревший в этом потрясении знак Божий, подошел к дверям церкви Всех Святых в Виттенберге (Германия). С собой он нес — если верить легенде — молоток, несколько гвоздей и кусок пергамента, на котором написал девяносто пять тезисов. Девяносто пять критических замечаний в адрес церкви — не церкви Всех Святых, а католической церкви в целом. Монаха звали Мартин Лютер, и он намеревался выразить немного суровой августинианской uti-любви.

Лютер уже какое-то время назад разочаровался в католической церкви, и больше всего его расстраивали индульгенции. Помните, я говорил, что одной из мотиваций для участия в крестовых походах было сокращение срока пребывания в чистилище? К XVI веку за этим больше не требовалось отправляться в крестовый поход. Вы могли всего лишь заплатить церкви, чтобы она отрядила монахов молиться за вас: чем больше вы платили — тем больше монахов молилось. По правде говоря, эти так называемые индульгенции ввели, поскольку богатым и знатным людям, жившим в эпоху крестовых походов, очень нравилась идея скостить срок пребывания в чистилище, но совсем не хотелось отправляться в Святую землю, чтобы, возможно, там и погибнуть. Они с куда большим удовольствием платили за то, чтобы за них молились целыми монастырями. К временам, когда жил Лютер, торговля индульгенциями превратилась в процветающий бизнес. Лютер считал, что все это как-то не по-христиански, и в девяноста пяти тезисах, которые он прибил к дверям церкви, объяснил почему.

То, что Лютер прибил тезисы к двери, маловероятно, и, скорее всего, это просто миф. Однако он действительно их написал. Что еще более важно, он успешно их распространил, использовав новое изобретение — печатный станок. Тезисы стали сенсацией и одним из первых бестселлеров в истории. Но они также глубоко потрясли Европу, спровоцировав широкомасштабный протест против католической церкви, и в результате появилась религиозная группа, известная в целом как протестантизм. Борьба католиков и протестантов была ожесточенной. Религиозная ненависть не раз выступала предлогом для развязывания долгих и кровопролитных войн. Каждый из лагерей утверждал, что лидер другого — Антихрист во плоти и провозвестник последних времен. В период с 1480 по 1700 год ведущие державы Европы воевали друг с другом 124 раза. По количеству жертв на душу населения некоторые из этих конфликтов способны соперничать с Первой мировой. Все эти разнообразные религиозные войны слились в один из самых разрушительных конфликтов в истории. Каждый живший в тот период европеец рано или поздно становился свидетелем массового кровопролития[182].

Вдобавок и уже привычные ужасы будто бы становились страшнее. С 1250 года погода по всему земному шару стала меняться, а к 1550 году экстремальные условия Малого ледникового периода достигли пика[183]. В период с 1250 по 1650 год средняя температура упала на 2°C, а из-за сильных климатических колебаний прошла череда неурожайных и голодных лет.

Участились эпидемии. Год за годом в Европу возвращалась чума. С 1563 по 1665 год, когда произошла печально известная вспышка, она поражала Лондон не менее шести раз. При этом чума была лишь одной из ряда болезней, от которых страдали жители Европы XVI века. Корь, оспа, холера и дизентерия усугублялись непривычными погодными условиями и, как следствие, голодом, что не могло не напоминать постоянно о смерти.

К этому списку добавились новые заболевания. Как правило, их приносили солдаты из заграничных военных кампаний. В ходе попыток отвоевать у исламских войск город База на Пиренейском полуострове солдаты испанской армии стали замечать, что их товарищей лихорадит, они покрываются красными язвами, после чего впадают в безумие и умирают. От сыпного тифа умерло больше христианских воинов, чем от рук мавров. Вскоре тиф распространился по всей Европе, что привело к катастрофическим последствиям. Другая новая болезнь, английская потливая горячка (английский пот), вызывала дрожь, головокружение, сильные мышечные и головные боли, истощение, обильное потоотделение (как следует из названия), а больных чаще всего ждал летальный исход[184]. Первый случай был зарегистрирован в Англии в 1485 году, а к 1500 году английский пот охватил всю Европу.

За что бы ни брались англичане, у французов все всегда получалось лучше. Или в этом случае уместнее сказать «хуже»? Во время вторжения в Италию в 1495 году французские солдаты стали покрываться язвами, переходившими в сыпь на руках, ногах, половых органах и во рту. Недуг сопровождался мучительной агонией, которая, впрочем, вскоре проходила. Но как только пациенту становилось легче, по всему телу появлялись мягкие опухолевидные наросты, а за ними следовали серьезные проблемы с сердцем и безумие. Наконец — как избавление — наступала смерть. Сейчас мы называем эту «французскую болезнь» сифилисом, и уже тогда люди прекрасно знали, что «болезнь греха» передается половым путем[185].

К эпохе гонений на ведьм XVI–XVII веков из-за болезней, голода, холодных ночей и осознания, что мудрецы прошлых лет, включая тех, кто написал Библию, ничего не знали о мире (раз уж они упустили существование целого огромного континента), нервы людей были на пределе. Все чувствовали страх.

Как будто ужасов, выпавших на долю людей XVI века самих по себе оказалось недостаточно, их описания нашлись в Откровении Иоанна Богослова, или, как его принято называть в католицизме, Апокалипсисе Иоанна. Болезни? Есть. Войны и предчувствие войн? Есть. Пожары? Есть. Мор? Есть. Пришествие Антихриста? Есть. Все ваши представления о мире перевернуты с ног на голову? Тоже есть. Благодаря этому голоса милленаристов, веривших в скорый конец света, звучали громче и авторитетнее. Идея о наступлении последних времен не нова — более того, она жива и сейчас. Но если за всю историю и наступало время, когда казалось, что Земля наверняка бьется в конвульсиях библейского Армагеддона, то оно наступило именно тогда. Для полной картины не хватало только армии самого дьявола, и вот тут-то на сцену выходят ведьмы и эмоция омерзения.

Стать омерзительным

Идеи Фомы Аквинского о страстях заложили основу эмоционального режима, в котором жили большинство европейцев во времена гонений на ведьм. Справедливости ради, эти идеи пересматривались, однако обычно дело ограничивалось легкими коррективами, а влияние подобных работ редко выходило за пределы узкой читательской аудитории их авторов. Письменные свидетельства той эпохи, где прямо или косвенно обсуждаются эмоции, как правило, остаются в рамках томизма (философско-богословской системы Фомы Аквинского) вне зависимости от жанра. Именно к его описанию страха обращались, чтобы описать собственный. Намеки на страсти Аквинского есть даже у Шекспира. В «Обесчещенной Лукреции» бард пишет:

У страха для борьбы не станет силы; Трусливо он сойдет со мной в могилу[186]^, [187].

С точки зрения томистов, страх — это внутренняя борьба, которую человек переживает, когда бегство (в этом случае страсть, известная как спасение бегством) невозможно. Это важный момент. Вы заметили, что и Аквинский, и Шекспир разделяют страх и бегство? Как мы помним, современная психология считает реакцию бегства неотъемлемым компонентом страха наряду с отпором и замиранием. Однако, по мнению Шекспира и Аквинского, возможность спастись бегством исчезает вместе с возможностью избежать ущерба. Вы оказываетесь в гуще событий, и именно в этот момент вас охватывает страх. В те времена страх не ассоциировался с бегством. У Аквинского и Шекспира страх противоположен храбрости, он делает вас трусливым. В каком-то смысле страх у Аквинского тождественен эмоции, которую мы сегодня называем паникой. Вот почему важно убедиться в том, что вы знаете, что подразумевали исторические личности под таким вроде бы простым словом, как страх. Часто все сложнее, чем кажется.

Еще одна томистская страсть, которую нам предстоит исследовать, — бегство или омерзение — может показаться вам несколько странной. Как следует из «или», это не одна эмоция, а сразу две. Мы уже выяснили, что бегство — это отчаянная потребность убежать от чего-то, часто ассоциирующаяся со страхом. Своего рода попытка не дать тому, чего вы боитесь, догнать вас. Омерзение — это непосредственно то, что порождает желание убежать. И сама эмоция немного сложнее.

Омерзение не так уж сильно отличается от современного отвращения. Как и отвращение, оно связано с чем-то противным и ужасным, неприятным на вид и морально неправильным. Его вызывает то, что заставляет вас говорить «фу» — или, если бы вы были англичанином тех времен, «фи», «фай», «фо» или «фам». (В качестве совета на будущее: если вам когда-нибудь доведется читать кому-нибудь вслух сказку «Джек и бобовый стебель», прочтите присказку «фи-фай-фо-фам» так, будто говорите: «Фу, какая гадость!» — и набор звуков сразу обретет смысл.) Английское слово abomination («мерзость») может относиться к вещам, способным запачкать, заразить или развратить людей, которые их касаются; строго говоря, если что-то вызывает у кого-то отвращение, скорее всего, это назовут мерзостью.

Между омерзением и современным отвращением есть два принципиальных различия. Первое: практически во всех европейских языках «мерзость» (abomination) имеет общий латинский корень и употребляется в одном значении. Это объясняется тем, что в латинской Библии Вульгате термину abominatio отдавалось предпочтение при переводе древних еврейских слов, обозначавших самые разные виды отвращения Господа к грехам. Мы касались этих эмоций в разговоре о древних иудеях, и они были хорошо знакомы святому Павлу. Вульгата, как главная католическая Библия, служила основой веры многих людей в Европе XVI–XVII веков и продолжала служить на протяжении почти полутора тысячелетий. Хотя большинство процессов над ведьмами проходили в протестантских городах и поселениях, само понятие омерзения имело большое значение как для католиков, так и для протестантов.

Второе — и значимое — отличие проистекает из библейского понимания омерзения. Изучив тысячи документов той эпохи, я могу утверждать, что слова «омерзение» и «мерзость» почти всегда соседствуют со словами «Бог», «Господь» и «грех». Это относится не только к религиозным текстам, но и вообще к любым письменным источникам того времени. Как и древние иудеи, средневековые европейцы считали, что мерзость отвратительна прежде всего Богу. Однако, несмотря на различия между средневековым омерзением и современным отвращением, у этих эмоций есть нечто общее. Вещи, вызывающие как омерзение, так и отвращение, воспринимаются нами как заразные.

Соответствующий тип заражения стал известен как симпатическая магия — термин был введен в 1890 году антропологом Джеймсом Фрэзером в книге «Золотая ветвь». У феномена есть два основных принципа. Симпатическая магия подчиняется, во-первых, закону сходства: «Подобное производит подобное», а во-вторых, закону контакта, или заражения: «Вещи, которые раз пришли в соприкосновение друг с другом, продолжают взаимодействовать на расстоянии после прекращения прямого контакта»[188]. В 1993 году психолог Пол Розин провел эксперимент, продемонстрировавший силу этих убеждений. Он и его коллега Кэрол Немерофф опросили людей, надели ли бы они свитер, который ранее носил Гитлер. Почти все участники отказались и продолжали отказываться, даже если им сообщали, что свитер был постиран, что после Гитлера его надевала мать Тереза, или если предлагали деньги. Сам факт того, что вещь принадлежала настолько плохому человеку, внушал людям ощущение, будто его злая сущность каким-то образом заключена в ней и самые обыкновенные нитки смогут замарать любого, кто наденет свитер[189]. Похоже, наш мозг не слишком хорошо умеет отличать аморальное поведение от того, что физически пачкает, поэтому воспринимает обе угрозы одинаково.

Эксперименты, проведенные по всему миру, показали, что дети дошкольного возраста верят, что люди и предметы, которые им дороги, например любимые игрушки, содержат в себе похожую, правда на сей раз добрую, «сущность»[190]. С возрастом это не уходит. Именно поэтому многие из нас верят в привидений или десятилетиями болеют за одну футбольную команду, хотя единственное, что объединяет нынешнюю труппу странствующих спортсменов с игроками, впервые увиденными нами на поле когда-то в детстве, — это название команды и, возможно, форма и логотип. По той же причине мы готовы платить бешеные деньги за вещи, по которым прошелся маркером кто-то из знаменитостей[191]. Важно, что подобные «сущности» всегда связаны с эмоциями. Эти эмоции могут быть как хорошими, так и не очень[192]. В случае с ведьмами симпатическая магия лишь усиливала их омерзительную природу.

Быть ведьмой

Если в XVI–XVII веках вы хотели вычислить ведьму, стоило искать человека, который вызывал бы в вас чувство омерзения. Хорошо, если таким человеком окажется женщина. Около 80% казненных за ведовство в Европе составляли женщины. (Для некоторых стран, например России, справедлива обратная статистика. Почему так сложилось, до конца неясно, однако это может быть связано с тем, что православная церковь придерживается иных взглядов на колдовство.) Отчасти это объясняется глубоко укоренившимся женоненавистничеством, которое пронизывало всю эпоху — а в действительности и всю историю — и, к сожалению, не исчезло по сей день.

Долгое время в христианстве считалось, что источником всего зла в мире стал немыслимый грех, совершенный Евой, ослушавшейся прямого приказа Бога. Именно Ева первой вкусила плод с древа познания добра и зла. Именно Ева убедила Адама поступить так же. Из-за нее нас изгнали из рая и теперь мы вынуждены носить одежду. Именно Еве в наказание было суждено нести бремя менструации — которая сама по себе считалась омерзительной — и родов. Кое-кто считал, что Адам мог отказаться, поэтому тоже некоторым образом виноват. Однако в конце концов и они приходили к выводу, что поддалась искушению змея именно Ева, так что вина лежит на ней, а значит, и на всех женщинах.

Альбрехт Дюрер. Ведьма, скачущая задом наперед на козле. Гравюра. 1501–1502

Другие находили занятие получше и предпочитали защищать женщин. Они отмечали, что самым выдающимся человеком из когда-либо живших была именно женщина — Дева Мария. Однако в целом о женщинах думали в лучших традициях современной мизогинии: как о слабых, эмоциональных, неспособных контролировать себя существах. Французский судья Николя Реми, автор трактата «О почитании демонов», одной из самых известных книг о ведьмах той эпохи, утверждал: «[Женщины] более подвержены влиянию зла». Он полагал, что дьяволу легче обращать в ведьм женщин, чем мужчин, поскольку женщинам — в буквальном смысле — свойственна горячность: якобы их горячая кровь приводит к дисбалансу в организме и становится причиной безнравственного поведения. Именно поэтому если вы хотели разоблачить ведьму, то было проще начать с женщин. Лучше всего — с особенно вспыльчивых.

Круг поиска сужался, если взгляд падал на женщин бедных и (по меркам той эпохи) старых. В ведовстве обычно обвиняли изгоев старше сорока лет, живших на задворках общества. Легкими мишенями становились бездетные вдовы и пришлые женщины, вынужденные попрошайничать.

Предполагалось, что чувство омерзения возникало из-за «грязи, зловония и выделений» предполагаемых ведьм и «угрозы, которую они представляли»[193]. В действительности же его источником куда более вероятно была старая добрая объективация женского тела. Датируемая примерно 1500 годом гравюра Альбрехта Дюрера «Ведьма, скачущая задом наперед на козле» служит лишь одним из десятков примеров этой объективации. Почти все изображения ведьм того времени одинаковы: это постаревшие женщины с несовершенными и немощными телами; женщины, которых мужчины-художники не считали сексуально привлекательными. Таким образом, то, что мы сейчас называем мужским взглядом[194], сыграло центральную роль в процессе превращения ведьм в омерзительных созданий.

Впрочем, некоторые ведьмы были молоды. Чтобы прослыть ведьмой в молодости, следовало заниматься чем-то, что Бог счел бы отвратительным. Нередко на изображениях того времени можно было увидеть молодую, красивую ведьму, занятую чем-то определенно богомерзким: испусканием газов, обменом физиологическими жидкостями, «неестественным» проникновением и прочими сексуальными действиями с самым отвратительным из библейских существ — зверем Апокалипсиса[195].

Ведьм часто обвиняли в посещении шабашей. На шабаше все, что считалось правильным и приличествующим христианину того времени, выворачивалось наизнанку. В руководстве для охотников на ведьм Compendium Maleficarum, опубликованном в 1608 году, содержится несколько изображений шабаша. На них ведьмы топчутся на распятии, высмеивая обряд крещения, целуют ягодицы Сатаны, готовят и поедают некрещеных детей и предаются прочим «ужасным мерзостям»[196].

Отвратительный вид и омерзительное поведение способствовали тому, что люди верили, будто вы можете заразить их своим злом. Симпатическая магия, связанная с омерзением, предполагала, что ведьмы способны отравить все, к чему прикасаются, каждого, кто им встретится, и любой город, в который они войдут. Им даже не требовалось ни к кому прикасаться: было достаточно бросить на человека косой взгляд и пробурчать проклятие.

Франческо-Мария Гуаццо. Гравюра на дереве. Из книги Compendium Maleficarum (Минеола, Нью-Йорк: Dover Publications, 1988)

В раннее Новое время верили, что инфекции передаются через оскорбления или даже взгляд. Ведьм регулярно обвиняли в том, что они используют недобрый глаз — сглаз, — чтобы навредить не только тем, кто перешел им дорогу, но и судьям на собственных процессах[197]. Сейчас это может казаться странным, но в те времена подобные убеждения превращали сглаз в мощное оружие, потенциально способное нанести реальный психологический ущерб. Помимо симпатической магии стоит упомянуть о явлении, известном в психологии как эффект ноцебо — противоположность более известного эффекта плацебо. Когда люди уверены, что что-то может им навредить, оказывается (по крайней мере, в ряде исследований), что их физическое или психическое здоровье действительно страдает[198]. Так что если вы искренне верите в силу сглаза, то он и правда может вам навредить, хотя в определенном смысле вы навредите себе сами.

В XVI–XVII веках, когда страх господствовал повсеместно, женщину, особенно бедную и старую, было очень легко обвинить в том, что она омерзительная ведьма. Хватало того, что ее внешность не соответствует существовавшим стандартам красоты, что сама она пожилая, чуть менее сдержанная, чем того требовали приличия, и что она неправильно смотрит на людей. Тому, кто хотел избежать ужасов, сопутствующих обвинению в колдовстве, следовало, вероятно, оставаться молодым и красивым, не поддаваться эмоциям (только если это не эмоция страха, омерзения и желания истреблять ведьм) и делать что велено.

Может быть, однажды нам уже не придется это повторять.

Как остановить охоту на ведьм

Ведовские процессы оказали разностороннее влияние на историю. Начнем с того, что гонения на ведьм ознаменовали эпоху нарастающего страха и глубоко укоренившегося женоненавистничества. При этом они многое говорят и о современном мире, поскольку охота на ведьм не канула в Лету. Чуть дальше в книге я расскажу о нынешней метафорической охоте на ведьм, в ходе которой люди самых разных политических убеждений подвергаются нападкам и травле, лишаются работы и поддержки в соцсетях. Обычно подобное происходит из-за еще одного аспекта отвращения, а именно стремления к идеологической чистоте. К сожалению, не любая охота на ведьм в наши дни носит метафорический характер.

В Индии, Папуа — Новой Гвинее, Амазонии и большей части Африки южнее Сахары людей, обвиненных в колдовстве, продолжают преследовать, пытать и казнить. В одной только Танзании в период с 1960 по 2000 год после обвинений в колдовстве убили около сорока тысяч человек. В 2010 году в Великобритании был замучен и убит пятнадцатилетний мальчик Кристи Баму во время сеанса экзорцизма, который пытались провести его сестра со своим парнем. Никуда не исчезли чувства, бурлившие в людях в далеком прошлом во время охоты на ведьм: ни ощущение правильности симпатической магии в том, что обвиняемый способен навредить не только прикосновением, но и взглядом, ни омерзение к идолопоклонникам, чье безбожное поведение навлекает беду на тех, кто пытается им противостоять. Усугубляет ситуацию то, что во многих частях света обвинить в подобном могут и ребенка, иногда совсем маленького.

В период истории, и так полный ужасов, страшнее всего оказались гонения на ведьм и неконтролируемый страх, их подогревавший. Что касается влияния этих процессов на современность, хочется верить, что понимание действовавших тогда сил и память о них позволят нам смягчить их действие сегодня. Сейчас, как и тогда, большинство людей, клеймящих других как ведьм — в прямом или переносном смысле, — необязательно злы по своей природе. Они настолько напуганы и погрязли в суевериях, что готовы пойти на все, чтобы унять свой ужас. Мы должны учиться у нашего эмоционального прошлого. Искать способы просвещать людей, готовых из-за своего страха причинить вред другим, в том числе детям. Европейские процессы над ведьмами — урок, который необходимо усвоить. Не забывая о них и изучая их, мы можем лучше понимать современную охоту на ведьм — как метафорическую, так и реальную.

Сэмюэл Адамс уже какое-то время пытался утихомирить особенно буйное собрание. Дело было холодным декабрьским днем в Бостоне, штат Массачусетс, однако накал страстей в Старом южном доме собраний достиг нешуточной высоты. Адамс понимал всеобщее недовольство. Как лидер местной партии вигов, он выступал против налогов на предметы роскоши с момента их введения. Однако Британский парламент, по всей видимости, находил удачной идею обложения налогами особенно желанных вещей. Многие жители Америки соглашались с Адамсом, но их возражения были бесполезны. Они не имели в вопросе права голоса, и это выводило их из себя.

Мало кому понравится платить непомерные налоги на любимые товары, но, чтобы лучше понимать, почему американские колонисты были настолько взбешены британскими налогами, нужно получить представление об их концепции справедливости. Огромное влияние на отцов-основателей Америки оказали мыслители эпохи Просвещения, а особенно полюбилась им доктрина естественного права, зародившаяся в трудах философов XVII века Томаса Гоббса и Джона Локка. Ее основной принцип достаточно прост: естественные права — это права, присущие каждому от рождения. Они не исходят ни от Бога, ни от монарха. Локк сформулировал их в виде трех неотъемлемых прав: на жизнь, свободу и имущество[199]. Формулировка Локка имела настолько огромное значение для образования США, что она фигурирует в первой строке Декларации независимости, хоть «имущество» и было заменено на «счастье».

Лидеры протеста в Бостоне, как и по всей Америке, получили хорошее образование. Они читали Юма и других авторов, утверждавших, что если «справедливость оказывается совершенно бесполезной, то уничтожаются сама ее суть и обязательная сила по отношению к человечеству»[200]. Они также читали Джона Локка и знали, что британское правительство нарушает их естественные права. Это были далеко не глупые люди, и сердца их пылали от продолжавшегося безнравственного угнетения.

Последней каплей для них стал «чайный закон» 1773 года. Новый законодательный акт вводил скрытые пошлины под видом новых правил импорта чая и передавал исключительную монополию на импорт Британской Ост-Индской компании. Таким образом британское правительство намеревалось избавиться от излишков чая, принадлежащих компании, которая в те годы переживала серьезные финансовые трудности. План заключался в том, чтобы компания, вытеснив с рынка контрабандный чай, смогла продать свои запасы и заработать немного денег. Однако это означало, что покупатели чая должны были уплачивать еще одну пошлину в пользу британского правительства. Граждане, не имевшие представительства в парламенте, решили, что все зашло слишком далеко. Оспорив этот налог, американские колонисты надеялись продемонстрировать Британии, как сильно их возмущение постоянно растущими посягательствами на их естественные права.

После принятия «чайного закона» большинство колоний стали отказываться импортировать чай Британской Ост-Индской компании, а некоторые даже вынуждали чиновников, принимавших импорт чая, уходить с постов. Жители Бостона, однако, оказались в особенно непростой ситуации. Сыновья местного губернатора Томаса Хатчинсона занимались чайной торговлей, так что он наотрез отказался участвовать в бойкоте. Когда в Бостонскую гавань прибыл корабль «Дартмут», совет решил отправить его обратно в Англию. Хатчинсон это решение проигнорировал. Он знал, что если в течение двадцати дней корабль не покинет порт, то товар по закону можно будет выгрузить на американскую землю без разрешения местного совета. За это время в Бостон прибыло еще два корабля с чаем.

Жителей города обуял гнев. Потому-то Адамс и собрал единомышленников в Старом южном доме собраний. Его зов был услышан — более чем. По некоторым данным, в зале собралось до половины шестнадцатитысячного населения Бостона[201].

Что именно произошло дальше — спорный вопрос. Одни списывают это на удачу, другие считают блестящим планом Адамса. Но независимо от его намерений, после того как он объявил, что «данное собрание ничего более не может предпринять для спасения страны», большинство собравшихся поднялись и ушли в ярости. По разным сведениям, от 30 до 130 из них добрались до дома, там переоделись в костюмы коренных индейцев ганьенгэха (также известных как мохоки) и отправились в порт. Они поднялись на корабли и сбросили в океан 342 сундука с чаем. В считаные часы несметное количество времени, денег и предметов роскоши стало кормом для рыб.

Однако Британия не была намерена так легко позволить колонистам перекрыть денежный поток. Правительство короля Георга ответило рядом законов, получивших название Невыносимых. Они лишали Массачусетс права на самоуправление, сделав мечты граждан о представительстве в парламенте еще более неосуществимыми. Бостонские доки решили закрыть до тех пор, пока город не выплатит компенсацию за уничтоженный чай. Законы также усложняли процедуру предания суду королевских чиновников в Массачусетсе вне зависимости от тяжести преступления, так как стоимость предъявления обвинения возросла настолько, что большинство колонистов просто не могли себе это позволить. Законы также легализовали размещение британских солдат в любом месте по усмотрению губернатора штата, в том числе в частных домах, хотя до этого все же вряд ли доходило. Колонисты расценили подобные действия как непростительное нарушение их естественных прав и акт прямого угнетения со стороны британской короны. Американская война за независимость стала неизбежной.

«Не много ли суеты вокруг нескольких чашек чая?» — спросите вы. Но дело, конечно, было не в чае, а в налогах и в том, что они олицетворяли. Это удивительный пример силы необузданного гнева. Впрочем, не стоит упускать из виду, что вызвали гнев налоги на предметы роскоши. Я уже касался того, насколько мощным двигателем может стать желание роскоши, в разговоре о том, как османы перекрыли Шелковый путь, заставив европейцев искать обходные пути на Восток. Если бы не стремление к изыскам, кто знает, когда вообще был бы открыт континент, где произошло «Бостонское чаепитие»? Однако, вместо того чтобы исследовать гнев угнетенной группы, природа которого при всей своей важности предстает несколько очевидной, давайте рассмотрим чуть более широкие последствия стремления к роскоши. Стремления настолько сильного, что в своей крайности оно способно привести к восстанию, рождению новой нации, установлению демократии, появлению рок-н-ролла, чикагской пиццы, голливудских фильмов и даже к высадке на Луну.

Мы знаем, что падение Константинополя под натиском османов привело к поиску новых торговых путей. Однако, несмотря на поборы Османской империи, благодаря богатствам, обнаруженным в Новом Свете и по пути на Восток и освоенным португальской и голландской Ост-Индскими компаниями, оборот предметов роскоши увеличился как никогда ранее. Спрос на товары, вызванный этим всплеском торговли, значительно повлиял на развитие истории и во многом сформировал современный западный мир.

Безусловно, стремление к материальным благам, или жадность, существовало задолго до того, как турки захватили Константинополь. Можно с уверенностью утверждать, что и крестоносцы, и Александр Македонский, и даже Ашока поступали так, как поступали, хотя бы отчасти из жажды власти, славы и богатства. Будучи великим завоевателем, сложно провести границу между богатством и властью. Однако во времена Ашоки, Александра или крестовых походов людей всячески предостерегали от потакания желаниям первого порядка.

Если помните, это эгоистичные желания богатства, изобилия и личного благосостояния. Желания первого порядка можно назвать жадностью[202]. Куда лучше обратиться к желаниям второго порядка: желанию желать, или, как это принято в буддизме, желанию не желать. Желания второго порядка помогают контролировать чувства и достигать чего-то более возвышенного, чем материальная выгода: добродетельной жизни, эвдемонии, нирваны или райского блаженства.

Однако в XVIII веке состоятельные европейцы хотели и попасть в рай, и покупать красивые блестящие вещи. Философам не потребовалось много времени, чтобы примирить эти идеи и придумать новую категорию — сентиментальные чувства (sentiments), в частности чувство вкуса.

Именно так, вкус рассматривался как отдельное чувство. Чтобы объяснить почему, придется углубиться в долгую историю вкуса и сентиментальных чувств. В разных вариациях само слово «вкус» все чаще использовалось в Европе в начале XVI века, как раз в то время, когда на континент стало прибывать все больше предметов роскоши. Очевидно, люди знали, что такое вкус, и до этого, и довольно давно. Если мы обратимся к нашему старому другу Аристотелю, то обнаружим, что вкус считался одним из низших чувств. Наряду с обонянием и осязанием он означал прикосновение к предмету внешнего мира частью своего тела. Зрение и слух считались более важными и высокими чувствами. Не забывайте, что при всей своей гениальности Аристотель не имел ни малейшего представления об электромагнитном излучении и звуковых волнах. Сейчас мы знаем, что наш мозг воспринимает цвета, обрабатывая свет, отраженный от объекта и попавший в глаз. Однако Аристотель считал, что цвет — это часть предмета, его внутренняя составляющая. Он полагал, что звук и изображение попадают прямо в душу, не касаясь ничего больше. В конце концов, большинству людей не приходится совать вещи в глаза, чтобы их рассмотреть, или в уши, чтобы их услышать[203]. Чтобы почувствовать вкус, однако, необходимо прикоснуться к предмету ртом, то есть полостью, а мы, как известно, склонны к некоторой брезгливости, когда речь идет о наших отверстиях[204].

В одном вкус отличается от других чувств: он никогда не обманывает. До известной степени. Если что-то невкусно, это невкусно, и точка. К X веку вкус по-прежнему считался грубым, примитивным чувством. Бенедиктинский аббат XI века Ансельм Кентерберийский включил наслаждение вкусом в число двадцати восьми грехов любопытства. Вкус также играл важную роль в совершении таких широко осуждавшихся грехов, как обжорство и прелюбодеяние, потому что и в том и в другом при надлежащем рвении задействован рот[205]. Вскоре начались споры о добродетелях и пороках вкуса. В эти диспуты включилась новая группа мыслителей — гуманисты.

Этот тип гуманизма (ренессансный гуманизм) не стоит путать со светским. В отличие от светских гуманистов гуманисты эпохи Возрождения довольно сильно верили в Бога и Церковь. Их движение зародилось в Италии в XIV веке и сыграло немалую роль в наступлении исторического периода, который и дал им название — Ренессанс. Их довольно сложно определить как группу. Но если что-то и объединяло этих достаточно непохожих людей, так это стремление вернуть утраченные знания и заново пережить классический золотой век. Познакомившись с древними философскими трудами, которые в XII веке стали попадать в Европу с Востока, они захотели вернуть описанное в них прошлое. Для этого они читали и переводили книги, относившиеся, по их мнению, к золотому веку — эпохе, когда человечество было ближе к творению и в куда меньшей степени погрязло в грехе.

Ганс Гольбейн Младший. Богач и смерть; Королева и смерть. 1523–1543. Гравюра на дереве. Национальная галерея искусства, Вашингтон

Благодаря этим оригинальным текстам гуманисты заново открыли для себя римское желание сосредоточиться на жизни здесь и сейчас, не думая о том, что будет потом. Движение повлияло на искусство, вдохновив его участников на создание образов, известных как memento mori. Черепа, изображения смерти и тому подобное служили символами смертности человека. Они были призваны напоминать зрителю о том, что смерть приходит за всеми, независимо от богатства и статуса.

Пытаясь отыскать более совершенное и менее испорченное прошлое и перенести его в современность, гуманисты также изучали античные представления о морали, еде и вкусе[206]. В Древнем Риме занятия, связанные с производством продуктов питания, например земледелие, торговля, посол, вяление, а также ряд других кулинарных методов (вы знали, что колбасу изобрели римляне?), считались нечестивыми из-за близости к плоти, нечистотам и земле.

Благородный римский гражданин не мог таким заниматься. Во многих римских произведениях, которые читали гуманисты, описания аморального желания и похоти соседствовали с упоминаниями торговцев рыбой и мясников[207]. Гуманисты переняли это мировоззрение. Однако, как и римляне, они не имели ничего против уже приготовленной еды или тех, кто ее готовил, особенно если они делали это хорошо. Некоторые гуманисты, например Бартоломео Сакки, более известный по прозвищу Платина, в своих рассуждениях зашли настолько далеко, что начали связывать хорошо приготовленную пищу с нравственным здоровьем.

Около 1465 года Платина приобрел экземпляр книги Libro de arte coquinaria («Искусство кулинарии») за авторством прапрапрадеда всех телевизионных шеф-поваров маэстро Мартино[208]. Пусть она и не была первой поваренной книгой в истории, зато стала первой книгой, которую массово взяли на вооружение другие повара. Даже домохозяйки, находившие немного свободных денег, старались разжиться экземпляром. Примерно пять лет спустя Платина опубликовал книгу, где использовал рецепты Мартино, De Honesta Voluptate et Valetudine («О правильном наслаждении и здоровье»). Платина служит отличным примером того, как гуманисты связывали вкус — или, скорее, хороший вкус — с добродетелью и здоровьем.

Спустя всего несколько лет вкус стал использоваться в качестве метафоры близости к Богу. В английском переводе книги Ги де Роя примерно 1489 года Le doctrinal de sapience («Доктринальное учение о вкусе») читаем предупреждение:

Многие христиане — как клерики, так и миряне — мало знают Бога по вере и по Писанию, ибо вкус их отравлен грехом и они не могут вкусить Его[209].

Так совпало, что Бог ужасен на вкус, только если вы грешник. К сожалению, никаких записей о том, какой была на вкус еда для таких горемык, не сохранилось. Однако на основании работы Платины можно предположить, что еда вызывала у нечестивых людей нездоровье.

Гуманисты считали вкус одним из способов познания, и под ним подразумевалось нечто большее, чем просто ощущения во рту. Благодаря вкусу вы могли дать оценку хорошему и плохому в искусстве, поэзии, прозе и даже поведении. Воспитание вкуса к прекрасному было неотъемлемой частью праведной жизни. Вкус стал олицетворением нового добродетельного желания. Со вкусом подобранные предметы роскоши и умение разглядеть истинную красоту внезапно превратились в силы добра. Гуманисты не дошли до того, чтобы признать владение или восхищение определенными предметами роскоши абсолютным моральным благом, однако определенно заложили основу для формирования такого убеждения. Чтобы понять, как произошел этот сдвиг, давайте переместимся на несколько веков вперед — в эпоху Просвещения.

О природе вкуса

Во времена, когда гуманисты размышляли о природе хорошего вкуса, предметы роскоши были, как правило, дороги и редки. Перец, шелк и фарфоровую посуду могли позволить себе только элиты. Однако к началу XVII века цены упали, а жалованья увеличились. Вырос также общий уровень образования и грамотности. Книги подешевели настолько, что стали доступны почти каждому[210]. Это не могло не расстраивать знать, которой нравилось думать, что их безделушки и блестящие побрякушки редки и эксклюзивны. Не нравилось им и то, что цены упали настолько, что европейские подделки принадлежащих им предметов роскоши могли покупать те, кто, на их взгляд, не был им ровней.

Высшее сословие, как и сейчас, любило отличаться от бедных. Один из философов начала XVII века, Бернард де Мандевиль, считал это желание благом, поскольку оно двигало торговлю и прогресс.

Он рассуждал так: предположим, богатая дама купит прекрасное платье последнего фасона, возможно даже сшитое из китайского шелка и украшенное золотой нитью из Африки. Кто-то чуть менее обеспеченный увидит это платье, восхитится и закажет у европейской портнихи подделку — возможно, из атласа с желтой тесьмой. Рост популярности фасона приведет к появлению все более и более дешевых версий, и вскоре все, кроме самых бедных женщин, станут выходить в свет в некоем пугающем подобии наряда богатой дамы. Вид бедных женщин, одетых в ее дорогое платье, вызовет у богатой дамы чувство, которое де Мандевиль называл одиозной гордостью. Одиозная гордость сама по себе полезна, так как она заставит даму подбирать новую одежду и побуждать модельеров придумывать новые фасоны. И так по кругу[211]. Ничего не изменилось по сей день. Как часто кто-то из знаменитостей надевает эксклюзивный наряд стоимостью в тысячи долларов лишь для того, чтобы спустя пару недель копия этого наряда продавалась в сетевом магазине? Сегодня мы называем это модным циклом.

Все это, конечно, вызывало недовольство церкви. Священнослужители в большинстве своем не относились к гуманистам и еще не успели прийти к мысли, что вкус может быть чем-то хорошим. Желание обладать изысканными платьями, блестящими безделушками и красивой посудой, казалось, отвлекало людей от самого важного — поиска пути к Богу. К ужасу духовенства, погоня за земными благами будто затмевала стремление к вечной жизни. Это не означало, что люди забыли о Боге и о том, что ждет их за гробом. Вовсе нет. Но, подобно стереотипному пастору американской мегацеркви за рулем Ferrari, они искали способы согласовать свою веру с обладанием красивыми вещами. К счастью, нашлось немало философов, которые, как и де Мандевиль, были рады вписать квадрат благочестия в изысканно украшенное круглое отверстие.

В начале XVIII века вопросом хорошего вкуса заинтересовалась группа английских философов. Они подошли к нему основательнее всех прочих, включая гуманистов эпохи Возрождения. Одним из новаторов был Энтони Эшли-Купер, третий граф Шефтсбери. Его взгляды ложились в основу аргументации любого, кто писал о значении вкуса и эстетики в течение последующих ста лет. В своей книге Characteristics of Men, Manners, Opinions, Times («Характеристики людей, манер, мнений и времен») Шефтсбери, как его называют большинство историков, утверждал, что красота исходит от предметов, наделенных определенными качествами: гармоничностью, упорядоченностью, симметрией, пропорциональностью, композицией и мерой (имеется в виду, что обилие чего угодно может превратить вещь в безвкусицу)[212].

Фрэнсис Хатчесон, заведовавший кафедрой моральной философии Университета Глазго с 1729 года вплоть до своей смерти в 1746 году, был перед Шефтсбери в неоплатном интеллектуальном долгу. Несмотря на то что эти двое жили в одно время, они никогда не встречались. Но в том, что касается идей, они казались чуть ли не единым целым. В трудах Хатчесона вкус и мораль переплетались почти как у Шефтсбери, он даже включил Шефтсбери в число соавторов нескольких из своих ранних работ, хотя те и не были совместными. Для Хатчесона хороший вкус заключался в правильном балансе составляющих. Проблема заключалась в том, что у каждого человека этот самый правильный баланс свой. Хатчесон считал, что некоторые просто недостаточно утонченны. Он писал:

Плохая музыка радует деревенщин, которые ничего лучше и не слыхали никогда… Грубая куча камней не оскорбит чувств того, кто будет расстроен неправильностью в архитектуре, где он ожидал найти красоту[213].

По мнению Хатчесона, шумная народная музыка и уродливые дома нравятся необразованным беднякам лишь потому, что они не знают ничего другого. Если бы только нашелся способ воспитать хороший вкус! Хатчесон считал, что такой способ есть: образовывая себя, можно научиться совершенствовать свой вкус, чтобы правильно воспринимать действительно красивые вещи. Секрет в том, чтобы узнать, какие чувства должен вызывать каждый отдельный предмет искусства.

И еще кое-что: именно эта группа мыслителей ввела в употребление слово «отвращение» (disgust) в его современном понимании. Для них отвращение было чем-то вроде антивкуса — реакцией на все уродливое, неправильное и эстетически неприятное. Однако давайте вернемся к вкусу и тому, как он вписывается в концепцию сентиментальных чувств.

Как мы стали сентиментальными

Просвещение часто изображается как век разума, эпоха, когда идеи по важности превосходили чувства. Чувства отвлекали от объективной истины, поиском которой были так озабочены философы эпохи Просвещения. Некоторые из них дошли до того, что вывели математические уравнения для объяснения самых разных тем: существования Бога, закона, политики и этики[214]. Но это лишь часть истории. Просвещение более правильно рассматривать как эпоху секуляризации[215] — период, когда постепенно к осознанию, что в религии может не быть ответов на все вопросы, стали приходить даже те, кто ранее не осмеливался принять такую мысль. Этот сдвиг привел к переосмыслению вопросов морали, включая категорию чувств, названных мыслителями того времени сентиментальными.

Шефтсбери описывал сентиментальные чувства как моральные. Представьте гнев, возмущение и отвращение, которые многие в США испытали по отношению к протестующим во время штурма Капитолия 6 января 2021 года! Или — в качестве альтернативы — попытайтесь вспомнить приятное ощущение радости, приходящее к вам, когда вы видите, как кто-то помогает пожилой женщине перейти дорогу. Сегодня, в соответствии с современной научной терминологией, мы называем эти разновидности чувств эмоциями. Однако философы эпохи Просвещения называли их сентиментальными чувствами, или сантиментами — чувствами, которые вы испытываете, когда кто-то поступает правильно или наоборот.

Относительно того, как работают сантименты, существовали разногласия. До эпохи Просвещения философы, вероятно, рассматривали бы их через призму Бога. Мы обсудили уже довольно много эмоциональных парадигм, где чувства связываются с представлениями людей о грехе. Однако в эпоху Просвещения подобное объяснение никого бы не удовлетворило. Так, Шефтсбери считал чувства, подобно вкусу, частью нашей внутренней физической природы. Хатчесон видел в них реакцию на баланс и его нарушение. Сцена, в которой молодой человек помогает старушке перейти дорогу, — своего рода пример баланса. Молодость и старость, немощь и здоровье. Точно так же штурмующие Капитолий нарушают хрупкую гармонию американской демократии. Дэвид Юм сводил все к полезности. Если я помогаю пожилой женщине перейти дорогу, значит, она благополучно доберется до конечной точки маршрута. Мне приятно осознавать, что я помог, так как моя помощь полезна. Если я пройду мимо, а она пострадает, переходя через дорогу, никакой пользы, конечно, не будет, что заставит меня чувствовать себя плохо. Другой известный сентименталист, Адам Смит, объяснял сантименты через сочувствие. Он полагал, что внутри каждого из нас живет «беспристрастный зритель», который чувствует себя плохо, когда другим плохо, и хорошо — когда другим хорошо[216]. Сейчас мы назвали бы это эмпатией.

Существовало две разновидности сантиментов — во всяком случае, такой классификации придерживаются большинство современных историков. Первая группа — моральные сантименты, о которых говорилось выше. Вторая как раз была связана со вкусом — можно назвать их эстетическими сантиментами. Такие чувства подсказывают нам, что выполнено красиво и со вкусом, а что — отвратительно и безвкусно. На первый взгляд эти две категории не имеют между собой ничего общего. В конце концов, умение оценить красоту BMW не делает вас хорошим человеком. По крайней мере, в наши дни. В XVIII веке люди не смотрели на подобное бинарно. Они просто знали о существовании сантиментов. Адам Смит, например, писал о «красоте любого рода», имея в виду не только эстетическую красоту, но и «красоту поведения»[217]. В сознании мыслителей эпохи Просвещения сантименты в отношении аморального и неэстетичного были идентичны; они порождали одни и те же чувства. Наличие вкуса предполагало нравственность и здравомыслие. Отсутствие вкуса свидетельствовало об обратном. Красота была признаком добра, уродство — признаком зла. Так философам удалось примирить непримиримое и найти добродетельное в стремлении к обладанию вещами. Мечтать о материальном нормально, если вы испытываете правильные чувства. Другими словами, хороший вкус служит вам оправданием.

Деньги и пушки

Тот факт, что сентиментальное чувство вкуса позволило рассматривать материальное желание как добродетель, оказал глубочайшее влияние на историю. Во-первых, благодаря этому оформилось современное государство, каким мы его знаем. Во-вторых, это сыграло решающую роль в развитии современного капитализма. Чтобы убедиться в первом утверждении, отправимся в Нидерланды.

Как-нибудь, если вам посчастливится побывать в Амстердаме, не спеша прогуляйтесь по городу. На улице, ведущей вдоль Кайзерграхта, или Императорского канала, вы увидите Huis met de Hoofden, или Дом с головами. Прекрасное здание, где в наши дни располагается музей, получило свое название, как вы уже догадались, благодаря декоративным головам Аполлона, Цереры, Меркурия, Минервы, Вакха и Дианы, украшающим фасад. Когда-то этот дом был резиденцией Луиса де Гера, который приобрел его в 1634 году. На берегу другого городского канала — Кловенирсбургвала — расположено еще одно красивое здание. Особняк Триппенхёйс был построен в 1660 году и отражает классические вкусы своего владельца. Он украшен декоративными изображениями военных орудий. На каменном фасаде высечены пушки и ядра, а также оливковая ветвь — символ мира. Оба здания поражают своей красотой, и каждое из них — своего рода памятник богатству предприимчивого владельца. Эти дома принадлежали торговцам оружием, производившим и поставлявшим боеприпасы для голландского правительства и Ост-Индской компании. Их услуги были незаменимы. Без военных орудий невозможен мир. Без мира поток предметов роскоши рискует иссякнуть. Тем не менее война за главный, поистине грандиозный приз была неизбежна. Конкуренция за богатства обеих Америк и Островов пряностей оказалась жестокой. Не менее четырех раз Англия и Голландская республика вступали в схватку за богатства, сулившие колониальные предметы роскоши: впервые с 1652 по 1654 год, затем с 1665 по 1667 год и с 1672 по 1674 год и, наконец, столетие спустя, с 1780 по 1784 год. Голландцы одержали победу в первых трех, однако потерпели поражение в последней, уступив вновь обретенной военно-морской мощи Британии.

Защита торговли и, что более важно, денег, получаемых с торговых пошлин, была веской причиной для войны. Проблема заключалась в том, что большинство стран не располагали регулярной армией или военно-морским флотом. Они по-прежнему планировали при необходимости рекрутировать дворян. Требовалась иная форма организации — обученные военные на жалованье, в любой момент готовые к бою как на суше, так и на море. Финансировались такие предприятия из налогов страны — тут круг и замыкался. Армия и флот были нужны для защиты торговцев, которые платили налоги, обеспечивающие (помимо прочего) содержание армии и флота. Эта взаимосвязь налогов и военных конфликтов получила название фискально-милитарного государства. Большинство из нас живут сегодня в той или иной форме такого государства, и все благодаря тому, как мы адаптировали свои моральные и философские взгляды, чтобы потакать самой прожорливой форме желания — жадности.

Что касается второго моего утверждения, мы уже исследовали роль, которую желание и вкус сыграли в появлении моды. С тех пор мало что изменилось. По сей день потребительская культура держится на желании и вкусе. Желание стимулировало конкуренцию, привело к созданию европейского рынка подделок и дало толчок социальной мобильности. У капитализма долгая и очень сложная история, поэтому мы не станем в нее углубляться. Достаточно сказать, что его могло бы и не быть, если бы люди не завидовали товарам соседей, не любили безделушки и не нашли способа оправдать эту любовь. Желания первого порядка и чувство вкуса дали волю коммерциализации и превратили капитализм свободного рынка в благо, способное принести счастье. Перефразируя американского писателя и оратора Мэтта Диллаханти, можно сказать, что Соединенные Штаты строились на нарушении десятой заповеди: каждый был вправе возжелать то, что принадлежит ближнему.

Впрочем, так дела обстояли не всегда — по крайней мере, не так просто, как я излагаю. В Бостоне стремление к свободе и самоуправлению взяло верх над стремлением к роскоши, когда горожане уничтожили чай. Тенденция вскоре охватила и другие колонии в Северной Америке. Британское правительство просчиталось. Американцы не собирались платить пошлины, на которые не соглашались, ни на чай, ни на что-либо еще. Они предпочли бы отказать себе в чем-то, и это наглядно продемонстрировало «Бостонское чаепитие». Для них высшей роскошью была свобода. Именно в ней колонисты видели красоту, истину и моральное благо.

Как я уже упоминал, в американской Декларации независимости закреплены три неотъемлемых права. Как и у Локка, они гарантировали каждому право на жизнь и свободу, однако отцы-основатели заменили право на имущество стремлением к счастью. В их глазах у имущества и эмоции счастья было много общего. Стремление к радости лежало в основе систем чувств, описанных еще Платоном и Фомой Аквинским. Теперь же право на счастье оговаривалось в основополагающем документе новой нации. И на этот раз — впервые за всю историю — счастье оказалось тесно связано с желанием. Соединенные Штаты — порождение сентиментального чувства вкуса, стремления к свободе, благополучию и роскоши. Им было уготовано стать нацией, выстроенной вокруг стремления к счастью, подогреваемого жаждой богатства.

Те типы чувств, что мы с вами рассматривали до сих пор, не слишком похожи на эмоции, привычные современным людям. Мы говорили о пате — возмущениях души, возникающих, когда органы чувств обнаруживают что-то, что способно доставить удовольствие или причинить боль. Мы касались страстей — чувств, напоминающих пате; они зарождаются в чувствительной части души и, если им позволить, могут влиять на рациональную душу. Мы разобрались с сантиментами — субъективными чувствами, которые направляют нас в вопросах морали и эстетики. Однако ни одна из этих разновидностей не соответствует современному представлению об эмоциях. Если в предыдущих главах мы обсуждали конкретные эмоции в контексте больших категорий чувств, то в этой главе рассмотрим более общую картину. С ее помощью вы поймете, как вообще появилась такая уже привычная современной психологии категория чувств, как эмоции. Историю современных эмоций нельзя рассказать без обращения к науке и философии. Собственно, человек, с которого начался переход от старых представлений о чувствах к современной концепции эмоций, был одним из самых известных философов в мире.

В 1650 году — чуть более чем за столетие до того, как понятие «эмоция» обрело свое современное значение, — пятидесятитрехлетний француз умирал от пневмонии в холодном и сыром доме на Вестерлонгатан, одной из главных улиц Стокгольма. Хотя седина уже вовсю покрывала редкие волосы на голове, уже не прикрытые черным кудрявым париком, она еще не тронула характерную эспаньолку и заостренные усы, превратившиеся в своеобразную визитную карточку философа на долгие столетия. Всего за несколько месяцев до этого Рене Декарт стал наставником шведской королевы Кристины, ради чего переехал из Нидерландов, где провел большую часть своей жизни.

Королеве Кристине очень понравились опубликованные письма Декарта к блестящей Елизавете Богемской. Понравились настолько, что она убедила философа издать их отдельной книгой. Так появились «Страсти души». В особый восторг Кристину приводило то, как Декарт рассматривал чувства — по его собственному выражению, не как «оратор или философ-моралист, а как врач»[218]. Несмотря на то что авторы XVII века были знакомы с идеями Галена об эмоциях и гуморах, книги того периода о страстях, как правило, основывались на «Риторике» Аристотеля и, как и полагается книгам об ораторском искусстве, обычно посвящались тому, как переубеждать людей с помощью чувств. Труды, в той или иной степени не переосмыслявшие «Риторику», по своей сути представляли собой учебники манер: в конце XVI — начале XVII века многие философы-моралисты ставили контроль над страстями в центр своих руководств по достойному поведению. Приличия, особенно деловые и дипломатические, стали важнейшим элементом эмоционального режима, установившегося в то время в европейском обществе. На смену шпаге пришел реверанс — по крайней мере, в теории. Желание Декарта применять научный подход к исследованию эмоции было чем-то новым.

Несмотря на увлечение Кристины работами Декарта, для него опыт наставничества закончился печально. Поначалу это казалось прекрасной работой. Европа наконец-то вышла из восьмидесяти лет почти непрерывных войн, что значительно упростило путешествия и сделало их безопаснее. Декарту сулили хорошие деньги и определенную защиту от недоброжелателей. Эта работа также приблизила бы его к королевским особам. Чего Декарт почти наверняка не мог предвидеть, так это того, что он будет вынужден преподавать скучнейший древнегреческий, вместо того чтобы рассказывать Кристине о чувствах. Он также не догадывался, что не сумеет поладить с королевой. И уж точно он не предполагал, что ему предстоит давать уроки в промерзшем старом доме, и это в конце концов убьет его.

Лежа на смертном одре, Декарт мог бы с гордостью оглянуться на свою жизнь. Еще в молодости он удостоился высоких наград как военный инженер. Он совершил переворот в геометрии, научив весь мир измерять линии с помощью координат и уравнений. Он разработал точную модель цветов радуги. Ему почти удалось опередить Ньютона в выведении законов динамики — версия Декарта все же оказалась недостаточно точной. На всех этих достижениях Декарт не остановился: он пошатнул основы почти двух тысячелетий академической мысли, изобретя совершенно новый подход к интеллектуальным исследованиям — фундаментализм. Он произвел настоящую революцию в философии и науке. Его трудоспособности и успехам можно только позавидовать.

По поводу работ Декарта и его влияния на последующие поколения мыслителей было пролито немало чернил. Резюме всех его достижений с легкостью заняло бы оставшиеся страницы моей книги и еще пару томов. К счастью, нам не придется через все это продираться. Однако чтобы лучше понимать декартовское видение эмоций, необходимо, по крайней мере, ознакомиться с двумя его важнейшими убеждениями.

Первое касается его взглядов на природу материального мира. В 1618 году, во время службы в голландской армии, Декарт познакомился с Исааком Бекманом, натурфилософом и сторонником набирающей популярность идеи о том, что Вселенная и все в ней функционирует по инерции, как заводной механизм. Бекман признавал, что Земля не центр мироздания, и полагал, что все в нашей механической гелиоцентрической Вселенной состоит из крошечных атомов, или корпускул. Именно они, отскакивая друг от друга, приводят в движение вселенский часовой механизм. Однако то были не совсем атомы в нашем сегодняшнем понимании. Бекман ничего не знал о протонах и электронах. Он понятия не имел о ядерных силах и электромагнетизме. Для него атомы представляли собой просто крошечные кусочки вещества разной формы, из которых состояли чуть более крупные кусочки вещества. Декарт взял эти новые идеи на вооружение. Они легли в основу многих его поздних работ, но для нас наибольший интерес представляет вера Декарта в то, что физическая Вселенная по своей сути механистична.

Второе убеждение Декарта, касающееся появления понятия эмоции, содержится в самой известной его книге «Размышления о первой философии». Фактически оно резюмируется крылатым выражением: «Я мыслю, следовательно, я существую» (Je ense, donc je suis). Декарт пришел к этому утверждению в попытке доказать группе философов их неправоту. Незадолго до того представители движения, как мы их сейчас называем, религиозных скептиков пришли к выводу, что достоверное знание нам недоступно. Они полагали, что человеческий разум — в отличие от божественного — ограничен. Нам приходится принимать на веру существование Бога и всего остального. Декарт же хотел установить, можно ли хоть что-то знать наверняка, можно ли сделать хотя бы одно правильное базовое утверждение, которое сыграло бы роль фундамента для всего остального. Его ответом стало: «Je ense, donc je suis». Декарт полагал, что, раз он способен мысленно сформулировать фразу «Я способен думать», должно существовать нечто, что думает: «Я могу думать». Неважно, что это за мыслящее нечто: мозг в банке, существо, видящее сон, или реальный человек. Это все еще мыслящее и все еще «он». Бог, рассуждал Декарт, не нужен для того, чтобы знать что-то настолько непреложное.

Это не означает, что Декарт был атеистом. Отнюдь нет: он использовал свое рассуждение о мышлении, чтобы выстроить аргументацию в пользу существования Бога. Он всего лишь считал, что, если Бог создал Вселенную по подобию заводного механизма, у него нет необходимости вмешиваться во что-либо после ее создания. Декарт также полагал, что слепой веры в Бога недостаточно. Фундаментализм позволял в несколько шагов пройти путь от доказательства собственного существования до доказательства существования Бога. Однако в глазах католической церкви Декарт со своими идеями был ничем не лучше атеиста. Опасаясь преследований, он бежал в Нидерланды, в то время преимущественно протестантскую страну.

Оставим в стороне вопрос о том, выдерживают ли критику аргументы Декарта о существовании Бога, но отметим, что, сформулировав их, он сделал нечто крайне важное для появления нашего представления об эмоциях, а именно избавился от античной концепции трехчастной души. Он пришел к заключению, что человек должен состоять из двух частей — материального тела и нематериальной души. Тело было механической, естественной и смертной составляющей, душа — мыслящей. Убежденный в существовании жизни после смерти, Декарт этой формулировкой объяснял, каким образом мыслящая часть сохраняется после смерти механической. Он даже довольно точно — правда, неверно — указал место, где две эти части взаимодействуют — в небольшом участке мозга, называемом шишковидным телом. Оно располагается над вершиной спинного мозга, около бугра, известного как таламус, — отдела мозга, помогающего, как нам теперь известно, согласовывать между собой чувства. Декарт полагал, что атомы, попадающие в тело через органы чувств, например глаза, кожу, ноздри и внутреннее ухо, приводят в движение атомы внутри тела и вызывают жар, голод, жажду, ощущение сухости или влажности и еще целый набор ощущений, которые, в свою очередь, приводят в движение шишковидное тело. Затем душа или разум интерпретируют это движение как прикосновение, изображение, запах и т. д.

«Постойте, — скажете вы. — А как же та книга — “Страсти души” или как ее там, о которой вы упоминали ранее? Разве вы не о ней должны рассказывать?» Безусловно, так. Однако понимать, как Декарт строил свои рассуждения, важно по трем причинам. Во-первых, идеи о механике мира, позаимствованные у Бекмана, убедили Декарта в том, что чувства относятся к механическому телу. Во-вторых, его понимание чувств напрямую связано с методом познания вещей через призму фундаментализма. В-третьих, в своей книге о чувствах он описывал их с помощью относительно нового слова — «эмоция».

Для Декарта основополагающей страстью, из которой проистекают все остальные, было восхищение. Уверен, вы уже знаете, что я скажу дальше. Для Декарта восхищение означало не то же, что оно означает для нас. Французское восхищение образца 1649 года означало что-то вроде признания, что что-либо существует, и принятия решения о том, как к этому относиться. Логично, не правда ли? Чтобы почувствовать что-то по отношению к чему-то, это что-то — предмет восхищения — должно существовать. За восхищением следуют чувства, которые формируют наши суждения: любовь, ненависть, радость, желание и печаль. Так что, когда Декарт брал в руки комочек воска, упавший со свечи, и размышлял о нем — или восхищался (о чем он писал в «Размышлениях»), — он мог любить его за красивый вид или ненавидеть, потому что воск обжигал. Он также мог желать обладать им, чтобы сохранять выдающиеся усы и бородку в том же запоминающемся виде, или выкинуть его, потому что воск только запачкает фирменную растительность на лице. Это могло обрадовать его — ведь что радует больше, чем ухоженные усы и эспаньолка? — или опечалить.

Тут наступает важный момент в нашей истории: Декарт ассоциировал все страсти с тем, что он называл эмоциями. К тому времени слово было в употреблении около ста лет. И во французском, и в английском оно означало возмущение или волнение в теле. Декарт изменил значение слова, казалось бы, не столько радикально, но существенно. Для него возмущение появлялось из-за того, что в органы чувств попадали атомы извне, которые, в свою очередь, перемещали больше атомов внутрь тела — к сердцу, а также к крови и прочим телесным жидкостям. В результате органы чувств восхищались чем-то, и это восхищение побуждало сердце запускать «эмоцию»[219], или движение наружу. Атомы начинали метаться, пробуждая в нас чувства, заставляя реагировать определенным образом: краснеть, смеяться, дрожать и т. д. Декарт писал: «…[пока] эта эмоция не уляжется, [страсть] будет присутствовать в наших мыслях»[220]. Именно такое движение наружу, или эмоция, воздействует на шишковидное тело, вызывая возмущение в душе, как камень, брошенный в тихий пруд. Из-за возмущения создается впечатление, что страсти испытывает душа, хотя на самом деле это всего лишь движения, вызванные «эмоциями» в теле. Само собой, современные психологи не пользуются таким определением. Но это один из взглядов на то, что называть эмоциями. Чтобы перейти от картезианской версии эмоций к той, которой оперируют сегодняшние специалисты, обратимся к одному из современников Декарта, Томасу Гоббсу.

В 1651 году — через год после выхода декартовских «Страстей души» — Томас Гоббс опубликовал чрезвычайно популярную книгу «Левиафан». В ней он предполагал, что страсти возникают, когда атомы воздействуют на органы чувств и вызывают движение внутри тела. Для примера рассмотрим зрение. Изображение попадает в глаз, после чего глаз посылает корпускулы — те самые, в существование которых верил Декарт, — в мозг, а тот, приходя в движение, обрабатывает информацию. Для Гоббса, как и для Декарта, весь секрет заключался в движении. Все происходило механически.

Гоббс считал, что эти движения, которые он называл усилиями — таким словом он обозначал своего рода напряжение или принуждение, вызванное другими движениями, — начинаются так незаметно, что вы вполне можете не осознавать, что испытываете их. Они постепенно нарастают и, когда вы наконец обратите на них внимание, вызывают одно из двух базовых чувств: влечение (appetite) или его противоположность — отвращение[221]. Эти чувства не так уж отличаются от тех, с которыми мы встречались ранее, — тех, что образуют ядро категории так называемых вожделеющих страстей, включающих само желание и бегство (или омерзение). Само собой, Гоббс об этом знал. Он, очевидно, читал Платона, Аристотеля и Фому Аквинского. Однако он решил сделать желание и отвращение первичными страстями. Гоббс помнил, насколько важны были две другие вожделеющие страсти — наслаждение и боль — для Фомы Аквинского и Аристотеля, но, как мы еще увидим, этим чувствам он отвел другую роль.

В самом примитивном смысле влечение, по мнению Гоббса, ведет человека или животное к цели. Отвращение, напротив, сдерживает. Любое животное способно испытывать как влечение, так и отвращение, но чем более утонченным — более образованным и искушенным — становится человек, тем сложнее становятся его страсти. Так, вы можете испытывать «отвращение, соединенное с мнением, что объект нанесет вред»[222], другими словами, осознавать необходимость избегать чего-то, что способно причинить боль[223]. Эту разновидность отвращения Гоббс называл страхом[224]. Подобный страх свойственен как людям, так и животным. Для сложных страхов, таких как страх перед неизведанным, необходим человеческий разум. По мнению Гоббса, более сложные страхи бывают двух видов: религия, когда страху потворствует общество, и суеверие, когда общество этот страх не оправдывает. Если объектом общественно одобряемого страха становилось нечто соответствующее нашему представлению о нем, Гоббс называл такой страх истинной религией[225]. Такой выбор слов обернулся для него большими неприятностями: из-за этих идей, а также из-за того, что нигде в книге не говорится, что Бог действительно необходим, многие причисляли Гоббса к атеистам.

Некоторые из идей Гоббса в отношении эмоций оказались даже более новаторскими, чем принято считать, и именно здесь важно обратить внимание на употребление им терминов «наслаждение» и «боль». До этого момента я писал, что чувства оценивались как хорошие или плохие в зависимости от того, как ими пользовались. Из любого рассуждения об эмоциях — от Платона до буддистов и Фомы Аквинского — выходило, что грех, сексуальные излишества, чрезмерное богатство и стяжательство (за исключением хорошего вкуса) — это безусловное зло, даже если оно приносит нам радость. Притом делать то, что предписывает Бог, или вести себя добродетельно — например, бояться Господа в исламе или следовать дхарме в индуизме — правильно, даже если это приносит страдания. Гоббс, однако, не разделял эмоции подобным образом. Он классифицировал их так же, как делают большинство современных психологов, — в соответствии с тем, какие чувства они вызывают. Если вы чувствовали удовольствие, Гоббс называл соответствующие эмоции благими; если вы чувствовали боль — дурными. Неважно, грех или молитва доставили вам наслаждение[226].

Важно не забывать, что чувства были не центральной темой труда Гоббса, а лишь частью более масштабной картины; с помощью этой картины он стремился доказать, что без королевской власти или ее подобия не обойтись. Англичанин Гоббс стал свидетелем смерти Елизаветы I, Порохового заговора и волнений, приведших к гражданской войне в Англии. Он жил в Париже, потому что не хотел, чтобы его втянули в вооруженные конфликты. Гоббс, безусловно, был роялистом, но приоритетом для него всегда оставались философия и книга, над которой он работал.

Если постараться изложить его теорию максимально просто, Гоббс считал, что существует два способа познания вещей. Некоторые вещи мы знаем, поскольку они очевидно верны, например что у треугольника три стороны. Не может быть субъективного мнения о том, сколько сторон у треугольника. Однако существуют субъективные мнения о вещах, не столь несомненно истинных, и тут возникают проблемы. Выводы, к которым мы приходим относительно неочевидно истинных вещей, по мнению Гоббса, определяются тем, насколько сильные удовольствие или боль эти выводы способны вызвать, а не рациональным мышлением. Он полагал, что именно по этой причине люди становятся настолько категоричными в своих суждениях, что часто доходит до конфликтов. В его представлении все войны начинаются из-за страстей. Избежать этого можно, если народ назначит и поддержит решающего арбитра — человека, за которым оставалось бы последнее слово, чей вердикт не подлежал бы обжалованию. Перестраховываясь, Гоббс называл такого человека монархом, хотя имел в виду короля.

Влияние политических перипетий того времени на «Левиафана» огромно. Как и Платон до него, Гоббс извлек уроки из ужасов войны, они стали для него пищей для размышлений и на многое открыли ему глаза. Как и многие другие, Гоббс осознал, что Аристотель ошибался. У него были идеи получше, и он хотел записать их. К 1651 году ему удалось завершить и опубликовать свой труд, и с тех пор «Левиафана» изучают, анализируют, разбирают на цитаты и выворачивают наизнанку. Для меня это по-прежнему книга об эмоциях — о том, как они влияют на людей и как их лучше контролировать. Или, скорее, о том, что может произойти, когда контролировать их не удается.

Справедливо заметить, что Просвещение во многом было реакцией на Гоббса. Реакцией тех, кто хотел найти лучший способ урегулирования конфликтов, чем выбор единоличного, неоспоримого авторитета, который выносил бы финальные решения. Гоббс считал, что важно осознавать страсти еще до того, как вы поймете, что испытываете какую-либо из них, а значит, о страстях необходимо размышлять. Но что, если есть способ анализировать мнения без вмешательства страстей? Что, если разум и чувства можно разделить, подобно тому как Декарт разделил тело и душу? До того как кто-либо дал ответ на этот вопрос, прошло еще сто пятьдесят лет.

В один из дней второго десятилетия XIX века шотландец на четвертом десятке, Томас Браун, ожидал начала одной из своих многочисленных лекций. Его коллеге, пользовавшемуся неизменным авторитетом, Дугалду Стюарту снова нездоровилось, и Брауну предстояло его заменить. Браун не слишком волновался. Как и многие его современники, он был специалистом широкого профиля: изучал право, медицину, моральную философию и метафизику. До того как стать коллегой Дугалда в Эдинбургском университете, он даже какое-то время работал врачом. Браун всегда знал, о чем говорит. Он был хорош собой, держался уверенно, обладал талантом оратора и, как никто, умел взглянуть на вещи по-новому. Студенты буквально боготворили даровитого преподавателя.

Хотя Браун читал труды великих философов, он не застал эпоху Просвещения, поскольку родился на несколько десятилетий позже. Однако он хорошо усвоил главное, на чем сходились все мыслители: разум полезен, а чувства — нет. Обуздание чувств всегда было важно для западной философской мысли. Когда страсти — а именно они обычно оказывались главной причиной бед — приводили к войне, это не влекло за собой ничего, кроме горя и страданий. Если же конфликт спровоцирован разумом, он же — в теории — и должен положить конец горю и страданиям. Проблема заключалась в том, что философская наука того времени по-прежнему связывала чувства с мышлением. Чтобы декартовская эмоция превратилась в страсть или сантимент, ее должен был обработать разум. То же самое относилось и к страстям Гоббса. Это означало, что, по крайней мере, на каком-то уровне чувства всегда влияли на мысли. Эмпиризм и современная научная практика вынесения эксперимента за рамки умозрительных рассуждений выросли из отчаянной потребности разделить чувства и мышление. Но можно ли полностью исключить чувства из академического дискурса?

Разумеется, Браун слышал об эмпиризме. По правде говоря, он сам был эмпириком. Он также, очевидно, читал Гоббса, поскольку в XVIII веке никто не называл себя моральным философом, не изучив «Левиафана». Как бывший врач он знал, что медицина рассматривает эмоции как внешние телесные изменения и движения, указывающие на то, какие страсти испытывает человек. Однако нашелся философ — один из великих эмпириков эпохи Просвещения, — повлиявший на то, как Браун видел эмоции, больше других, хотя бы потому, что Браун с ним категорически не соглашался.

Браун любил Юма не только за то, что тот тоже был шотландцем, но и — если отбросить довольно скверные взгляды ученого на расовые вопросы — за гениальность. Юм опубликовал свою первую работу «Трактат о человеческой природе», когда ему было всего двадцать восемь. В ней он выдвинул следующее предположение: вместо того чтобы представлять битву между чувством и разумом в момент, когда вы стараетесь не думать о том, что чувствуете, стоит просто принять, что все ваши мысли находятся в полной власти ваших чувств. Он выразился так: «Разум есть и должен быть лишь рабом аффектов [страстей] и не может претендовать на какую-либо другую должность, кроме служения и послушания им»[227]^, [228]. Если верить новейшим исследованиям, Юм, вероятно, был прав. В более поздних трудах он несколько смягчил свой взгляд на страсти, однако в том, что невозможно отделить мысли от чувств, как бы вы ни старались, он оставался непреклонен. Что касается понятия эмоций, Юм иногда употреблял это слово как синоним страстей, чувств или аффектов, притом скорее используя термин «страсть» в отношении ментальных реакций, а термин «эмоция» — в отношении физических.

Браун заинтересовался идеями Юма, как и другими идеями об эмоциях и страстях, с которыми он ознакомился, и попытался взглянуть на них по-новому. В порыве вдохновения Браун осознал, что Юм был неправ. Способ отделить чувства от эмоций существует, и сделать это помогут эмоции. Мы можем представить, как Браун размышлял: «А если эмоции — это и есть чувства? Если — как мозг видит что-то, хотя глаза не находятся внутри него, или слышит что-то, хотя уши не находятся внутри него, — мозг чувствует вещи, хотя источники чувств не находятся внутри него? Если мы всего лишь смотрим, трогаем, пробуем вещи на вкус, обоняем, слышим, вспоминаем или даже воображаем что-то, а затем сразу же испытываем эмоции в нашем сознании, без каких-либо размышлений? Значит, можно покончить со страстями, аффектами, сантиментами и прочей чепухой и вывести единую, свободную от размышления концепцию под названием “эмоция”». В действительности он выразился:

Вероятно, если [эмоциям] и можно дать какое-либо определение, их стоит понимать как яркие чувства, возникающие сразу после рассмотрения объектов, воспринимаемых, вспоминаемых или воображаемых, или из других предшествующих эмоций[229].

Так за одну лекцию, прочитанную (скорее всего) дождливым днем в (вероятно) холодном лекционном зале Эдинбургского университета, родилась новая психологическая концепция эмоций.

Что такое эмоция?

Определение эмоции, данное Брауном, прижилось. Казалось, все, что было нужно людям, — идея о том, что, когда вы испытываете какое-то чувство, это чувство называется эмоцией. Многие известные и влиятельные ученые, включая Чарлза Дарвина, стали использовать термин «эмоция» в том же значении, что и Браун. В 1872 году Дарвин написал книгу об эмоциях — «О выражении эмоций у человека и животных». Согласно ей, эмоции как у людей, так и у животных рождаются, когда мозг и нервная система реагируют на что-либо, вызывая изменения в организме. Дарвин считал, что некоторые из этих изменений — например, движение бровей при удивлении или дрожь при страхе — можно рассматривать как инстинктивные действия, во многом общие для людей и животных. Для Дарвина это было еще одним доказательством наличия у людей и животных общего эволюционного предка и существования биологического источника эмоций.

Несмотря на недостатки обеих теорий, описав механику эмоций, и Браун, и Дарвин сделали шаг вперед. Однако ни их, ни чьи-либо еще труды по-прежнему не вносили ясности в вопрос, что же такое эмоции на самом деле. Так продолжалось до тех пор, пока в 1884 году двое выдающихся ученых, которых можно назвать отцами современной психологии, Уильям Джеймс и Карл Ланге, независимо друг от друга не пришли к идее, получившей известность как теория эмоций Джеймса — Ланге.

Становление обоих ученых сыграло свою роль в возникновении их теорий в том виде, в каком мы их знаем. И Джеймс, и Ланге родились в состоятельных семьях, оба поначалу изучали медицину, однако на этом сходство не заканчивается. Ланге родился в Дании и прожил там большую часть своей жизни. Он получил образование в Копенгагене, а после работал врачом в местных больницах. Талант Ланге был очевиден с самого начала, он блестяще окончил медицинскую школу и буквально взлетел по карьерной лестнице. Его интересовала анатомия, особенно спинной мозг и его связь с болью. Ланге столкнулся с психологией и теорией эмоций, когда связал ощущения, вызванные избытком в организме мочевой кислоты, с одной из форм депрессии.

Джеймс, в свою очередь, много путешествовал, некоторое время прожил в Европе, свободно владел немецким и французским. Он страдал от приступов депрессии, и учеба в медицинском колледже давалась ему непросто. Чтобы прийти в себя, он нуждался в частых перерывах и возможности путешествовать. Хотя он не только понимал, но и преподавал медицину, физиологию и биологию, внутренние демоны толкали его к философии, в частности к развивающейся области — психологии. Джеймс был большим поклонником Брауна. Разумеется, оба они читали Дарвина — мало кто из ученых 1880-х этого не делал. В течение одного года Джеймс и Ланге разными путями пришли к одному и тому же выводу об эмоциях, один путем исследований, другой — с помощью личного опыта. И пусть в их теориях есть определенные технические различия, важны моменты, в которых они друг с другом соглашались.

Идея Джеймса и Ланге на самом деле была довольно проста. Если Дарвин и его современники полагали, что эмоции зарождаются в мозгу и вызывают изменения в теле, Джеймс и Ланге верили в обратное: по их мнению, эмоции зарождаются в теле, поскольку оно успевает среагировать еще до того, как мозг осознает ситуацию. Или, цитируя Джеймса:

Обыкновенно принято выражаться следующим образом: мы потеряли состояние, огорчены и плачем, мы повстречались с медведем, испуганы и обращаемся в бегство, мы оскорблены врагом, приведены в ярость и наносим ему удар. Согласно защищаемой мной гипотезе, порядок этих событий должен быть несколько иным… мы опечалены, потому что плачем, приведены в ярость, потому что бьем другого, боимся, потому что дрожим[230]^, [231].

Согласно Джеймсу и Ланге, тело с мозгом воспринимают что-либо и реагируют в ответ почти одновременно, на подсознательном уровне. Это и есть эмоция. Только затем мозг пытается дать пережитой эмоции название на основе собранных им данных. В моменте никаких размышлений не требуется, потому что мозг не выбирает, какую эмоцию испытывать. Например, доводилось ли вам когда-нибудь сначала заметить, что у вас горят щеки, и лишь затем осознать, что это от смущения, которое вы испытываете? О том и говорили Джеймс и Ланге. Ваше тело реагирует на ситуацию, и лишь затем вы понимаете, что эта реакция означала. У вас нет выбора: ваше тело говорит вам, что вы смутились. Не испугались, не испытали счастье, печаль или возбуждение — просто смутились. Хотя, безусловно, возбуждение и смущение можно испытать и одновременно.

Посвященная этой идее статья Джеймса «Что такое эмоция», в частности, имела широкую аудиторию. Психология на тот момент только недавно стала всерьез восприниматься в научных кругах, особенно в его родной Америке. Когда в 1884 году Джеймс опубликовал статью, кафедры психологии и новые профильные журналы появлялись по всей Америке и Европе. Это обеспечивало заинтересованную и постоянно растущую аудиторию, которая не могла дождаться шанса что-нибудь раскритиковать. И поскольку теория Джеймса далека от совершенства по целому ряду мелких причин — в них я не стану здесь вдаваться, — ее ругали, препарировали, переформулировали, присваивали и поносили. Подобное, впрочем, было далеко не редкостью для любой из областей науки, поэтому сам факт того, что любая дискуссия по теме начиналась с обсуждения статьи Джеймса, придавал ей легитимности. На его видение постоянно ссылались. Благодаря этому англоязычное понятие эмоций раз и навсегда вытеснило прежние представления о страстях, аффектах, сантиментах и т. д.

Как мы стали эмоциональными

История рождения эмоций — одна из тех, что меняют мир. Так, труды Гоббса произвели настоящий фурор. Отчасти благодаря его теории о том, что наши споры по разным вопросам в конечном счете сводятся к нашим чувствам, в большинстве стран мира появилась правовая система с неким финальным арбитром, будь то Верховный суд США, Суд Европейского союза или Сайко-Сайбансё в Японии. Гоббс впервые высказал идею о том, что положительные эмоции — это хорошо, а негативные — плохо, какой бы очевидной она ни казалась сегодня. Он также стал главным антагонистом философов эпохи Просвещения. Мыслители, углублявшиеся в его труды в поисках новых вопросов и истин, сыграли огромную роль в формировании современных демократий, систем правосудия и законов. Все это в немалой степени благодаря одному человеку и его идеям о чувствах.

Что касается новой концепции эмоций Брауна, если открыть учебник по психологии и психиатрии на любом языке, на его страницах будет преобладать термин «эмоция» именно в современном английском значении, по крайней мере в узкоспециальной литературе. Это объясняется тем, что большинство работ в области либо пишутся англоязычными учеными, либо, что еще чаще, публикуются в англоязычных журналах. Не удивлюсь, если носителям английского, взявшим в руки эту книгу, в голову даже не приходила мысль, что понятие эмоции может иметь более широкое значение, выходящее за рамки, в которые ученые загнали одни чувства, упустив другие. Конечно, до тех пор пока эти читатели не приступили к чтению. В конце концов, слово «эмоция» так прочно вошло в язык и культуру, что, употребляя его, мы задумываемся не больше, чем когда произносим слово «рука». Разница в том, что, если память мне не изменяет, я точно знаю, что такое рука. Для сравнения, когда в последний раз (в 1981 году) специалисты подсчитывали количество существующих в психологии определений понятия «эмоция», насчитали аж 101[232]. С тех пор все только усложнилось.

Каждый раз, когда вы говорите, что кто-то излишне эмоционален, или что вам нужно поправить ваше эмоциональное здоровье, или даже что вам захотелось послушать эмо-музыку, этимологические ниточки тянутся от вашей фразы к самому Томасу Брауну. Всего за одну лекцию родилась новая концепция эмоций, а грань между чувствами и мыслями стала более четкой, чем когда-либо.

Однако мир состоит не из одной Европы. Как мы увидим в следующих главах, на карте есть много мест, где никогда не слышали ни о Гоббсе, ни о Декарте, не говоря уже о Брауне. Само собой, люди там не использовали термин «эмоция» в новом значении. Эта западная концепция мало что значила для африканского народа ашанти или японцев XIX века.

В конце концов новые идеи Брауна об эмоциях набрали популярность и распространились по всему миру. Однако это произошло не сразу, и слава его работ достигла далеко не всех уголков земного шара. В конце XIX века подавляющая часть неанглоязычного мира не имела ни малейшего представления об этой новой концепции эмоций. Это, безусловно, относилось и к двадцатидевятилетнему японцу Ёсиде Сёину, находившемуся в 1859 году в тюремной камере. Его мысли занимало кое-что поважнее, например неудавшееся покушение на представителя сёгуната, которое, если бы закончилось успехом, помешало бы подписанию договора между Соединенными Штатами и Японией.

Сёин был известным возмутителем спокойствия. Его лишили статуса самурая за то, что он изучал рангаку — так называемые голландские науки — и тем самым засорял свой разум иностранными идеями. Сёина интересовали заморские странствия. Этот интерес, а также желание глубже понимать западную философию заставили его нарушить еще более строгое табу и попытаться пробраться на борт американского корабля, пришвартованного у берегов Японии. Поскольку капитан не пошел ему навстречу, эта попытка обернулась для Сёина домашним арестом, а затем и тюремным заключением. В конце концов его освободили, и какое-то время он даже держался подальше от неприятностей. Однако, ввязавшись в планирование покушения, Сёин снова очутился за решеткой, и на сей раз дела обстояли куда серьезнее.

Сёин не мог знать — технически он так никогда и не узнал, — что ему суждено стать героем. При этом на типичного героя он совсем не походил. Его друг Тайдзо Масаки описал Ёсиду Роберту Льюису Стивенсону так:

…Уродливый и смехотворно обезображенный оспой… Сёин отличался нечистоплотностью, его одежда была убога; когда он ел или умывался, то руки вытирал о рукава; а поскольку волосы он перевязывал не чаще одного раза в два месяца, на них часто нельзя было взглянуть без отвращения. Памятуя все это, не удивляешься, что он никогда не женился. Талантливый учитель, он был мягок в действиях и часто резок и даже жесток в словах. Его уроки не задерживались в головах учеников, оставляя их в недоумении, а еще чаще вызывали смех[233].

Имейте в виду, это слова человека, любившего и глубоко уважавшего Ёсиду.

Сёин родился в 1830 году в семье самурая скромного ранга. Как тогда было принято, его усыновил другой самурай, Ёсида Дайсукэ, который вскоре умер, оставив пятилетнего Сёина наследником своего рода. Свой первый серьезный акт неповиновения Ёсида совершил, без разрешения отправившись в путешествие по Северной Японии. Ему исполнился двадцать один год, и он хотел повидать мир. По возвращении его лишили статуса самурая и подвергли наказанию, которое сам Ёсида воспринял как награду: в течение десяти лет он должен был обучаться где угодно в Японии. Возвращение Ёсиды домой после первого года обучения совпало с прибытием в Японию американцев. В 1853 году коммодор Военно-морского флота США Мэтью Перри ввел четыре «черных корабля» в залив Эдо[234] и от имени своего правительства потребовал от Японии открыть торговлю. Придерживаясь политики изоляционизма и миролюбия, Япония отставала в технологическом прогрессе. Ей было не под силу тягаться с американцами. После инцидента в заливе Сёин — как и некоторые другие — задумался об относительной неспособности страны защититься от чужаков. Гражданский мир — это, безусловно, чудесно, однако в данной ситуации он означал отсутствие подготовленных военных, снабженных мощнейшим и новейшим оружием.

Семена этой проблемы были посеяны еще в первые дни правления сёгуната Токугавы. Клан Токугава правил Японией с 1603 года. С одной стороны, он принес в страну мир, положив конец постоянным феодальным распрям самураев. Вскоре после прихода к власти Токугава поделили страну на 260 более мелких, легко контролируемых владений. Каждое из них было передано даймё, или феодалу, который почти независимо управлял своими землями. Некогда великие самураи, о чьей боевой доблести слагали легенды, сменили катаны на кисти для туши и стали приказчиками своих даймё. Это позволяло разделить национальную и местную политику. Даймё и служившие им самураи более высокого ранга решали проблемы местного уровня, в то время как сёгун с советниками занимались делами государственной важности. Такая система способствовала сохранению мира.

С другой стороны, Токугава почти полностью отрезали Японию от внешнего мира, исключением была небольшая голландская колония в Нагасаки. Сёгунат мало заботило происходящее за пределами его границ. Ему надоело считаться придатком Китая — небольшой группой островов цветущей сакуры на периферии территорий, обладающих огромным богатством и колоссальной мощью. Сёгунат полностью запретил иностранную философию и распространение чужеземных идей. Несмотря на название «рангаку», под запрет попали не только «голландские науки». Он распространялся на все неяпонское: христианство, ислам, буддизм, конфуцианство, даосизм — на любую интеллектуальную, художественную или духовную традицию, которая не уходила корнями в дофеодальные эпохи, когда синтоизм и его многочисленные боги доминировали над убеждениями и верованиями.

В стране царил мир, и она была готова отстаивать свою независимость любой ценой. Однако с приходом американцев все изменилось. Япония оказалась неспособна защитить себя. Изоляция больше не гарантировала стабильность. Требовалось что-то предпринять. Зажечь искру в воинственных душах самураев.

Сёин намеревался высечь эту искру, используя японскую концепцию хадзи, или того, что мы сейчас назвали бы стыдом[235]. Для него стыд был не внутренним чувством, которое держат в себе, а социальной эмоцией, которую принято разделять с группой. Он решился на покушение, поскольку верил, что хуже испытывать стыд от бездействия, чем совершить преступление в попытке изменить неприемлемую ситуацию. Он отдавал себе отчет в том, что вмешательство в национальную политику было преступлением, однако бездействие вызвало бы хадзи, что еще хуже. Если все самураи продолжат терпеть позорное положение, это грозит катастрофой японской нации.

Перевести хадзи как «стыд» легко, однако, как — я не сомневаюсь — вы уже догадались, значения этих двух слов не вполне совпадают. Хадзи — особый вид коллективного стыда, и, чтобы понять его значение, нужно узнать чуть больше о плавильном котле традиций, в котором формировалось представление о хадзи у японцев. Однако перед этим давайте обратимся к тому, что говорят о стыде ученые: целый ряд современных исследований этой эмоции может помочь нам понять эмоциональный режим, доминировавший в Японии времен Сёина.

Что такое стыд?

Выражаясь научным языком, стыд возникает, когда наша парасимпатическая нервная система активизируется в результате сбоя настройки, то есть в момент, когда человек рассинхронизируется с эмоциями окружающих. Иначе говоря, когда вы осознаете, что нарушили правила эмоционального режима. По всей видимости, стыд носит общинный характер; это социальная эмоция, которая дает нам понять, что мы пересекаем моральную границу[236].

Стыд связан с так называемой теорией самонесоответствия, разработанной Эдвардом Тори Хиггинсом в 1987 году. Он предположил, что у каждого из нас есть усвоенный образ идеального «я». Например, вы считаете себя нравственным, умным и достойным человеком. В чем вы можете здесь ошибаться? Вы аккуратно водите машину, говорите «спасибо» и «пожалуйста», всегда уважительны в общении — как и положено достойному члену общества. Чтобы стать идеальным «я», необходимо вести себя определенным образом, и то «я», что именно так себя и ведет, называется должным. Идеальное «я» — это то «я», к какому мы стремимся, а в идеале и то, какими мы, как нам хочется верить, являемся. Должное «я» испытывает чувство долга, придерживается кодексов и выполняет обязательства, то есть делает то, чего от него ждут. Ваше идеальное «я» аккуратно водит машину, потому что так правильно и потому что не делать этого означает подвергать других опасности, что морально неприемлемо. Ваше должное «я» водит аккуратно, потому что так положено по закону, а вы не из тех людей, что его нарушают. Однако между идеальным / должным и актуальным «я» всегда есть разрыв, например может оказаться, что вне зависимости от вашего видения себя вы ужасный водитель и ругаетесь как сапожник. Когда вы осознаёте, что ваше актуальное «я» не соответствует вашему идеальному/должному «я», вы испытываете стыд[237]. Ваше настроение меняется; мышцы непроизвольно сокращаются, особенно мышцы лица и плеч — они как бы поникают; ваша эндокринная система выбрасывает целый коктейль гормонов стресса, в котором есть кортизол, адреналин и буквально щепотка окситоцина. Этот самый окситоцин, похоже, и делает стыд социальным, восстанавливая разорванные нами связи.

После этого стыд делает кое-что еще — он запускает реакцию «бей, беги, замри», или страх. Обычно мы замираем, беспокоясь о том, что о нас подумают. Но если нам кажется, что наше чувство стыда вызвано кем-то другим, может возобладать потребность дать отпор. Мы начинаем злиться. При этом стыд как социальная эмоция — это не только чувства отдельно взятого индивида. По словам антрополога Рут Бенедикт, иногда на балансе стыда, страха и гнева строятся эмоциональные режимы целых культур.

Культура стыда?

В опубликованной в 1946 году книге «Хризантема и меч» Бенедикт описывает культуру Японии как «культуру стыда». Она сравнивает ее с американской культурой, которую определяет как «культуру вины». По ее мнению, основное различие заключается в том, что культура вины сосредоточена на ощущении людьми вины за содеянное. Люди в таких культурах беспокоятся о личном наказании: тюремном сроке, адских муках и т. д. В культуре стыда, например в Японии, люди куда больше боятся стать изгоями и навлечь бесчестие на окружающих. Бенедикт выделяет также третий тип культуры — культуру страха. В такой культуре люди боятся поступать плохо под страхом причинения им вреда или смерти. Культуры, породившие охоту на ведьм, о которой мы говорили выше, в классификации Бенедикт относятся к культурам страха.

Бенедикт в основном упрекали в том, что в ходе своего исследования она сосредоточилась не на японском народе в целом, а исключительно на элитах. Кроме того, важно отметить, что Бенедикт писала о Японии в период серьезных национальных потрясений, то есть в то время, когда японская культура претерпевала быстрые и радикальные изменения. Так, вместо того чтобы держаться обособленно, Япония стала развязывать агрессивные войны. Однако — и это может показаться несколько странным, поскольку Бенедикт все же была чужаком, — ее идеи широко распространились среди японцев. С момента выхода перевода в Японии продали два миллиона экземпляров «Хризантемы и меча». Благодаря книге стало расти число публикаций в рамках нихондзинрон, или работ о «японскости». Ей даже удалось внедрить понятия культуры стыда и культуры вины в японский менталитет.

Конечно, реальность такова, что все культуры в той или иной степени подвержены комплексу вины, стыда или страха. В них также есть немного любви, немного желания и немного храбрости. Определение японской культуры как культуры стыда может выглядеть некоторым упрощением, которым наверняка и является, однако концепция японского стыда хадзи сыграла свою роль в том, что Япония снова открылась миру. Чтобы понять хадзи, потребуется разобраться не только в современной научной концепции стыда. К концу правления сёгуната Токугава, несмотря на все попытки очистить Японию от иностранных идей, понимание хадзи основывалось на целом ряде представлений о стыде, просочившихся в страну за предыдущее тысячелетие, начиная с древней практики синто.

Стыд богов

Согласно синтоистскому мифу о сотворении мира, в далеком прошлом первые боги Куни-но токотати-но ками и Амэ-но минакануси создали двух божественных существ — Идзанами и Идзанаги. Им было поручено сотворить первую землю. Стоя на мосту, соединявшем землю с небесами, они с помощью небесного копья вспенили воды океана, и вода, что стекала с копья, превратилась в остров Оногоросима. Довольные результатом, Идзанами и Идзанаги решили, что отныне будут жить на новом острове. Они возвели на нем небесный столб, чтобы тот поддерживал большой дворец, и стали воспитывать своих детей-богов, которые рождались в больших количествах. Они также создали другие острова Японского архипелага, чтобы на них могли поселиться люди.

Закончилось все трагично. В одном из древнейших японских императорских текстов «Кодзики» 712 года сказано, что Идзанами умерла при родах. Это разбило сердце Идзанаги, и в ярости он убил ребенка, который, как ему показалось, убил его жену. Не стоит сильно переживать. Поскольку ребенок родился у богов, его убийство породило десятки божеств, что рассеялись по небу и земле. Скорбящий Идзанаги отправился в путешествие в Ёми, загробный мир, чтобы отыскать там свою любимую. Ему не следовало этого делать. Найдя жену, Идзанаги умолял ее вернуться, но она не могла. Она успела вкусить пищу мертвых и больше не способна была существовать среди живых. Идзанаги не хотел покидать свою любимую. Он мечтал еще раз взглянуть на ее прекрасное лицо. Но и это запрещалось делать во тьме загробного мира.

Однажды ночью, когда Идзанами спала, Идзанаги решил сделать из своих длинных волос факел, чтобы осветить мрак и посмотреть на жену. Когда свет упал на ее тело, Идзанаги увидел не изящные очертания своей супруги, а скрюченный гниющий труп, в котором копошились личинки. Идзанаги закричал и в ужасе бросился к двери, ведущей в мир живых. Охваченная стыдом и гневом Идзанами бросилась за ним, чтобы не дать ему уйти. Идзанаги успел выскочить через проход и закрыть его валуном, навсегда разделив мир живых и мир мертвых. Его разъяренная жена, все еще охваченная хадзи из-за того, что муж увидел ее, прокляла всех живых, принеся смерть в мир людей.

Чтобы избавиться от увиденной скверны, Идзанаги провел обряд ритуального очищения хараэ. В «Кодзики» это также названо хадзи. Подобно тому как Идзанами испытала стыд из-за того, что ее увидели, Идзанаги стыдился самого себя за нарушение табу. Он повел себя неправильно, возжелав того, чего не мог получить. Очистительная практика хараэ остается синтоистским ритуалом по сей день.

Этот древний японский миф кое-что говорит о том, как в Японии XVIII века понимали эмоции, и о том, как точно это вписывается в современное научное представление о стыде. Эмоции японцев XVIII века во многом определялись тем, как следует чувствовать и вести себя в той или иной ситуации. Горевать об умершей жене уместно, эгоистично нарушать табу — нет. Совершить подобное — значит отойти от своего идеального «я», нарушить правила эмоционального режима. Это вызовет или, по крайней мере, должно вызывать хадзи. Хадзи XVIII века в то же время несет в себе элементы отвращения и потребность смыть позор. Потребность настолько сильную, что очистительный ритуал практикуется и сегодня.

Эта история как нельзя лучше демонстрирует, из чего выросла японская культура, поскольку идея о чувствах корнями уходит не в синтоизм, а в конфуцианство. Чтобы проиллюстрировать влияние этой философии на хадзи, позвольте рассказать вам еще одну историю, на этот раз взятую из сочинений великого конфуцианского философа Мэн-цзы.

Колодец цин

Все случилось в III веке до н. э. Как-то вечером женщина пошла за водой к местному колодцу. Колодец, к которому она направлялась, был глубоким и полноводным, поэтому для местных жителей он представлял как большую ценность, так и опасность. Женщину тревожило, что вокруг неогражденной ямы слишком часто играют дети. Подходя к колодцу, она заметила у кромки ребенка. Он подбирался все ближе к краю. А потом исчез. Женщина тут же бросила ведро и кинулась к яме. Заглянув внутрь, она увидела тело ребенка, безвольно качающееся на воде.

Она моментально почувствовала тревогу и страх. Ее переполняло беспокойство о других, потому что над женщиной возобладала ее главная добродетель, жэнь, или праведность. Она также испытывала йи, доброжелательность, или стремление к нравственности. Поэтому она не стала бегать, в панике размахивая руками, поэтому не убежала, испугавшись, что ее могут обвинить в произошедшем. Она решила опираться на пять добродетелей — доброжелательность, праведность, вежливость, мудрость и веру — и стала искать помощи. Она знала, что лучший способ помочь ребенку — действовать так, как ее учили, то есть следовать дао (главным нравственным принципам), которое вело бы ее через ли (благопристойное поведение, правильные ритуалы и поступки). Что еще более важно, она должна была поддерживать соответствующие чувства на должном уровне. Ей не пристало испытывать ни панику, ни черствость. Управление своими чувствами подразумевает следование чжун юн, что часто переводят как «учение о срединном и неизменном». Это учение было настолько важным, что ему посвятили отдельную книгу, в которой говорилось следующее:

Когда не выражены счастье, гнев, печаль или радость, это называют Срединностью. Когда гнев, печаль или радость выражены умеренно, это называют состоянием Гармонии. Эта Срединность есть великий корень, из которого произрастают все человеческие поступки, а Гармония — единый путь, которому все должны следовать[238].

Женщина обратилась за помощью должным образом, именно так, как ее учили; она хорошо усвоила уроки. В зависимости от того, какие книги она читала, она могла выбирать из четырех, шести или семи чувств. Основными четырьмя в чжун юн были восхищение (или любовь), гнев, печаль и радость. По мнению автора, это врожденные, общие для всех людей чувства. Если женщина читала работу жившего в III веке до н. э. философа Сюнь-цзы, она могла знать о двух дополнительных познаваемых страстях — приязни и неприязни. Однако если она читала весь сборник, в состав которого изначально входил трактат «Чжун юн», — «Ли цзи», или «Книгу ритуалов», — то ей было известно, как лучше всего действовать, когда испытываешь страх. Что бы она ни чувствовала, она знала, что нужно продолжать задаваться вопросами, дисциплинировать и воспитывать себя, чтобы стать лучшим членом общества. Она знала, что бессмысленно злиться на родителей утонувшего ребенка и что важно в себе найти прощение и искренность. Она знала, что страх и печаль хоть и уместны, но не должны быть чрезмерны. Женщина также ощущала сяо, глубокую почтительность к людям своей деревни и отношениям с ними. Та уступала лишь сяо, которую женщина испытывала к своей семье. Она была важнее ее неприязни к необузданной природе ребенка.

Все это она осознала в мгновение ока. Она понимала ли так хорошо, что немедленно побежала к семье ребенка. Спокойно, но настойчиво попросила их принести веревки и лестницы. Потому что таков был путь Конфуция. Путь равновесия.

Вероятно, вам удастся лучше все это уложить в голове, если я добавлю, что древнекитайское цин — ближайший эквивалент английского emotion — лучше всего переводить как «практика желаний и стремлений, запечатленных в реальном мире». Цин всегда должна пребывать в балансе: нельзя, чтобы ее было слишком мало или слишком много. Путь к этому балансу лежит через ли — изучение ритуалов, обычаев и правил поведения, принятых в обществе, даже если они противоречат вашим собственным желаниям и стремлениям.

Вот почему с точки зрения конфуцианства Идзанаги испытал стыд. Самое глубокое чувство стыда возникало, когда человек не следовал ли или отклонялся от дао. Будь ты крестьянином или богом, нарушить ли, принятое в обществе, значит покрыть себя позором. Ли, однако, не то же самое, что дхарма. Это не путь и не судьба, которой вы должны следовать, невзирая на боль, которую можете причинить другим или испытать сами. Это способ достичь равновесия в обществе, обретя внутреннее равновесие. И судьба тут совершенно ни при чем.

Теперь вернемся в Японию. Сёгунат Токугава стремился воскресить старые японские синтоистские верования посредством кокугаку, или изучения страны. Это означало не только отказ от «голландских наук», но и попытку противостоять конфуцианскому влиянию на японскую философскую мысль. И все же на период Токугавы пришлось возрождение конфуцианства, известное как шуши-гаку, или неоконфуцианство. В японском ли превратилось в ри — его неоконфуцианцы связали со знакомым понятием чжун, восходящим к чжун юн. Чжун — это преданность, или сыновняя почтительность, которую мы испытываем к семье, к друзьям, а главное — к правителям. Она способствовала укреплению социальных структур, созданных сёгунатом, а также более глубокому изучению японской культуры как источника ри.

Шуши-гаку, однако, полностью противоречило другой доминировавшей в Японии того времени системе верований — буддизму; буддизм стал еще одним важным звеном в цепочке идей, ведущей к понятию хадзи образца XVIII века. Неоконфуцианцы не подвергали сомнению то, что мир реален, материален и осязаем, а все действия в нем имеют последствия. В буддизме же ничто не реально. Ни я, ни вы, ни эта книга. Мир — иллюзия, а ри и чжун, как сказал бы Дуглас Адамс, — иллюзия вдвойне.

Как не чувствовать ничего

Поначалу сёгунат Токугава пытался исключить чужеродное влияние буддизма[239]. Однако к началу XIX века положение буддизма улучшилось настолько, что один из сёгунов Токугава даже поддержал издание всего буддийского канона[240].

При этом разновидность буддизма, распространившаяся в Японии в V веке и существовавшая во времена сёгуната Токугава, отличалась от того буддизма, о котором мы говорили в связи с Ашокой. Эта более новая форма строилась на широком спектре буддийских традиций и систем верований, как правило, объединенных термином «махаяна», или «великая колесница». (Некоторые ученые утверждают, что более точный перевод — «великое понимание».) У нее довольно много общих правил с более ранними разновидностями буддизма, особенно касающихся чувств, однако есть и несколько заметных отличий. Одно из них — идея бодхисатвы, то есть человека, стремящегося к состоянию Будды. Во многих буддийских сектах вы не можете стать бодхисатвой, если этого не предвидел кто-то, уже достигший состояния Будды. В махаяне любой, кто ступает на этот путь, становится бодхисатвой вне зависимости от того, предвидел это нынешний будда или нет. Что важнее, буддисты махаяны верят, что каждый, кто принимает их канон, сутры махаяны, в какой-то момент встанет на путь бодхисатвы.

Буддизму махаяны свойственна большая мистичность, чем более ранним разновидностям буддизма. В этой традиции движение к состоянию Будды было путем не только к нирване, но и к тому, чтобы стать трансцендентной, бессмертной сущностью, которая покинет пределы этого мира и сможет помогать другим. Они верили, что сам Будда, Сиддхартха Гаутама, действовал как человек, даже будучи духовным владыкой. Он пришел на землю ненадолго, чтобы дать наставление человечеству.

Другой важный аспект буддизма махаяны — понятие шуньяты, которое лучше всего переводить как «пустота» или «бессодержательность». Точное значение этого понятия несколько меняется в зависимости от направления, или секты, буддизма махаяны, но по сути оно означает осознание того, что все в своей основе пусто, что жизнь, мир и даже дхарма — всего лишь сон (свапна) и иллюзия (майя). Это означает, что, когда вы думаете, что цепляетесь за свои желания, на самом деле ничто цепляется за ничто. Шуньята может также относиться к понятию природы Будды или нашей внутренней способности уподобиться ему. В некоторых разновидностях буддизма махаяны даже считается, что шуньята и есть нирвана.

Японские буддисты, как правило, принадлежали к одному из трех направлений, возникших в буддизме махаяны. Первое — нитирэн-буддизм — было основано монахом Нитирэном (1222–1282). Он считал, что каждый способен достичь шуньяты и наделен природой Будды. Чтобы прикоснуться к ней, требовалось многократно произнести мантру «Наму-мёхо-рэнгэ-кё» (что примерно можно перевести как «Слава сутре лотоса высшего закона»). Многие буддисты считают «Мёхо-рэнгэ-кё», или Лотосовую сутру, последним словом в буддизме — то есть даже простое произнесение ее названия может помочь вам на пути. Чуть больший интерес для нас, однако, представляет дзен-буддизм, ставший более заметным к XIX веку, то есть к тому времени, когда наш друг Сёин оказался в тюрьме.

По мнению дзен-буддистов, все в мире — часть природы Будды. Природа Будды в их понимании — это не способность достичь бессодержательности нирваны и стать Буддой, а способность понять, что все взаимосвязано и пребывает в постоянном изменении — от мозга внутри вашей черепной коробки до камней на далекой экзопланете. Что примечательно, шуньята в дзен-буддизме — это не пустота и не бессодержательность[241]. Здесь реальность, какой мы ее знаем, включая чувства, — это иллюзия. Однако существует реальность и за пределами нашей, и именно к ней мы и должны стремиться.

Дзен-буддисты не считают, что путь к нирване лежит через изучение сутр и песнопения. Они верят в необходимость медитации, очищения сознания. Безусловно, они не единственные медитирующие буддисты. Медитация была частью религии с того самого момента, когда Сиддхартха Гаутама сел медитировать под деревом Бодхи. Дзен-буддисты считают, что раз сам Будда не нуждался в пышных церемониях, сутрах или речитативах для достижения нирваны, то не нуждаются в них и все остальные. В конце концов, эти ритуалы захламляют сознание, которое должно оставаться пустым.

Эмоции — часть медитативного процесса дзен-буддистов. Японские буддисты XIX века, как и современные японцы, стремились к моно но аварэ, «печальному очарованию», или «глубокому чувству вещей», — своего рода сожалению. Под ним подразумеваются осознание чувств, которые вы испытываете, и понимание того, что ваши чувства соответствуют хонъи, или сущностной природе времени и места. Позвольте объяснить с помощью стихотворения.

Одиночество. Откуда явилось оно, Не смогу ответить. На вечнозеленом склоне горы Осенним вечером[242].

Автор этого стихотворения — умерший в 1202 году японский буддийский монах Дзякурэн. Здесь Дзякурэн растворяет личное одиночество в окружающем мире. На самом деле он не одинок: его окружает красота гор и заходящего солнца. Моно но аварэ — это путь к нирване, не требующий отрешения от всех чувств; следуя ему, вы понимаете, как чувства связаны с окружающим миром. С их помощью вы растворяетесь в бессодержательности Вселенной. Становитесь единым целым с ней. Осознаёте, как ваши чувства взаимодействуют с иллюзорным миром вокруг.

Но какое отношение это имеет к хадзи? В японском буддизме хадзи возникает, когда люди видят вас таким, каким вы не хотели бы предстать перед ними; когда их знание о чем-то, что вы предпочли бы сохранить в тайне, не позволяет вам раствориться в бессодержательности. Можно назвать это своего рода сбоем настройки.

Это достаточно хорошо иллюстрирует но, японская форма танцевальной драмы. В одной из таких драм, «Эгути», можно найти диалог между двумя персонажами — монахом и асоби, странствующей танцовщицей. Когда-то асоби связывали с проституцией, но позже они стали чем-то вроде буддийских монахинь. В тот период японской истории предоставление интимных услуг считалось источником великого хадзи. Монах узнает асоби и вспоминает о временах, когда она занималась проституцией. Он читает стихи, в которых просит ее о «приюте» и «убежище». (Уверен, догадаться, что означают эти слова в контексте, нетрудно. Конечно же, он просил не только о ночлеге.) Она, само собой, отказывает ему, и ее одолевает хадзи[243]. Напоминание о прошлом для асоби — источник стыда. Это чувство особенно сильно, потому что вызвано напоминанием монаха о ее прошлом актуальном «я», которое так разительно отличается от идеального «я», к которому асоби стремится.

Историк Гэри Эберсоул отмечает, что хадзи асоби во многом напоминает стыд, который испытала Идзанами, когда муж увидел ее труп: «Эмоция стыда возникает, когда кто-то воспринимает ее образом, не соответствующим собственной идентичности или публичной саморепрезентации»[244]. Вы боитесь, что кто-то знает о вас то, что вы пытаетесь сохранить в тайне, например что вы разлагаетесь или когда-то работали в табуированной сфере. По словам лингвиста Джана Марко Фарезе, страх того, что люди узнают что-то, что вы предпочли бы скрыть, даже сегодня составляет центральную часть хадзи[245]. В религии, которая ставит целью побег из мира, считающегося иллюзией, хадзи способен делать все очень и очень реальным.

Революционный стыд

Теперь мы наконец можем вернуться в 1859 год и воссоединиться с самураями и нашим давним другом Сёином. В среде самураев в то время бытовало собственное представление о хадзи, сформированное под влиянием множества установок, усвоенных ими в течение жизни. В числе этих установок было и буддийское нежелание раскрывать то, что они предпочли бы сохранить в секрете, и следование конфуцианскому идеалу эмоциональной сдержанности, и отвращение — нередко к себе, — связанное с синтоистскими представлениями о хадзи. Самурайский кодекс чести строился вокруг целой группы понятий. В нее входили: на (имя), идзи (гордость), мэнгоку (лицо; как в выражении «сохранить лицо»), мэйё (честь) и два вида стыда — тидзёку (в значении «клеймо» или «позор») и хадзи.

Как я уже говорил, хадзи был основным элементом японского эмоционального режима, и именно его хотел использовать Сёйн. Он верил, что хадзи — ключ к пробуждению давно спящей самурайской чести[246]. Стоит отметить, что этот конкретный хадзи испытывали в первую очередь элиты. Среднестатистического японского крестьянина вряд ли столь же заботили вопросы чести и позора, как самураев, охранявших его покой. В этом, безусловно, и заключается проблема книги Рут Бенедикт. Она рассказывает о всеяпонском чувстве стыда, рассмотрев лишь малую часть нации. Сёин, в отличие от Бенедикт, с самого начала ориентировался на элиты. Он хотел взбудоражить власть, устроить ей встряску и заставить осознать свой долг перед миром. Конечно, оказавшись неготовыми к встрече с вооруженными представителями иностранной державы, чья военная мощь значительно превосходила их собственную, сильные мира сего не могли не испытать хадзи. Сёин считал, что Япония была вынуждена открыть о себе нечто такое, что она предпочла бы утаить от других стран: нация была вынуждена смириться с тем, что ее актуальное «я» не соответствовало ее идеальному «я». Япония повела себя не так, как ей следовало себя вести, отклонилась от ри, тем самым подвергнув себя опасности. По мнению Сёина, японская нация должна была испытать отвращение к себе самой.

Для Сёина все закончилось трагично. Его признали виновным в организации заговора с целью убийства и 21 ноября 1859 года казнили. Последними словами, что он записал, были слова о родителях: «Родительская любовь превосходит любовь к родителям. Как они примут сегодняшнюю весть?» Этого мы никогда не узнаем. Но мы знаем, как приняли весть примерно полсотни учеников Ёсиды Сёина. Они бросили все силы на свержение сёгуната и реформирование нации. Стыд за неготовность к встрече с чужаками, за упадок, в которое пришло японское общество, лег в основу того, что сегодня известно нам как Реставрация Мэйдзи.

Многие из тех, кто пришел к власти сразу после свержения Токугавы, были учениками Сёина. Среди них выделялся Кацура Когоро, прославившийся как один из «трех великих героев» Реставрации Мэйдзи. Новое правительство обратило стыд за отставание Японии в стимул для невероятно быстрой индустриализации страны. Япония смогла догнать и в конечном счете обогнать Запад по темпам модернизации. Неопрятный молодой человек, лишенный звания самурая, запустил процесс, за который, я подозреваю, он был рад умереть.

Прежде чем обратиться к научному пониманию эмоций, определявшему развитие мысли и исторические перипетии на Западе в XX веке, давайте на некоторое время отвлечемся от Европы. Я хочу отправиться в ту часть света, где господствовал другой эмоциональный режим — основанный на идеях, отличных от изложенных Брауном и его последователями, — где развивался и по сей день развивается совсем иной взгляд на чувства. Давайте перенесемся на сверкающее побережье Западной Африки, где на рубеже XX века готовилась к битве королева акан.

Яаа Асантева, королева-мать племени эджису из ашанти, была в ярости. Веками ее народ торговал с британцами, воевал как против них, так и на их стороне. Когда-то у них была своя великая империя. В период экспансии она обогатилась за счет торговли золотом и, к сожалению, порабощенными преступниками и военнопленными. На протяжении XVIII и XIX веков эджису сражались с британцами и стали одним из немногих народов Африканского континента, успешно отбившим череду попыток колонизации. Однако в 1896 году британцам удалось наконец установить контроль над регионом, известным в то время как Золотой Берег, а сейчас — как южная Гана. Для британцев логичным шагом в привычном процессе завоевания стало смещение вождей ашанти и замена их марионеточными лидерами. Однако здесь они упустили из виду критически важный символ власти, а именно вполне конкретный трон. Трон, который очень хотел заполучить британский генерал-губернатор Фредерик Митчелл Ходжсон.

28 марта 1900 года Ходжсон созвал новых, неопытных вождей ашанти. Он ошибочно полагал, что они неорганизованны и неспособны дать отпор, чего бы он ни потребовал. Ходжсон хотел заполучить нечто ценное, нечто, поддерживающее, насколько ему было известно, пламя восстания. Ходили слухи, что это нечто было — какое совпадение! — отлито из чистого золота. По словам методистского миссионера Эдвина Смита, который мог слышать (а мог и не слышать) об этом из первых уст, Ходжсон потребовал, чтобы ашанти передали ему трон — как в переносном, так и в буквальном смысле. Ходжсон хотел, чтобы Золотой трон (или Золотой табурет) принадлежал ему[247].

Золотой табурет и его хранитель. 31 января 1935 г. (Национальный архив, CO 1069-44-6, коллекция фотографий Колониального ведомства, проект «Африка в объективе»)

Британцы снова претендовали на нечто блестящее и ценное, что им не принадлежало. Это разгневало Яаа Асантева, но ее ярость вовсе не имела никакой связи с материальной ценностью предмета.

Сика Два Кофи, что означает «Золотой табурет, рожденный в пятницу», был главным символом власти ашанти. В племени верили, что однажды в пятницу Золотой табурет спустился с небес прямо в руки первого короля ашанти, Осей Туту. Ашанти также верили, что любой стул, на котором вы сидите, вмещает в себя вашу душу, пока вы сидите на нем. У каждого из предводителей ашанти был свой табурет. Считалось, что, как только вы садитесь на него, ваша душа соединяется с душами людей, которых вы представляете. Например, если вы занимаете табурет военачальника племени, через него ваша душа соединяется с душами воинов. (По сей день влиятельные посты в культуре ашанти называются табуретами.) Золотой табурет имел особое значение. Эмоциональные связи, которые он создавал, были еще глубже. Он соединял душу правителя, восседавшего на нем, с душой всего народа. Возмутительное желание Ходжсона украсть табурет пробудило негодование в королеве-матери.

Яаа Асантева была сильной женщиной. Эджису стали правящим кланом после многих лет жестокой гражданской войны. Поэтому Яаа Асантева была не только матерью вождя, но и матерью изгнанного короля ашанти. Не только королевой-матерью эджису, но и королевой-матерью всех ашанти. Любой руководящий пост у ашанти занимала пара лидеров — мужчина и женщина, которые решали дела мужчин и женщин соответственно. Каждому из них полагался табурет в качестве символа его или ее статуса. Яаа Асантева занимала табурет в правящем совете Котоко, что давало ей полномочия распределять земли, участвовать в судебных процессах и вести войны. В то время ее сын не мог занять табурет, поэтому, следуя традиции, на Золотой табурет села она.

Яаа Асантева хотела воспользоваться частью данной ей власти. То, что она наблюдала, приводило ее в ярость. Мало того что Ходжсон хотел присвоить самый священный элемент ее культуры, вожди на совете, похоже, собирались согласиться на его требования: в их речи уже проскальзывали слова «компромисс» и «деньги». Они препирались. Спорили. У королевы-матери больше не было сил это терпеть. Яаа Асантева поняла, что нужно делать. Она поднялась и закричала на окружавших ее мужчин.

Как может гордый и смелый народ ашанти сидеть сложа руки и смотреть, как белые лишают их короля и вождей, унижают их, требуя Золотой табурет? Для белых Золотой табурет — всего лишь деньги, они всюду искали его, перерыли здесь всю землю. Губернатор не получит от меня ни единого предвана. Если вы, вожди ашанти, думаете вести себя как трусы и не собираетесь сражаться, лучше обменяйте свои набедренные повязки на мое исподнее![248]

Затем она схватила винтовку и выстрелила в ноги собравшимся мужчинам. Это был не просто выговор. Она хотела напомнить, что женщины ашанти способны сражаться не хуже мужчин. Если мужчины не могут защитить Золотой табурет, это сделают женщины. Это был выстрел восстания, молот сопротивления, ударивший по земле. Его оказалось достаточно, чтобы побудить мужчин к действию. Они знали, что Яаа Асантева может быть непростой, своенравной и воинственной, но они также знали, что она права. Первым делом они, конечно, напились. Всю ночь в племени звучали тосты в честь богов. Потом они поклялись следовать за своей королевой-матерью в бой. Яаа Асантева повела группу из мужчин и нескольких женщин на битву против угнетателей.

Что заставило ее так поступить? На первый взгляд, ответ очевиден. Британцы хотели присвоить Золотой табурет, принадлежащий ее народу, и это ее разозлило. Однако такое объяснение, и так довольно поверхностное, допустимо, только если мы игнорируем то, как ашанти — а на самом деле и акан, более крупная этническая группа, к которой они относятся, — воспринимают мир и трактуют чувства. Чтобы понять гнев акан, давайте рассмотрим, как понимает гнев современная наука, и разберемся, в какой степени это видение соответствует или не соответствует гневу африканской королевы.

Что такое гнев?

Согласно современной психологии, мы злимся, когда происходит что-то, что заставляет нас чувствовать угрозу или каким-то образом не позволяет нам осуществить желаемое. В гневе мы можем атаковать угрожающий объект или выйти из себя, пытаясь справиться с разочарованием. Все это вполне согласуется с видением гнева, которое — в некоторой степени — разделяли древние греки или Фома Аквинский. Как вы узнаете позже, это во многом согласуется и с гневом ашанти. Но на том наука не останавливается.

С точки зрения нейробиологии гнев стимулирует миндалевидное тело и некоторые другие области мозга, связанные со страхом. По всей видимости, гнев может быть ответом на страх. В конце концов, по определению страх — это реакция на угрозу. В частности, система, куда входят миндалевидное тело, гипоталамус и периакведуктальное серое вещество (центральное серое вещество среднего мозга), похоже, контролирует нашу «реактивную агрессию», то есть агрессию, которая, как вы могли догадаться, проявляется в качестве реакции на что-то. Однако эмоции представляют собой нечто большее, чем просто стимул и реакцию, и современной нейронауке это известно. С гневом также связана лобная доля — часть коры головного мозга, где строятся планы и происходит обдумывание. Миндалевидное тело при этом реагирует быстрее, чем активизируется наша способность размышлять, поэтому когда вам кажется, что кто-то взрывается агрессией, не подумав, то вам не кажется[249].

Гнев работает в паре не только с нашим давним приятелем страхом, иногда он кооперируется с желанием. Разочарование оттого, что вы не можете получить желаемое, также способно провоцировать гнев, хотя сила этого гнева, похоже, зависит от воспитания. Человек, всю жизнь исповедующий буддизм, не выйдет из себя только потому, что его желание не осуществилось. Но есть и те, кто привык, что любая их блажь претворяется в жизнь без каких-либо усилий с их стороны. У таких людей малейшее недовольство может перерастать в приступ ярости.

Как и стыд, гнев — это социальная эмоция, то есть эмоция, у которой всегда есть адресат. Вы испытываете гнев, потому что кто-то или что-то вас разозлил (-о). Ваш гнев может быть направлен как на что-то или на кого-то другого, так и на вас самих. Это отличает его от таких эмоций, как, например, печаль: когда вы опечалены, ваша грусть вряд ли направлена на то, из-за чего вы грустите. При этом вы можете злиться на причину вашей печали.

У злости королевы ашанти был адресат. Она чувствовала себя оскорбленной (желанием британцев завладеть Золотым табуретом). Она видела непосредственную угрозу (в лице этих самых британцев). Неудивительно, что в ней проснулась ярость.

В руках богов

В некоторых частях света изучение эмоций, особенно в историческом контексте, может быть крайне затруднительным. В то время как люди в Европе, Северной Америке и Азии, как правило, письменно фиксировали свои размышления о чувствах, жители западного побережья Африки этого не делали. Поэтому нам, историкам эмоций, вместо того чтобы по привычке копаться в исторических документах, приходится подходить к изучению роли эмоций в таких культурах более творчески. Здесь мы лишены возможности вдумчиво читать письменные источники, рыться в архивах, разгадывать надписи на надгробиях. Вместо этого мы заимствуем методы из других дисциплин, например лингвистики, так как язык способен многое рассказать о том, как чувствовали и до сих пор чувствуют люди. Можно узнать, как та или иная группа воспринимает эмоции, проследив, как эволюционировал ее язык, и выделив слова, имеющие схожее значение, морфемы (части слов) и корни (происхождение). В предыдущей главе я коснулся этой техники, использовав определение хадзи, данное лингвистом Джаном Марко Фарезе.

Примеры эмоционального языка можно найти в притчах, легендах и пословицах, которые в устной форме передаются из поколения в поколение. Ашанти, как и акан в целом, бережно хранят свои пословицы, и благодаря этому у нас есть немало материалов для дальнейшей работы. Несмотря на то что диалекты акан ощутимо различаются, представители этого народа способны понимать друг друга. Мы будем опираться в первую очередь на чви, язык ашанти, потому что именно на нем говорила Яаа Асантева.

Нам предстоит погрузиться в эмоции акан через их язык. Для этого, на мой взгляд, необходимо подготовить почву, поскольку, чтобы понять язык, сначала нужно разобраться, как он используется. А для этого следует знать, как акан смотрят на мир.

Акан верят, что кра (душа) человека — это искра жизни, исходящая от Ньяме (Бога). Это не совсем совпадает с представлением о душе в авраамических религиях. В исламе и христианстве считается, что душа — это часть нас, которая думает, желает, воображает и т. д., то есть сознание, или разум. Попытайтесь представить такой разум, но без активно мыслящей части. Это не так сложно, как кажется[250]. Вспомните те случаи, когда вы отправлялись на работу на машине, электричке или как-либо еще и не могли вспомнить, как прошла поездка. Вы в полном сознании купили билет, или сели за руль, или крутили педали велосипеда. Но совершенно не думали об этом. Ваш мозг, безусловно, знал, что делает. Он был способен управлять автомобилем, читать указатели и доставить вас куда требовалось в сохранности. Просто это происходило машинально — где-то ниже уровня внимания. Эта почти автоматическая часть вашего мозга и есть кра.

Сунсум — это часть кра, которая есть у всех живых существ. Ее можно назвать сверхъестественной или божественной, однако не в том смысле, что она нереальна. В большинстве исламских и христианских представлений дух — это нечто бестелесное, относящееся к сферам, которые редко взаимодействуют с материальным. С сунсум дело обстоит иначе. Сунсум можно увидеть через его влияние на физический мир. Просто напрямую его воспринять нельзя. Так происходит, потому что сунсум, по выражению африканского философа Кваме Гьекье, квазифизичен, то есть не является частью видимого, слышимого или осязаемого мира. Однако он может приобретать свойства всех живых существ. Сунсум необходим для любого действия в материальном мире. Этим и отличается религия акан от авраамических, в которых Бог наделяет комок плоти душой, чтобы оживить его, подобно водителю, который садится за руль автомобиля. Сунсум — это и машина, и водитель. Разница между неживой материей и жизнью. Каждый из нас — вы, я, моя кошка Заззи — наделен или, скорее, представляет собой сунсум. Это движущая сила[251]. Думающая, желающая и действующая часть всего живого.

Что касается чувств, сунсум — это неотъемлемая часть вашей взрослой личности. Само слово часто используется в контексте обсуждения личностных качеств людей, включая их вес в обществе, силу характера и то, насколько достойно они себя преподносят[252]. Однако сложные чувства — их можно назвать эмоциями — существуют вне сунсум. Есть вещи, которые акан говорят о своей кра, но никогда не скажут о сунсум. Например, сунсум не может грустить, волноваться или испытывать желание убежать, а кра — может[253].

Гьекье пишет, что акан представляют человека состоящим из двух частей — хонам (тела) и кра/сунсум (души). Считается, что душа, в отличие от тела, бессмертна. Некоторые акан полагают, что душа и тело настолько близки, что их нельзя разделить. Если вы воспитаны в исламской, иудейской или христианской традиции, вы, вероятно, решите, что в таком случае кра и сунсум погибают вместе с хонам. Это не так. Чтобы понять, как такое возможно, вам нужно отбросить представления о душе, свойственные крупнейшим мировым религиям. Для акан душа — это не некий бесплотный нематериальный мозг, существующий за пределами физического мира. Они думают о кра и сунсум как о субстанции, которую нельзя уничтожить[254]. Эта субстанция передается при зачатии и может быть найдена в чи (голове). Это означает, что после смерти остается две субстанции — смертная плоть хонам и бессмертная материя кра и сунсум. Исчезает только хонам. Ваши кра и сунсум будут воплощаться в представителях вашей кровной линии.

Кра передается ребенку от матери через могья (кровь). Сунсум содержится в нторо — Гьекье определяет его как «генетический аспект, передающийся через сперму»[255]. Однако нторо — это не просто генетический материал, в нем есть не только физическая, но и духовная составляющая. И то и другое становится средством, с помощью которого часть души связывается с новым телом. По мнению акан, именно так люди наследуют черты своих родителей и предков.

Могья связывает людей по материнской линии с одной из восьми основных групп: агона (попугай), адуана (собака), асени (летучая мышь), ойоко (сокол / ястреб), асакиири (гриф), асона (корова), бретуо (леопард) и экуона (бык). У каждой из этих материнских групп есть собственные приветствие и прародина. Часто они селятся в определенных городах и округах. Иногда им отводятся специальные социальные роли. Бретуо, как правило, воины, а асени — особы королевских кровей. Скорее всего, Яаа Асантева была асени. По крайней мере, она могла взять на себя эту роль.

Нторо — источник того, что правильнее всего было бы назвать темпераментом или характером. Насчитывается двенадцать типов нторо, и все они связаны с родом отца:

1) bosompra («жесткий»);

2) bosomtwe («сочувствующий»);

3) bosomakom («фанатичный»);

4) bosompo или bosomnketia («храбрый»);

5) bosommuru («уважаемый»);

6) bosomkonsi («ученый»);

7) bosomdwerebe («эксцентричный»);

8) bosomayensu («непокорный»);

9) bosomsika («привередливый»);

10) bosomkrete («великодушный»);

11) bosomafram («добрый»);

12) bosomafi («непорочный»).

Мы можем только догадываться о нторо Яаа Асантева, но мне нравится думать, что она была bosomayensu («непокорной»). Когда люди достигают совершеннолетия, на их нторо начинает влиять сунсум, который приобретает знания и опыт.

Подводя итог, можно сказать, что эмоциональный склад личности у акан представляет собой смесь темпераментов, унаследованных от матери и отца через могья и нторо. В то же время все, что влияет на вас по мере взросления, проявляется через сунсум. Душа состоит из двух бессмертных частей: кра, которая чувствует и знает, и сунсум, которая испытывает желания и управляет телом. У нее есть и смертная часть — хонам, или тело. На этом фундаменте и строились представления акан об эмоциях.

Чувства, чувства

К сожалению, изучать отдельные эмоции через то, как они понимаются в языке чви, довольно сложно. Мне не известно ни об одном адекватном исследовании. К счастью, носители языка чви понимают фанти, один из наиболее широко распространенных и хорошо изученных языков акан. И наоборот. Это значит, что мы можем сравнить и сопоставить слова из языков чви и фанти.

Первая сложность, к которой, я уверен, вы уже привыкли, такова: ни в том, ни в другом языке нет слова, которое в точности соответствовало бы английскому emotion. В действительности во многих родственных фанти языках, например дагбани и эве, вообще нет слов, где чувства бы объединялись в группы. В языке фанти есть слово atsinka (atenka в языке чви). Им обозначаются все внутренние ощущения: голод, жажда, усталость, то, что мы называем эмоциями, и многое другое. Если вы ощущаете что-то в теле, это atenka.

В недавнем исследовании людей, говорящих исключительно на фанти, попросили перечислить столько видов подобных чувств, сколько они могут вспомнить[256]. У многих из них есть эквиваленты в чви. Участники перечислили шестнадцать чувств, которые мы бы отнесли к эмоциям. Большинство из них так или иначе связаны с телом. Вероятно, лучше всего продемонстрировать это с помощью таблицы.

Таблица 1. Эмоции в языках чви и фанти

Обычно, когда люди народа акан счастливы, они ощущают это в районе лица, в особенности в глазах. Счастье описывается как нечто, что позволяет глазам, а также убеждениям и мнениям встретиться. Само понятие звучит примерно как «глаз-освобождение» или «глаз-согласие». Хорошие чувства, как правило, обоюдные и взаимные — они служат сплочению общины.

Об этом свидетельствуют и старые пословицы. В XIX веке, если акан чувствовали счастье («глаз-освобождение» или «глаз-согласие»), говорили, это потому, что «любовь приносит в дом правильный образ жизни», а также что «все радостное радостно для всех»[257]. Приятные atenka полезны для общества. Ими нужно делиться, чтобы упрочить общинные связи. Хотя и тут можно переборщить. Другая пословица гласит: «От большой доброты страдает самый щедрый». Для общины полезно, когда вы делитесь хорошим, но в меру.

Другое дело — плохие чувства. «Боль-есть» (в смысле есть, когда испытываешь боль или печаль) — с подобным я слишком хорошо знаком — следует оставлять при себе. Пословицы учат акан: «Тот, кто плачет, не может плакать за оградой кладбища» или «Старик не показывает горя на людях». Они предупреждают, что «плач заразен». Вера акан в заразность слез может объяснить, почему лингвистам не удается отследить слово, обозначающее печаль. Печаль — долговременное чувство, которое часто невозможно замаскировать. Горе — личная atenka, которую можно скрыть от окружающих.

Зависти («глаз-красный» или «причинять боль собственной коже») также следует избегать. Она может заставить вас навредить себе, от нее краснеют глаза. «Если ты заподозрил жену в измене, подозревай и поваленное дерево, что перекрыло тропинку к ферме твоей жены» — это значит, что следует контролировать свою ревность и, возможно, попытаться найти истинную причину того, почему жена от вас отдалилась. Нужно уметь смирять негативные atenka и держать плохие чувства при себе. Старые аканские пословицы гласят: «Когда ты голоден, голод чувствуешь только ты сам» и «Если кто-то несчастлив [“боль-есть”, в смысле есть при горевании], это его личная вина».

Однако тем, кому плохо, нужно и помогать. Пословица XIX века учит акан успокаивать тех, кто злится: «Горячую воду нужно смешать с холодной». Пословицы также советуют относиться с пониманием к своенравным членам семьи: «Если в семье есть собака, без слез не обойтись».

На случай, если акан не удавалось обуздать негативные чувства, существовала целая иерархия стыда, начинавшаяся с глаз, где селилось чувство вины («глаз-класть»; вероятно, неспособность стыдящегося человека выдержать зрительный контакт противопоставляется прямому взгляду в состоянии счастья — «глаз-получать»). Возможно, именно на это намекает пословица: «Не пристало соли хвалить себя, заявляя: “Я сладкая”», советуя избегать высокомерия и гордыни, порожденных завистью. За этим следовала смерть в глазах («глаз-умирать»), означавшая стыд. И наконец, ощущение того, что лицо уткнулось в землю, испытывал тот, кто чувствовал себя опозоренным.

Тревога и испуг («живот-гореть» и «сердце-лететь», что можно трактовать как описание учащенного сердцебиения) вполне могут играть роль сдерживающих факторов в общине. Те, кто находится на нижних ступенях общественной иерархии, чувствуют тревогу («живот-гореть») при мысли о том, чтобы присвоить что-то, что считается роскошью, вместо того чтобы оставить это тем, кто выше по социальному положению: «Раб избегает лучших кокосов».

Давайте сделаем паузу и обратимся к еще одному аспекту современной теории эмоций — надеюсь, это принесет пользу в дальнейшем. Я хочу поговорить о понятии, которое достаточно часто всплывает в истории эмоций, да и вообще в истории, а именно о материальном, воплощенном познании. В психологии воплощенное познание — это идея о том, что, для того чтобы действовать, думать и чувствовать, необходим не только мозг. Познание и эмоции не только нейронные связи в мозге, но и способ взаимодействия всего организма с окружающей средой через органы чувств. Выражаясь словами популяризатора концепции, философа Энди Кларка, воплощение — это «циклы обработки информации, которые приводят к осознанным действиям»[258]. Это не такая уж странная идея, как некоторым кажется. Представителям западной культуры понятны и красное от смущения лицо, и тревога, от которой мутит, и учащенное сердцебиение, когда ощущаешь страх или волнение, и слезы скорби. С исторической точки зрения мы с вами уже обсудили и древнеисламские теории, связывающие страсти с дыханием, и то, как древние иудеи сопоставляли самые разные органы и части тела с чувствами. Акан делали то же самое, хотя, возможно, еще более прямолинейно. Большинство слов, которые они используют для обозначения чувств, не просто связаны с телом, а буквально относятся в том числе к его частям.

Погасить огонь

В числе любопытных особенностей общества акан, да и вообще многих западноафриканских культур, — сильно развитое (наряду с чувством общности) чувство враждебности[259]. Акан издавна представляют собой коллективистское общество. Это общество, в котором основное внимание уделяется группе, а не людям, ее составляющим. Чувства не исключение. Чувства большинства перевешивают чувства отдельных людей. В индивидуалистических культурах, к каким можно отнести культуру США, приоритет отдается личности. Вы живете, руководствуясь собственными желаниями и стремлениями, а главная идея заключается в том, что если каждый станет лучшей версией себя, то и все общество станет лучше. Для коллективистских обществ, например для акан, справедливо обратное. Для них отношения между членами общества, их взаимосвязанность и есть то, что формирует самость. Вы родились в хитросплетении социальных взаимодействий, которые существовали много лет еще до вашего рождения и просуществуют еще долго после вашей смерти. Вы лишь на короткий миг становитесь частью этих хитросплетений. Эти связи распространяются не только на людей. Они охватывают ваши земли, политический порядок в общине и мир духов. Все это было здесь до вас и никуда не денется после, а потому вас воспитывают так, чтобы вы вписались в систему[260].

Несомненно, социальные связи имели большое значение для общества акан начала XIX века. Их важность отражают некоторые из старых пословиц. Например: «Когда ты в нужде, одна рука лежит на животе соседа». Некоторые из них подчеркивают, насколько бедным приходится тяжелее, чем богатым: «Даже в глубоком океане найдется лишняя соль, а уж сколько ее в мелкой канаве». Есть пословицы, посвященные важности взаимной заботы: «Кошка говорит, что трется о человека в утешение». Разрыв братских связей также рассматривается как нечто болезненное: «Он знал меня когда-то, а теперь не знает. [Это] горько».

В то же время у общины были враги. До прихода колонизаторов акан вступали в стычки с соседями из-за земли и ресурсов. Конфликтов удавалось избежать лишь благодаря идее о том, что «войско боится другого войска».

Пословицы позволяют понять, что atenka акан всегда были и по-прежнему связаны с поведением людей, в особенности по отношению друг к другу. Ради общего блага вы скрываете печаль, даже когда голод пронзает тело. Ради общего блага вы не поддаетесь гневу («грудь-расти») или ревности («глаз-красный»). В том, что касается чувств, акан предпочитают держаться принципа «оставь свой гнев при себе». Публичное проявление эмоций, которые считаются негативными, было бы anyimguase — позором («лицо повалено на землю»). По крайней мере, в большинстве случаев.

Есть исключения, и именно здесь в игру вступает враждебность. У группы, как правило, больше шансов иметь врагов, чем у индивидов. Следовательно, больше шансов их иметь у коллективистских обществ, чем у индивидуалистических. Как минимум в теории. В общинах акан XIX века из всех негативных эмоций считалось уместным публично выражать лишь ненависть к кому-то. Неприязнь к определенным группам была частью коллективной идентичности акан. И, как часто бывает с врагами, злейшими противниками акан в начале XIX века стали группы, наиболее непохожие на них самих, — те, кто давал негативным эмоциям такую же волю, что и положительным.

Гнев всегда очень много значил для акан, а страх и желание — как вы совсем скоро убедитесь — значили меньше. Хотя, безусловно, в их культуре заметны элементы желания дать отпор. Так, в языке чви гнев описывается как «проращивание сорняков из груди». Здесь мы снова сталкиваемся с воплощением. Грудь — это вместилище гнева, место, где он прорастает, как сорняк. Такой выбор слов предполагает, что в гневе есть нечто нежелательное, даже опасное. Звучит так, словно гнев способен отравить сад нашей души и помешать росту всего остального. Это может быть связано с тем, что гнев вспыхивает раньше, чем мозг (скорее, кра) получает возможность контролировать его.

В представлении акан сорнякам гнева для роста, похоже, необходимы давление и высокая температура. В груди у акан в такие моменты все бурлит и горит, им даже может показаться, что она раскалывается под давлением нарастающей внутри ярости[261]. Безусловно, в культуре акан гнев никак не связан с удовольствием. Жар, давление и чувство, будто из груди растут сорняки, могут восприниматься как симптомы недомогания или болезни — чего-то вредного и даже заразного. Пословицы предупреждают, что гнев «делает слабого человека жестоким», а также «подобен гостю, что не останавливается в доме у кого-то одного». В пословицах говорится и о способах борьбы с гневом: «Если кто-то меня разозлил, я его побью и выздоровею». Или: «Когда кто-то разозлил меня, я оскорблю его, и мне станет лучше»[262]. Уверен, подобное бывало с каждым. Если акан устраивал взбучку кому-то, кто его разозлил, он, вероятно, ощущал, как его грудь опускается в живот, что помогало ему остыть[263]. Беда в том, что тот, кто выместил свой гнев на обидчике, вполне мог почувствовать себя лучше, однако тот, кого поколотили или оскорбили, имел все шансы подхватить вирус гнева — и таким образом цикл запускался снова.

Гнев — это телесное переживание, которое необходимо держать под контролем. И только когда накал и давление в груди достигают точки, когда кра уже не может их сдерживать, разгорается огонь и идут в рост сорняки. Кра чувствует ярость, а затем сунсум решает, дать ли ей волю.

В обществах с сильной коллективистской культурой иногда возникает впечатляющая динамика между так называемыми группами мы и они. Если помните, топливо для влечения, или чувства принадлежности, к людям из группы мы — это нейрохимическое соединение под названием окситоцин. Любой, кто не вызывает такого же всплеска окситоцина, может быть отнесен к «чужим» (группе они) посредством процесса отчуждения. В этот момент мы начинаем проецировать все худшие черты и привычки собственной группы на другую, и, как итог, формируются стереотипы. Они становятся воплощением худшего в нас. Католики становятся антихристами в глазах протестантов. Протестанты — антихристами в глазах католиков. А фанаты «Манчестер Юнайтед» — антихристами в глазах, скажем прямо, всех остальных. В результате игроки «Манчестер Сити» — по крайней мере, по мнению фанатов «Манчестер Сити» — редко заслуживают красной карточки. Их жесткость — это ведь всего лишь часть игры. При этом, по мнению все тех же фанатов «Манчестер Сити», игроки «Манчестер Юнайтед» должны получать красную карточку даже за не самые грубые приемы. Это предубеждение строится на нашей привычке игнорировать или прощать членам своей группы то, что в случае членов другой группы кажется серьезным проступком.

Внутреннее сопротивление

Для ашанти британцы однозначно были чужаками. Из груди Яаа Асантевы проросли сорняки жгучей ярости, которую она хотела передать своему народу. Она считала единственно верным заразить этим негодованием вождей ашанти, пытавшихся сдержать свои гнев и печаль — возможно, потому, что им казалось: так будет правильно. Но Яаа Асантева благодаря могья асени своей матери и нторо bosomayensu отца открыто выразила неповиновение. Она взорвалась так, что взбудоражила кра своего народа и тем самым начала восстание.

Сперва ашанти атаковали британских солдат, отправленных на поиски табурета, и оттеснили их обратно за укрепления. Двенадцать тысяч воинов, в груди которых проросли сорняки гнева, в течение трех месяцев держали осаду форта, где оказались заперты британские солдаты, а также несколько чиновников смешанного происхождения и пять сотен солдат-хауса из Нигерии. Осада продолжалась, но Ходжсону и британцам как-то удалось сбежать. Вскоре Британская империя выслала подкрепление. К несчастью для ашанти, британская армия, с которой они сражались в прошлом и которую даже побеждали, была усилена и усовершенствована во время промышленной революции. С ней стало невозможно не считаться. Развязка была предрешена.

Несмотря на свою ярость, ашанти потерпели поражение. Яаа Асантева была сослана на Сейшельские острова к сыну, а британцы аннексировали весь регион Золотого Берега. Яаа Асантева повезло. Большинство из тех, кто последовал за ней в бой, были уничтожены прибывшим подкреплением. Однако война оказалась не такой простой, как хотелось бы британцам. В итоге ашанти добились самоуправления и почти полной автономии. Хотя колония и не была до конца независимой, их почти полностью оставили в покое, а обычаи и система права ашанти не изменились, по крайней мере по сравнению тем, что произошло в некоторых других британских колониях того времени. Что, конечно, не означает, что британцы отказались от любых вмешательств в дела ашанти.

В 1926 году сын Яаа Асантева, Премпе I, вернулся к своему народу. Ему не позволялось называть себя ашантихене, то есть королем, однако в остальном он мог управлять страной вполне свободно. Золотой табурет был спрятан так хорошо, что его обнаружили лишь в 1921 году. Нашедшие его африканские дорожные рабочие попали в беду из-за того, что сняли со своей находки часть золота. Местный суд приговорил их к смертной казни за осквернение священного предмета. К счастью для них, британцы увидели в этом шанс вмешаться, и смертный приговор был заменен изгнанием. Британцы, возможно усвоив урок двадцатилетней давности, пообещали не трогать табурет.

В 1931 году Золотой табурет снова стал троном ашанти. Именно в этом году Премпе II, внук Яаа Асантева и племянник Премпе I, взошел на престол и был коронован как новый ашантихене. Сейчас трон можно увидеть в королевском дворце Ашанти в Кумаси (Гана). Именно там находится резиденция нынешнего ашантихене Отумфуо Осей Туту II, по-прежнему имеющего довольно большой уровень политической свободы. Свободы, которой ашанти во многом обязаны Яаа Асантева и ее восстанию.

Влияние гнева Яаа Асантева распространилось далеко за пределы региона, где она жила и боролась. Во всем мире ее имя стало синонимом эмансипации женщин, Африки и темнокожих, а также храбрости перед лицом угнетения. В Гане прозвище Яаа Асантева часто дают женщинам, которые пробивают стеклянный потолок и развенчивают мифы о типично мужских профессиях. Наследие королевы-матери эджису влияет на всех членов всемирной африканской диаспоры, в особенности на афроамериканцев, вдохновленных силой ее духа.

Даже сегодня личность Яаа Асантева способна вызвать политическую напряженность в регионе. Так, нынешний ашантихене может похвастаться родословной, восходящей к первому королю ашанти, Осей Туту, человеку, который первым, по легенде, получил Золотой табурет. Конкурирующий за престол род — потомки Яаа Асантева. В июле 2004 года Музей Яаа Асантева в области Атвима Мпонуа сгорел дотла — как выяснилось, в результате поджога. Многие артефакты, принадлежавшие королеве-матери, были уничтожены. Представители властных кругов поспешили обвинить в случившемся друг друга. Даже столетие спустя политические противоречия никуда не делись[264]. Сильный сунсум, ставший залогом харизмы королевы-матери Яаа Асантева, в сочетании с сорняками ярости, что проросли из ее груди, когда в ее кра бушевал abufuo («гнев»), все еще влияют на исторические процессы в Западной Африке и за ее пределами.

В разгар Второй японо-китайской войны — конфликта, совпавшего по времени со Второй мировой, — члены Коммунистической партии Китая организовывали серию представлений в деревнях по всему Китаю. Речь не просто о песнях и плясках — хотя и их там хватало, — а о более реалистичных мероприятиях. И куда более зловещих. Когда-то в начале 1940-х (никто не знает, когда точно) в деревушке Чжанчжуанцунь в юго-восточной провинции Шаньси как раз должно было начаться одно из таких представлений.

В первом акте все члены местной Коммунистической партии созывались на организационное собрание. Каждый присутствующий получал особую роль, узнавал имя своей будущей мишени и список обвинений, которые ему предстояло этой мишени предъявить. Обвиняемыми, как правило, становились землевладельцы, злоупотреблявшие полномочиями, чиновники и все, кто пользовался своим положением в обществе, чтобы угнетать других. Членам партии также присваивались звания: председатель, первый обвинитель, второй обвинитель, охранник, бухгалтер и т. д.

Целью второго акта было собрать зрителей: бросить клич и привлечь внимание местных жителей. Представление устраивали на так называемом собрании критики и борьбы. Посредством серии хорошо отрепетированных приемов коммунисты побуждали людей участвовать в действе и высказываться о проступках обвиняемых. Они брали количеством: чем больше толпа, тем мощнее отклик. Коммунисты были заинтересованы в массовости, потому что, если бы местных набралось всего с десяток, театрализованное представление не удалось бы.

Как только зал собраний наполнялся людьми, начинался третий акт. Члены партии выводили обвиняемых. На них набрасывался первый обвинитель. Он кричал, рыдал и тыкал пальцем им в лица. Второй обвинитель делал то же самое под одобрительное скандирование коммунистических лозунгов членами партии, предусмотрительно затесавшимися в толпу. Участники представления не разыгрывали свои чувства, а действовали совершенно искренне. Иначе желаемого эффекта бы не получилось. Это был суд необузданных страстей, где эмоциям давали волю[294].

На представлении в Чжанчжуанцуне толпа, однако, молчала. Ни единого слова, ни одного обвинения. Всех этих людей учили, что обвиняемого необходимо уважать. Ли, или правила поведения, — понятие, которое вы, возможно, запомнили из главы 9, — много значило для их культуры. Подсудимый был представителем местной власти, правителем, лучшим из них. Традиции предписывали, как должно вести себя в его присутствии. Председатель коммунистов спросил: «Ну-ка, у кого есть доказательства вины этого человека?» Ответа не последовало. Наконец заместитель председателя вышел из себя и ударил обвиняемого в челюсть, потребовав: «Давай, расскажи им, сколько ты украл». Пощечина подействовала.

В ту ночь никто в деревушке не мог уснуть. Люди никогда прежде не видели, чтобы крестьянин ударял чиновника. Для них это было так сюрреалистично, как будто действие разыгрывалось в спектакле. Однако они знали, что все происходило на самом деле. Пощечина, которую отвесил чиновнику заместитель председателя, ослабила страх и развязала им языки. Крестьяне освободились от оков своего эмоционального режима и присоединились к коммунистам.

Сначала против своего обидчика выступили женщины. Нередко у женщин возникало больше поводов для возмущения, потому что, как это часто бывает, их притесняли больше, чем мужчин. Затем свои претензии высказали мужчины. Обвиняемые часто огрызались. Таких отбирали для собраний борьбы в первую очередь. Хнычущий человек мог вызвать жалость. Сильный и дерзкий противник только подогревал ярость. Все это было частью представления, правдоподобной постановки, сделанной так, чтобы вызвать эмоциональный отклик и привести толпу в возбуждение. И это работало. Если обвиняемому везло, собрание заканчивалось тем, что его проводили по улицам в дурацком колпаке. Если нет… Что ж, думаю, вы догадываетесь.

Этот эмоциональный театр был частью долгого и непростого пути к победе. Формально Коммунистическая партия Китая (КПК) существовала в стране с 1921 года. Большую часть времени она тратила на то, чтобы создавать секретные базы в сельской местности и собирать людей под своими знаменами. Нередко членам партии приходилось отправляться в Чанчжэн, так называемый Великий поход, — отступать в северные и западные районы Китая, чтобы вырваться из лап Гоминьдана, Китайской национальной партии. Благодаря содействию американцев силы Гоминьдана насчитывали около 4,3 миллиона человек, тем не менее их свержение стало практически неизбежным, когда более организованные коммунисты разбили их в Ляошэньской битве. 1 октября 1949 года родилась Китайская Народная Республика, во главе которой встал Мао Цзэдун.

Торжество коммунизма в Китае середины XX века после двух тысячелетий имперского, а затем националистического правления не так удивляет, если вспомнить, что ему предшествовало. Более ста лет Китай терпел угнетение, унижение, вторжения и насмешки. Особую безжалостность проявляли Япония и Запад. Страсти бурлили. Вот почему собрания борьбы были так важны. Коммунистам во многом удалось заручиться поддержкой китайского народа, потому что они понимали силу чувств и знали, как ими манипулировать.

Как и в Японии, доминировавшее в дореволюционном Китае понимание эмоций возникло из смешения традиций и идей, большинство из которых просуществовало не одну тысячу лет. Мао и его соратники по КПК разбирались в них так хорошо, что в итоге эти идеи стали секретным оружием коммунистов. Но прежде чем увидеть это оружие в действии, давайте разберемся с эмоциями, которыми оно было заряжено. Все началось две тысячи лет назад с человека, бродившего по китайским горам.

III век до н. э. Теплым днем легендарный даосский философ Чжуан-цзы прогуливался с друзьями в горах китайской провинции, ныне известной как Мэнчэн[295]. Он остановился, чтобы рассмотреть особенно великолепное дерево, чьи длинные ветви были усеяны ярко-зелеными листьями. Пока он стоял и любовался, мимо прошел дровосек, не проявив к дереву никакого интереса. Чжуан-цзы спросил дровосека, как он мог пройти мимо столь потрясающего дерева. Дровосек ответил: «Оно ни на что не годится».

— Это дерево, — сказал Чжуан-цзы, — благодаря тому, что его древесина никуда не сгодится, проживет столько, сколько отведено ему Небом, не так ли?

Дровосек согласился.

На следующий день Чжуан-цзы вернулся в дом друга, у которого остановился. Друг, радуясь встрече с наставником, приказал зарезать гуся, чтобы угостить путников достойным ужином. Сын друга спросил, какого из двух гусей следует съесть.

— Один из них умеет крякать, а другой нет. Которого мне убить?

— Того, что не умеет, — ответил отец.

Позже, слушая о приключениях Чжуан-цзы, один из его попутчиков спросил:

— Дерево, что вы видели вчера, простоит столько, сколько ему отведено свыше, потому что его древесина ни на что не годна. Хозяйский гусь же был убит, потому что не умеет делать то, что ему положено. Какую жизнь выбрали бы вы, учитель?

Чжуан-цзы усмехнулся:

— Я склоняюсь к тому, чтобы оставаться посередине между тем, чтобы годиться для чего-то и не годиться ни для чего… Быть то драконом, то змеей. Время течет, и ты меняешься вместе с ним[296].

Отчасти это было издевкой над конфуцианством — как и почти все, что писал Чжуан-цзы. Он любил подчеркивать, что ли приносит больше вреда, чем пользы. Все меняется, считал он. «Острые углы честности имеют свойство притупляться». Дело в том, что каждый человек — «то дракон, то змея». Категоричные правила, претендующие на то, чтобы раз и навсегда определять конкретные ситуации, не работают. Есть способ получше, полагал Чжуан-цзы. И это подводит нас к еще одной притче.

Хуэй Ши, один из ближайших друзей Чжуан-цзы, получил известие о смерти жены Чжуан-цзы. В такой ситуации, следуя конфуцианской традиции, правильно было соблюдать трехлетний траур. По слухам, сам Конфуций осудил человека по имени Цзай Во за безнравственность из-за того, что тот спросил, можно ли снять траур по прошествии одного года. Если человек хотя бы помыслил о том, чтобы так грубо нарушить ли, значит, его синь (сердце) не в порядке. Что-то в корне не так с его жэнь (человечностью). Ци (понимание добра и зла) такого человека искажено. И, что страшнее всего, он полностью отверг сяо, или ответственность перед семьей. Раз в соответствии с ли правильным периодом траура считается срок в три года, значит, так тому и быть[297].

Вы можете представить удивление Хуэй Ши, когда он приехал навестить старого приятеля и обнаружил, что тот барабанит по кухонной утвари и поет. Хуэй Ши сказал:

Не оплакивать покойную, которая прожила с тобой до старости и вырастила твоих детей, — это чересчур. Но распевать песни, ударяя в таз, — просто никуда не годится!

Как всегда, у Чжуан-цзы нашелся ответ:

Ты не прав. Когда она умерла, мог ли я поначалу не опечалиться? Скорбя, я стал думать о том, чем она была в начале, когда еще не родилась. И не только не родилась, но и не была телом. И не только не была телом, но не была даже дыханием. Я понял, что она была рассеяна в пустоте безбрежного хаоса. Хаос превратился — и она стала дыханием. Дыхание превратилось — и она стала телом. Тело превратилось — и она родилась. Теперь настало новое превращение — и она умерла. Все это меняло друг друга, как чередуются четыре времени года. Человек же схоронен в бездне превращений, словно в покоях огромного дома. Плакать и причитать над ним — значит не понимать судьбы. Вот почему я перестал плакать[298]^, [299].

Сама жизнь изменчива и скоротечна. Смерть и жизнь — это у и юй, небытие и бытие. Две необходимые стороны одного и того же — дао, или пути. По мнению Чжуан-цзы, нет веской причины, по которой жизнь лучше смерти. Забывать об этом и впадать в крайности — значит «идти против Силы (дэ) [дао]; ничто в мире, идущее вразрез с Силой [дао], не может существовать долго»[300]. Не будьте ни прекрасным деревом, ни гусем, который не умеет крякать. Единственный верный путь — следовать силе дао, а для этого необходимо равновесие. И спокойствие.

Секрет в том, чтобы избегать вещей, которые могут вас взволновать. В даосизме принято считать, что пять цветов, пять вкусов и пять тонов — то, что мы видим, пробуем на вкус и слышим, — во многом виноваты в нашем чрезмерном возбуждении. Если мы подчиняем свою жизнь стремлению к ним, усиливается наше напряжение. Согласно даосскому тексту «Дао дэ цзин», лучше всего быть подобным «ребенку, который не явился на свет» и иметь «сердце глупого человека»[301]. Быть невозмутимым, спокойным, легким.

Я решил упомянуть о даосизме отчасти потому, что его влияние в Китае стало препятствием для Китайской коммунистической партии. Для Мао Цзэдуна даосизм был бесполезен. Мао не воспринимал мир как нечто, что нужно просто принимать. Он не считал, что положение дел в Китае начала XX века требовало спокойствия. Пришло время стать и драконом, и змеей. Пришло время двигаться вперед. Быть гогочущим гусем, а не деревом, стоящим в вечном бездействии. Ни разум ребенка, ни сердце дурака тут не пригодились бы. Мао требовалось найти способ заставить даосов забыть эту философию или сделать так, чтобы Китай забыл о них самих. Это означало, что ему предстояло опираться на более глубокое понимание эмоций.

Ци в эмоциях

Чтобы объяснить, как китайцы понимали свои чувства, сначала нужно попытаться объяснить концепцию ци. Ци — это что-то вроде энергии или жизненной силы. То, что исходит от всех вещей. Течет сквозь них и между ними. Представьте Силу из «Звездных войн» (но не ту ее часть, где перемещаются предметы силой разума) — и вы уловите общую суть.

О ци также можно думать как о противоположности ли. Понятие ли, как я уже говорил, относится к правильному поведению, но в самом базовом смысле означает «шаблон» — будь то шаблон поведения или шаблоны вселенских процессов, которые могут принимать разные формы, но при этом остаются нерушимыми. Или же, цитируя Алана Уотса, ли — это «несимметричный, неповторяющийся и нерегулируемый порядок, который мы обнаруживаем в структуре движущейся воды, в очертаниях деревьев и облаков, в кристаллах изморози на оконном стекле или в камнях, разбросанных по песчаному берегу моря»[302]^, [303]. Эта концепция связана с поведением, поскольку понимание закономерностей, характерных для явления, позволяет лучше понимать и само явление, и способы его использования. Так, понимание движения воды может помочь вам использовать энергию воды, если вы сконструируете водяное колесо. Точно так же понимание различных паттернов поведения и следование им может помочь сохранить уклад жизни и заставить водяные колеса общества вращаться как положено.

Если вы представите, что ци — это все, что не ли, но в то же время течет сквозь ли и соединяет его узоры, то попадете в точку. Это все еще не вполне точная формулировка, но уже очень близкая к истине. Дело в том, что точное определение ци менялось в зависимости от автора и эпохи. Поскольку ци свободно течет во всем, она должна так же свободно циркулировать и в теле. Согласно древнекитайским медицинским текстам, некоторые эмоции мы испытываем из-за того, что ци задерживается в тех или иных органах.

Все эмоции зарождаются в печени, потому что это первый орган, где блокируется ци, в результате чего происходит сбой в работе других органов, и они начинают перепроизводить соответствующие элементы. Здесь я подразумеваю пять элементов, из которых, как считали древние китайцы, состоит все сущее: дерево, огонь, землю, металл и воду. Каждый важный орган отвечает за производство одного из этих элементов, и сбалансированное производство необходимо для жизни и правильного потока ци.

Когда к сердцу перестает поступать ци, его огонь становится невозможно контролировать, радость затухает, что влияет на дух, шэн, делая его беспокойным. Безымянный конфуцианский медик около 502 года писал:

Если дух спокоен, сердце пребывает в гармонии; когда сердце пребывает в гармонии, тело целостно; если дух растревожен, сердце колеблется, а когда сердце колеблется, страдает тело. Чтобы исцелить тело, необходимо сначала исцелить дух[304].

Выход сердца из-под контроля ведет к расстройствам настроения. Однако китайская медицина не берет в расчет стыд, что странно, учитывая, насколько он важен в конфуцианстве и восточной философской мысли в целом. Не учитываются, если на то пошло, и различаемые современной психологией депрессия, тревога и стресс. Вместо этого примерные эквиваленты стыда, депрессии, тревоги и стресса объединяются в нечто, что вернее всего было бы охарактеризовать как эмоциональное расстройство — бэй де[305]. Бэй де включает в себя элементы стыда и смущения, а также аспекты депрессии. Иначе его можно назвать унижением. Так происходит, когда гнев в печени блокирует доступ ци к сердцу, в результате чего радость угасает, а бэй де поглощает душу. Часто гнев — все, что остается после длительного унижения.

Столетие унижения

В 1839 году Линь Цзэсюй написал письмо. Продолжив династию профессиональных политиков, он быстро продвигался по служебной лестнице и в 1837 году стал генерал-губернатором провинций Хунань и Хубэй, а затем и императорским комиссаром. Линь Цзэсюй видел проблему в стремлении Запада к восточной роскоши, в частности в том, как иностранцы за эту роскошь платили. Китайцы не получали денег за товары, которые продавали британцам. Вместо этого им платили опиумом. Чаша терпения китайцев была переполнена.

Начиналось все довольно безобидно: использование опиума в лечебных целях в качестве ингредиента китайского чая восходит к VII веку. Но с тех пор как люди стали смешивать его с табаком в субстанцию под названием мадак, курение опиума превратилось в зловещий досуг. Мадак запретили в Китае в 1729 году, однако это не остановило ни приток опиума, ни увеличение числа зависимых. Когда в 1781 году британцы увеличили импорт индийского опиума в Китай, ситуация усугубилась. Всю омерзительную индустрию — от производителя до потребителя — монополизировала Британская Ост-Индская компания, которая не впервые наживалась на чужом несчастье.

Масштаб бедствия в Китае был огромен. Распространение опийной наркомании приводило к серьезным проблемам, не в последнюю очередь потому, что поведение людей становилось беспорядочным — они пренебрегали ли и отступали от дао. Употребление опиума в Китае не ограничивалось стенами грязных притонов, заполненных опустившимися людьми. Он стал излюбленным наркотиком китайских чиновников и богатеев. Символом статуса, практически знаком почета. С этим нужно было что-то делать. Учитывая, что употребление опиума каралось смертной казнью, подобное отступление от приличий вызывало особое беспокойство. Поэтому Линь Цзэсюй написал письмо той, кто, по его мнению, могла помочь, — императрице Британской империи, королеве Виктории.

Он начал с рассказа о том, на каких принципах, на его взгляд, строилась торговля между двумя империями.

Правители вашей достопочтенной страны по традиции, передаваемой из поколения в поколение, всегда были известны своим добрым нравом и сдержанностью. Мы ознакомились с достославными воспоминаниями ваших верноподданных, в которых говорится: «Обычно любой человек в нашей стране, собирающийся торговать здесь, получает соизволение Его Величества Императора и равные права», и т. д. Лично мы восхищаемся правилами чести в вашей стране, глубоким пониманием их и благодарностью за божественную милость[306].

Затем он перешел к делу:

После продолжительного периода торговли среди огромного количества купцов появились, помимо хороших, плохие люди. Нашлись даже такие, кто занимался контрабандой опиума для обольщения китайского народа и провоцировал распространение яда во всех наших провинциях. Эти люди, заботившиеся только о собственной прибыли и пренебрегали вредом, который наносят окружающим, были вне закона Небес, и их единодушно ненавидели все благоразумные существа.

Линь Цзэсюй заметил:

Я слышал, что курение опиума по законам вашей страны строго запрещено, потому что вред, причиняемый опиумом, очевиден. Но если уж запрещено наносить вред вашей стране, вы еще меньше должны причинять его другим государствам…

Закончил он, взывая к благодушию королевы Виктории, просьбой:

По получении этой депеши не могли бы Вы ответить нам относительно деталей и обстоятельств закрытия опиумного пути. Убедитесь в том, что решение данного вопроса не отложено[307].

При всем благодушии королевы Виктории письмо она так и не получила. И хотя оно было даже напечатано в газетах, вряд ли прочла.

Когда стало ясно, что ответа не последует, китайский император потребовал, чтобы Линь Цзэсюй переходил к действиям, что тот и сделал. Он арестовал китайских торговцев опиумом и взял в осаду иностранные фабрики и склады, пока они не выдали запасы наркотика, которые затем были полностью уничтожены. Однако британские торговцы требовали компенсации. Ни Линь Цзэсюй, ни его император не собирались ее предоставлять. Они надеялись, что этим дело закончится, что англичане признают свою неправоту и начнут торговать товарами, которые не служат истреблению тех, кто их покупает. Но они забыли об упрямстве и высокомерии Британской империи и ее исключительной заинтересованности в беспрепятственном обогащении.

Они не могли представить, что британцы пришлют военные корабли, чтобы вернуть купцам их деньги. Однако Британия, безусловно, была фискально-милитарным государством. Деньги от продажи опиума и других торговых операций шли на содержание военно-морского флота, перед которым основной задачей ставили поддержание денежного потока. Словно предвещая, что произойдет, когда американцы доберутся до Японии, британцы явились с оружием, многократно превосходящим все, что было на вооружении у китайцев.

Так началась первая из опиумных войн. Британцы наголову разбили китайцев, обязав их заплатить за весь яд, привезенный в их страну, а также уступить Британской империи Гонконг. (Китай получил его обратно лишь в 1997 году.) Страшнее всего было то, что британские чужаки отстояли право китайских граждан отвернуться от принципов надлежащего поведения. Произошло не просто столкновение культур, а столкновение индивидуализма и коллективизма. Чужаки санкционировали отказ от ли в пользу пагубной зависимости. Это положило начало столетию унижения — китайская нация была опозорена и вынуждена испытывать стыд. Ее переполнял бэй де.

В течение последующих ста лет Китай переживет еще немало унижений. Он проиграет Вторую опиумную войну, в ходе которой будет разрушен императорский дворец. Он потерпит поражение от Франции, Японии и России и потеряет еще больше территорий. Вдобавок вспыхнут внутренние конфликты. Антиимпериалистическое Ихэтуаньское — или Боксерское, как называли его британцы, — восстание в 1899 году против иностранного вмешательства было подавлено не силами китайской армии, а вследствие вторжения на территорию Китая восьми государств: США, Австро-Венгрии, Великобритании, Франции, Германии, Италии, Японии и России. Затем во время Первой мировой войны Япония выдвинула двадцать одно требование, получив еще больше власти над территориями Китая и его экономикой. Несмотря на то что в 1911 году в результате Синьхайской революции, синьхай гэмин, Китаю удалось стать республикой, он по-прежнему оставался довольно беззубым. Японский контроль над Китаем в итоге был ограничен иностранными державами, в частности Великобританией и США. Очередное унижение.

Затем грянула Вторая мировая война. По убеждению некоторых историков, для Китая она началась в 1931 году, когда японцы вторглись в Маньчжурию, область на северо-востоке Китая. Когда Китай обратился к Западу за помощью в защите своих территорий, Японии слегка дали по рукам, и та в результате вышла из Лиги Наций. При этом Маньчжурию японцы не оставили. Чтобы еще сильнее унизить Китай, Япония вернула на престол императора, которого китайцы отстранили от власти в 1911 году, и император Пу И стал марионеточным правителем провинции.

Конфликт возобновился в 1937 году, когда Япония начала полномасштабное вторжение в Китай. Поскольку вес Японии как державы «оси» возрастал и она вступила в союз с Италией и Германией, конфликт оказался втянут в торнадо Второй мировой войны. Запад снова немного помог: предоставил достаточно ресурсов, чтобы Китай мог продолжать бороться до конца. Однако когда этот конец настал, оказалось, что до Китая никому нет дела. Япония ушла из Китая, только когда — во второй раз за свою историю — ее поставили на колени американские технологии. На этот раз это были не военные корабли, а атомные бомбы, превратившие Хиросиму и Нагасаки в апокалиптические пустоши.

Эмоциональная революция

Я рассказываю вам все это, потому что без представления о позоре, вынужденном бесчестии и унижении, которым подвергался Китай на протяжении довольно длительного периода своей истории, сложно понять, как и почему тактика Коммунистической партии сработала. О том, как коммунистам удалось взять верх над Гоминьданом, по-прежнему ведутся споры. Чаще всего историки приходят к выводу, что все свелось к чему-то обыденному — например, коммунисты превзошли националистов в национализме или предложили лучшую альтернативу земельной реформы. Одни ссылаются на то, что коммунисты прибегали к символизму, чтобы лучше закрепиться в народном сознании. Другие считают, что дело в дисциплине. Коммунисты просто были организованы лучше, чем Гоминьдан. Однако во всех этих версиях, вне зависимости от их убедительности, упущена одна важная деталь.

Ключевым аспектом стратегии коммунистов была техника тигао цин сюй, или «эмоционального подъема». Она включала такие приемы, как сысян гайцзао (преобразование мыслей), суку (высказывание горечи), пипин-цзыво пипин (самокритика) и кунсу (обличение)[308]. Техника эмоционального подъема опиралась в том числе на традиционные практики: боевые искусства, медитацию, обеты и другие способы создания нового, лучшего дао и вместе с ним новых, лучших правил ли. Коммунистам было важно показать людям, что ли националистов так же ошибочно, как слишком торопливое переживание большой утраты. Было важно разблокировать национальную ци, чтобы излечить страну от столетнего приступа бэй де.

Мао Цзэдун, безусловно, знал, как поднять дух и лучше всего перенаправить чувства людей. В рамках своего плана по завоеванию умов и, что более важно, сердец КПК, помимо собраний критики и борьбы, устраивала настоящие песенно-танцевальные представления. Коммунисты ставили спектакли, изображая землевладельцев и чиновников так, что это вызывало у публики сильные эмоции: смех, гнев, печаль. Журналист, который брал интервью у одного из солдат после Великого похода китайских коммунистов, обнаружил, что:

…у пропаганды в коммунистическом движении не было оружия более мощного и способа манипуляции более искусного, чем театральные труппы красных… Когда красные занимали новые районы, именно Красный театр успокаивал напуганных людей, давал им минимальное представление о программе коммунистов и распространял достаточное количество революционных идей, чтобы завоевать доверие народа[309].

С помощью пьес коммунисты стремились пробудить жажду мести по отношению к народам, унизившим Китай и пытавшимся сбить его с пути. Конечно, такой подход подразумевал не только театральные постановки. Профессор Элизабет Перри отмечает: «[Пьеса] была в некотором смысле метафорой всего предприятия»[310]. Даже земельные революции, когда коммунисты на последних этапах Второй японо-китайской войны призывали крестьян захватывать любую собственность своих помещиков, были — как и собрания войны — своего рода эмоциональным театром. И театр не прекратился, даже когда силы коммунистов одержали победу.

Китай встает во весь рост

21 сентября 1949 года, сразу после того, как Коммунистическая партия одержала убедительную победу над Гоминьданом в гражданской войне в Китае, Мао Цзэдун выступил с речью. В ней он сказал: «Все мы преисполнены сознания того, что наша работа войдет в историю человечества и покажет, что китайцы, составляющие одну четвертую часть человечества, теперь встали во весь рост»[311]. Он пообещал, что «никому из империалистов не будет позволено снова вторгаться на нашу территорию», и провозгласил: «Пусть содрогаются перед нами внутренние и внешние реакционеры, пусть они твердят, что мы ни на что не способны. Прилагая неустанные усилия, китайский народ уверенной поступью придет к своей цели»[312].

Мао признавал, что в предыдущем веке нация терпела унижения. Своей речью он стремился избавить китайцев от массового бэй де, дать им надежду на что-то лучшее. Даже тут Мао прибег к технике эмоционального подъема, чтобы выстроить новый эмоциональный режим, создать новые шаблоны, новые ли. Он заложил основы непреходящего стремления Китая к международному признанию, почету и уважению. Однако полностью искоренить чувство унижения в своей стране он не успел.

Десятилетие спустя, в 1958 году, Мао приступил к реализации второго пятилетнего плана, также известного как Большой скачок. К сожалению, это был гигантский шаг назад. Скачок преследовал целью модернизацию, переход от аграрной экономики к чему-то более индустриальному. Одним из неприятных побочных эффектов стало то, что чиновники из сельскохозяйственных регионов Китая отправляли в Пекин больше продукции, чем требовалось, чтобы прокормить местное население. Это привело к самому страшному голоду в истории человечества, в результате которого погибло от пятнадцати до сорока пяти миллионов человек.

После этой катастрофы Мао сменил курс. Он задумался, не проще ли преобразовать Китай в рамках Великой пролетарской культурной революции, как ее стали называть. План состоял в том, чтобы вернуться к технике эмоционального подъема, что так выручала его в прошлом, и стряхнуть с нации последние остатки унижения. Культурную революцию, начавшуюся в 1966 году, осуществляли в основном молодые китайцы. Вместо взрыва в литературе и искусстве, которого можно было ожидать, последовали изменения в культуре на самом базовом уровне, раз и навсегда закрепившие новые ли.

В ход снова пошли методы, использовавшиеся в первые дни революции, но на этот раз мероприятия проводили преимущественно в школах и университетах. На смену собраниям борьбы пришли заседания массовой критики, на которых людей, подозреваемых в капиталистических наклонностях, — обычно мужчин среднего возраста — публично унижали. По словам очевидца по имени Лян Хэн, заседания проходили примерно так (должен честно вас предупредить, описание не из приятных):

Громкоговоритель созвал всех на улицу, и через пару минут я понял, что сейчас будет происходить. Впереди шла группа бунтарей с криками: «Долой капиталистов!» и «Да здравствует председатель Мао!» За ними шли с десяток бывших «передовых товарищей», связанных вместе длинной веревкой, точно бусы на нитке. На них были высокие бумажные прямоугольные колпаки, исписанные фразами вроде «Я сволочь» или «Я идиот». На шеях болтались таблички с именами и списком преступлений…

На платформе, с руками, связанными за спиной длинной веревкой, [стояли на коленях] стрелочники-капиталисты… Собрание никак не заканчивалось, и, стоило кому-то пошатнуться, из толпы раздавалось: «Покатайте его на самолете! Покатайте на самолете!» Тогда бунтари перебрасывали связывающую руки человека за спиной веревку через трубу под потолком аудитории и подвешивали его, наблюдая, как он корчится в агонии, словно стрекоза, которой прищемили крылья[313].

Жестокие заседания массовой критики преследовали ту же цель, что и собрания борьбы: разблокировать ци и перенаправить ли, навязать людям новый эмоциональный режим. То, что Мао не имел никакого отношения к традиционной китайской медицине, никоим образом не повлияло на веру миллиарда китайцев в ци. Для них выплеск гнева расчищал путь к радости через высвобождение сдерживаемой ци.

Эти заседания были последним вздохом столетия унижения, окончательным восстановлением чести Китая через перенесение позора на его врагов. Элизабет Перри отмечает: «Культурная революция в очередной раз доказала, если дополнительные доказательства вообще были нужны, насколько изменчивыми и нестабильными могут стать индивидуальные эмоции в контексте групповой политики»[314]. Чжуан-цзы оказался прав: все имеет свойство меняться. Особенно в политике. Эмоциональные режимы, социальные шаблоны, ли не высечены в камне. Если и есть в эмоциях что-то универсальное, так это их свойство нахлынуть и схлынуть, подобно ци.

Стремление покончить со столетием унижения, как внутреннего, так и международного, до сих пор движет Китаем. На сегодня он успел стать одной из самых богатых и могущественных стран в мире, и это в немалой степени следствие того эмоционального прилива, что нахлынул еще в самом начале столетия унижения. То, что Китай — с учетом огромного количества людей и ресурсов, а также понимания китайцами эмоций — вырвется из угнетенного состояния и станет экономическим центром и значимой военной силой, было неизбежно. Раненый дракон не может долго спать.

12 сентября 1962 года. Стадион Райса в Хьюстоне, штат Техас. В этот день нет ни игры, ни тренировки университетской команды «Райс Аулз». Нигде не видно чирлидеров, и собрались зрители немного старше обычного. Все потому, что сегодня с речью выступает президент США Джон Кеннеди, и он обещал, что скажет нечто судьбоносное. Двумя годами ранее Кеннеди победил на выборах своего оппонента Ричарда Никсона. Основное послание его предвыборной кампании было направлено на возрождение любви к Соединенным Штатам. В своей инаугурационной речи Кеннеди сказал: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя. Спроси себя, что ты можешь сделать для нее»[315]. Он призывал каждого гражданина США гордиться тем, что он американец, любить Америку и вместе работать ради лучшего будущего. В то же время он разжигал ненависть Америки к коммунизму и Советскому Союзу, регулярно употребляя в отношении советских граждан отчуждающее «они», чтобы использовать коллективную ненависть к СССР для усиления межгрупповых эмоций, основанных на любви к Соединенным Штатам.

К удивлению американцев, именно Советский Союз первым отправил в космос летательный аппарат. Стартовый пистолет космической гонки по-настоящему выстрелил, когда 4 октября 1957 года на орбиту был запущен «Спутник-1». До этого момента СССР не распространялся о своих космических разработках, отчасти потому, что хотел шокировать Штаты результатом, отчасти потому, что все время что-то шло не так. Когда советское правительство наконец раскрыло, чего удалось достичь в рамках программы «Спутник», чиновники были поражены народной реакцией. Людей по всей стране переполняли радость и гордость, и государство не заставило себя долго ждать, использовав этот эмоциональный всплеск вокруг внепланетных достижений для усиления пропаганды. Власти советовали гражданам следить за «Спутником», когда он будет проходить над их головами (хотя увидеть его вообще не представлялось возможным), и ловить его знаменитый сигнал «Бип-бип!». В крупных городах печатали и расклеивали пропагандистские плакаты с лозунгами «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» и «Сыны Октября — пионеры Вселенной». У Союза внезапно появился немалый повод гордиться своей космической программой. Межгрупповые связи стали еще прочнее, национальная гордость окрепла.

Это было потрясением для Америки. С самого начала холодной войны американцам внушали, что нет поводов волноваться, так как Штаты технологически многократно превосходят «отсталых коммуняк». Осознание, что это не вполне так, немного погасило огонь в ракетных двигателях национальной гордости США. Требовалось предпринять что-то, чтобы разжечь его вновь. Америка была обязана вывести в космос собственный спутник. В 1958 году, через четыре месяца после того, как СССР запустил «Спутник-2» курсировать над загнивающим Западом, ей это удалось.

Переизбранный президент Дуайт Эйзенхауэр знал, что ему необходимо перевести Америку на новый уровень. Именно поэтому уже через несколько месяцев после удачного запуска спутника он создал Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства, более известное как НАСА. Перед организацией стояла задача восстановить национальную гордость — или, скорее, ослабить страх, — доказав технологическое превосходство США над СССР. Для этого планировалось отправить в космос человека и вернуть его домой живым. Все было готово. Специально для этого в рамках программы «Меркурий» НАСА разработало новую дорогую ракету. Алан Шепард должен был стать первым человеком, побывавшим в космосе. И тут Советы снова преподнесли сюрприз. В апреле 1961 года — за месяц до запланированного запуска США — они без лишнего шума вывели на орбиту Земли старшего лейтенанта Военно-воздушных сил СССР Юрия Гагарина и благополучно доставили его домой. Советские чиновники снова могли хвастаться своими достижениями направо и налево. Американцы вновь были ошеломлены. Уже дважды они оказались вторыми. А оказываться вторыми американцы очень не любят. Это задело гордость США, росло беспокойство относительно возможного военного превосходства Советского Союза. У нового президента Джона Кеннеди оставался только один вариант возродить любовь к нации — целиться в Луну.

Поднявшись на трибуну стадиона Райса в 1962 году, Кеннеди дал, возможно, самое амбициозное с точки зрения науки обещание в истории. Первым человеком на Луне должен был стать американец. Чего бы это ни стоило. Кеннеди сказал:

Да, мы решили покорить Луну. Мы отправимся туда уже в этом десятилетии. Эта цель, как и другие цели, что мы ставим перед собой, не из легких, но тем лучше… Мы с радостью принимаем этот вызов и не собираемся медлить. И мы рассчитываем только на победу![316]

Для Кеннеди гонка к Луне превратилась в нечто большее, чем вопрос технологического превосходства. Для него это соревнование стало битвой добра со злом. Он мечтал, чтобы Америка водрузила на Луне «знамя свободы и мира» до того, как СССР сможет поднять там «враждебный флаг». Конечно же, ненавистные Советы хотели попасть на Луну, чтобы оккупировать ее и завладеть ею. Они хотели вести свою коммунистическую экспансию и в космосе — по крайней мере, так благодаря Кеннеди считал в то время среднестатистический американец. Кеннеди сознательно переплетал в сознании людей любовь к Соединенным Штатам с ненавистью к врагу. К сожалению, до высадки человека на Луну он не дожил. Джон Кеннеди был убит за шесть лет до того, как его мечта стала реальностью.

В любом случае в 16:17 по североамериканскому восточному времени 20 июля 1969 года, в момент, когда миллионы людей по всему миру собрались у телеэкранов, участники миссии «Аполлон-11» выполнили обещание Кеннеди. После путешествия длиной в 384 тысячи километров, занявшего чуть более четырех дней, американцы высадились на Луне. Несмотря на ощущение, что весь мир разделил этот момент с ними, наибольшее влияние высадка на Луну оказала на Америку. Она вызвала всплеск гордости и любви к Соединенным Штатам. Восторги лились со страниц американских газет и из уст политиков. Газета The New York Times окрестила это «исполнением многовековой мечты», а президент Никсон заявил, что «этот день должен стать предметом величайшей гордости для каждого американца»[317]. Высадка на Луну, пусть и короткая, позволила достичь того, к чему стремился Кеннеди. Это был не просто технологический прорыв, а момент, еще больше вдохновивший американцев на исполнение целей, которые президент ставил перед нацией.

«Я — смерть»

Почему Кеннеди был так зациклен на полете на Луну? Представьте: середина 1950-х, чудесное утро. Возвещая его наступление, привычные силуэты нью-йоркских зданий виднеются на фоне горящего шара восходящего солнца. Резкие, угловатые черные тени пересекают улицы и здания, крыши, парки и скверы. Этим утром солнце взошло быстрее обычного. Как-то неестественно. Не лениво выползло из-за горизонта. На этот раз темнота мгновенно сменилась ослепительной вспышкой, за которой прокатилась раскаленная волна. Величественный, казалось, вечный горизонт города рушился на глазах. То было не солнце и не рассвет. То был жар ядерной бомбы — началась атомная война. Улицы Нью-Йорка опустели. Журналист Джон Лир так описал этот день:

Дети плакали, женщины кричали, то тут, то там сквозь всю эту суматоху прорывались мужские голоса. С грохотом, который сотряс окрестности, ниже по реке два огромных газовых резервуара выбросили пламя, точно римские свечи. За рекой, на Ньютаун-Крик, полыхали склады пиломатериалов. Однако страшнее всего было то, что он увидел дальше, по направлению к Чайна-тауну. Огромные пурпурные и розовато-коричневые волны пронеслись над крышами города. Высотой в сотни футов, они вздымались ввысь, как бурное море. Это были обломки кирпичных домов. А из-под этих волн зловеще светил красный огонь[318].

Конечно, ни то, что описывает Лир, ни то, что описал я, никогда не происходило. Нью-Йорк никогда не подвергался ядерной атаке. Все детали позаимствованы из рассказа, опубликованного в журнале Collier’s всего через год после того, как Советский Союз испытал свою первую атомную бомбу в 1949 году. Это была далеко не последняя попытка представить последствия атомного удара.

Я хорошо помню фильм «Нити» 1984 года[319]. В нем показаны реалии ядерного конфликта, хотя выживших оказывается больше, чем ожидаешь. Этот фильм казался мне особенно страшным, потому что действие происходило в моем родном Шеффилде, в Англии. Сцена, где городская ратуша разлетается на куски, приводила юного меня в абсолютный ужас. Да что там, до сих пор приводит. И в этом я не одинок.

Почти любой, кому довелось жить в период холодной войны, жил пусть в небольшом, но постоянном страхе. Американским элитам было об этом известно. Они искали способ унять страх и положить конец тому, что они называли «проблемой паники». Если американцы и их союзники так боялись ядерной войны, они могли бы выступить за ядерное разоружение. Однако подобного нельзя было допустить. Политикам казалось, это все равно что передать весь мир в руки врагу. Требовалось взять под контроль эмоции. Совладать с чувствами. Безусловно, знание о том, что Советы — в отличие от американцев — могут запускать в космос аппараты, способные в любой момент упасть вам на голову, не помогало бороться с паникой.

Космическая гонка была порождением двух фронтов холодной войны. На первом две сверхдержавы запугивали друг друга жуткими ядерными бомбами и стремились продемонстрировать свое технологическое превосходство. Второй фронт был эмоциональным. В 1954 году американский психолог Говард Лидделл писал: «Примитивная сила человеческих эмоций страшнее и разрушительнее той, что высвобождается при ядерном распаде. Кто может сомневаться в том, что эмоции — центральная научная проблема нашего времени?»[320] Он хотел знать, как сделать так, чтобы люди перестали прятаться под столом в страхе перед бомбой. Оказалось, это возможно, если управлять их эмоциями с помощью хитрого трюка под названием эмоциональная связка.

Что такое ненависть (и какое отношение она имеет к любви)?

Ненависть — интересная эмоция: исследования, основанные на методе фМРТ, не помогли выявить ни одного конкретного пути или нейрохимического соединения, которое отвечало бы за нее. Сейчас лучшим кандидатом на эту «должность» исследователи называют «цепь ненависти». Ее образуют островковая доля (которая, как считается, связана с отвращением) и те области мозга, что связывают агрессию с принятием решений: скорлупа, или путамен, лобная доля и премоторная кора[321]. Кажется, что нейропсихологический разрыв между неприязнью, вызванной отвращением, и неприязнью, вызванной желанием ударить, невелик. Это не лишено смысла: мы действительно склонны ненавидеть людей, которых считаем отвратительными. Манипулирование отвращением с целью разжечь ненависть — техника, обладающая, как продемонстрировали нацисты, поистине страшной силой.

Ненависть побуждает нас избегать людей, которых мы презираем, или вступать с ними в конфликты. Если на этих словах вы испытали дежавю, это потому, что мы снова оказались в точке выбора между реакциями «бей или беги». Неудивительно, что старое доброе миндалевидное тело тоже задействовано в эмоции ненависти.

Ненависть — источник отчуждения, именно ненависть питала гнев Яаа Асантева по отношению к британцам. Она связана с тем, что формирует наше представление об инаковости, — стереотипами, поиском козла отпущения и страхом перед неизведанным. Вероятно, ненависть представляет собой некую совокупность эмоций, плеяду чувств, зависящих от контекста и культуры. Йода был неправ: страх — это не путь к гневу, ненависти и темной стороне; чувства, которые приводят вас на темную сторону, возникают одновременно. Он также упускает из виду один из кратчайших и, возможно, самых неожиданных путей к ненависти — любовь.

Часто говорят, что от любви до ненависти один шаг. Вы можете вспомнить Фому Аквинского, который противопоставлял ненависть любви. Весьма вероятно, он ошибался. Любовь не противоположность ненависти, скорее, ее спутница. Задолго до Аквинского древнегреческие поэты заметили, что любовь и ненависть тесно связаны. Именно смесь любви к женщине (Елене) и ненависти к мужчине, что увез ее (Парису), послужила толчком к строительству тысяч кораблей и началу Троянской войны. Две тысячи лет спустя Зигмунд Фрейд заметил, что любовь и ненависть могут быть не просто тесно связаны: некоторые вещи способны вызывать любовь и ненависть одновременно. Он, как обычно, считал, что причины сводятся к грудному вскармливанию и приучению к туалету.

Как вы помните, Фрейд полагал, что все аффекты проистекают из детского опыта и потребности к ним вернуться или от них сбежать. По его мнению, иногда оба импульса возникают одновременно. Мы можем полюбить грудь как источник пищи, а также испытывать удовольствие и — будем честны — облегчение при мочеиспускании и дефекации. Но в нас также можно воспитать ненависть к груди и испражнениям, так как и то и другое, по мнению Фрейда, морально и физически отвратительно. Он называл это амбивалентностью[322]. И хотя его теории о связи любви и ненависти были основательно развенчаны, более поздние исследования мозга свидетельствуют о том, что и он, и греки не так уж ошибались.

Оказывается, что, когда мы смотрим на фото людей, которых любим, и людей, которых ненавидим, на фМРТ подсвечивается одна и та же часть мозга. По всей видимости, эта часть, островковая доля, определяет, насколько сильные чувства мы испытываем по отношению к чему-то. Похоже, она выступает в качестве своеобразного перекрестка, где пересекаются ненависть, любовь и, если уж на то пошло, отвращение[323]. Такое объяснение кажется удовлетворительным.

Как правило, эмоция сменяется противоположной в рамках процесса, известного как эмоциональная цепочка, или эмоциональный переход. Надежда сменяется беспокойством, беспокойство — тревогой, тревога — страхом, страх — паникой[324]. Две противоположные эмоции могут сосуществовать одновременно. То, что раньше называлось амбивалентностью, стало известно как эмоциональная связка. Обычно связка объединяет две родственные эмоции — например, при виде пауков некоторые люди одновременно испытывают страх и отвращение. Однако похоже, что благодаря островковой доле связываться могут также любовь и ненависть, несмотря на то что их принято считать противоположностями.

Если и когда противоположные эмоции объединяются, образованные пары называют моральными батареями[325]^, [326]. Полюсы этих батарей способны меняться под воздействием внешних факторов, например внезапных потрясений или чрезмерного эмоционального давления. Любовь и ненависть — отличный пример моральной батареи: при травме или стрессе человек может легко переключиться с одного полюса на другой. Последствия такой перемены, как правило, фатальны, о чем свидетельствуют тысячи преступлений, совершенных на почве ревности, не говоря уже о бесчисленных греческих кораблях, что отправились в Трою.

О том, что одна эмоция может быть связана с другой, полярно противоположной, мы знали задолго до того, как стали запихивать студентов в провоцирующие приступы клаустрофобии цилиндры, чтобы взглянуть на их мозг. Если помните, именно эта связь послужила для Платона толчком к исследованию души и природы чувств. Да и Шекспир писал о том, что «прощанье в час разлуки несет с собою столько сладкой муки»[327], за несколько столетий до появления первой МРТ[328]. Об этом знали и американские, и советские лидеры времен холодной войны. Они понимали: чтобы разработка ядерного оружия считалась оправданным или даже необходимым шагом, враг должен казаться куда более страшным и ненавистным. Отличным способом добиться этого было заставить людей любить Родину и ненавидеть противника. Так начался психологический бум.

Любить Америку

Возможно, вы помните наш последний разговор о любви. Христианской, августинианской любви. Любви, цель которой состоит в том, чтобы направить вас к раю. Вы также можете помнить, что некоторые современные ученые делят любовь на три типа — вожделение, влечение и привязанность, — для каждого из которых характерен свой набор нейрохимических соединений. Некоторые ученые и политики, однако, знали о способах манипулировать любовью задолго до того, как выяснилось, какие именно вещества отвечают за нее в организме. Американский подход к внушению любви строился на превознесении «американского образа жизни»: свободы, демократии, бейсбола, яблочного пирога и прочих прелестей жизни, которых Советы были лишены. Чтобы внушать эту любовь еще более эффективно, Федеральная администрация гражданской обороны (FCDA) занялась психологией. Выражаясь более научно, она стала изучать способы управления эмоциями. Управление выражалось в установлении границ — определении, что именно должны чувствовать люди. При каких обстоятельствах они должны это чувствовать. Каково должно быть значение этих чувств. Как их следует выражать. И как их лучше всего контролировать[329]. Это была попытка создать эмоциональный режим с нуля.

Вторая мировая война положила начало эпохе, когда общий труд на благо американской нации приобрел критическое значение. Перефразируя Джона Кеннеди, стало важно не что твоя страна чувствует к тебе, а что ты чувствуешь к своей стране. После создания атомной бомбы люди почувствовали, что их страна способна запросто убить все живое. Политики считали, что так продолжаться не может и необходимо сосредоточиться на внутренних, личных эмоциях. Высшим идеалом для нации стал яростный индивидуализм, а не воинственный коллективизм.

В журнальной статье, опубликованной в 1953 году, глава FDCA Фредерик Петерсон выразил это следующим образом:

Находясь в полной готовности и при этом сохраняя спокойствие, вы окажете огромную услугу себе и своей стране, а возможно и всему миру[330].

Огромные суммы, которые до этого тратились на финансирование исследований в области экономики и политологии, были перенаправлены на развитие других общественных наук, чтобы разработать основу для нового способа полномасштабного управления эмоциями. Такие компании, как RAND Corporation, получали гранты на исследования в том числе в области образования, воспитания детей и социального обеспечения. Неслучайно именно в это время, в 1958 году, был принят Закон об образовании для нужд социальной обороны, вводивший школьные психологические консультации. Не совпадение и то, что в этот период выросло число взрослых, обращавшихся за помощью к психотерапевту. Приток финансирования позволил Американской психологической ассоциации значительно расширить число своих членов, а также проводить все больше исследований. Возникли десятки новых идей и дисциплин — так много, что всех и не перечислишь. Профессор и доктор наук Келли Синглтон называет этот период «психологическим поворотом», и я склонен согласиться с ее формулировкой[331].

Впрочем, свежеиспеченные менеджеры национальных эмоций Америки не были заинтересованы в том, чтобы что-то менять, хотя и демонстрировали обратное. Они преследовали цель отобрать полномочия по эмоциональному контролю у тех, кому они до сих пор принадлежали, а именно у религий, и передать их государству.

В 1960 году социолог Дэниел Белл, один из тех самых менеджеров эмоций, писал:

Можно утверждать, что в действительности самая важная, скрытая функция идеологии — это управление эмоциями. Помимо религии (а также войны и национализма), человечество изобрело сравнительно мало способов направлять эмоции в нужное русло. Религия символизировала, отводила и рассеивала эмоциональную энергию мира с помощью молебнов, литургий, таинств, доктрин и искусства. Идеология аккумулирует ту же энергию и направляет ее в политику[332].

В двух словах план заключался в том, чтобы присвоить существующий эмоциональный ландшафт и перенаправить его желания туда, куда требовалось политической идеологии, — в сторону «американского образа жизни».

Один из способов это сделать — размыть границы между церковью и государством. Самую малость. В 1954 году Конгресс проголосовал за изменение Клятвы верности американскому флагу. Америка перестала быть «одной нацией, неделимой» и стала «одной нацией под Богом, неделимой». В 1956 году сменился и национальный девиз. Предыдущий — E pluribus unum[333] — был заменен на In God We Trust[334]. Вскоре новый девиз печатался на всех бумажных деньгах в качестве постоянного напоминания о божественной нравственной позиции Америки в холодной войне. На памятках, которые каждый носил у себя в кошельке. Подразумевалось, что американская мораль каким-то образом одобрена самим Всевышним. Благодаря этому эмоциональный контроль и право устанавливать моральные правила перешли от проповедников к политикам. Эмоции стали национальным товаром широкого потребления — частью всемогущего фискально-милитарно-эмоционального государства. Однако перехватить инициативу у Бога было недостаточно. Законодатели решили обратиться к еще большему авторитету — матерям.

Американский образ жизни

Антрополог Маргарет Мид была уверена, что эмоции — продукт культуры; я расскажу о ней подробнее в следующей главе. В 1942 году она опубликовала исследование «Держите порох сухим», значительная часть которого была посвящена родительскому влиянию на детей.

Подобно тому как можно разобраться в работе механизма, изучив, из чего он собран, можно понять типичную, специфичную структуру культуры, проследив, как она шаг за шагом закладывается в ребенка по мере его взросления[335].

Она не ошибалась. Известно, что воспитание детей — основной процесс, посредством которого распространяется культура, включая заложенные в ней ожидания от выражения эмоций. Безусловно, имеет место определенная цикличность: ваша культура влияет на то, как вы воспитываете своих детей, что влияет на вашу культуру… и т. д. Мид понимала это и притом считала, что для развития культуры особое значение имеют матери, потому что именно они проводят больше времени со своими детьми, чем кто-либо еще[336]. Мид не единственная среди ученых разделяла эту точку зрения. Множество исследований RAND Corporation однозначно указывали на то же самое: «Американским мамам виднее, их нужно просто слегка сориентировать»[337].

Проблемой стало то, что за годы Второй мировой женщины привыкли работать. Они создавали бомбы, строили корабли и красили танки. Кроме того, технический прогресс 1950-х и 1960-х практически не оставил аргументов в пользу того, почему женщины должны не работать, а сидеть дома. Сейчас это покажется сексизмом — собственно, сексизмом это и было, — но одна из причин — или, скорее, предлогов — разделения труда крылась в делах вроде стирки, приготовления пищи и уборки. Выполнение этих задач могло занимать целый рабочий день и даже больше. Стиральные машины и другие бытовые приборы кардинально изменили ситуацию. Внезапно исчезли любые препятствия, мешающие женщинам строить карьеру. Однако правительство хотело, чтобы мамы оставались дома с детьми, и искало компромиссы.

Книги вроде «Как быть женщиной» Мэри и Лоуренса Фрэнк твердили, что слишком долгая разлука женщины с детьми может привести к «настоящему кризису». Какое решение они предлагали? Работа на неполный день, предпочтительно из дома[338]. Несмотря на рост в 1950-х и 1960-х числа журналов, книг и других медиа, посвященных расширению прав и возможностей женщин, не меньше внимания уделялось и более реакционным идеям: «Дамы, идите домой и возвращайтесь на кухню! Можете даже работать оттуда!»

Можно возразить, что акцент на том, чтобы женщины оставались домохозяйками, был связан с захватом мужчинами трудовых ресурсов, попыткой патриархата вернуть утраченные позиции. Однако сложно игнорировать связь этого послания с другими политическими целями эпохи. Америка боялась, что ее социальный уклад в опасности. Нуклеарная семья распадалась по мере того, как росло количество разводов и пациентов психиатрических больниц и повышался уровень алкоголизма. В конце концов правительство решило обратиться к тому, что оно считало глубоким, развитым инстинктом, силой, общей для всего человечества и заложенной в нашем сознании самой природой, — к любви.

Представителям властей казалось, что врожденная, естественная любовь матери к ребенку способна положить конец панике. В отчете для Всемирной организации здравоохранения 1951 года британский психолог Джон Боулби писал об опасностях, грозящих ребенку, лишенному материнской любви.

Частичная депривация приводит к острой тревоге, чрезмерной потребности в любви, мстительности и, как следствие, развитию чувства вины и депрессии. Маленький ребенок (незрелый как физиологически, так и психологически) может оказаться не в состоянии контролировать столь сильные эмоции и порывы доступными ему средствами. Вызванные этим нарушения психической организации приводят к разнообразным реакциям, часто повторяющимся и кумулятивным, конечным проявлением которых становятся симптомы неврозов и нестабильности характера. Полная депривация… оказывает на развитие личности еще более пагубное воздействие и может привести к полной неспособности выстраивать отношения в будущем[339].

Боулби предлагал простое лекарство: матери не должны обделять своих детей вниманием. Он писал:

Ребенку необходимо чувствовать, что для матери он является отрадой и предметом гордости; матери необходимо ощущать продолжение собственной личности в личности ребенка: оба нуждаются в тесной идентификации друг с другом… Именно по этим причинам материнская любовь, в которой так нуждается маленький ребенок, так легко обеспечивается в семье (курсив мой. — Прим. авт.)[340].

Названная (непреднамеренно в духе времени) нуклеарной семья имела огромное значение. В те годы она включала мужчину-кормильца, мать-домохозяйку и их двух-четырех детей. Белая изгородь из штакетника ставится по желанию.

Нет средства от панического страха перед полным уничтожением лучше, чем материнская любовь, полагали законодатели. Воспитанные в любви дети вырастут счастливыми и сильными членами общества, неся в сердцах любовь к американскому образу жизни и всем свободным людям в мире. Но — благодаря эмоциональной связке — они столь же праведно и рьяно будут ненавидеть тех, кто выступает против их образа жизни. Согласно многим исследованиям эпохи психологического поворота, поступать как-либо иначе означало идти против эволюции. Бороться с инстинктами. Подавлять естественные стремления человека. Конечно, подтекст заключался в том, что советские люди своих детей не любили и шли против природы и эволюционного статус-кво, чтобы создавать не тех, кто искренне любил бы свой образ жизни, а тех, кто боялся выступить против него. Винтиков в механизме. Невольных участников чего-то большего, чего-то зловещего. Надо сказать, что дыма без огня не бывает.

Любили ли Советы своих детей?

На дворе последняя неделя июля 1950 года. Вы приглашены на совместное заседание Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. Особого выбора у вас нет — приглашение прислал сам Сталин. Это не столько приглашение, сколько шанс не попасть под расстрельную статью. На повестке заседания вопрос о том, куда движутся советские исследования в области психологии. По крайней мере, так значится на бумаге. На самом деле это очная ставка с учеными, которые осмелились не согласиться с Иваном Павловым.

Иван Павлов, известный русский физиолог, чьи исследования рефлекторной системы произвели революцию в психологии, умер за четырнадцать лет до этого заседания. Он доказал, что людей можно приучить к определенному поведению. Так, если регулярно звонить в колокольчик перед тем, как покормить собак, они начнут ассоциировать звук колокольчика с едой. В конце концов один только звук колокольчика будет вызывать у животных слюноотделение, как если бы им давали корм. Феномен стал известен как условный рефлекс.

Сталин хотел использовать ту же методику на людях. Он рассчитывал, что таким образом можно выработать коллективное поведение, которое очень любил советский режим. Но люди не собаки, и наши реакции куда менее предсказуемы. По крайней мере, так вы думали, пока ваших коллег не начали арестовывать за «антипавловскую, антимарксистскую, идеалистическую, реакционную науку», наносящую ущерб советской психиатрии. Арестованные были вынуждены признавать свою неправоту. В противном случае их ждал расстрел[341]. В таких условиях, как правило, получается хорошенько подумать и осознать, что Павлов все же не ошибался. Однако целью заседания было не только подтверждение теорий Павлова. Обсуждался и более насущный вопрос: как более эффективно заставить людей полюбить Советский Союз?

От ходивших по струнке психологов требовалось найти способы ликвидировать остатки того русского сознания, что все еще тяготело к старым, капиталистическим устоям. Проблема была не нова, хотя политическое неприятие психоанализа на несколько лет отложило ее решение.

В 1924 году психолог Арон Залкинд опубликовал сборник статей под названием «Очерки культуры революционного времени». В этих работах психоанализ сливался с радикальными коммунистическими идеями в «патологическом марксизме»[342]. Залкинд утверждал, что существует связь между физиологией и классовой принадлежностью и что эту связь необходимо изменить и нивелировать. Было необходимо создать «нового человека»[343]. Но как создать этого нового советского человека[344], который любил бы советское государство больше, чем родную мать, и, что еще важнее, больше всего на свете ненавидел бы капиталистов?

Камнем преткновения стала нелюбовь Советов к дарвиновской теории эволюции. По мнению властей, естественный отбор означал нерегулируемую конкуренцию за ресурсы, а нерегулируемая конкуренция за ресурсы, в свою очередь, позволяла бы победить виду с наибольшим количеством несправедливых преимуществ. Это был своего рода биологический капитализм, свободная конкуренция в природе. Подобное никуда не годилось. Согласно советской идеологии, природа должна была подчиняться коллективному, социально-организованному прогрессу — коммунизму.

Считалось также, что люди не рождаются с унаследованными эмоциональными диспозициями, которые помогают им конкурировать друг с другом, а, в соответствии с представлениями Павлова, появляются на свет чистым листом. Таков был советский подход к эмоциям[345]. Эмоции считались формой условного рефлекса. Бытовало мнение, что если выработать у детей набор условных рефлексов, благодаря которому они в определенное время станут испытывать определенные эмоции, то они вырастут во взрослых, чьи чувства сможет регулировать государство. Таким образом удалось бы создать того самого нового человека.

Прежде всего этот новый советский человек должен был быть счастливым. Его гражданский долг — любить государство и чувствовать удовлетворенность жизнью. Это не означало, что надо все время улыбаться, как идиот. Пусть улыбаются американские дети — так они манипулируют своими матерями[346]. Советский человек нового образца улыбается только тогда, когда улыбка действительно уместна. Никаких манипуляций. Никакого притворства.

Чтобы усилить эту благожелательность, была разработана новая система образования — в ее рамках школьники разных возрастов вступали в организацию, главной целью которой постановили научить детей, что чувствовать. В отличие от Америки, где мать стала для детей почти что Богом, советское воспитание было коллективным. С ранних лет советских детей учили, что любовь исходит от коллектива. Дошкольникам рассказывали, что Ленин — их любящий дедушка, детей постарше посвящали в октябрят и воспитывали в них революционное рвение.

Эти организации опирались на ритуал, повторение и демонстративные эмоции, чтобы привить правильное понимание счастья, а к недостаточно счастливым детям в качестве кнута применяли чувство вины. Все это может напомнить вам ритуализированные эмоциональные реакции в конфуцианстве, соответствующие конкретным обстоятельствам, однако ничего общего тут нет. Конфуцианские эмоции выросли из культуры, которая их окружала. С течением времени они адаптировались к изменениям в обществе. Они не только насаждались сверху, но и происходили снизу, от людей. Официальные советские эмоции, напротив, были спущены сверху, определены государством и подконтрольны ему. Это был самый строгий из возможных эмоциональных режимов, и вместе с ним на граждан ложился интенсивный эмоциональный труд.

В Советском Союзе все публично выражаемые эмоции интерпретировались государством в пользу самого государства. В редких случаях граждане могли выплеснуть свои тайные переживания — обычно это происходило при личном общении, в местах, которые Уильям Редди называл эмоциональными убежищами. Людям приходилось учиться включать и выключать эмоции в любой момент. Они были обязаны по заказу злиться на Америку или радоваться последним достижениям вождей. Нередко люди лгали о том, что чувствуют, потому что стоило кому-то проговориться, как ему могли поставить один из типично советских диагнозов, например «вялотекущую шизофрению». Симптомы этого заболевания включали в себя неумение адаптироваться (то есть неправильные эмоции), пессимизм (снова неправильные эмоции) и несогласие с линией партии (в высшей степени неправильные эмоции). Испытывать неправильные эмоции означало идти против государства. Идти против государства мог только психически больной. Как это, наверное, было изнурительно.

Земля обетованная

Оба лагеря в холодной войне хотели контролировать эмоции населения и создать эмоциональную утопию. Они стремились сохранить спокойствие граждан в ядерный век, а также — уже не из столь благих соображений — контролировать их. Любовь, которую люди должны были испытывать к своей стране — а в случае Штатов и к своим матерям, — тесно переплеталась с ненавистью к врагу.

СССР считал важным вывести на орбиту первый спутник, чтобы: а) продемонстрировать советским гражданам, что их любовь к своей стране оправдана; б) доказать злым американцам, что Советы во всем лучше, чем они. Американцы считали важным первыми высадиться на Луну по схожим причинам, чтобы: а) упрочить любовь граждан и союзников к США; б) не позволить злым Советам претендовать на Луну как на свою собственность; в) доказать злым Советам, что американцы во всем лучше, чем они. Однако пытаться контролировать эмоции целой нации, как показало время, плохая идея. Еще до того как Нил Армстронг и Базз Олдрин установили звездно-полосатый флаг в Море Спокойствия, система начала трещать по швам.

Далеко не все могли считать себя частью американской мечты. Представители расовых меньшинств, женщины и молодежь не признавали созданный вокруг них эмоциональный режим. Прошло не так много времени, прежде чем представители этих групп вышли из эмоциональных убежищ политических и активистских собраний и публично выплеснули свой гнев. Одна из таких спичек зажглась 4 апреля 1968 года. В тот день доктор Мартин Лютер Кинг — младший беседовал с коллегой, когда раздался выстрел. Вскоре после этого Кинг скончался. Его убил Джеймс Эрл Рэй, лютый расист-экстремист. Его поступок потряс весь мир и пробудил ярость в американцах. Рэй растоптал надежды, которые питали многие афроамериканцы и их соратники по движению за гражданские права. Осталась только ярость.

Неконтролируемый гнев выплеснулся в форме протестов в одиннадцати крупных городах. Америка не видела жестокости и беспорядков такого масштаба со времен Гражданской войны. Это был далеко не последний бунт, потрясший Соединенные Штаты. В действительности протесты разгораются и по сей день, когда эмоциональные и политические режимы, навязанные определенным группам, сталкиваются с насилием, применяемым для поддержания этих режимов.

В Советском Союзе все было еще хуже, однако на то, чтобы система развалилась, ушло больше времени. Она стала давать трещины еще в 1970-х, когда государство разработало экономический план, который затем не смогло реализовать. Развалу страны способствовала и растущая коррумпированность правительства. Квалифицированным рабочим слишком хорошо платили, а неквалифицированных работа слишком мало заботила. Череда экономических потрясений, а также перегруженность и недоукомплектованность государственного аппарата только усугубили ситуацию. Последовали стагнация, а за ней экономический спад, добивший экономику.

СССР так и не смог оправиться. Лихие дни космической гонки стали далеким воспоминанием — у Союза не осталось шансов на технологическое превосходство над Штатами. В конце концов Советский Союз рухнул, как Берлинская стена. Невольный бунт нового советского человека против государственного эмоционального контроля и нежелание граждан прикладывать еще больше эмоциональных усилий способствовали краху системы.

Холодная война вдохновила мировых лидеров на попытки упорядочить чувства масс, благодаря чему научное изучение и категоризация эмоций широко распространились. Мы вышли на новый виток понимания эмоций, что, как я объясню чуть дальше, нельзя назвать исключительно положительным событием, поскольку в результате сформировались в том числе ошибочные идеи, например понятие базовых эмоций. Более того, после холодной войны люди зациклились на поиске культурных объяснений человеческих эмоций, полностью игнорируя эволюцию, что привело к катастрофическим результатам. В следующей главе мы наконец-то начнем разговор о том, что, возможно, уже давно волнует вас, а именно о том, что думают об эмоциях современные исследователи. Итак, давайте рассмотрим две основные современные теории эмоций и выясним, почему обе ошибочны.

Одним солнечным июльским утром 2020 года молодая женщина взяла в руки свой смартфон. Впервые за несколько недель она вышла за покупками и, как положено любому уважающему себя миллениалу, увековечила этот опыт на фото. Она пролистала множество фотографий своей вылазки в магазин и выбрала селфи, на котором показалась себе достаточно привлекательной, чтобы запостить его в соцсетях. Но как подписать фото? Она подумала и решила сделать заявление. Ей хотелось, чтобы все ее 312 подписчиков знали, что она чувствует. Женщина написала: «Вчера я впервые с марта вышла за покупками. Носите маски и берегите себя!» Выложив фото, она пошла по делам.

Телефон завибрировал — пришло оповещение об ответе. За ним еще и еще одно. Не успела она опомниться, как телефон стал вибрировать раздражающе часто. Женщина решила отключить его до конца рабочего дня. Когда она снова проверила телефон, то с удивлением обнаружила 1513 ответов. Этого просто не могло быть. Оправдались худшие опасения. На нее обрушился шквал агрессии от целой армии троллей[347].

Некоторые ответы отдаленно напоминали аргументы. Маски — это инструмент угнетения. Из-за них мы травимся углекислым газом и болеем. За маской Бог не видит вашего лица. Остальные комментарии и мемы демонстрировали возмущение или отвращение к ее довольно будничному посту. Некоторые не имели почти никакого отношения к обсуждаемой теме. В других излагались конспирологические теории. Кто-то писал откровенные оскорбления. Они варьировались от сравнительно безобидных — женщину называли «снежинкой» (человек, которого легко задеть) — до опасных, включая угрозы изнасилованием и убийством. И так далее и тому подобное. Все из-за того, что она предложила людям носить маски, чтобы защитить себя и других в разгар пандемии. Женщина удалила пост.

Почему люди так себя ведут, наука пока не установила. Известно, что в основе подобного поведения лежит вполне определенная эмоция — старое доброе отвращение. Уверен, вас это не удивляет. Что может вас удивить, пусть и с небольшой вероятностью, раз уж вы дочитали до этой страницы, так это то, что отвращение само по себе — сложная эмоция, которая часто становится предметом споров. Оно не универсально для всех людей — точнее, не совсем универсально. Оно также способно рассказать о наших политических взглядах куда больше, чем вы можете представить. Но прежде чем мы доберемся до отвращения, нам предстоит долгий путь. Главная проблема заключается в том, что даже после тысячелетий размышлений и теоретизирования единой согласованной концепции эмоций по-прежнему не существует. Так что давайте ознакомимся с дебатами по теме, а там дойдем и до отвращения.

В округе Окапа Папуа — Новой Гвинеи группа мужчин возвращалась домой через джунгли после долгого дня на охоте. Как аборигены, эти люди жили все же не только охотой и собирательством. Чтобы разнообразить рацион, рядом со своим поселением они выращивали корнеплоды. Тем не менее сельским хозяйством в привычном нам виде это назвать нельзя. Эти люди кочевали, следуя за крупными источниками пищи. Они были воинственны и, как известно, брали в плен, а иногда и съедали своих врагов. Эта конкретная община, форе, тысячелетиями не отклонялась от своего образа жизни. Но в один день все изменилось. Произошло нечто, навсегда изменившее их быт и историю науки об эмоциях.

Головы жителей одной из деревень как по команде повернулись на отдаленный низкий грохот. Шум сопровождался треском и скрежетом — падали деревья и ломались ветки. Приближаясь, грохот, переходящий в рычание, становился все громче и громче. Жители деревни вслушивались в эту какофонию, надеясь разглядеть движущееся на них чудище. Нужно ли спасаться бегством? Удастся ли поймать и съесть зверя? Из-за холма с ворчанием и стонами выехал металлический ящик на колесах. Ящик остановился, его бок треснул, и из брюха неведомого существа вывалилась группа причудливо одетых и непривычно бледных людей. Некоторые казались до смешного высокими, но человек, похожий на их вождя, по росту примерно соответствовал форе, хоть кожа его и была гораздо белее их собственной. Белого человека сопровождал член племени форе из другой части округа; его жители деревни узнали. Форе и маленький белый человек подошли к ним, и белый человек заговорил на странном, гнусавом языке. Его спутник перевел: «Здравствуйте! Меня зовут Пол Экман, и я бы хотел задать вам несколько вопросов».

Пол Экман родился в 1934 году в семье педиатра и юриста. В юности он мечтал подражать своему герою, Фернану Магеллану, надеясь однажды совершить открытия, которые изменят мир. Когда Экману было всего четырнадцать, его мать покончила с собой из-за депрессии. Он чувствовал, что должен выяснить, как такое могло произойти, почему эмоции способны довести человека до суицида. Его мечты об открытиях перенеслись из области географии в неизведанные области разума.

Экман защитил докторскую диссертацию по клинической психологии, изучая больных депрессией. Его захватывали вопросы невербальной коммуникации, он исследовал язык тела и жестикуляцию пациентов. Вскоре он осознал, что выборка его пациентов нерепрезентативна: он изучал переживших депрессию, а не тех, кто поддался этому тяжелому заболеванию. Он размышлял о том, что «путь к пониманию человеческого поведения и возможности помогать людям лежит через изучение не аномального, а нормального поведения»[348]. Депрессия была эмоциональным расстройством, поэтому ученый, в детстве боготворивший Магеллана, в конце концов отправился в собственное плавание, чтобы выяснить, есть ли универсальный набор эмоций, которые испытывают люди.

К началу 1960-х Экман был не единственным, кто отправился на поиски базовых эмоций в племена, связывающие нас с нашими предками, охотниками и собирателями. Известный антрополог Маргарет Мид, о которой я упоминал в предыдущей главе, к тому времени несколько лет путешествовала по миру, доказывая, что в разных культурах принято выражать чувства по-разному. Наиболее известен ее опыт жизни в Американском Самоа, на небольшом острове Тау, в 1920-е. Мид планировала выяснить, универсальны ли трудности переходного возраста — как для подростков, так и для родителей. Она обнаружила, что самоанские девочки-подростки, прежде чем выйти замуж и создать семью, часто вступают в случайные половые связи, не испытывая при этом чувства вины. Это в значительной степени расходилось с нормами западного общества, где такого рода секс сопровождался тревогой, стыдом, смущением и даже моральным отвращением. Опубликованная в 1928 году книга «Взросление на Самоа»[349] потрясла американских читателей. Наблюдения Мид убедительно доказывали, что эмоции варьируются от культуры к культуре[350]. К концу 1960-х с Мид согласилось едва ли не все западное научное сообщество, хоть ее изыскания и воспринимались как предостережение о том, что может произойти, если отказаться от американского образа жизни и его эмоционального ландшафта.

У Экмана были свои сомнения. Его исследования, как продукт психологического поворота и новой тенденции все классифицировать, конечно, существовали не в вакууме. Вот почему в 1964 году начались трудности. Экман не мог изучать эмоциональное поведение, не дав ему сперва достаточно точного определения, чего никто до этого не делал. Именно тогда он познакомился с психологом-теоретиком Сильваном Томкинсом, ставшим впоследствии одним из его ближайших соавторов. Аргументы Томкинса в пользу врожденной природы человеческих эмоций показались Экману более убедительными, чем теория Маргарет Мид. Одно он знал точно: чтобы проверить свою гипотезу, ему необходимо найти способ измерения эмоций. По его мнению, ключом к этому могла стать мимика. Если выражения лиц всех людей одинаковы при реакции на одни и те же вещи, значит, должна существовать связь между этими выражениями и базовыми, врожденными эмоциями.

Следующие восемь лет Экман посвятил разработке собственного метода в сотрудничестве с Томкинсом и другим коллегой, Уоллесом Фризеном. Для начала Экман и Фризен обратились к студентам в США, Бразилии, Чили, Аргентине и Японии и попросили их сопоставить фотографии выражений лиц со словами или историями, связанными с теми или иными эмоциями. Довольно быстро удалось установить соответствие между базовым набором выражений и базовым набором из шести эмоций, в который вошли счастье, гнев, печаль, отвращение, удивление и страх. Однако Экман осознавал проблему: все респонденты имели доступ к западным медиа. Они смотрели американские фильмы и телепередачи, им были знакомы западное изобразительное искусство и фотография. Требовалось найти тех, кто никогда не видел «Я люблю Люси»[351] и понятия не имел, кто такие The Beatles. Легендарные форе из Папуа — Новой Гвинеи пришлись как нельзя кстати. Именно поэтому команда Экмана села в старенький самолет Cessna и отправилась удивлять тех самых форе из деревни в округе Окапа.

Экман и Фризен были предусмотрительны. Они сделали все возможное, чтобы убедиться, что члены племени, участвовавшие в эксперименте, не сталкивались ни с какими западными медиа. Они пошли дальше и проконтролировали, что те вообще не встречали чужаков и ни слова не понимали по-английски. Исследователи отобрали 189 взрослых и 130 детей, соответствовавших этим критериям. Экман и Фризен планировали использовать в экспериментах те же фотографии и описания, что и раньше. Они тщательно готовили своих переводчиков, чтобы различия в переводе слов и историй не повлияли на результаты эксперимента[352].

Несмотря на то что никогда раньше форе не видели выбранных изображений, не говоря уже о фотографиях белых людей, они быстро уяснили, что к чему. Взрослым демонстрировали три выражения, детям — два и рассказывали историю из одного предложения, например: «Этот человек готов драться». В случае универсальности эмоций каждую такую историю можно было бы связать только с одной из фотографий. Так и произошло. В 93% случаев респонденты форе выбирали те же пары историй и выражений лица, что и участники исследования, находившиеся под влиянием западной культуры. Экман и Фризен решили, что их догадка верна: все человеческие существа, вне зависимости от места и времени, испытывают шесть универсальных эмоций: счастье, гнев, печаль, отвращение, удивление и страх.

Однако в теории Экмана есть несколько серьезных пробелов. Во-первых, он и его команда не были первыми людьми, которые общались с форе и документировали их жизнь. Антропологи уже изучали их в 1953 году. По правде говоря, Экман вообще смог добраться до поселения форе на своем джипе лишь благодаря автомобильной дороге, проложенной миссионерами и правительственными патрулями. К тому времени, когда Экман приехал к форе, они выращивали уже не корнеплоды, а кофе для продажи внутри страны. Это означало, что им были знакомы деньги. Более того, чтобы приступить к работе, Экману пришлось раскошелиться на то, чтобы «местный шаман благословил начинание». И оплатить услугу в долларах[353]. Вот вам и отсутствие влияния Запада.

Еще одна проблема связана с переводом заданий. Любой переводчик скажет вам, что перевод — это не просто замена слов на одном языке словами на другом. При таком подходе вы получите тарабарщину. Как мы уже видели, даже в родственных языках слова иногда трудно сопоставимы. Но языковой барьер — еще не самое страшное. На фото действительно демонстрировались выражения эмоций, но почти абсурдно утрированные. Это не были естественные улыбки и гримасы, которые большинство из нас бессознательно строят каждый день. Недавние исследования психолога Джеймса Рассела и его команды показали, что при использовании реалистичных изображений дети младше восьми лет не распознают некоторые эмоции[354]. Маленькие дети не понимают, что именно выражает гримаса, которую Экман обозначал как отвращение (ее также называют зевком[355]), — отвращение или гнев. Совсем недавно рабочая группа, возглавляемая психологом Лизой Барретт, обнаружила, что если предоставить участникам эксперимента широкий спектр выражений лиц на фотографиях и позволить сгруппировать изображения по своему усмотрению, то в разных культурах категории не будут совпадать (подробнее об этом в следующей главе)[356]. На то есть причина: мимика — лишь один из аспектов того, как мы выражаем чувства, в отсутствие контекста ее иногда недостаточно. Эмоции — это не просто мимика и интонации. Это часть невербальной коммуникации — если хотите, языка тела. Этому языку, как и вербальной коммуникации, мы учимся у родителей. Кроме того, гримасы могут менять значение в зависимости от обстоятельств. В некоторых культурах люди улыбаются, когда сердятся, или плачут, когда счастливы. Я, например, плачу и демонстрирую то, что Экман называл гримасой скорби, только когда меня переполняет гнев. Однако меняться может не только коммуникация.

Представьте, что кто-то — без вашего ведома и согласия — накачал вас норадреналином: ваше сердцебиение учащается, ладони потеют, в животе чувствуются бабочки. В одном сценарии вы оказываетесь в комнате с привлекательным, оптимистично настроенным человеком. В другом — с кем-то ворчливым, раздражительным и, возможно, менее симпатичным. Весьма вероятно, что в первом случае вы будете ощущать радость и приятное возбуждение, а во втором — напряжение и даже злость. Два психолога — Стэнли Шехтер и Джером Сингер — провернули такой опыт в 1962 году, задолго до Экмана и его опросников с гримасами[357]. Это послужило появлению так называемой теории эмоций Шехтера — Сингера, или двухфакторной теории эмоций, а также (хочется верить!) ужесточению этических правил, касающихся экспериментов над людьми. Оказывается, контекст имеет значение.

Такое же значение имеет и культура. Воспитание и культура учат нас, как вести себя, когда мы испытываем те или иные чувства. Я остановлюсь на этом подробнее в следующей главе. Пока нам достаточно того, что идея универсальности эмоций оказалась не такой уж удачной. Что не помешало ей более сорока лет доминировать в психологии.

За двадцать лет до распада Советского Союза, примерно в то время, когда научная карьера Экмана достигла пика, Европа переживала очередной поворот. На этот раз лингвистический. В 1970-е во многих европейских мыслителях проснулось недоверие к идеям эпохи Просвещения. Чтобы объяснить почему, я попытаюсь как можно проще описать очень сложную концепцию. Это не так уж легко, потому что, честно говоря, многие работы того периода практически нечитаемы. Суть сводится к тому, что одни из самых блестящих умов своего поколения — Жан Франсуа Лиотар, Жак Деррида и Мишель Фуко — стали сомневаться в том, что стремление к истине через научное познание в самом деле такое, как о нем говорят. Они задавались вопросом, можно ли что-либо знать наверняка. Реальны ли раса и гендер или это культурные конструкты? (Как выяснилось, второе.) Реальны ли метанарративы и структуры, которые мы принимаем как данность: капитализм, коммунизм, религия, правительство, даже семья? Или мы просто придумали их? (Как выяснилось, придумали.) Скоротечен ли современный век так же, как эпохи Древней Греции и Древней Индии? Интеллектуалы даже раздумывали: то, как мы используем язык, — это единственный возможный способ его использовать или нет? Отсюда и нечитаемость многих трудов. Из этих вопросов вырос новый способ мышления, который часто называют постмодернизмом. Лингвистический поворот опирался на сходные понятия, например постструктурализм (сомнение в реальности интеллектуальных и культурных структур) и деконструктивизм (разбор старых идей на части с целью определить, реальны ли они).

Этот новый взгляд на вещи зародился в искусстве. Художники-модернисты, например Джексон Поллок, были знамениты тем, что утверждали, будто их искусство означает ровно то, что оно означает по их мнению, и точка. Художников-постмодернистов в Америке 1960-х вдохновляла борьба за права женщин, цветного населения и представителей ЛГБТК+. Они также реагировали на эмоциональный статус-кво эпохи холодной войны[358]. Постмодернисты отвергали модернистское видение, заявляя: «Спасибо, я буду интерпретировать ваше искусство так, как считаю нужным. Более того, вы тоже можете интерпретировать мое искусство, как посчитаете нужным».

Их позиция заключалась в том, что точка зрения одного человека не может быть более подлинной, чем чья-либо еще. Предположим, что мы с этим подходом изучаем историю. Ужасно, что нацисты содержали евреев в концентрационных лагерях и истребляли их. Однако отдельные истории, рассказанные выжившими жертвами, — это не факты. Это пережитый опыт, взгляд на одну и ту же историю под разными углами. Ни одну историю нельзя считать более правдивой, чем другую, — конечно, при условии, что рассказчик не лжет. Да, подобное изучение истории таит в себе опасности. Если его использовать неправильно, этот подход может уравнять мнение отрицающего холокост с мнением пережившего холокост, что, безусловно, недопустимо. Постмодернисты также отвергают идею о том, что у истории есть нарратив, цель и направление развития. Вот почему постмодернист не может быть марксистом. Интересно, что концепция модернизма имеет несколько консервативный, правый оттенок, тогда как постмодернизму ближе левые идеи. При этом постмодернистскими стали не только политика, искусство и история. Ничто не избежало влияния лингвистического поворота, даже наука об эмоциях.

В 1977 году молодая американка сидела на борту самолета, совершавшего перелет с острова Гуам на маленький остров Яп в западной части Тихого океана. Большую часть путешествия ее окружало что-то близкое американской культуре: гавайские отели-небоскребы, военные базы Перл-Харбора, рестораны «Макдоналдс» на Гуаме. Она стремилась оставить все это позади и попасть в более непривычную для себя среду. Пассажирами небольшого самолета были ученые, чиновники и добровольцы Корпуса мира. На борту также находились несколько «японских туристов в поисках приключений», офицеров ВМС США и строителей. Когда ученый приземлилась в Колониа, Америка по-прежнему была повсюду: в заправках, барах, ресторанах, даже магазинах товаров для рукоделия. Однако Колониа не была конечным пунктом ее пути. Осталось преодолеть еще часть маршрута. После встречи с вождем по имени Тамалекар с соседнего атолла Ифалик она села на один из двух кораблей, направлявшихся к его дому[359].

Ифалик был выбран неслучайно. Кэтрин Лутц хотела пожить среди людей, чьи «гендерные отношения были более эгалитарными, чем в американском обществе»[360]. Где женщины могли открыто высказывать свое мнение и выражать эмоции. Она верила, что найдет это у народа Ифалика. Инаковость жителей Ифалика — пусть и не столь отдаленного поселения, как, например, форе, — в проявлении эмоций была хорошо задокументирована, если не сказать изучена. Лутц интересовало, можно ли перевести эмоции одной культуры на язык другой. Это означало, что ей предстояло обращать внимание на те же вещи, на которые обращал внимание Экман: гримасы, язык тела, интонации и так далее, но искать различия, а не сходства. Ей удалось отыскать несколько различий, но большую часть времени она провела в размышлениях о фаго.

На первый взгляд кажется, что фаго можно перевести как «любовь» или «сочувствие», но не все так просто. Фаго чуть более специфично, чем любовь, потому что несет оттенок заботы о нуждающемся. Например, если кто-то нездоров, вы испытываете фаго. Не вы один, вся община испытывает фаго и помогает ухаживать за больным. Эмоция усиливается, когда кто-нибудь умирает. Лутц вспоминает, что фаго, испытываемое при смерти ребенка, выражалось в причитаниях, ударах в грудь, криках и размахивании руками. Это было не неконтролируемой скорбью, а срежиссированным действом.

Люди по очереди выходили вперед (или, скорее, их приглашали ближайшие родственники), чтобы поплакать непосредственно у тела. Хореография скорби требовала, чтобы те, кто «оплакивает сильно» (то есть плачет громче или скорбит глубже), плакали ближе к телу, а те, кто не плачет, отходили от него[361].

Мне доводилось наблюдать подобное. В молодости я некоторое время жил в Тунисе. Реакция на смерть близкого в этой культуре была во многом аналогичной и схожим образом поставленной. Люди входили в дом умершего не по очереди, а друг за другом, и от каждого следующего требовалось причитать громче предыдущего, выражать еще большее горе в этом крещендо скорби. Важно помнить, что срежиссированный не значит неискренний. Просто тунисцев научили скорбеть именно так. Это единственный известный им способ. Для них это совершенно естественно.

Так, может, Лутц просто описала скорбь? Было ли фаго всего лишь очередным словом, обозначающим знакомое чувство? Вероятно, все же нет. Фаго — это и то, что мать чувствует к своему ребенку, и то, что муж чувствует к жене, когда она уходит. Кроме того, фаго ощущается по-разному в зависимости от того, к кому вы его испытываете. Если человек очень нуждается в вас, вы испытываете сильное фаго. Если кому-то нужно лишь немного помочь, ваше чувство не набирает такой мощи[362]. И это лишь верхушка айсберга. Фаго — очень сложное чувство, которое затрагивает все сферы жизни на Ифалике. Его практически невозможно передать парой слов. Даже многословное объяснение — задача не самая простая. Лутц потребовалось более тринадцати тысяч слов, и я до сих пор не уверен, что человек настолько непосвященный, как я, в принципе способен до конца понять, что такое фаго.

Исследование Лутц бросило вызов теории универсальных эмоций. Она не первой усомнилась в этих идеях: схожие заявления делали многие антропологи, включая Маргарет Мид. Однако работа Лутц приобрела особый вес в научных кругах. Это прекрасный пример конструктивистской позиции в споре между учеными, считающими некоторые эмоции врожденными, и учеными, считающими, что все эмоции обусловлены культурой. И этот спор, похоже, не думает утихать по мере того, как люди принимают ту или иную сторону.

Те, кто склонен верить в борьбу за социальную справедливость — например, политическое и социальное равенство полов, рас и гендеров, — как правило, в значительной степени опираются на идеи конструктивизма, а именно на мысль о том, что каждая культура и каждый человек имеют собственный голос и по-своему чувствуют и реагируют на вещи. Те, кто не согласен с ними, часто оказываются универсалистами. Они считают мир эмоций статичным и неизменным, а всех, кто выступает против «нормы», — угрозой. Но тут нас ждет интересный поворот: при ближайшем рассмотрении выясняется, что эти два полюса не так уж далеки друг от друга.

Едины в отвращении

Отвращение — классический великий уравнитель. Я уже писал о нескольких разных типах отвращения, так что, надеюсь, мне удалось объяснить, что единого понятия отвращения не существует, хотя чувство, которое вы испытываете, сталкиваясь с чем-то отвратительным, — то самое «фу-у-у!» — похоже, разделяют все люди (и, если на то пошло, довольно многие животные). Это отличный пример того, как эмоции могут быть истолкованы и с универсалистской, и с конструктивистской точек зрения. Так, ученый-универсалист и отвращениевед Валери Кертис утверждает, что отвращение — это явно эволюционировавший защитный механизм, помогающий нам избегать патогенов и ядов. Конструктивист бы возразил, что отвращение создано культурой, поскольку в каждом языке отвращение обозначается своим словом и в некоторых ситуациях эти слова означают нечто принципиально разное. Но не могут же и те и другие быть правы? Вообще-то могут. Существование базового эволюционно обусловленного чувства, призванного не дать нам отравиться или подцепить паразитов, вполне допустимо. Это чувство затем адаптируется, меняется и принимает различные формы под воздействием культуры, порождая уникальные вариации отвращения.

Но как быть с теми, кто в комментариях к посту женщины, вышедшей за покупками, писал, что «маски — это инструмент угнетения», или что из-за них «мы болеем, потому что травимся углекислым газом», или что «маски скрывают наши лица от Бога»? В своей книге «Анатомия отвращения» Уильям Миллер отмечает одно признание Джорджа Оруэлла из книги «Дорога на Уиган-Пирс». Оруэлл, который сам описывал себя как выходца «нижней части верхней прослойки среднего класса», был воспитан в убеждении, что «низшие классы пахнут»[363]. Наука это подтверждает — нет, безусловно, не то, что низшие классы пахнут, а то, что людям кажется, что они чувствуют запах.

Моральный психолог Джонатан Хайдт считает, что чем более человек склонен к бытовой брезгливости, тем более консервативен он в социальном плане. Он проиллюстрировал это, попросив людей пройти тест с использованием пересмотренной шкалы отвращения. Тех, кто проходил тест, просили выразить степень согласия или несогласия с определенными утверждениями по шкале от 0 до 4, где 0 — «категорически не согласен (абсолютно мне не свойственно)», а 4 — «категорически согласен (очень мне свойственно)». Утверждения были самыми разными, например: «Мне неприятно слышать, как кто-то прочищает горло от слизи [sic]» или «Даже будучи голодным, я бы отказался от тарелки любимого супа, если бы его помешивали бывшей в употреблении, но затем тщательно вымытой мухобойкой». Затем участникам предлагалось оценить несколько сценариев на предмет того, насколько отвратительными они им кажутся, опять же по шкале от 0 до 4. Среди сценариев были: «Вы заметили личинок на куске мяса в мусорном баке на улице» или «Вы узнали, что ваш друг меняет нижнее белье только раз в неделю»[364]. Выяснилось, что те, у кого в ответах было много четверок, как правило, более консервативны, чем те, у кого в ответах было много нулей[365].

У теста есть свои недостатки. Во-первых, сами вопросы шкалы отвращения — продукт преимущественно белой среднеклассовой культуры, воспитанной американскими колледжами. Опросник ориентирован на западные чувства, например он предполагает, что все носят нижнее белье или имеют роскошь менять его каждый день. Во-вторых, история теста демонстрирует, как отвращение может меняться даже за небольшой промежуток времени. Оригинальный тест (Disgust Scale) включал пункт: «Я считаю гомосексуальные контакты аморальными». Теперь этого пункта нет. Даже консервативно настроенные граждане в большинстве своем привыкли к тому, что в США представители ЛГБТК+ живут и работают бок о бок с гетеросексуалами[366]. Более поздние тесты других исследователей показали, что идея отвращения, или неприятия, в равной степени связана с чистотой и с правыми взглядами[367]. В действительности, если внимательно отнестись к постановке вопросов, выяснится, что люди радикально левых взглядов испытывают не меньшее отвращение к происходящему вокруг, чем люди правых взглядов[368].

С этим частично связано то, как глубоко сейчас поляризована политика в большинстве стран мира. Вне зависимости от вашей самоидентификации с левыми или правыми, политическая идентичность все чаще определяется острой реакцией на все, что кажется «нечистым». Как белый мужчина, считающий, что женщины и меньшинства на каждом шагу получают льготы и послабления, вы, скорее всего, будете рассматривать такое положение дел как инфекцию, от которой необходимо излечиться. Если вы выступаете за расовое равенство и равенство полов или участвуете в кампании по защите окружающей среды, то, вероятно, будете рассматривать тех, кто с вами не согласен, и все, за что они выступают, как заразу, прыщ на лице всеобщей справедливости, который пора выдавить.

Та же логика характеризует комментарии под постом о ношении масок. Их авторы испытывали отвращение к взглядам женщины, написавшей пост, и стали выражать его способами, кажущимися отвратительными кому-то еще. Базовое, универсальное отвращение может провоцировать полярные реакции.

Что касается универсалистских и конструктивистских взглядов на эмоции, отвращение здесь выступает великим объединителем. Это поразительно, и именно поэтому я так люблю копаться в вещах, вызывающих отвращение. Само собой, в академическом смысле.

Головоломка

Влияние всех этих изысканий в сфере эмоций распространилось широко. Для начала рассмотрим их воздействие на академические исследования в ряде дисциплин. Лутц и Экман стали гигантами, на плечах которых стояли все последующие поколения исследователей в этой области. Пол Экман также изменил мир за стенами университетских аудиторий. С 1978 года Экман учит людей определять то, что он называет микровыражениями, — крошечные, почти незаметные перемены в лице, вызванные эмоциями. Он тренировал оперативников и офицеров ЦРУ, Скотленд-Ярда и Министерства внутренней безопасности США распознавать эти микровыражения. Кроме того, интересно, сколькие из вас, дорогие читатели, прежде чем взять в руки эту книгу, предполагали, что существует некий общий набор основных человеческих эмоций. Если у вас были похожие мысли, то благодаря Экману. Вы могли никогда не слышать его имени, но его труды распространились настолько, что вы воспринимаете его выводы как данность.

В то же время развитие конструктивистской мысли, возникшей под влиянием постмодерна, также принесло свои плоды. Конструктивистские идеи проложили себе путь в общественное сознание. Их сторонники любят повторять, что один размер не подходит всем. Этим взглядом мир в большой степени обязан Лутц, Мид и другим исследователям, впервые выдвинувшим гипотезу о том, что мы все не испытываем одинаковые чувства.

Что касается отвращения, оно влияет на всех нас каждый день. Мы живем в эмоциональное время. Десятилетиями в популярных научно-фантастических сериалах вроде «Звездного пути» появлялись андроиды, пытавшиеся понять эмоции, безэмоциональные вулканцы и чуткие бортовые психологи. Но движет ли отвращение нашими политическими и этическими решениями сегодня в большей степени, чем раньше? Сложно сказать. Я склонен думать, что смешение политики и современного отвращения — это нечто новое. Подозреваю, это часть пуританского мировоззрения, которое отталкивает людей друг от друга. Возмущение политическими действиями стало центральной частью многих западных культур. И я не уверен, что это к лучшему.

Однако, как продемонстрировали споры о природе отвращения, несмотря на доминирование в начале XXI века двух подходов к пониманию эмоций, существует третий путь. Чтобы я мог рассказать о нем более детально, давайте перенесемся в сегодняшний, а возможно, и завтрашний день, на передовые рубежи науки. В мир искусственного интеллекта.

Итак, пришло время выяснить, что современные люди — точнее, ученые — думают об эмоциях. Хорошая новость заключается в том, что в научной литературе — как это эффектно продемонстрировал пример с отвращением в предыдущей главе — границы между теориями о врожденном и культурном происхождении эмоций постепенно стираются. Мы обязаны этим успеху исследователей, осмелившихся пойти против научной парадигмы Пола Экмана, Кэтрин Лутц и их последователей, а также провалу целой научной области — эмоциональных вычислений — и неудачным попыткам наделить машины настоящими человеческими эмоциями. В последней главе на примере этих успехов и неудач мы исследуем одну из самых стройных современных теорий эмоций. И начнем с одного из самых влиятельных бунтарей от науки — профессора Лизы Барретт.

В конце 1980-х Лиза Барретт столкнулась с проблемой. Она проводила эксперименты, изучая, как самовосприятие влияет на эмоции, но результаты как будто совсем не соответствовали результатам ранее опубликованных работ. И так восемь раз. В то время она занимала должность аспирантки на кафедре психологии Университета Ватерлоо в Онтарио, Канада. В рамках своего исследования она проверила некоторые из хрестоматийных положений, которым ее учили. Одним из таких положений была теория самонесоответствия, о которой я говорил в контексте японского стыда (с. 163–178). По мнению Эдварда Тори Хиггинса, тревога, депрессия, страх, печаль, как и стыд, возникают из-за того, что идеальное / должное «я» человека не соответствует его актуальному «я». Чтобы проверить теорию Хиггинса в отношении стыда, Барретт достаточно было попросить участников эксперимента ответить на вопросы, которые выявили бы это несоответствие[369]. В годы, когда Барретт проводила свои эксперименты, теория несоответствия оспаривалась примерно так же часто, как то, что формула воды — Н2О. Она планировала всего лишь подтвердить гипотезы Хиггинса, чтобы в дальнейшем опираться на них при разработке собственных идей. Однако после подготовки и проведения экспериментов Барретт обнаружила, что испытуемые не чувствовали разницы между тревогой и депрессией. Ровно как между страхом и печалью[370].

Барретт задумалась, почему участники ее экспериментов испытывали эмоции, отличные от тех, о которых ей рассказывали во время учебы. Поначалу она полагала, что допустила какую-то грубую ошибку, и корила себя за неправильно поставленный эксперимент. Однако, просмотрев собранные данные, она поняла, что в исследовании не было ошибок. Проблема заключалась не в том, кто проводил тестирования, а в том, как измерялись эмоции[371]. Вскоре она нашла другие исследования — лабораторные и полевые, — которые также указывали, что выбранный способ измерения эмоций мог быть неверным[372].

Барретт задалась извечным вопросом: если определение эмоций, данное Экманом и другими, неверно, то что же такое эмоции? Этот вопрос выходил за рамки академических упражнений: ответ на него должен был показать, сможет ли когда-нибудь человечество создать искусственный интеллект, испытывающий эмоции так же, как мы. Барретт вернулась к экспериментам и вскоре выстроила новую модель, обратившись к древним грекам, с которых мы начали наше путешествие.

Гипотеза Барретт — это своего рода современная научная интерпретация эмоций как возмущений в душе. Точнее, не совсем в душе — скорее, в теле. И не возмущений как таковых, а, скорее, выпадения тела из привычного ритма. Проще говоря, Барретт полагает, что тело всегда стремится перейти в максимально энергосберегающий режим. В безопасной среде, где ничто не способно нам навредить, все работает как надо. Когда что-либо выводит организм из равновесия — внешние угрозы, например хищники, или внутренние потребности, например пищевые, — мы испытываем то, что принято называть базовым аффектом. То, как мозг обрабатывает сенсорные данные, формирующие базовый аффект, зависит от того, кто мы, где находимся, кем воспитаны, а также от множества других факторов. Цитируя Барретт: «В каждый момент бодрствования ваш мозг использует прошлый опыт, организованный в виде понятий, чтобы руководить вашими действиями и приписывать значение вашим ощущениям. Когда затронутые понятия являются понятиями эмоций, ваш мозг конструирует случаи явления эмоции»[373]. Эта теория получила известность как теория конструирования эмоций, и дальше я расскажу о ней более подробно.

Работы Барретт, как и работы других ученых, пришедших к аналогичным выводам, кардинально изменили подход к изучению эмоций. Если раньше в науке доминировали публикации последователей Экмана или Лутц, то теперь наука об эмоциях стала более разнообразной и все реже объясняет все исключительно природой или исключительно культурой. Приведу пример из личного опыта: каждый день я получаю письмо со ссылками на все журнальные статьи и книги об эмоциях, вышедшие в этот день. В начале 2010-х почти за каждой скрывалась либо работа по тестированию базовых эмоций, либо статья о конструированных эмоциях того или иного племени. Сейчас подобное большая редкость. Вся область постепенно смещается в сторону образа мышления Барретт. То, как под ее влиянием изменился подход к изучению истории эмоций, можно проиллюстрировать на примере образовательной игры The Vault[374]^, [375], над которой сейчас работают мои коллеги. The Vault — головоломка с путешествиями во времени, где игрок прокручивает различные исторические сценарии, а чтобы двигаться дальше, решает различные задачи. Ключом к их разгадке становится понимание того, как те или иные эмоции переживались в различные исторические периоды. Смысл игры состоит в том, чтобы объяснить, что эмоции не статичны и не универсальны, а, напротив, меняются с течением времени. По замыслу создателей, игрок погружается в такие непривычные, ранее незнакомые ему чувства, как акедия, вызванная разобщенностью с Богом и Вселенной. Еще одно важное чувство в игре — меланхолия, которая сопровождается ощущением, что тело наполняется отвратительной черной желчью, и опытом телесного искажения — например, вам кажется, что ваши ноги сделаны из стекла.

Для меня интереснее всего в игре то, что, как бы хорошо я ни научился разбираться в исторических эмоциях, я никогда не буду уверен, что действительно переживаю их так же, как люди прошлого. В связи с чем возникает вопрос: если мы, люди, не можем в полной мере испытать некоторые, несомненно, существовавшие эмоции, например меланхолию, только из-за исторического контекста, в котором живем, смогут ли вообще машины когда-либо по-настоящему чувствовать?

Это относится не только к историческим эмоциям. Пусть Экман и задокументировал сотни выражений лица, характерных для самых разных культур, шесть его базовых эмоций (вдохновленных работами Чарлза Дарвина), как я уже говорил, были выведены из ограниченного набора выражений лиц американцев — их он затем использовал как образец для оценки выражений, которые наблюдал в других частях света. В таком подходе изначально заложена предвзятость. Почему он или кто-либо еще вправе сводить все многообразие человеческих выражений лиц, интонаций и других форм поведения к какому-то короткому списку?

В XVII веке стандартизация европейских языков часто определялась произвольными решениями печатников, которые выбирали один способ написания вместо другого, что, в свою очередь, задавало нормы культурного самовыражения. Схожий процесс не обошел стороной и науку об эмоциях. Допущение, что определенный локальный набор эмоций будет применим к тысячам и даже миллионам людей, открывает путь к самореализующейся стандартизации эмоций. Это лишает нас возможности понять и оценить то многообразие чувств, что испытывают — благодаря нюансам культурных различий — люди во всем мире. Психологи постоянно сталкиваются с этой проблемой из-за того, что добровольцами в психологических исследованиях часто выступают белые образованные люди из промышленно развитых богатых демократических стран (WEIRDs[376]), другими словами типичные североамериканские или европейские студенты-психологи. Подобная исследовательская предвзятость сводит на нет любые инициативы по поиску универсальных человеческих черт. Те же самые культурные слепые пятна, как известно, встречаются повсеместно и в высокотехнологичной индустрии.

Представьте недалекое будущее. Вам повезло — вы живете на холме, и прибывающий мировой океан еще не затопил ваш родной город. Эта часть света сравнительно мало подвержена влиянию природных катаклизмов, регулярно вызывающих хаос в менее удачливых регионах, вам даже посчастливилось пережить войны за воду в середине XXI века. Что вы чувствуете?

Вероятно, то же, что все остальные. Я имею в виду не только жгучий гнев на прабабушек и прадедушек за то, что они не слушали ученых, вежливо рекомендовавших жечь меньше топлива и генерировать меньше отходов. Я говорю о том, что вы испытываете тот же набор эмоций, что и остальное население планеты, и выражаете их так же, как все. Я понимаю, что это противоречит примерно всему, о чем я писал в этой книге. Я помню, что говорил о различных видах любви и ненависти, о том, как в зависимости от эпохи проявлялись отвращение и гнев. Я стремился развлечь вас рассказами о том, как терялась, заново обреталась, а затем снова терялась национальная честь. О том, как трансформировалось и переосмысливалось желание, как оно подталкивало человечество открывать новые континенты, развивать науку и по-новому смотреть на религию. Как греческие пате превратились в страсти, аффекты, сантименты и, наконец, эмоции. Как эмоции считались сложными и обусловленными культурой, потом — базовыми и универсальными, а потом — снова сложными и обусловленными культурой. Мы взглянули на архаичные страсти и недавно «открытые» эмоции. И все же я верю, что в будущем все мы будем чувствовать одно и то же. Потому что медленно, но верно наши чувства гомогенизируются под влиянием технологий. Итак, чтобы завершить наше путешествие сквозь эпохи и чувства, давайте шагнем в будущее и рассмотрим некоторые из новых технологий, которые уже сейчас меняют наши переживания. И не всегда к лучшему.

Алан Тьюринг в комнате один. Перед ним две прорези, в каждую из которых пролезет разве что мелкая купюра. Ему сказали, что за перегородкой перед одной из прорезей сидит мужчина, а перед другой — женщина. Задача Тьюринга — передавая через прорези бумажки со своими вопросами, выяснить, кто есть кто. Тьюринг не знает, что перед одной из прорезей действительно сидит мужчина, а вот перед второй — не женщина, а оснащенный искусственным интеллектом компьютер. Тьюринг уже задал порядочно вопросов, и ему кажется, что он близок к разгадке. На двух листках бумаги он пишет новый вопрос и просовывает их в щель. «Что вы делали сегодня утром?» — спрашивает он.

Записки возвращаются с похожими ответами о завтраке и дороге на работу, но в одной из них чуть больше внимания уделяется детям. Тьюринг задает еще один вопрос: «Если попросить вас закрыть глаза и подумать о детстве, что вы представите?»

Тот, кто написал первый ответ, вспоминает, как играл с игрушками в своей спальне. Особенно ему нравились ракеты Flash Gordon[377], у него были все наборы. Автор второго ответа вспоминает, как играл в саду, ловил бабочек и носил ленты в волосах.

Казалось бы, понятно, кто есть кто. Но Алан Тьюринг, чей мозг размером со среднее футбольное поле, чувствует, что что-то не так. Второй ответ слишком шаблонный, слишком предсказуемый, слишком стереотипный. Он задает новый вопрос: «Маленький мальчик показывает вам свою коллекцию бабочек и морилку. Что вы на это скажете?»

Первый участник эксперимента отвечает: «Я бы сказал, что все это очень интересно, но зачем же показывать морилку? Кого-то она может расстроить».

Второй отвечает: «Ничего не скажу. Я отведу мальчика к врачу». Тьюринг уверен, что разгадал уловку. Он идет ва-банк:

Вы идете по пустыне, и вдруг ваш взгляд падает на ползущую по песку черепаху. Вы протягиваете руку и переворачиваете ее на спину. Черепаха остается лежать, ее живот печет жаркое солнце, она дергает лапками, пытаясь перевернуться, но не может этого сделать без вашей помощи. Вы не помогаете. Почему?

Первый участник эксперимента отвечает: «Что значит “я не помогаю”? Зачем вообще было ее переворачивать?»

Второй отвечает: «Что такое черепаха?»

Алан Тьюринг встает и объявляет: «Участник номер два — компьютер». Он выиграл. Тест окончен.

Конечно, этого никогда не происходило с настоящим Аланом Тьюрингом. Однако самый известный дешифровщик Второй мировой, отец современных компьютерных технологий и настоящий гений придумал похожий тест. Его цель — определить, стал ли искусственный интеллект неотличим от человеческого. Если человек не способен догадаться, что один из участников эксперимента — компьютер, считается, что компьютер прошел тест. Реальный Тьюринг мог не осознавать, что для успеха эксперимента ему придется использовать вопросы в духе Войта-Кампфа, как это сделал я. Эти вопросы помогают выявлять андроидов-репликантов в культовом фильме «Бегущий по лезвию»[378]. Я уверен, некоторые из вас их узнали. В чем-то Филип Дик был прав. Именно такие вопросы нужно задавать, чтобы определить, человек ваш собеседник или машина. Чтобы обмануть вас и выдать себя за человека, компьютеру придется убедить вас в том, что он способен считывать и испытывать эмоции. Главный вопрос: возможно ли это?

Один из разработчиков The Vault, историк Томас Диксон, сказал мне, что «поскольку каждой культуре (и человеку) [присущ] собственный уникальный репертуар чувств», то нет «никаких причин, по которым искусственный интеллект не освоит эти шаблоны»[379]. Барретт утверждает, что выражения лица, интонации и эмоциональное поведение вполне могут меняться не только от культуры к культуре, но и, едва уловимо, от человека к человеку[380]. Создадим ли мы когда-нибудь машину, способную видеть мельчайшие нюансы во всем многообразии человеческого эмоционального опыта, если различия между выражением эмоций в двух разных культурах иногда так велики, что не поддаются переводу? Или машину, которая сможет распознавать небольшую часть этого разнообразия и, случайно или нет, заставит пользователей подстраиваться под ее навыки?

Компьютеры способны работать гораздо быстрее людей. Например, они мгновенно находят в базах данных миллионы единиц информации, на поиск которых у человека ушли бы годы. Однако компьютеры могут делать только то, что им говорят. Когда Алан Тьюринг пытался взломать немецкий код с помощью компьютера 1940-х годов, ему приходилось сначала вносить в компьютер все данные о коде конкретного дня. Затем требовалось изучить результаты и решить, какие детали бесполезны, а о каких следует незамедлительно доложить командованию. Компьютер не мог самостоятельно перехватить и обработать немецкие шифровки, а также не мог понять, какие из сообщений важны. То же самое актуально для всех современных компьютеров, то есть было актуальным до XXI века.

Компьютер, оснащенный искусственным интеллектом (ИИ), экономит людям время. ИИ способен читать миллионы документов и, что особенно важно, в процессе узнавать об этих документах что-то новое. Например, с 2020 года системы ИИ используют в Восточной Африке ученые Кембриджского университета и угандийского Института инфекционных заболеваний. Их задача — обрабатывать миллионы рукописных медицинских карт пациентов с ВИЧ и выявлять закономерности в таких факторах, как социальный бэкграунд, место жительства, племенная принадлежность, возраст. ИИ почти мгновенно выявляет особенности, из-за которых одни пропускают прием лекарств, а другие получают необходимые препараты. Люди также способны замечать эти закономерности — вообще-то, они посвятили их поиску уже много лет, — но на это требуется очень много времени. Подобный ИИ может спасать жизни, но для этого ему не нужны эмоции. Более глубинные причины того, почему люди не принимают лекарства, все еще находятся за пределами понимания простейшего ИИ, и обусловлены они именно эмоциями.

Многие решения невозможно принять, не опираясь на чувства. Представьте, что вы выбираете, какое мороженое купить. Это не то решение, которое принимается исключительно логически. Вы выбираете мороженое, вспоминая, какое удовольствие вам доставил его вкус (и, может, вкус других продуктов), когда вы пробовали его раньше. Абсолютно логичный андроид никогда бы не смог сделать этот выбор. И у него уж точно не было бы любимого вкуса.

Однако эмоции помогают нам не только определиться с десертом. Нейробиолог Антонио Дамасио продемонстрировал, что почти каждое принятое нами решение связано с воспоминаниями о хорошем и плохом опыте[381]. Если мы сделали что-то в прошлом и нам не понравился результат, мы не будем делать это снова. Если все прошло хорошо, мы повторим опыт. Это относится и к тому, как мы кривимся от мороженого с чесночным вкусом, и к тому, как мы выбираем место в автобусе. Спросите себя, почему вы сидите там, где сидите, в автобусе, самолете или поезде. Если бы не эмоции, мы были бы неспособны принимать открытые, небинарные решения и стояли бы столбом, не зная, какое место занять.

Несмотря на эти проблемы, существует целая область, посвященная созданию эмоциональных машин, — эмоциональные вычисления. Термин ввела в 1995 году специалистка по теории вычислительных машин Розалинд Пикард, которая по сей день активно занимается исследованиями. В область ее научных интересов входит решение двух задач. Она стремится разработать, во-первых, компьютер, который распознавал бы чувства, а во-вторых, компьютер, который сам мог бы испытывать эмоции. Последнее — кроличья нора, и я сейчас не собираюсь в нее спускаться, однако первое — создание машин, распознающих человеческие эмоции, — одна из причин, по которым в 2084 году мы все будем чувствовать одно и то же, если допустить, что доктор Пикард и ее коллеги преуспеют.

Большой брат — 2084

Большая часть работы в области эмоциональных вычислений посвящена вовсе не созданию роботов, а поиску способов с помощью технологии распознавания эмоций продавать вам товары и, возможно, обеспечивать безопасность и счастье. Технологии, которыми вы, скорее всего, пользуетесь дома, уже умеют это делать. Почти каждый пятый взрослый американец владеет Amazon Echo, Google Home или аналогичными умными колонками. Amazon хочет, чтобы люди доверяли ее виртуальной помощнице Алексе: чтобы звучать более «по-человечески», она в зависимости от ситуации кричит или переходит на шепот, а также меняет тон и скорость речи, имитируя эмоции. Кроме того, у нее есть запрограммированные фишки — например, она может выдавать случайные, похожие на человеческие, фразы, плохие шутки, битбокс и дурацкие песенки. Колонка Google Home ведет себя похоже. Если у вас есть такая, попробуйте сказать ей, что Алекса лучше. Я получил в ответ: «У всех свое мнение», после чего послышались рыдания. Amazon, Google и другие ИТ-компании надеются, что подобная имитация эмоций придаст их технологиям реалистичности. Они хотят делать свои продукты как можно более «живыми», чтобы они устанавливали с владельцем более прочные связи и тем самым обеспечивали лояльность клиентов.

Эти компании также рассчитывают использовать технологию эмоциональных вычислений для мониторинга, а в идеале и улучшения психического здоровья своих клиентов. Amazon уже разрабатывает программное обеспечение, которое может определять ваше настроение, анализируя голос. Когда вы раздражены, Алекса вас успокоит. Когда счастливы, она разделит радость с вами. Если вы чувствуете себя подавленным или даже задумываетесь о самоубийстве, Алекса может запустить оздоровительную программу или медитацию, чтобы помочь вам справиться с этим состоянием. В принципе, в этом нет ничего плохого. Появляется все больше доказательств, что при проблемах с психическим здоровьем и даже мыслях о суициде ваше состояние может облегчить общение, в том числе с чат-ботами[382].

Сейчас также разрабатывается технология распознавания эмоций, призванная уберечь нас на дороге. Компания Affectiva предлагает наблюдать за водителями, анализировать их эмоции по голосу, языку тела и выражению лиц[383]. Разработчики надеются, что если за рулем у вас случится приступ ярости или вы будете выглядеть расстроенными настолько, что станете представлять опасность для себя и других участников движения, то ИИ возьмет на себя управление автомобилем, отвезет вас в ближайшее безопасное место и даст вам прийти в себя, прежде чем вы продолжите движение или позовете на помощь.

У такого анализа эмоций и мимики есть и другие, более спорные способы применения, например определение привлекательности человека. Некоторые исследователи пытались с помощью ИИ определить, какая операция по коррекции носа с меньшей вероятностью приведет к тому, что пациенту «не пойдет» то или иное выражение лица. Можно ли рыдать менее уродливо, имея миниатюрный нос? Будет ли гримаса отвращения менее некрасивой при не таких раздутых ноздрях? Станет ли ваша улыбка более привлекательной с заостренным носом? Компьютеры учатся подбирать для нас идеальные лица, не омраченные плохим настроением или врожденными несовершенствами[384]. Могу представить, что к 2084 году богатых людей — конечно, белых и из западной культуры — будет не отличить от роботов, которые придумывают для них новые носы.

Эмоциональные вычисления применяются также в качестве инструмента борьбы с преступностью, что иногда приводит к удручающим последствиям. Как я уже упоминал в предыдущей главе, Пол Экман с 1978 года обучал оперативников ЦРУ, Скотленд-Ярда, Министерства внутренней безопасности США и других ведомств распознавать микровыражения. В большинстве случаев это не приводило к успеху. Так, в 2007 году Администрация транспортной безопасности США (АТБ) запустила программу SPOT (Screening of Passengers by Observation Techniques, Скрининг пассажиров с помощью методов наблюдения). Сотрудников служб безопасности аэропортов учили считывать микровыражения людей, ожидающих своих рейсов. Предполагалось, что террориста-смертника, хоть сколько обученного и подготовленного, выдадут едва уловимые микровыражения. Конечно, это начинание потерпело фиаско, поскольку в реальности эмоции работают совсем не так. Если вы когда-нибудь бывали в аэропорту, то знаете, что вылетающие — далеко не бастионы спокойствия. Стресс перед перелетом заставляет людей выглядеть и вести себя странно. Куда ни глянь — подозрительные лица. Кроме того, сам Экман первый скажет вам, что микровыражения, если и существуют, часто невидимы для человеческого глаза. Результаты работы АТБ ужасали — они преуспели бы больше, если бы задерживали случайных людей: довольно много ни в чем не повинных пассажиров пропустили свои рейсы, были арестованы или получили отказ во въезде в США без всякой на то причины. Отнюдь не звездный час ни Экмана, ни АТБ.

Однако там, где люди терпят неудачи, им на помощь приходят технологии. Исследователи из Университета Рочестера собрали фотографии более миллиона лиц, чтобы создать базу микровыражений[385]. Они хотят научить компьютеры делать то, что человеку не под силу, — по выражению лица определять, может ли человек в очереди в аэропорту оказаться террористом. Ненадежный человеческий интеллект — пережиток прошлого — заменил распознающий эмоции искусственный, который наблюдает за людьми в аэропортах через камеры систем видеонаблюдения и в допросных. Робот — детектор злодеев.

Технология работает не особенно хорошо, так как невозможно определять эмоции отдельных людей, анализируя их микровыражения, но это не помешало идее из области научной фантастики стать реальностью. Так, с 2018 года в солнечные очки, которые носят некоторые китайские полицейские, встроена технология распознавания лиц. Распознавание эмоций не заставит себя долго ждать[386]. Беда в том, что это будет западное, экмановское распознавание.

Идея о том, что все люди испытывают одинаковый набор из шести эмоций, глубоко проникла в массовое сознание. Студия Disney даже сняла ставший популярным анимационный фильм «Головоломка»[387], в котором главными героями стали пять из шести базовых эмоций. Скорее мы подстроим свое поведение под технологию, чем технология адаптируется к нам. Правда в том, что получать представление о реальных человеческих эмоциях во всей их сложности может оказаться не по силам современным технологиям. Более того, разработка систем, способных отслеживать нестабильную реальность эмоций, состоящую из базовых аффектов, языка, понимания культурных отсылок, контекста, воспоминаний, индивидуальных предпочтений и т. д., будет стоить непомерно дорого. А деньги решают все.

Если власти решат, что купленная ими дорогостоящая технология сможет выявлять преступников по их непредсказуемому поведению, люди просто начнут действовать предсказуемо, чтобы избежать неприятностей. Технология, основанная на западных представлениях об эмоциях, как всегда, бесцеремонно обойдется с культурными различиями и не будет их учитывать. Жребий брошен, разработка принадлежит Западу, и в скором времени все эмоции станут западными. Очень жаль, потому что, как вы уже, надеюсь, поняли, огромное разнообразие способов толковать и выражать эмоции — замечательная штука! Если человечество еще на шаг приблизится к унификации столь многоликой и фундаментально человечной области, это будет большой потерей. Я также боюсь, что мир не будет лучше или безопаснее, если эмоциональные недопонимания — как и наша способность распознавать и признавать их в общении друг с другом — исчезнут.

Компьютерный базовый аффект

Чтобы определить, что мы чувствуем, эмоциональные компьютеры опираются не только на выражение лица. Они также слушают голос. Программное обеспечение анализирует его высоту и темп речи, а также такие показатели, как дыхание, громкость и частота пауз. Некоторые пошли дальше и отслеживают язык тела, анализируя жесты при помощи специальных алгоритмов определения настроения. Большинство современных систем сочетают все три метода. Однако, как вы уже, вероятно, догадались, здесь есть проблема: эти системы не работают, в основном потому, что не учитывают ряд важных моментов.

После многих лет исследовательской работы Лиза Барретт пришла к выводу, что эмоции гораздо сложнее, чем совокупность гримас и интонаций. Вместе с Джеймсом Расселом она разработала систему, учитывающую большее количество деталей, чем система Экмана. Они с Расселом назвали ее моделью «психологического конструирования эмоций»[388]. Она предполагает, что эмоции «конструируются», когда мозг одновременно обрабатывает сразу несколько психологических факторов: внутренние ощущения, восприятие происходящего во внешнем мире, паттерны, усвоенные человеком на протяжении жизни благодаря семье и культуре, и т. д.

Похожим образом наш мозг распознает чужие эмоции, фиксируя не только мимику и язык тела других людей, но и их контекст. В задаче обучить ИИ испытывать эмоции именно сложность чувств — в том числе понимание контекста, культурного или иного, в котором эти чувства выражаются, — делает ее для машин невыполнимой.

Эмоции в контексте

Взгляните на фото ниже. Рассмотрите мой жест и выражение лица. Я срываюсь на кого-то на дороге? Или радуюсь, потому что услышал по радио, что моя команда забила гол?

Тут даже человеку непросто разобраться. Если мы оснастим самоуправляемые автомобили ИИ, распознающим эмоции, чтобы при признаках агрессии он брал управление на себя и останавливался, весьма вероятно, что я со своим победно вздернутым кулаком — не так уж часто моя команда забивает — на неопределенное время застряну на обочине, костеря свою «больно умную» машину[389].

Если мы не хотим, чтобы на дорогах образовывались пробки из машин с разъяренными водителями, важно, чтобы ИИ не только обращал внимание на эмоции, но и распознавал контекст. А контекст требует осознания того, что исследователи эмоций называют эмоциональной значимостью. Эмоциональная значимость — это то, какой смысл мы вкладываем в события и объекты окружающего мира. Когда я грожу вам кулаком, моя эмоциональная значимость определяется тем, что вы знаете обо мне: если вы считаете меня агрессивным, то придадите мне значимость угрозы; если наслышаны о моей легендарной трусости, то расцените мое действие как шутку; если мы вместе смотрели игру и болели за одну команду, вы увидите во мне друга, если за разные, то, возможно, врага, и т. д.

Определить значимость при этом не так просто, как создать базу данных всех факторов. Барретт объясняет: «Мозг не работает как система файлов. И воспоминания не извлекаются, как файлы. Они динамически конструируются в моменте. Мозг обладает уникальной способностью в определенном смысле по-новому объединять фрагменты прошлого»[390]. Чтобы понимать контекст, наш мозг использует разрозненные ощущения и воспоминания, чтобы создавать системы категорий; эти категории затем фильтруются и искривляются так, чтобы помочь нам правильно среагировать на новый опыт. Именно поэтому показания свидетелей так часто в суде ненадежны, а перекрестный допрос считается одним из ключевых элементов судебного процесса[391].

Чтобы компьютер мог понимать, что я чувствую, когда трясу кулаком, ему необходимо уложить в контекст все: воспоминания о вскинутых вверх кулаках и хмурых лицах, о том, что такое автомобиль, о разных видах спорта и реакциях болельщиков, о том, как редко моя команда забивает, понимание того, что эта команда значит для меня, анализ моей манеры вождения, распознавание слез радости (или ярости) и т. д. Итог всей этой мешанины? Эмоция.

Машины способны идеально запоминать вещи, однако залог успеха нашего эмоционального процесса — в его нестройности: без этого невозможен когнитивный диссонанс. Компьютер может распознать мой хмурый вид и кулак как угрозу, но одновременно знать, что я не агрессивный человек. На какую информацию ему реагировать? Человеческий мозг способен проделывать это с сотнями бит противоречивых данных, и в итоге нам, как правило, удается ориентироваться в новом контексте, который ИИ показался бы логически невозможным. Так, моя машина бы не то что остановилась у обочины, а вообще заглохла бы посреди шоссе. Вот тут-то я и правда разозлился бы.

Идея о том, что наша память — это не бортовой самописец, а, скорее, каталог, который помогает нам выживать и процветать, известна как теория динамической категоризации. В современной психологии эта модель принимается как некая данность. Кроме того, на нее опираются исследователи в других гуманитарных областях, например в истории. Заставляя ИИ обращаться к выбранным для него воспоминаниям, мы тем самым навязываем этой гипотетически чувствующей машине узкий набор установок, характерный для представителей группы WEIRD. Этого можно избежать, создав ИИ, который, обучаясь, будет генерировать собственные, похожие на человеческие воспоминания и присваивать значимость объектам и событиям. Однако, насколько мне известно, сейчас в разработке нет системы ИИ с динамической категоризацией для имитации памяти, не говоря уже об имитации эмоций.

Вычисляя эмоции

Предположим, две эти основные проблемы решены: ИИ-устройство распознает выражения лица, интонации и поведение и использует динамическую категоризацию для хранения и извлечения информации. Мы создали машину, которая только распознает эмоции. Это металлический психопат — он неспособен сопереживать. Лично меня не особо прельщает перспектива довериться такому водителю.

Именно поэтому, чтобы создать чувствующий компьютер, нам надо сделать последний шаг — собственно, наделить его чувствами. Способность организма оценивать окружающий мир развивалась не отдельно от органов чувств, изначально позволивших организму этот мир познавать. Если бы не отвращение, которое могут вызвать вкус и запах, мы все бы давно умерли, отравившись чем-нибудь гнилым. Без аппетита мы уморили бы себя голодом. Без желания — не размножались бы. Паника подсказывала нам убегать от саблезубых тигров, а не бросаться им навстречу. Точно так же как наши сенсорные способности выходят далеко за рамки пяти традиционных ощущений, нам доступен широкий и разнообразный спектр внутренних переживаний, известных в психологии как аффекты.

Аффект — это не эмоция, а, скорее, оценка действительности; она вызывает приятные или неприятные ощущения в теле, возбуждая или успокаивая нас. Аффекты помогают установить контекст — подсказывают нам, видим ли мы собаку, которой можно доверять (или даже которую можно приручить), или тигра, от которого нужно бежать. Чтобы ощущать аффекты, ИИ необходимо тело. Как утверждает Барретт, «для баланса мозгу, лишенному тела, не хватает систем органов; ему недостает телесных ощущений, какие можно было бы осмыслить. Развоплощенный мозг не испытывает эмоций»[392].

Тело чувствующей машины необязательно должно быть копией человеческого, как в «Бегущем по лезвию». Это может быть полностью виртуальное тело, но для подключенного к нему цифрового мозга выполняющее функции физического. К сожалению, большинство разработчиков ИИ, наделяющих свои творения пониманием эмоций (даже те из них, кто подключает к своим творениям некое подобие тела), создают машины, которые в лучшем случае реагируют на основные стимулы вроде изображения, звука и давления. Чтобы получился чувствующий компьютер, необходимо больше, гораздо больше. Насколько больше — это мы, скорее всего, выясним в процессе попыток его создать. Сейчас ученые могут проверять, какие у людей представления об эмоциях, лишь несколькими довольно неуклюжими методами: предложить пройти опрос, поместить их в шумные, вызывающие клаустрофобию трубы и попросить реагировать «как обычно», изучать в мозге физические последствия травмы или неудачной операции. Что касается непосредственно понимания эмоций, мы все еще блуждаем во тьме. Чувствующий компьютер мог бы здесь зажечь для нас свет.

В качестве теоретического упражнения представим, что нам удалось решить эту задачу. Мы провели эксперименты и создали машину, которая может испытывать аффекты, считывать контекст и оценивать явления — и все эти способности идеально синхронизированы для того, чтобы конструировать эмоции. Кроме того, нам удалось навязать нашему творению собственные культурные предубеждения. Перед нами эмоциональная, чувствующая машина. Осталась последняя проблема. То, что машина чувствует, еще не означает, что она испытывает эмоции так же, как и мы. Она может вести себя, будто это так, говорить, что это так, но как нам точно узнать, что это правда так?

Вернемся к примеру с самоуправляемым автомобилем, распознающим агрессию на дороге. Безусловно, он может понять, почему я хмурюсь и трясу кулаком. Он может изобразить, что сопереживает мне и понимает смысл моего жеста. Но в действительности это механистическое подобие чего-то, что испытывает эмпатию, причем мы так до конца и не понимаем, как совместная работа шестеренок внутри него создает «ощущение» эмоции. Сейчас все еще может оказаться, что способность чувствовать нельзя воспроизвести искусственно. Возможно, это и неважно. В конце концов, я не могу быть уверен, что тот, кто читает эту книгу, испытывает эмоции так же, как я. Я не могу залезть вам в голову. Барретт утверждает, что эмоции зависят не только от того, как человеческий разум воспринимает собственные аффекты, контекст и оценки, но и от того, как это восприятие работает «во взаимодействии с разумом других людей»[393]. Если мы — или даже какой-нибудь другой ИИ — считаем, что машина способна чувствовать, достаточно ли этого?

В связи с этим возникает другой вопрос: важно ли, чтобы человек или машина действительно чувствовали эмоции? Или достаточно, чтобы они просто вели себя так, как будто они эти эмоции испытывают? Учитывая уровень интеллекта животных, мы относимся к ним не так же, как к людям, но какую роль играют эмоции в том, как мы проводим грань между машиной и искусственным, но живым созданием? Различие между тем ИИ, который делает вид, что боится смерти, и тем, который действительно боится смерти, критически важно в случае, если когда-нибудь возникнет необходимость выключить компьютер. Можем ли мы вообще принять такое решение в условиях неопределенности?

Вернемся к вопросу, который я задал во введении: что такое эмоция? У меня готов ответ. На мой взгляд, эмоции — это способ использовать весь наш опыт, чтобы понять, что мы чувствуем в тех или иных обстоятельствах. Кто вы, где вы находитесь и что делаете, не менее важно, чем то, что вы чувствуете. В каждом языке есть свои слова для обозначения чувств. В каждой культуре — и даже каждой семье — свое понимание того, как следует себя вести, испытывая те или иные чувства. У нас может быть общая нейрохимия, порождающая схожие базовые аффекты — те, что призваны не дать нам погибнуть (например, они вызывают желание сбежать или дать отпор). Но то, как мы психологически конструируем смыслы на основе этих ощущений, сугубо индивидуально. У кого-то отвращение связано с Богом, у кого-то — с едой. Одна группа может считать оправданной ненависть к другой. Другая может испытывать сильное чувство стыда за точно такую же вспышку ненависти. В одной паре любовь может быть чистой воды влечением, в другой — целым комплексом одновременно испытываемых эмоций.

Сейчас эта сложнейшая организация кажется неподъемной для ИИ, но исследователи не сдаются. В итоге то, появятся чувствующие машины или нет, может зависеть не от мастерства ученых, а от того, что думают по поводу этических вопросов простые люди. У меня самого не так много соображений по этому поводу, но на месте тех, кто планирует строить карьеру в философии, я всерьез бы задумался о том, чтобы сделать главной сферой своих интересов этическую сторону разработки ИИ с уклоном в эмоции. Вот где много работы.

Когда мы вместе с вами начали изучать историю эмоций, я хотел продемонстрировать три вещи. Первая — что эмоции не универсальны, а меняются от культуры к культуре и от эпохи к эпохе. Надеюсь, теперь для вас это очевидно. Пусть у нас у всех один базовый набор внутренних переживаний, но более сложный опыт, образующий эмоции, каждая культура воспринимает по-своему. Большинство из нас не рассматривают «сантименты», подсказывающие нам, как реагировать, например, на предметы искусства, как отдельную категорию чувств. Это относится и к так называемым пате, или страстям, вызванным «возмущениями в душе». Даже такие, казалось бы, распространенные чувства, как желание, отвращение, любовь, страх, стыд и гнев, не так универсальны, как кажется. Едва заметные различия в том, как представители разных культур трактуют свои чувства, могут подготавливать почву для рождения новых религий и экономических сверхдержав.

Второй моей целью было показать, что эмоции сложнее, чем мы думаем. Совершенно очевидно, что эмоции — это не просто стимул, за которым следует ответ. Не просто выражение лица или звук, который мы издаем. Эмоции богаче и сложнее, они работают на многих уровнях и меняются в зависимости от обстоятельств. Желание, побудившее человечество открыть Новый Свет, отлично от желания достичь нирваны. Отвращение, спровоцировавшее охоту на ведьм, отлично от отвращения в понимании современных психологов. Несмотря на то что, возможно, существует некий общий опыт, сформировавшийся в результате эволюции, — некий базовый аффект, свойственный всем людям или даже всем млекопитающим, — я надеюсь, у вас не осталось сомнений в том, что все устроено гораздо сложнее.

Наконец, я хотел рассказать вам, что у эмоций есть собственная история. В этой книге довольно много самой разной истории: истории того, как менялись представления людей о чувствах, того, как эмоции влияли на глобальные процессы, и того, к чему приводило манипулирование эмоциями. Есть здесь история исследования эмоциональных расстройств и история того, как отношение к ним кардинально поменялось с течением времени. Вы узнали, как люди ощущали стыд, что чувствовали в ответ их боги и как следует контролировать чувства.

Я обещал, что эта книга объяснит, как эмоции сформировали наш мир. Я надеюсь, каждая из ее глав проиллюстрировала, что мир в немалой степени менялся благодаря эмоциям людей, населявших его в разные эпохи. Мы увидели, как эмоции повлияли на рождение великих мировых религий. Мы увидели, как желание способствовало построению национального государства и вместе с ним капитализма. Мы увидели, как чувства не только сыграли роль в обретении независимости США, но и вдохновляли людей на открытие новых континентов. Мы увидели, как современная Япония родилась в момент большого стыда, а современная Гана — в момент ярости. Мы даже увидели, как прямо сейчас эмоции выступают двигателем науки и технологии. Что мне больше всего нравится в последнем предложении, так это то, что в переизданиях его не придется переписывать. Эмоции всегда будут толкать науку и технологии вперед.

Но какими будут эмоции будущего? Это длинная и сложная история, которая сама по себе заслуживает отдельного исследования. Позвольте поделиться небольшой частью моего представления о будущем эмоций.

Альтернативная вселенная. 1969 год. Нил Армстронг стоит на нижней ступеньке лестницы лунного модуля Eagle. В этой вселенной текстовые сообщения были изобретены задолго до радио. Именно поэтому, вместо того чтобы произнести речь, Армстронг отправляет миру следующее послание:

[394]

Перед вами эмодзи, и уже в нашей вселенной они становятся все более популярными в соцсетях, блогах, текстовых сообщениях и даже маркетинговых коммуникациях. Что в эмодзи и их предшественниках, эмотиконах, интереснее всего — по крайней мере, для тех, кто интересуется лингвистикой, — так это то, что они предвещают появление нового письменного языка. Этот язык создается с нуля и в рекордные сроки людьми, которые его используют. И больше всего интригует, что язык эмодзи, похоже, понятен всем. Эмодзи все чаще понимают одинаково совершенно разные люди в разных уголках мира.

Так было не всегда. Поначалу смайлики плохо приживались. Скотт Фалман впервые в 1982 году разместил на виртуальной доске объявлений предложение использовать:-) для выражения радости и:-(для выражения грусти. Большинство людей еще даже не знали, что такое интернет, а Всемирная паутина была только искрой во взгляде ее создателя Тима Бернерса-Ли. Технологиям потребовалось некоторое время, но когда они наконец развились до нынешнего уровня, крошечные иконки эмоций, что некогда были прерогативой гиков и технарей, стали безумно популярны.

Интересно, что оригинальные смайлики могли кое-что рассказать о культурных различиях в выражении эмоций. Например, на Западе обычно ставят смайлики так, как это делал Фалман, горизонтально и с акцентом на рот, то есть:-) для радости и:-(для грусти. Японские смайлики, каомодзи, ориентированы вертикально и делают упор на глаза: ^_^ для радости и ‘_’ для грусти. Значит ли это, что, считывая эмоции, в Азии ориентируются на глаза, а на Западе — на рот? Некоторые исследователи предполагают, что да, все именно так. Это, однако, лишний раз доказывает, что утверждение, будто смайлик «улыбка» означает одно и то же везде и для всех, ошибочно[395].

Доказано также, что люди разных возрастов по-разному читают эмодзи и смайлики. То, как быстро вы расшифровали послание Армстронга из альтернативной вселенной, выдает ваш возраст.

Однако все меняется. Постепенно эмодзи полностью заменяют смайлики. На момент написания этой книги в разных культурах есть некоторые отличия в эмодзи, унаследованные от эмотиконов. Так, на Западе печаль обозначается , а в Японии — . Однако эти образы начинают сливаться: теперь эмодзи обозначает плач и в западной, и в восточной традиции, а радость передается одной из вариаций эмодзи . Многие лингвисты, работающие в этой области, считают, что на основе эмодзи формируется новый язык международного общения, а вместе с ним и новые интернациональные способы выражения эмоций[396]. Велика вероятность, что к 2084 году весь мир будет выражать базовые эмоции как , , , , и [397].

Поскольку и эмоциональные вычисления, и эмодзи способствуют тому, чтобы мы переживали эмоции одинаково, я полагаю, что в течение пятидесяти лет с момента выхода этой книги все эмоциональные выражения унифицируются. Развенчанная теория базовых эмоций Экмана становится универсальной по мере того, как западные технологии и используемый в них вариант базовых эмоций распространяются по миру. Вскоре отклонение от этой нормы в лучшем случае помешает вам быть правильно понятыми в соцсетях, в худшем — доведет до тюрьмы. Многочисленные и разнообразные способы выражения эмоций, менявшиеся от культуры к культуре и от эпохи к эпохе, постепенно сливаются в один. Калейдоскоп эмоций реального мира распадается в цифровом пространстве вокруг нас.

Это большая и сложная тема, и, чтобы углубиться в нее, потребуется куда больше времени, чем у меня есть[398]. Но я убежден, что настоящее торжество западного империализма наступит, когда эмоции всего мира превратятся в «западные». Вот почему в 2084 году мы все будем чувствовать себя одинаково. Базовые эмоции Экмана наконец станут универсальными.

Заключительные мысли

На мой взгляд, истории вне эмоционального контекста просто не существует. Надеюсь, в этой книге мне удалось это продемонстрировать. По крайней мере, я надеюсь, что сумел показать вам: изучение эмоций — неотъемлемая часть изучения прошлого. В конце концов, изучая историю, мы стремимся познать прошлое, а как это сделать без попыток разобраться, что в разное время чувствовали люди?

Моей главной целью всегда было открыть ваш разум для истории эмоций, предложить отправную точку, которая позволила бы взглянуть на историю совершенно по-новому. На эту тему написаны десятки книг — от непринужденных экскурсов до глубоких аналитических работ (см. список). Некоторые из них посвящены чувствам и эмоциям в целом; другие исследуют конкретные эмоции и поведение: плач, страх, счастье и даже любопытство. Надеюсь, я заинтересовал вас достаточно, чтобы вы захотели погрузиться в эти книги. Призываю вас найти их и увлечься темой так же, как увлекся ею я, потому что я твердо верю, что без истории эмоций нет никакой истории вообще.

Эта книга испытывала меня на прочность, вознаграждала, разочаровывала, вдохновляла, но самое главное — она изменила мою жизнь. Я уверен, что ни за что бы не закончил ее без огромной поддержки множества людей, не в последнюю очередь — моей удивительной жены и верной спутницы Доун Ферт-Годбехер. Ты моя опора, моя ночь и мой день.

Хочу также сказать спасибо моей семье — моей маме, Полин Харт, братьям Питеру, Эндрю и Дэвиду и сестре Джейн за то, что всегда бесконечно поддерживали меня, какие бы безумные повороты ни встречались в моей жизни.

Я не могу не поблагодарить моего агента, Бена Данна, который, прочитав в интернете статью, всполошившую исследователей искусственного интеллекта, подумал: «Этот парень мог бы написать книгу, а то и парочку». Это было смелым решением. Спасибо и моему американскому редактору, Яну Стросу, чье необычайное терпение по отношению к начинающему писателю помогло издать книгу, которой я очень горжусь.

И наконец, я хочу сказать спасибо тем, благодаря кому я вообще могу делать что-то подобное: моим научным руководителям, профессору Томасу Диксону и доктору Елене Каррере, всем сотрудникам Центра истории эмоций Лондонского университета королевы Марии, благотворительному фонду Wellcome Trust — за поддержку моих ранних исследований отвращения, — а также моей бывшей наставнице, а ныне подруге Саре Ламберт, ученому с непоколебимым интеллектом, которая неохотно терпит дураков, но почему-то охотно терпит меня.

Спасибо вам всем.

Fay Bound Alberti: A Biography of Loneliness

Rob Boddice: The History of Emotions

Rob Boddice: A History of Feelings

Rob Boddice: The Science of Sympathy

Elena Carrera: Emotions and Health, 1200-1700

Thomas Dixon: From Passions to Emotions

Thomas Dixon: Weeping Britannia

Stephanie Downes, Sally Holloway, and Sarah Randles, eds.: Feeling Things

Ute Frevert: Emotions in History — Lost and Found

Ute Frevert, ed.: Emotional Lexicons

Ute Frevert et al.: Learning How to Feel

Daniel M. Gross: The Secret History of Emotion

Sally Holloway: The Game of Love in Georgian England

Colin Jones: The Smile Revolution

Robert A. Kaster: Emotion, Restraint, and Community in Ancient Rome

Joel Marks and Roger T. Ames, eds.: Emotions in Asian Thought

Dolores Martin-Moruno and Beatriz Pichel, eds.: Emotional Bodies

Charlotte-Rose Millar: Witchcraft, the Devil, and Emotions in Early Modern England

Keith Oatley: Emotions

Gail Kern Paster, Katherine Rowe, and Mary Floyd-Wilson, eds.: Reading the Early Modern Passions

William M. Reddy: The Navigation of Feeling

Barbara H. Rosenwein: Anger

Barbara H. Rosenwein: Emotional Communities in the Early Middle Ages

Barbara H. Rosenwein: Generations of Feeling

Tiffany Watt Smith: On Flinching

Tiffany Watt Smith: Schadenfreude

Tiffany Watt Smith: The Book of Human Emotions

David Houston Wood: Time, Narrative, and Emotion in Early Modern England

Ричард Ферт-Годбехер — доктор философии, один из ведущих мировых экспертов по отвращению и эмоциям, независимый исследователь и консультант в области истории, языка, науки и философии эмоций, почетный научный сотрудник Центра истории эмоций при Лондонском университете королевы Марии. Ферт-Годбехер с отличием окончил Лондонский университет. За время обучения дважды удостоился наград за академические успехи. Позже получил степень магистра философии в Кембриджском университете и степень доктора философии в Лондонском университете королевы Марии по стипендии фонда Wellcome Trust.

Область научных интересов Ферт-Годбехера лежит на стыке истории, психологии, лингвистики и футурологии, его междисциплинарные исследования были неоднократно отмечены наградами. В своих работах автор изучает, как понимание эмоций меняется с течением времени и к чему могут привести подобные изменения в глобальном масштабе.

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

#mifbooks 

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Шеф-редактор Надежда Молитвина

Ответственный редактор Татьяна Медведева

Литературный редактор Екатерина Никитина

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Мария Долгова

Корректоры Елена Гурьева, Наталья Воробьева