Роман Вайнеров рассказывает нам о довольно немилосердных временах. И сама «Эра Милосердия», несмотря на достаточно миролюбивое название, довольно кровавый роман. В нём постоянно, от пролога до самого эпилога, кого-то убивают. Это в «Собаке Баскервилей» одного неочевидного убийства, одного убийства не того парня и одного неудачного покушения вполне хватает и на завязку, и на кульминацию, и на развязку сюжета. При этом атмосфера «Собаки...» довольно мрачная и угнетающая — видимо, за счет торфяных болот, послевоенная же Москва у Вайнеров почему-то напоминает времена НЭПа. Некоторых персонажей можно легко спутать с героями «Двенадцати стульев», Бомзе, например. Словом, общее количество убийств в «Эре Милосердия» вы можете посчитать сами, я же буду останавливаться лишь на тех, которые имеет прямое отношение к скрытому сюжету романа. Начать я предлагаю с повторного рассмотрения дела об убийстве Векшина на Цветном бульваре.

Я уже писал о том, что само по себе это убийство совершенно не укладывается в сюжет романа. Вайнеры пытаются хоть как-то обосновать этот эпизод: «Так я вошел в группу Жеглова, и было это двадцать часов назад, и произошло с нами всеми за этот день такое, что у меня теперь не будет времени на привыкание, учебу и притирку – надо с ходу заменять погибшего сотрудника… » — говорит Шарапов. Какого погибшего сотрудника? Векшин был прикомандированным, его вызвали для разовой операции, и Шарапов его ни в малейшей степени не заменял.

Василий Векшин, оперативник из Ярославля, появляется в романе лишь мимоходом, от эпизода с его участием не тянутся никакие ниточки, за исключением посмертного разоблачения «шоферюги-Есина». Однако, поскольку эпизод с убийством Векшина сам ненатурален, то и ниточка, тянущаяся от него к исполнителю, тоже оказывается гнилой. Но всё по порядку.

Итак, «вор Сенька Тузик, которого Жеглов не то припугнул, не то уговорил этого я не понял, - но, во всяком случае, этот вор пообещался вывести на банду "Черная кошка". Он согласился передать бандитам, что фартовый человек ищет настоящих воров в законе, чтобы вместе сварганить миллионное дело. Для внедрения в банду был специально вызван оперативник из Ярославля: чтобы ни один человек даже случайно не мог опознать его в Москве. А сегодня утром позвонил Тузик и сказал, что фартового человека будут ждать в девять вечера на Цветном бульваре, третья скамейка слева от входа со стороны Центрального рынка».

Завязка операции выглядит достаточно логично, хотя и несколько рискованно. Действительно, Сенька Тузик имел неограниченные возможности заранее предупредить «Черную кошку» о подставе: Жеглову он позвонил откуда-то с воли, так что никаких гарантий своей чистосердечности не предоставил.

Отдельно встает вопрос и том, как именно Сенька Тузик вышел на контакт с «Чёрной кошкой», через кого он это сделал. Если Тузик лично знал хотя бы Промокашку, то даже после убийства Векшина у Жеглова была бы реальная зацепка. Если звонил Фоксу через телефон «бабки Задохиной», то этот телефон не пришлось бы потом Шарапову с шутовскими ужимками выуживать из Ручечника.

И, наконец, можно представить, что принципиальный вор Сенька Тузик никакой информации Жеглову о способе своей связи с «Кошкой» не дал. «Помочь — помогу, а стучать не буду!»

В последнем случае, сразу после смерти Векшина Жеглов все связи Тузика с бандой элементарно выколотил бы. Конечно, Вайнеры не допустили бы в читателе мысли о том, что за смерть опера Тузик ответил бы выбитыми зубами и отбитыми почками. Нет, конечно. Но по материалам дела Тузик выходил чистым соучастником (если не организатором!) убийства милиционера, и ему гарантированно ломился бы вышак. Отвести от себя смертный приговор он мог только одним способом: сдав с потрохами всех, и тех, кого знал, и тех, о ком только догадывался.

Иными словами, сразу с места убийства Векшина Жеглов с бригадой должны были броситься по всем возможным адресам Тузика, который в любом случае должен был быть в этот момент под колпаком МУРа. Розыск этого несчастного Тузика или его тела (если бандиты одновременно с Векшиным убили и Тузика) должен был хоть как-то упоминаться и дальше по тексту романа. Но ни того, ни другого Вайнеры не написали. Да и как в таком случае Фокс из кабинета Шарапова издевательски передавал «Сеньке Тузику, пёсику вашему, пламенный привет»?

Жеглов попросту отбросил не сработавшую схему и вернулся к своим повседневным делам: кражи из голубятен, пальба дробью через окно и тому подобным.

А в чем же заключалась схема Жеглова? План по поимке «Черной кошки» на живца Вайнеры изложили следующим образом:

«- Ты запомни, Векшин: никакой самодеятельности от тебя не требуется, не вздумай лепить горбатого - изображать вора в законе. Твоя задача проста, ты человек маленький, лопушок, шестерка на побегушках. Тебя, мол, отрядили выяснить - есть ли с кем разговаривать? Коли они согласны брать сберкассу, где работает своя баба-подводчица, то придет с ними разговаривать пахан. Ищете связи потому, что вас, мол, мало и в наличии только один ствол...

- А если они спросят, почему сразу не пришел пахан?

- Скажешь, что пахан их не глупее, чтобы соваться как кур в ощип. Откуда вам знать, что с ними не придет уголовка? А сам ты, мол, розыска не боишься, поскольку на тебе ничего особого нету и про дело предстоящее при всем желании рассказать никому ничего не можешь - сам пока не в курсе...»

Что здесь бросается в глаза? Даже абсолютно неопытный в розыскных премудростях Шарапов сразу же выявил, что в этом плане, вопреки самой сути процесса планирования, отсутствуют какие-либо альтернативы:

«И неожиданно мне пришла мысль предложить себя вместо Векшина. Конечно, я первый день в МУРе, но, наверное уж, все, что этот мальчишка может сделать, я тоже сумею. В конце концов, даже если я провалюсь с этим заданием и бандит, вышедший на связь, меня расшифрует, то я смогу его, попросту говоря, скрутить и живьем доставить на Петровку, 38. »

Видите: «Если обстоятельства сложатся следующим образом, то я предприму вот такие действия». Опытный разведчик, да и просто мужчина с крепко варящим котелком, именно так и строит все свои планы: от самых сложных и рискованных до простых и безобидных.

А вот МУРовская бригада, насколько я помню, соображения Шарапова высмеяла:

«Все оглянулись на меня, мгновение в кабинете стояла недоуменная тишина, расколовшаяся затем оглушительным хохотом. Заходился тонким фальцетом Векшин, мягко похохатывал баритончиком Жеглов, лениво раздвигая обветренные губы, сбрасывал ломти солидного сержантского смеха Иван Пасюк, вытирал под толстыми стеклами очков выступившие от веселья слезы фотограф Гриша...»

А что собирались делать сами все эти умудренные розыскным опытом МУРовцы в случае, если бандит расшифрует Векшина? Жеглов никаких указаний Векшину на этот счет не дал, как не дал он этих указаний и остальной группе.

У него просто не было никаких других вариантов, кроме задуманной им провокации.

А вы сами не задумывались о том, зачем бригада Жеглова отправилась вместе с Векшиным на Цветной бульвар?

«В Колобовском переулке Векшин ушел вперед, а мы шли за ним метрах в ста, потом и мы растянулись; и, когда Вася занял скамейку на Цветном бульваре, третью слева от входа со стороны Центрального рынка, одиноко стоявшую в просвете между кустами, далеко видную со всех сторон, мы с Жегловым пристроились у закрытой москательной лавочки, за будкой чистильщика, заколоченной толстой доской».

Что именно собирался делать Жеглов за будкой чистильщика? Разговора он не слышал, внешность Есина не разглядел, наружного наблюдения за ним не пустил. Не мог Жеглов и помочь боевому товарищу, уберечь его от бандитской заточки. Даже после убийства Векшина Жеглов не дал никакой ориентировки на розыск, хотя лично видел, как убийца уехал на трамвае. Мы опять-таки не видим ни в момент, непосредственно следующий за убийством, ни по тексту романа никаких следов розыска убийцы: такое впечатление, что дело просто списали в архив!

А может так и было?

«Место преступления не фотографировали, не описывали, ничего не измеряли и протокола не составляли, а в моем представлении это были основные действия уголовного розыска, и потому, что ими сейчас пренебрегли, в меня снова вошло это ощущение войны, где не было места никаким формальностям и процедурам».

Ощущение-то войны Шарапову было знакомо очень хорошо. Давайте вспомним вместе с ним:

«- Володя, ты уверен - втроем справитесь? - спрашивал Савичев, заглядывая мне в лицо своими красными глазами. - Может быть, усилим группу захвата?

Левченко, стоявший за моим плечом, сказал:

- Больше людей - скорей заметят...

И Коробков одобрительно покивал...

Разделись догола, только шнурком подвязана к руке финка, и без всплеска, без шороха нырнули - сначала Левченко, потом Коробков. А я последним. И холод вошел в сердце нестерпимой болью, подчинив все непреодолимому желанию мгновенно рвануться назад, на берег, к своим!»

Шарапов воевал в разведке, и воевал именно таким образом: всегда на чужой территории, всегда вдали от своих тылов, все твои товарищи рядом с тобой, а любой посторонний это враг. Раненого вытащим, ну а убили, значит убили. Ходу! И вот, центре Москвы, внутри Садового кольца Шарапов вдруг ощутил себя в разведке, в тылу врага, и эта интуиция разведчика дорогого стоит!

Итак, московские сыщики вызвали из Ярославля Васю Векшина живым, а вернули туда его труп без всяких документов:

«Значитца так: ты, Пасюк, завтра с утра поедешь с телом Векшина в Ярославль, от нас всех проводишь его в последний путь, мать его постараешься успокоить. Хотя какое к чертям собачьим тут придумаешь успокоение!»

Тут надо сказать, что Вайнеры описывают все же не первые годы советской милиции, когда опера сами ходили на операции, сами оформляли приговоры, сами расстреливали и сами хоронили и бандитов, и павших товарищей! С какой стати оперативный сотрудник МУРа будет разъезжать с телом Векшина, у него что, работы нет в Москве?

Судя по всему, тело Векшина просто бросили где-нибудь на задворках вокзала в Ярославле, подарив местной транспортной милиции очередной «висяк». Вот там, в Ярославле, местная или транспортная милиция и составит протокол, с описями и фотографированием, в Ярославле заведут уголовное дело, которое повесят, скорее всего, на какого-нибудь уркагана-рецидивиста. Ещё лучше, если этого рецидивиста застрелят при попытке задержания, как Левченко. И концы в воду.

Вот потому и едет с телом Пасюк, который должен всё это как следует обставить: найти на привокзальной территории укромное место, выложить натуральным образом тело Векшина, подкинуть какие-нибудь улики, оставить следы преступника, ведущие в никуда.

Мы ещё поговорим об этом Пасюке, правой руке Жеглова, который, как и его начальник, не так прост, как кажется на первый взгляд. Здесь лишь отметим, что именно подобные фокусы Жеглова, работающего в Москве по правилам нелегальной разведки во вражеском тылу, сразу же огорошивают читателя, сразу же заставляют его искать иные объяснения и иные мотивы всех действующих в романе лиц.

Итак, мы разобрали набор странностей и несуразностей, допущенных бригадой Жеглова. Но и со стороны «Чёрной кошки» допущено нелепостей не меньше. До такой степени, что в совокупности с действиями МУРа, все обстоятельства этого дела полностью исключают его каноническое толкование, к которому привык читатель романа или зритель многосерийного телевизионного фильма. К слову сказать, сценарий «Места встречи...» во некоторых важных эпизодах противоречит роману — и мы ещё обсудим, почему.

Итак, на встречу с кем собрались идти бандиты?

«Сенька Тузик согласился передать бандитам, что фартовый человек ищет настоящих воров в законе, чтобы вместе сварганить миллионное дело. Для внедрения в банду был специально вызван оперативник из Ярославля: чтобы ни один человек даже случайно не мог опознать его в Москве. А сегодня утром позвонил Тузик и сказал, что фартового человека будут ждать в девять вечера на Цветном бульваре, третья скамейка слева от входа со стороны Центрального рынка».

Из этой цитаты можно сделать вывод о том, что Сенька отрекомендовал Васю Векшина, как человека, который способен и намерен сварганить миллионное дело. Так? Нет, не так.

«Твоя задача проста, ты человек маленький, лопушок, шестерка на побегушках. Тебя, мол, отрядили выяснить - есть ли с кем разговаривать? А про дело предстоящее при всем желании рассказать никому ничего не можешь - сам пока не в курсе...»

Очевидно, что рекомендуя Векшина в качестве шестерки на побегушках, которая ничего из себя не представляет, Тузик вряд ли мог выманить на встречу серьезных бандитов. Совершенно очевидно, что Сенька должен был сослаться на какого-то авторитетного в преступном мире вора. По типу «от Миши Меченного прибегал верный человечек, дело предлагал, самому Мишке недосуг, может тебе сгодится?»

Если бы Жеглов смог послать на встречу какого-нибудь реального перевербованного МУРом уголовника, то положение Тузика бы облегчалось: «подскочит Васек с Пречистинки, правильный пацан». А насколько этот Васек действительно правилен, уже не Сенькина забота.

Дело осложняется тем, что сам Тузик Васю Векшина, скорее всего, никогда не видел, то есть не мог ни описать его бандитам, ни даже соврать, что с ним хотя бы шапочно знаком. Теперь вы понимаете, что Тузик обязательно должен был назвать бандитам того самого «пахана», который и собирался якобы ставить дело в сберкассе, где своя баба-подвочица? Тузик должен был поручиться либо за посредника, либо за самого пахана. Отговориться незнанием ни того, н другого Тузик попросту не мог, он должен был держать мазу хоть за кого-то в этой комбинации. В данном случае — за пахана. Иначе просто и быть не могло!

Однако, установи это обстоятельство, мы тут же задаёмся следующим вопросом: почему бы тогда бандитам самим не уточнить у этого пахана, какое именно он ставит дело, кто от него придет на встречу и зачем ему нужно все так по-шпионски обставлять?

Оставим этот вопрос пока без ответа и перейдем к следующему: что именно собирались делать бандиты с Васей Векшиным на Цветном бульваре? Допустим, Векшин убедит бандита, что он настоящий уголовник. Шарапов, правда, в этом сомневался:

«Пацан еще, - подумал я снисходительно, уже простив Векшина за его высокомерные наскоки. - Совсем пацан".

Тогда я еще не знал, что на счету у "пацана" значились не только три десятка изловленных воришек, но и грабительская шайка Яши Нудного, повязанная благодаря исключительному умению Векшина влезть в душу уголовника».

Аттестация, конечно, лестная, но мы не знаем, с какой именно стороны Векшин влезал в душу уголовника: работал ли он под прикрытием или добивался чистосердечного раскаяния у себя в кабинете. В любом случае, притвориться мелким воришкой на десять — пятнадцать минут Векшин, скорее всего, был способен. Что в таком случае должен делать бандит?

Жеглов полагал, что в таком случае бандиты назначат встречу уже между паханами. А что потом? Потом, видимо, паханы спланируют ограбление сберкассы, пойдут вместе на дело, где бандитов и повяжут «к чертовой матери». С некоторыми вариациями подобную операцию провели Жеглов и Шарапов в финале романа.

Как мы уже писали, на случай раскрытия Векшина Жеглов никаких вариантов действий не продумывал. А зачем? Ведь если Векшина раскроют, на Цветном бульваре ничего не изменится, даже в мельчайших деталях. Бандит обсудит с Векшиным предстоящую встречу, назначит время и место, попрощается и спокойно уйдет.

Ведь сами подумайте: если на скамейке вместо мелкого уголовника будет сидеть оперативник МУРа, то единственная для бандита надежда остаться в живых - назначить новую встречу и уйти. Уйти подобру-поздорову, как ни в чем не бывало, и залечь на дно на несколько дней. Ведь МУРовцы будут считать, что их операция развивается по плану, посредника задерживать не станут и даже хвоста за ним не пустят (береженого Бог бережет!)

А вот уже на следующую на встречу с паханом никто, конечно, не придет. Или прибежит какой-нибудь мелкий человечек и со слезой расскажет, что пахан и вся его шайка сгорела-утонула-попала под поезд или ещё что-то в этом роде. Насколько можно судить, у Горбатого и Фокса на подобную шутку ума вполне хватило бы. Но в любом случае, даже если бы банда решила просто сорваться с крючка мусаров, Есин всё равно бы назначил следующую встречу! Просто для того, чтобы унести ноги!

Почему же тогда Есин убил посредника? И почему бандиты не связались с названным Тузиком паханом напрямую? Ответы на эти вопросы совершенно категоричны.

Банда «Чёрная кошка» не была уголовной. Более того, связей с преступным миром Москвы они не хотели и боялись. Поэтому и убили Векшина. Посмотрели на него, решили, что это банальный уголовник и убили. Встретились, чтобы понять, что о них ещё известно в блатном мире, убедились, что Векшин сам ничего толком не знает и закололи заточкой.

Ещё одним признаком неуголовного характера «Чёрной кошки» является её стремление назначать встречи в центре города. Очевидно, что кураторы «банды» городских окраин тоже не знали, и тоже боялись. Мало ли чего в Марьиной роще может случится с залетным фраером. А в центре Москвы, внутри Садового кольца, условия совершенно другие, в нем хозяйничают разного рода спецслужбы. Так что никакой уголовник не стал бы назначать встречу в центре, что бы на ней убить мента. А вот наоборот — пожалуй.

И вот с понимания того непреложного факта, что «Чёрная кошка» не была уголовной бандой надо и начинать чтение этого прекрасного романа.

Ключевым сюжетообразующим событием «Эры Милосердия» является несомненно убийство Ларисы Груздевой. События, случившиеся в ходе расследования этого преступления, лежат в основе конфликта Жеглова и Шарапова, основного конфликта романа. Причем этот конфликт подается как признак «смены вех», предвестник наступающей Эры Милосердия, в которой Жеглову нет места. Расследование убийства Ларисы Груздевой выводит Шарапова на «Чёрную кошку», то есть банду, олицетворяющую в романе всё зло послевоенного мира, и, таким образом, разрешает ещё один эпохальный конфликт. Ну и наконец, убийство Груздевой запустило целый ряд событий, приведших к гибели Вари Синичкиной, первой настоящей любви Шарапова.

Итоговая реконструкция этого убийства дана Вайнерами следующим образом: Фокс заводит с Ларисой серьезный роман, уговаривает ее переехать жить с ним вместе в Крыму. Пара устраивает прощальный ужин, во время которого Фокс и стреляет в Ларису. Сам процесс стрельбы в романе никак не реконструтирован, но, полагаю, что Фокс должен был стрелять из положения стоя, с расстояния в полтора — два метра. Удобнее всего было извиниться перед дамой и выйти в уборную. Там достать оружие, вернуться в гостиную и от порога выстрелить в сидящую за столом Гуздеву.

Очевидно, что в описании места именно этого убийства у Вайнеров не должно быть и не было мелочей. При этом писали братья в достаточно классическом русском литературном стиле, согласно которому ружьё, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить в пятом. Да и не должно быть мелочей и тупиковых путей в описании ключевого эпизода детективного романа. Каждая деталь, упомянутая автором, должна куда-то вести, даже, если она привела сыщика к ложным выводам. Тем паче, не должны быть бессмысленными детали, на которые автор указывает несколько раз, настойчиво привлекая к ним внимание читателя.

Поэтому за действиями оперативной группы, выехавшей на место убийства Ларисы Груздевой нам нужно следить очень внимательно, за действиями и показаниями свидетелей нам нужно следить внимательно тоже. Все эти детали должны иметь особую смысловую нагрузку. Иначе какой смысл облекать роман о смене эпох и эр в форму детектива? Детективная оболочка в данном случае призвана заинтриговать читателя, заставить его думать и размышлять вместе с героями романа, тем более, что «Эра Милосердия» написана от первого лица. Что ж, давайте войдем в квартиру Груздевых вместе с Шараповым:

«Когда мы вошли в комнату, то через плечо Жеглова я увидел лежащее на полу женское тело, и лежало оно неестественно прямо, вытянувшись, ногами к двери, а головы мне было не видать, голова, как в детских прятках, была под стулом, и одной рукой убитая держалась за ножку стула».

Итак, «неестественно прямо, вытянувшись, ногами к двери». Картина убийства здесь рисуется следующей: некто входит в квартиру Груздевой, Лариса выходит навстречу вошедшему из комнаты к двери в прихожую, получает смертельное ранение из огнестрельного оружия и падает назад, головой внутрь комнаты и ногами к двери.

Обратите внимание, как настойчиво сыщики требуют от Груздева ключ от этой квартиры:

«Жеглов, повернувшись к Груздеву, сказал как нельзя более любезно: - Ваши ключики, Илья Сергеевич, от этой квартирки попрошу».

И чуть погодя:

«- Ключики нам нужны, Илья Сергеевич. - И пояснил: - Квартиру придется временно опечатать.

Груздев резко повернулся:

- Ключей у меня нет. И быть не могло. Постарайтесь понять, что интеллигентный человек не станет держать у себя ключи от квартиры чужой ему женщины!

- Напрасно вы все-таки так... - неприязненно сказал Панков .

А чего «напрасно», чего «неприязненно»? А неприязненность эта от того, что вначале у сыщиков сложилось совершенно определенное впечатление, что стреляли от дверей. Взлома не было («входная дверь и окна в комнате и на кухне к началу осмотра были заперты и внешних повреждений не имеют» — записал Шарапов под диктовку Жеглова в протоколе), а значит убийца открыл входную дверь своими ключами. Стало быть, у Груздева они просто должны быть в наличии!

Однако и в этом описании нас настораживает слова «неестественно прямо». Шарапов за время войны навидался застреленных с близкого расстояния людей, и ему несомненно виднее, какая позиция тела была бы в данном случае естественной, а какая — нет.

Читаем дальше:

«Дверь вскрыли, вошли в прихожую, тесную, невразворот, и с порога я увидел голые молочно-белые ноги, вытянувшиеся поперек комнаты к дверям. Задрался шелковый голубой халатик. И мне было невыносимо стыдно смотреть на эти закоченевшие стройные ноги словно убийца заставил меня невольно принять участие в каком-то недостойном действе, в противоестественном бессовестном разглядывании чужой, бессильной и беззащитной женской наготы посторонними мужиками, которым бы этого вовек не видеть»...

Вайнеры не просто повторяются в этом абзаце, они значительно усиливают впечатление читателя от неестественности положения Ларисы. Во-первых они ставят под сомнение, что убийца мог выстрелить с порога в голову Ларисы, там в тесной, невразворот прихожей попросту негде было поднять руку для выстрела. Во-вторых, халатик Ларисы не просто распахнулся при падении, он задрался. И задрался он очень сильно, так, что жертва была обнажена скорее всего до пояса. Чуть ниже Вайнеры подтверждают нашу догадку:

«Мне казалось невозможным что-то делать в этой комнате - ходить здесь, осматривать обстановку, записывать и фотографировать, - пока убитая лежит обнаженной».

Исходя из этих факторов мы можем сделать однозначный вывод о том, что тело Ларисы двигали, что её тащили за ноги (тогда и задрался халатик!), и что её тащили из глубины комнаты к прихожей. Более того, неизвестный преступник или преступники пытались (довольно неуклюже, даже вызывающе неуклюже!) имитировать неудачную попытку Ларисы защититься от вора или грабителя.

«Головы мне было не видать, голова, как в детских прятках, была под стулом, и одной рукой убитая держалась за ножку стула». Иными словами Лариса якобы услышала, как вскрывают дверь, выскочила из комнаты со стулом в руках, и грабитель застрелил её, опасаясь получить по голове. Понятно, что эта инсценировка была рассчитана совсем уж на дураков, но она, в совокупности с рядом других деталей, могла бы послужить подпоркой версии об убийстве во время ограбления. Никакими иными причинами посмертное хватание Ларисы рукой за ножку стула, под который ей ещё пришлось бы засунуть голову (с пулей в ней!) объяснить невозможно.

Обратите внимание, как разложил(на заглавной картинке) Ларису Груздеву режиссер Говорухин в фильме «Место встречи изменить нельзя». Понимая, что описание Вайнеров невозможно соотнести с картиной убийства, режиссёр положил Ларису головой (а не ногами!) к входной двери. Лариса в фильме лежит у стола за которым якобы выпивала с собеседником. Халатик вовсе не задран. Непонятный стул над головой, который Лариса якобы держала за ножку, Говорухин тоже убрал. Вот его режиссерская картинка прекрасно совпадает с канонической версией: двое сидели за столом, выпивали, затем один застрелил другого. А вот описание Вайнеров этой версии прямо противоречит.

Теперь давайте немного поговорим об оружии, из которого застрелили Ларису. Вернее сказать, о пуле, которая, наряду с другими доказательствами по делу, натолкнула Жеглова на версию об убийстве Груздевой её бывшим мужем, Груздевым Ильей Сергеевичем.

«Будто учуяв, что о нем речь, в кухню вошел Панков, положил перед Жегловым на газете продолговатый кусочек металла:

- Ну-с, Глеб Георгиевич, имеется пуля. Какие будут суждения? - И вдруг засмеялся старческим перхающим смехом.

Жеглов достал из кармана лупу, взял у Панкова пинцет и, поворачивая в разные стороны, принялся рассматривать вещдок. Крутил он её, вертел, присматривался, чуть ли не нюхал, я все ждал, что он её на зуб попробует».

Ну, во-первых, что значит «имеется пуля»? Очевидно, что её должны были как-то обнаружить. Вариантов тут два: либо пуля прошла навылет и застряла в стене или каком-нибудь предмете мебели, либо пули извлекли прямо из головы Ларисы.

В первом случае нужно было не нюхать пулю, а восстановить по её траектории положение стрелявшего и его жертвы. Однако в романе нет никаких указаний на то, что следствие интересовалось этим вопросом.

Во-втором случае пулю из головы Ларисы вынул судмедэксперт, но тогда ему пришлось бы вынуть эту голову из-под стула и вообще переместить тело так, чтоб с ним можно было нормально работать. Однако этого не произошло:

В квартиру убитой (уже после обретения фатальной пули) привезли Груздева. «Не отрываясь, смотрел он на Ларису, и нам, конечно, было неведомо, о чем он думает - о том, как они встретились или как последний раз расстались, или как она впервые вошла в этот дом, или как случилось, что она лежит здесь наполовину голая, на полу, с простреленной головой, и дом полон чужих людей, которые хозяйски распоряжаются, а он приходит сюда опоздавшим зрителем, когда занавес уже поднят и страшная запутанная пьеса идет полным ходом».

Лариса как лежала под стулом «наполовину голая», так и лежит. Иными словами, тело Ларисы никто не трогал, пулю из головы не вынимал, и нам нужно вернуться к предположению о том, что она прошла навылет. Но куда же она в итоге попала, где окончила свой путь? Кто, когда, при каких обстоятельствах её обнаружил?

Напомню, что Шарапов, ещё до конца осмотра квартиры начал под диктовку Жеглова писать протокол. Писал он его в комнате, затем сыщики вышли на кухню покурить, и тут как раз Панков принес Жеглову эту самую пулю. Никаких сведений о том, где он её взял у нас нет, никаких возгласов «О, да це же куля у стенки шкапу!» никакой Пасюк не издавал. Скажу больше, Шарапов эту пулю в протокол так и не внёс, хотя диктовка продолжалась и далее.

По каким-то причинам и сам Жеглов не поинтересовался местом нахождения пули:

«- Тогда как вы объясните это? - Панков достал из кармана аккуратный газетный пакетик, развернул его, вынул из ваты гильзу.

- А где была? - торопливо спросил Жеглов».

Почему-то вопрос о том, где была пуля Жеглова не заинтересовал.

В ходе следствия Панков назначил ряд экспертиз, постановление о которых записывал под его диктовку тот же Шарапов:

«Баллистическая экспертиза. Вопросы. Являются ли пуля и гильза, обнаруженные на месте происшествия, частями одного патрона? Можно ли выстрелить этим патроном из пистолета "байярд", обнаруженного в Лосиноостровской? Выстрелена ли пуля из того же пистолета? Выброшена ли гильза из того же пистолета? Пригоден ли к стрельбе тот же пистолет?»

Вопрос о том, откуда, по мнению эксперта был произведен выстрел, и мог ли этот выстрел поразить Груздеву, Панков перед баллистиками не ставит. А ведь обнаружив эту пулю в предмете мебели или стене, Панков обязательно бы уточнил у эксперта, откуда эта пуля прилетела.

Возникает закономерный вопрос: а не принес ли товарищ Панков эту пулю с собой? Не явился ли он на место преступления уже с этой пулей, а заодно и с гильзой? Которую он же бросил, как и положено, слева от тела...

Возможен и другой вариант: пулю нашли валяющейся на полу, то есть выкатившейся из простреленной головы Ларисы в результате того, что убийца передвигал тело. Тогда, возможно, и сам Жеглов при первом осмотре видел пулю на полу рядом с телом, но трогать не стал, с тем, что бы её установленным порядком обнаружил следователь.

Но если тело двигали, тогда кто его двигал и куда и зачем? Этого мы пока не знаем. Знаем лишь, что нарисованная следствием картина: двое сидят за столом в гостиной, пьют вино, затем убийца «выходит в туалет», там достает и изготавливает к стрельбе пистолет, возвращается и сходу стреляет в собеседницу никакой критики не выдерживает. Она не обманула даже режиссера, не обманет и нас.

Так что обстоятельства этого убийства нам придется устанавливать самим.

После победоносного для СССР завершения Второй мировой войны победа международного социализма казалась близка, как никогда. Повсюду на бывших театрах военных действий, как в в Европе, так и в Азии, коммунистические партии уверенно шли к власти. Не только в Восточной Европе и Китае, но и во Франции и Италии, во Вьетнаме и Индонезии авторитет местных коммунистов был чрезвычайно велик. В авангарде мирового коммунистического движения шел могучий Советский Союз, признанный победитель в мировой войне и освободитель Европы от фашистского варварства. Во главе СССР стоял великий вождь, учитель и полководец товарищ Сталин, чья власть и заслуги никем не оспаривались. Однако беда была в том, что сам Сталин был уже стар, интеллектуально немощен, легко поддавался манипуляциям и потому своими ошибочными решениями, внушенными очевидными врагами советской власти, все эти перспективы свел к нулю.

Речь идет, конечно же, о деле врачей, которому услужливая пропаганда сразу же придала отчетливо антисемитский характер. Есть нечто непостижимое в том, что сразу же по окончанию войны с режимом, чьим знаменем и символом веры был самый оголтелый и пещерный антисемитизм, страна-победитель этого режима взяла подобный лозунг на вооружение. Как? Зачем? Германия в начале тридцатых была раздавлена экономическим кризисом и опозорена Версальским миром, авторами же обоих бедствий Адольф Гитлер называл влиятельные еврейские круги. В противоположность этому Советский Союз был на подъёме, он выиграл войну и явно выигрывал мир. Советским правителям было попросту незачем искать виновных!

Тем не менее это случилось. 13 января 1953 года в газете «Правда» было опубликовано совершенно невероятное, немыслимое сообщение.

«Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно, злодейски подрывали их здоровье, ставили им неправильные диагнозы, а затем губили больных неправильным лечением. Они были завербованы филиалом американской разведки — международной еврейской буржуазно-националистической организацией Джойнт. Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено».

В качестве сионистов, губивших советских людей своим неправильным лечением были названы: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт; профессор Коган Б. Б., врач-терапевт; профессор Егоров П. И., врач-терапевт; профессор Фельдман А. И., врач-отоларинголог; профессор Этингер Я. Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн А. М., врач-невропатолог; Майоров Г. И., врач-терапевт.

Что здесь следует заметить? Во-первых, в чудовищных преступлениях обвинялись не партийные функционеры или военачальники, как на процессах тридцатых годов, а абсолютно аполитичные люди, имевшие, однако, мировые имена. Если поверить в подрывную деятельность Каменева или Тухачевского было довольно просто, то заговор отоларингологов выглядит крайним сюрреализмом.

Во-вторых, из самых мирных профессий, именно врач в глазах обывателя наиболее мирная и благородная. С врачом сталкивается каждый человек в своей жизни, относится к нему с уважением и надеждой и видит от врача только добро. Поверить в массовое, организованное вредительство со стороны людей, объединенных именно по признаку принадлежности к врачам, и именно в ходе лечения своих жертв, никакой нормальный человек не смог бы.

В-третьих, если внутри Советского Союза органы госбезопасности могли создавать любые воображаемые организации, типа Право-левого троцкистко-бухаринского Центра, то за рубежами нашей страны их возможности были крайне ограничены. Само название выдуманной сионисткой организации звучит для иностранного уха, как для нас «Иван Грозный, за свою жестокость прозванный Васильевичем». Абсолютная невозможность даже теоретического существования такой организации, даже не сионисткой, а просто организации с таким названием была очевидна на Западе любому ребенку.

И наконец, постоянное педалирование в советской пропаганде национальности врачей-убийц, за свою жестокость прозванных отоларингологами, сразу же рождало в сознании любого европейца стойкие аналогии с геббельсовской пропагандой времен совсем недавней войны. Американцы и англичане антисемитской пропаганде в годы войны вовсе не подвергались. Французы и итальянцы подвергались ей в гораздо меньшей степени, чем сами немцы. А вот на оккупированном Третьим рейхом востоке Европы, особенно в Прибалтике, Западной Украине, Белоруссии массы населения не только подвергались интенсивной антисемитской обработке , но и сами в зачастую участвовали в наведении немецкого нового порядка и даже получали выгоды и бонусы от реквизиций и конфискаций еврейской собственности.

Поэтому для значительной части СССР поворот Сталина в сторону антисемитизма не был ни шокирующим, ни непривычным. А вот в Европе и Америке его воспринимали совсем по-другому, тем более, что СМИ западных стран во многом контролировались как раз евреями. Многочисленные евреи также состояли в европейских левых и коммунистических партиях. В отличие от чехословацких или венгерских коммунистов их невозможно было расстрелять, а переубедить «голос крови» не удавалось никому и никогда.

Зачем же Сталину могло понадобится это провокационное и бесперспективное дело? Да и Сталину ли? Проблемы всех авторитарных режимов упираются в растущую со временем, с каждым годом, днем и часом недееспособность вождя, который в итоге становится беспомощной игрушкой в руках своих врагов, причем самых подлых, коварных и бескомпромиссных из них.

В самый последний момент то ли судьбе, то ли людям удалось остановить уже запущенный механизм самоуничтожения. Не состоялся ни процесс века, на котором СССР покрыл бы себя вечным позором, ни выселение евреев в отдаленные местности нашей страны, наподобие чеченцев или крымских татар, ни прочих заготовленных врагами русского народа мерзостей. Но вред, уже нанесенный делом врачей мировой социалистической системе было уже не исправить и не предать забвению.

Никак и никогда невозможно было убедить жителей западного мира в том, что люди, взявшиеся через восемь лет после окончания Второй мировой войны вновь «окончательно решать еврейский вопрос», что люди, выдумывающие какие-то фантасмагорические организации террористов-проктологов, урологов и отоларингологов, способны построить что-либо, кроме очередного концлагеря.

Мы знаем, что история повторяется . И боюсь, рано или поздно, мы с вами все это ещё увидим.

Хотя понятие «виктимблейминга» во времена Вайнеров ещё не было в ходу, в «Эре Милосердия» он играет немаловажную роль. Здесь, в первую очередь вспоминается прямое обвинения Жеглова, адресованное им Груздеву: «Наказания без вины не бывает! Надо было ему думать, с кем дело имеет. И с бабами своими поосмотрительнее разворачиваться. И пистолет не разбрасывать где попало...» В этом списке обвинений, кстати, достаточно странно выглядит пункт про «думать с кем дело имеет», поскольку он явно не относится ни к обстоятельствам личной жизни Гурздева (про баб упомянуто отдельно), ни к каким-либо другим связям Ильи Сергеевича. Но обвинение в стиле «Сама виновата» адресовано Вайнерами не только Груздеву, но и в гораздо большей степени его убитой жене Ларисе.

Обратите внимание, как без видимых причин Вайнеры порочат Ларису в эпизоде с перепиской:

«Я кивнул, а Жеглов уже нашел мне дело:

- Вон, видишь, Иван достал из шкафа пачку бумаг? Разбери-ка их по-быстрому, - может, чего к делу относится.

Усевшись за письменный столик около окна, я неторопливо и фундаментально стал сортировать бумаги, среди которых кроме писем были и телеграммы, и записки, и счета за коммунальные услуги, раскладывая их по отправителям в отдельные пачечки. Пачек этих оказалось немного, потому что отправители были в основном одни и те же: мать Ларисы, муж ее Груздев, какая-то женщина, видимо подруга, по имени Ира и некий Арнольд Зелентул, с которого и решил начать. Первое же письмо начиналось пылких признаний в вечной, неутолимой и рыцарской, со ссылками на классиков, любви, - "помнишь, как у Шиллера?.." Мне как-то вчуже стало совестно, и я взял последнее по датам письмо - написано оно было больше года назад и заканчивалось жалобами на злую судьбу, которая никак не позволяет им с Ларисой соединиться в обозримом будущем и, следовательно, их дальнейшие встречи бесперспективны...»

«Больше года назад» — это ведь в период брака Ларисы и Ильи Сергеевича не так ли?

По словам Надежды, сестры Ларисы, она была замужем за Ильей Сергеевичем три года, разошлись же они сравнительно недавно: ни развод ещё не успели оформить, ни жилплощадь разменять. Судя по переписке с этим Арнольдом Зелентулом, их роман с Ларисой начался года за два до её убийства. Иными словами Лариса очевидно изменяла мужу, поскольку за год до убийства она была уже замужем за Груздевым.

Можно, конечно, предположить, что Груздевы не живут вместе уже два-три года, что Лариса пыталась устроить свою жизнь с этим карикатурным Арнольдом Зелентулом, уже разойдясь с Ильей Сергеевичем. Но тут снова встает вопрос: почему же она все эти годы не давала Груздеву развод? Ведь если бы Лариса пыталась вторично выйти замуж, ей следовало, как минимум, расторгнуть брак с Груздевым! При том, что сам Илья Сергеевич тоже устроил свою жизнь с Желтковской, развод был в интересах обоих застрявших в любовных треугольниках партнеров.

Сразу же дав понять читателю, что Лариса имеет крайне низкий уровень социальной ответственности, Вайнеры не успокаиваются.

Смотрите сами:

«По заданию Жеглова Пасюк побывал на работе у Ларисы Груздевой, в драмтеатре, и узнал, что за день до убийства она уволилась. В костюмерной она говорила, что собирается для начала отдохнуть на юге.

- А где именно, с кем? - поинтересовался я.

- Вона казала, що у Крым пойдет, чи как... Або з кем - невидомо. Кажуть ти костюмеры, шо дуже гарная була вона баба, добра та несварлива. Принесла, кажуть, на прощание торт, та була дуже в гарном настроении...

Я обсосал мослы, которые назывались гуляшом, подумал вслух:

- Странно... Надя ничего насчет ее увольнения и поездки на юг не говорила. Надо бы ее переспросить - не могла же она не знать о таких планах Ларисы?

- Должна була знаты, - согласился Пасюк».

Я вот тоже думаю, что Надежда должна была знать и о Фоксе, и об их совместных с Ларисой планах. Но не знала, иначе над телом убитой сестры не стала бы молчать. Очевидно, что сама Лариса не откровенничала с сестрой, хотя они и были в довольно близких отношениях: не дозвонившись до Ларисы один вечер, Надежда тут же забила тревогу. Почему же не знала?

Ответ опять-таки содержится в тайминге отношений Ларисы с Фоксом.

Мы точно не знаем, сколько времени прошло между «официальным» разрывом Соболевской с Фоксом и решением Ларисы уехать с ним в Крым. Но вот интересный факт: когда Жеглов допрашивал Кирпича по поводу появления у него пресловутого браслета в виде змейки, между ними состоялся и такой диалог:

- Так ты что, больше Фокса не видел? - спросил Жеглов.

- Откуда? Мы с ним дошли до дома, где он у бабы живет, и я отвалил.

Баба, в данном конкретном случае, это Ингрид Соболевская. Получается, что когда Лариса встречалась с Фоксом и строила с ним планы на переезд в Крым, Фокс всё ещё жил с Ингрид в её квартире. Правда, Ингрид сказала Шарапову, что Фокс всего лишь заходил за бритвой: «У него "жиллет" - хорошая заграничная бритва, и он ею очень дорожил». Но это означает, что на встречу с Ларисой Фокс отправился прямо от Соболевской: не небритым ведь он ходил неделями, и не со щетиной (тогда это было не модно) пришел на свидание к даме!

Удивительно ли, что Лариса Груздева что называется доигралась? Сначала Зелентул, потом Фокс! Запутанные отношения, сплошные любовные треугольники, неразборчивость в связях...

Разумеется, при таких обстоятельствах, Лариса не делилась ни с сестрой, ни с подружками обстоятельствами своего романа с Фоксом. Роман с женатым мужчиной несомненно порочил честную советскую женщину, но статус тайной второй любовницы формально свободного мужчины бил и по чисто женскому самолюбию, и по статусу Ларисы. По всей видимости, Фокс каким-то образом замотивировал Ларисе свою необходимость поддерживать близкие отношения с Ингрид до самого отъезда в Крым. И тогда получается, что письмо Ингрид, в которой та сообщает Ларисе о разрыве с «Моим приключением», скорее всего получено Груздевой буквально накануне последней встречи с Фоксом. И рассказать сестре о своих планах Лариса просто не успевает.

Однако, есть и более зловещий вариант. Вполне возможно, что Если Ингрид лжёт Ларисе о расставании с Фоксом. Они продолжают тайно встречаться, имитируя перед Ларисой свой разрыв. Тогда, подкладывая в постель Ларисы своего сожителя, Ингрид оказывается явно замешанной во всех последующих событиях. Включая убийство.

Я уже писал, что, скорее всего под именем Ингрид Карловны Соболевской Вайнеры явно вывели известную актрису Зою Фёдорову. Федорова была осведомительницей органов госбезопасности и в годы войны работала в среде «дружественных иностранцев», родила ребенка от американца, после войны попала в лагеря, потом вышла и продолжила сниматься. Мимо такой яркой женщины со столь интересной судьбой Вайнеры пройти, конечно, не могли. В годы, когда писался роман, она была ещё жива, ещё снималась. А в 1981 году Зою Федорову убили неизвестные в собственной квартире.

Не наступила Эра Милосердия и для Вари Синичкиной. Говорухин, снимая свой знаменитый сериал, никак не мог понять: как же так? Уж Варя-то с Володей все сделали правильно: познакомились, спасая младенца, сдружились в битвах за урожай, сразу после секса помчались в ЗАГС.

Но нет, в перечне доступных госуслуг семейного счастья не оказалось:

- После праздника приходите. Инспектор сейчас болеет, а я только по регистрации смерти... , — строго сказала пожилая тетя с ревматическими пальцами.

Варя Синичкина и Володя Шарапов все делали правильно. Но жизнь Шарапова выкупил своей кровью его бывший однополчанин Левченко, а вот Варю погибла так же, как и легкомысленная и социально безответственная Лариса Груздева, от бандитской пули.

Но это уже совсем другая история.

Как мы уже писали, никаких случайностей, несуразностей, глупых обмолвок в ключевой сцене детективного романа быть не должно и не может. Если сосед Груздевых, сообщивший Жеглову, что видел Илью Сергеевича во время футбольного матча не глядел на часы и не разбирался в футболе, то оба эти обстоятельства сыграли и в обвинении, и в реабилитации Груздева решающую роль. Глуповатый, деревенского происхождения Липатников («Липатниковы мы»), кстати, выглядит довольно едкой пародией на героев Виля Липатова с его «Деревенским детективом». Анискин и Боттичелли, Анискин и Фантомас, Анискин и Фокс.

В случае с интерпретацией Жегловым (да Шараповым тоже) ориентировочных показаний Липатникова, мы сталкиваемся с одной из особенностей детектива, написанного от первого лица: персонажи могут ошибаться, путаться, могут лгать, но автор не обязан сообщать нам об этом. Ошибаться и пускать читателя по ложному следу может и сам главный герой, и его антагонисты, и свидетели.

С этих позиций мы и оценим показания других допрошенных по делу Груздевой людей. Но сначала вернемся к пресловутому протоколу осмотра места проишествия:

«...В центре комнаты стол, круглый, покрытый чистой белой скатертью...

...Вокруг стола четыре стула, N 1, 2, 3 и 4 (см. схему). Стулья N 2 и N 4 от стола отодвинуты каждый примерно на 50 см...

(Почему стулья стоят так аккуратно? Разве не со стула должна была упасть, уронив и его, убитая Лариса?)

...В центре стола - банка с вареньем (по виду вишневым), фаянсовый чайник, нарезанный батон (на ощупь - вчерашний), столовый нож, половина плитки шоколада "Серебряный ярлык" в обертке...

...На столе против стула No 2 чашка с жидкостью, похожей на чай, наполненная на две трети. На краю чашки след красного цвета, - вероятно, от губной помады... Рядом блюдце с вареньем и рюмка, до середины наполненная темно-красной жидкостью, - по-видимому, вином...

...На столе против стула No 4 чашка с жидкостью, похожей на чай, полная. Блюдце с вареньем... Рюмка, на дне которой темно-красная жидкость, - по-видимому, вино... Бутылка 0,5 л с надписью: "Азербайджанское вино. Кюрдамир", почти полная, с темно-красной жидкостью, сходной по виду с вином в рюмках... На отдельном блюдце - половина плитки шоколада, надкусанная в одном месте... Хрустальная пепельница, в которой находятся три окурка папирос "Дели" с характерно смятыми-концами гильз. Чайная ложка..."

Что мы тут видим? Судя по расположению стульев, стол был сервирован на двоих, но что эти двое за столом делали? Рядом с каждым из сотрапезников стояла почти полная чашка чая и почти полная рюмка вина. Что это значит? Можно представить себе картину, при которой собеседники выпили по рюмке вина, решили этим ограничиться и перешли к чаепитию. Можно предположить, что собеседники попили чаю, решили перейти к более интересному времяпровождению и открыли вино. Но предполагать, что они, особенно собеседник на стуле № 2, пили вино, прихлёбывая его горячим чаем, нелепо.

Ещё более нелепо предполагать, что собеседник, сидевший на стуле № 2 (то есть Фокс), выпив одну рюмку вина, выкурил за то же время целых три папиросы. Как курильщик с двадцатилетним стажем могу засвидетельствовать, что три папиросы — это минимум часовая беседа за накрытым столом. Бокал же (а тем более рюмка) вина растягивается минут на двадцать, не больше. Вайнерам, как людям творческой профессии, полжизни проведшим на банкетах и званых ужинах вся эта временная раскладка была ясна безо всяких расчетов!

Так что сервировка стола не лезет ни в какие рамки, и совершенно очевидно, либо чай, либо вино здесь лишние, что их поставили на стол с той же целью, с какой двигали тело Ларисы. Лишние здесь и три окурка в пепельнице.

Вот смотрите:

Неожиданно для себя сиплым голосом я спросил:

- Гражданин Груздев, скажите... ваша жена курит? То есть курила?..

Груздев внимательно посмотрел на свою папиросу, потом, не скрывая недоумения, сказал уныло:

- Не-ет... Она даже запаха не переносила табачного. Я на кухню всегда выходил...

Можно, конечно, предположить, что нелюбимому мужу Лариса поблажек не делала, а любовнику вот взяла и сделала. Но всему же есть мера: три перекура прямо за накрытым к романтическому ужину столом за пятнадцать -двадцать минут - это уж чересчур!

Поскольку подбрасывать на место преступления и блюдца с вареньем никакого смысла не имело, то сделаем вывод о том, что подброшены были окурки и бутылка вина с отпечатком пальца Фокса.

Есть несколько деталей, которые помогут нам разобраться в возникших вопросах. Например, допрос почтальонши:

«Квартиру эту я хорошо знаю, - сказала пожилая почтальонша, водрузив на остренький носик большие, должно быть, мужские очки и раскрывая разносную книгу.

- Слава богу, не первый год корреспонденцию доставляю на этот участок. Вот поглядите - телеграмма Груздевой Ларисе, из Семипалатинска. Время доставки - девятнадцать двадцать, число - 20 октября, и подпись её, Ларисы, собственноручная. Знала я ее хорошо, тут никакой ошибки! Она еще всегда приглашала чайку выпить, приятная очень женщина, вежливая, обходительная...

Я подумал: что бы еще узнать у почтальонши? И спросил:

- Вы не обратили внимания, она в обычном была состоянии или, может, возбуждена, расстроена?..

- Ой, что вы! Наоборот, очень веселая была, все напевала что-то, затащила меня на кухню - у них коридорчик очень маленький... Там, на кухне, она и телеграмму при мне прочитала, и расписалась, только что чаю не предложила - я потому и заметила, что она обычно-то предлагает».

Здесь мы видим одну очень интересную деталь. Почтальонша, безо всяких наводящих вопросов, дважды сообщает Шарапову, что неоднократно пила в квартире Груздевых чай. И в день убийства была в этой квартире, но в этот раз чай не пила!

В своё время Агата Кристи, устами Эркюля Пуаро, учила нас, что сыщик должен думать не о том, что ему сказал свидетель, а о том, зачем он сыщику об этом сказал. Зачем почтальонше, дважды, по собственной инициативе упоминать о том, что Лариса регулярно угощала её чаем? Видимо ко времени допроса почтальонша уже знала, что в квартире, куда она приносила телеграмму, в тот же день произошло убийство. И беспокоило её то, что на чайной чашке остались отпечатки её пальцев — вот она и позаботилась она об объяснении этого обстоятельства заранее!

В противном случае, ни почтальонше не было нужды говорить об этом Шарапову, ни Вайнерам вкладывать в уста почтальонши именно эту деталь о чаепитиях её и Ларисы. Тем паче упоминать об этом дважды, что б вдумчивый читатель ни в коем случае не прошел мимо этой детали.

Полагаю, что в тот день почтальонша действительно принесла Ларисе телеграмму, и радостно возбужденная Груздева, для того, что бы убить время в ожидании гостя, потащила её пить чай в комнату. Почему же почтальонша скрыла этот факт?

Есть два варианта объяснения разной степени вовлеченности почтальонши в развернувшиеся события. В первом случае она спокойно выпила полчашки чаю, поболтала с хозяйкой и ушла. В таком случае почтальонша попросту боялась, что её сочтут свидетельницей и станут вымогать показания, которых она предоставить не сможет.

Во втором варианте, почтальонша заболталась с Груздевой, которая ждала гостей. И во время этого затянувшегося (женщины болтливы) чаепития гости действительно пришли! Только вот не за тем, чтоб чаи распивать. И почтальоншу они выставили за дверь, а с Ларисой расправились.

Почему же почтальонша промолчала об этих гостях на допросе в милиции? Видимо, гости ей показали очень страшное удостоверение: ГБ или СМЕРШ, и строго-настрого предупредили держать язык за зубами до самой смерти. Старая почтальонша, работавшая и в войну, и во время репрессий тридцатых годов, когда люди часто исчезали без следа (а милиция их безуспешно искала), сталкивалась с таким не впервой. А уже когда поняла, что речь идет о банальном убийстве, тем более решила молчать. Тоже по вполне понятным причинам, то есть попросту из страха перед обеими сторонами. Милиция могла счесть её «своей бабой-подводчицей», открывшей дверь грабителям, а сами грабители — укоротить болтливый язык на целую голову.

Вот и вся тайна последнего чаепития Ларисы Груздевой.

Образ Соловьёва, не смотря на то, что сыграл в сюжете «Эры Милосердия» довольно важную роль, не балует читателя практически никакими характерными подробностями. Зато несколько очень многозначительных мелочей в нём всё же проскальзывает. На одну из этих зловещих деталей я уже обращал ваше внимание: Соловьёв выигрывает (так и хочется сказать: «якобы!») по облигации государственного займа пятьдесят тысяч рублей. Напомню, что согласно застойным «городским легендам» именно заведомо выигрышными облигациями государственного займа органы госбезопасности СССР рассчитывались со своей агентурой, а демонизированный пропагандой Берия — с изнасилованными им советскими женщинами.

Ещё одной такой деталью, точно так же не имеющей никого отношения к сюжету романа, была сцена с «раскулачиванием» Соловьёва капитаном Жегловым.

«Мы зашли в дежурку, где сейчас стало потише и Соловьев пил чай из алюминиевой кружки. Закусывал он куском черного хлеба, присыпанного желтым азиатским сахарным песком.

Жеглов написал что-то в дежурном журнале и расписался - подписью слитной, наклонной, с массой кружков, крючков, изгибов и замкнутою плавным круглым росчерком, и мне показалась она похожей на свившуюся перед окопами "спираль Бруно".

- Ну, Петюня, прохлаждаешься? - протянул он, глядя на Соловьева, и я подумал, что Глебу Жеглову, наверное, досадно видеть, как старший лейтенант Соловьев вот так праздно сидит за столом, гоняя чаи с вкусным хлебом, и нельзя дать ему какое-нибудь поручение, заставить сделать что-нибудь толковое, сгонять его куда-нибудь за полезным делом - совсем бессмысленно прожигает сейчас жизнь Соловьев.

- А откуда у тебя, Петюня, такой распрекрасный сахар? Нам такой на карточки не отоваривали! Давай, давай, колись: где взял сахар? - При этом Жеглов смеялся, и я не мог сообразить, шутит он или спрашивает всерьез..Соловьев наконец проглотил кусок, и от усердия у него слезы на глазах выступили:- Чего ты привязался - откуда, откуда? От верблюда! Жене сестра из Коканда прислала посылку!

Соловьев, чертыхаясь, отсыпал нам в кулек, свернутый из газеты, крупного желтого песка, и, пока он был поглощен этим делом, понукаемый быстрым жегловским баритончиком».

Что мы здесь имеем? Во-первых — Коканд. Во-вторых сестра из Коканда именно жене Соловьёва прислала эту посылку с сахаром.

Совершенно очевидно, что Соловьёв это русский, скорее всего москвич, и вся его семья тоже коренные жители Центральной России. Но есть ещё один нюанс. То обстоятельство, что Узбекистан в голодные военные годы приютил множество эвакуированных из Европейской части СССР было хорошо известно, хорошо знакомо советской интеллигенции. Многие деятели искусства, режиссеры, актеры, писатели с ностальгией вспоминали о времени, проведенном в гостеприимной южной республике, главным образом в Ташкенте. Отношение советских людей, в том числе множества детей, спасенных от войны и голодной смерти, к узбекскому периоду своей судьбы было столь сильным, столь ярким и глубоким, что Коканд в контексте романа мог восприниматься только, как место эвакуации золовки Соловьёва.

Итак, мы имеем довольно прозрачный намёк на то, что золовка Соловьёва в военные годы была эвакуирована в Коканд, осела там, обстроилась, получила доступ к дефицитным продуктам и отправила «переточку» сестре в Москву. Пока ничего странного или зловещего мы здесь не видим, хотя некий запашок «чёрного рынка» уже начал витать в атмосфере.

Что ж, последуем дальше. Очевидно, что золовка Соловьёва эвакуировалась не сама по себе, а с родным заводом или учреждением. Что за учреждения или предприятия эвакуировались в годы войны в Коканд? Самым известным из них был Московский химико-технологический институт. Воспоминания химиков-технологов о пребывании в сытом и теплом Коканде публикуются в печати до сих пор. В составе научных дисциплин института были и химики-фармацевты.

Вот это уже теплее. Золовка Соловьёва, сестра его жены была, скорее всего, лаборанткой при химико-фармацевтической кафедре, имела доступ к разного рода лекарственным и наркотическим препаратам, сбывала их на «чёрном рынке» или меняла на дефицитные продукты. А сами эти продукты, вот же сахар, легко можно было реализовать в голодной Москве за очень хорошие деньги и прочие ценности. Вот жена Соловьёва этим и занималась: сбывала продукты и лекарства (с наркотиками она вряд ли бы стала иметь дело) в Москве.

Как можно проверить эту версию? Версию эту проверить несложно. Вайнеры работали над проектом книги о послевоенном МУРе параллельно с Хруцким, работали с опорой на одни и те же уголовные дела. Разумеется, авторы вносили в свои творения эпизоды этих дел в измененном, творчески переосмысленном виде. Но если какие-то детали у Вайнеров и у Хруцкого совпадают, то значит и в реальных уголовных делах нечто подобное тоже было.

И действительно, если прочесть «Четвертый эшелон» Хруцкого (в котором мы встречаем и «Черную кошку», и явных прототипов Фокса, Щеглова, Шарапова, Вари Синичкиной), то и образ женщины-спекулянтки, которая на хлебном Юге пристроилась к фармакологии и спекулирует лекарствами, наркотиками и продуктами в нём тоже есть. Это Зульфия Валиева, провизор-аптекарь из Баку, коммерческая и преступная деятельность которой достигала и столицы нашей Родины.

Если золовка Соловьёва действительно спекулировала в Коканде и Москве (через сестру) лекарствами и продуктами, становится понятным как именно Фокс и компания, то есть спецгруппа МГБ по изъятию неправедно нажитых ценностей, завербовала самого Соловьёва. На компромате и завербовала. С учётом того, что сотрудников милиции в общем-то вербовать было запрещено. Но тех, кто уже попался на горячем, было можно и вербовать, и допрашивать — как же иначе?

Иначе и быть не могло.

Один из самых колоритных героев (или антигероев) «Эры Милосердия» это Петя Ручечник. В фильме его прекрасно сыграл Евгений Евстигнеев: эдакий аристократ преступного мира, умеющий пустить пыль в глаза, но в минуту опасности — трусливый и злобный человечишко. Он боится милиции, боится Фокса, но беззащитную подругу легко предаёт. Но есть в этом персонаже и более зияющие глубины, чем зритель улавливает на первый взгляд. И, разумеется, Ручечник тоже секретный сотрудник МГБ.

Для начала давайте познакомимся с этим добрым молодцем:

«Слушай, Глеб, а откуда у него кличка такая - Ручечник? - А-а, это смешно. Мы сперва думали, от его первой профессии - ручки вышибать. - Это как? - А вот так: подходит он к любому джентльмену, желательно иностранцу, и начинает его радостно хлопать по плечам, по груди, хохочет, кричит: "Здорово, Боря!" - или там Коля, Вася - как хочет. Декорация такая, что он, мол, обознался, принял человека за старого друга. Потом выясняется - у него аж слезы от стыда на глазах. Извиняется, уходит...

- А смысл?..

- В том, что он так ловко хлопает человека, что вышибает из кармана авторучку, а если повезет, то и бумажник. Между прочим, хороший "паркер" с золотым пером тысячу стоит... »

Почему «желательно к иностранцу»? За иностранцами в Союзе присматривали. Джентльмен, постоянно вступающий в кратковременный контакт то с одним, то с другим иностранцем, был бы моментально заподозрен в шпионаже. Ведь мало ли, что он там «вышибает» из кармана — тем же самым образом, он может в этот карман что-нибудь и положить. Микропленку, например.

Большинство иностранцев в Москве того времени были дипломатами. В силу определенной международной обстановки до войны это были дипломаты «недружественных» к Союзу ССР стран. Задержать дипломата нельзя, обыскать — тоже. В итоге, что именно Ручечник дипломату «заколотил» в карман мы не знаем. У дипломата не спросишь, сам фигурант несёт какую-то дичь. Словом, высшая мера пролетарского гуманизма на втором-третьем контакте с иностранцем Ручечнику гарантирована.

В 1941 году СССР вступил (вернее сказать — его вступили) в мировую войну. Нейтралов в ней было немного, а вот военных атташе союзных держав прибавилось. Попытка что-то украсть у британского или американского сотрудника военной миссии — это уже безо всяких разговоров шпионаж в пользу гитлеровской Германии.

Из всего изложенного прямо следует, что Петр Ручников на белом свете не жилец и должен был отыграть своё ещё до войны. Но даже если до войны он по иностранцам не работал, то в суровые военные годы его бы расстреляли на первом же эпизоде. И ведь никто не заставлял Вайнеров писать про этих чертовых иностранцев! Они включили эту деталь в свой роман безо всякой надобности, без всякого мотива.

Так что шарить по карманам иностранцев Ручечник мог только с благословения и под контролем МГБ. Тем более таким открытым, даже наглым образом. Не могло этого быть в Советском Союзе, и Вайнеры это прекрасно знали и понимали. За один только контакт с американским дипломатом на вокзале уехал таскать лагерный клифт Георгий Жжёнов, например.

И вот такой нестандартный уголовник, работающий в одиночку, по своей собственной программе, и оказался единственной ниточкой к Фоксу в преступном мире города Москвы. Которая, однако, тоже никуда не привела: даже угроза применения указа «семь-восемь» (по червонцу на жало!) не произвела на Ручечника нужного впечатления. В сущности, всё, что оперативники МУРа получили от Ручникова это номер связного телефона: у Ручечника нашли номер, через Волокушину проверили его работоспособность. Для этого сюжетного поворота никакие «иностранцы» Вайнерам были не нужны.

Ну, и пару слов о том, на чём завербовали Петеньку. Как вы помните, планы Ручечника на ближайший вечер раскрыл Жеглову малолетний беспризорник:

«Было, наверное, уже около полуночи, когда весело насвистывающий Жеглов спустился с чердака шестиэтажного дома около железнодорожной насыпи у Ленинградского вокзала. Он подталкивал перед собой невероятно чумазого парнишку и говорил ему:

- Ты, Рублик, не шелапутничай больше - иди и скажи, что от меня, там примут, а я завтра позвоню обязательно, все будет в порядочке. Усек?

- Усек,- хрипло сказал парнишка.- Не наврете, гражданин Жеглов?

- Хамский ты шкет, Рублик. Ты разве от кого слышал, чтобы Жеглов врал? Беги, пока не передумал. Брысь!

И парень побежал в сторону вокзалов, а Жеглов хлопнул меня ладонью по спине и сказал: - Все, можем идти спать. Петя Ручечник завтра будет в Большом театре...»

Подумайте сами, какие общие дела могут быть у аристократа Ручечника и малолетнего беспризорника? И почему этот беспризорник носит такое прозвище, как бы указывающее на его цену. И сразу поймете, как именно попал в разработку блатной карманник Петя Ручечник, на чем его завербовали работники госбезопасности прежде чем отправить шарить по карманам союзных и нейтральных дипломатов.

«Вот такие, значится у нас ндравы бывают...»

Мастерство писателя в том, что бы двумя-тремя фразами, а то и просто двумя словами, написать портрет своего героя полнее и глубже, чем это могут сделать целые тома его уголовного дела. Впрочем, бывает и наоборот: Юлиан Семенов или Владимир Богомолов часто прятали личное отношение к персонажу за сухими строчками официальных документов: вспомните, насколько симпатичными были изображены в «Моменте истины» Павловский и Мищенко! Авторский взгляд и сухие строки розыскных ориентировок явно противоречили друг другу. Да, мысль изреченная есть ложь, но и ложь, и умолчание имеет свою логику, которую мы и попытаемся разгадать.

Итак, Петр Ручников. Что мы о нём уже узнали? Он вор, но это не самая главная его отличительная черта. Ручников, ко всему прочему ещё и людоед:

«Я вам вот байку одну расскажу - без имен, конечно, но так, для примеру. Хочете?

- Ну-ну, валяй,- разлепил губы Жеглов.

- Есть такое местечко божье - Лабытнанга, масса градусов северной широты... И там лагерь строжайшего режима - для тех, кому в ближайшем будущем ничто не светит. Крайний Север, тайга и тому подобная природа. Побежали оттуда однова мальчишечки - трое удалых. Семьсот верст тундрой да тайгой, и ни одного ресторана, и к жилью не ходи - народ там для нашего брата просто-таки ужасный. И представьте, начальники, вышли мальчишечки к железке. Двое, конечно.

- А третий? - спросил я.- Не дошел? Ручечник сокрушенно покачал головой, вздохнул: - Не довели. За "корову" его, фраеришку, взяли. - Как это?!- оторопело спросил я. - Как слышал. Такие у нас, значит, ндравы бывают. Жизнь - копейка. А уж для Фокса - тем более...»

Петька Ручников рассказывал, конечно, о себе. Рассказывать о чужих делах, да ещё и сотрудникам уголовного розыска не положено: при желании Жеглов мог легко раскрутить дело уже и по тем скудным сведениям, которые дал ему Ручечник в своем рассказе «для примеру». Да и из самого Петьки выколотить имена участников этого таежного каннибализма мог бы. Поэтому, скорее всего, один из каннибалов — уже в могиле, а второй — как раз Петька.

О том, что Ручников вдобавок ещё и педераст-педофил мы уже писали. Именно малолетнему любовнику, беспризорнику по кличке (она же и ценник) «Рублик» Петька, расслабившись в любовной истоме, рассказал о своих планах посетить Большой театр — где и взял его Жеглов. Однако, взял он Ручечника вовсе не для того, что бы пристроить покрепче на нары.

«- Остается одно,- подытожил Жеглов.- Ручечника сагитировать. - Вызвать? - приподнялся я. Жеглов покачал головой: - Не. Рано еще. Пусть посидит,- может, дозреет. Я его выпущу, если он нам Фокса сдаст... Я с удивлением воззрился на него - никак не мог я привыкнуть к его неожиданным финтам. А он сказал: - Фокс бандит. Его любой ценой надо брать. А Ручечник мелкота, куда он от нас денется?.. Что-то меня не устраивало в этом рассуждении, но я еще был слаб в коленках с Жегловым спорить, да и подумал, кроме того, что это у меня в привычку превращается - по любому вопросу с ним в склоку вступать».

Иными словами, Жеглов понимал, что ни упечь Ручечника за решетку, ни даже надавить на него, как следует, МУРу никто не позволит. Скорее всего, «указ семь-восемь» с Ручникова и Волокушиной снимут (о том, что шуба принадлежала жене английского посла они знать не могли), получит Петька года три, из них отсидит в комфорте максимум полтора. Если будет молчать о своих кураторах из МГБ, конечно. И вернется в Москву, к своему промыслу и малолетнему гарему...

Теперь вернемся к Фоксу. Итак, «Фокс бандит, и его надо брать любой ценой». А с какой стати он бандит, с чего это его надо брать любой ценой? По подозрению в убийстве Груздевой? Так в нём и самого Груздева подозревали, но бандитом его Жеглов не считал. Связь с Ручниковым? Но Ручников, по словам того же Жеглова — мелкота. Никаких оснований считать Фокса участником банды, вот этой пресловутой «Чёрной кошки», у Жеглова не было. Эта связь проявилась лишь после задержания Фокса в ресторане, когда выяснилось, что его «шоферюга» Есин убил опера Векшина, вышедшего на связь именно с «Чёрной кошкой».

Давайте припомним, после какого конкретно эпизода романа Жеглов вдруг стал считать Фокса активным участником (если не главарем) банды. Какой эпизод, вроде бы никак не относящийся к сюжету, никак не замотивированный в романе и не имеющий никаких явных последствий послужил водоразделом в отношении Жеглова к Фоксу?

Вот этот эпизод:

Шарапов возвращается в МУР от Ингрид и решает поработать с делом Груздева. «Как назло, дело Груздева не попадалось, пришлось ворошить здоровенную стопу всяких бумаг на верхней полке, потом на средней, наконец, на нижней. Но дела все не видно было. Куда же оно запропастилось? Я уже медленно начал перекладывать все папки и бумаги внутри объемистого сейфа, пока не убедился, что дела там нет. И я как-то забеспокоился: не понравилось мне, что нет его на месте - ни на столе, ни в сейфе. - Коля, ты не видел случайно, здесь дело на столе лежало? - спросил я Тараскина и тут же подумал, что он ушел из кабинета еще раньше меня - как он мог видеть? Тараскин оторвался от бумаги и сказал рассеянно: - Откуда? Меня ж не было...»

Дело Груздева, как мы помним, куда-то носил Жеглов. Очевидно, он хотел вернуть его на место незаметно для Шарапова, так же, как незаметно его взял. Но Шарапов вернулся раньше, и Жеглов вынужден был скандалом прикрывать сам факт того, что брал дело без ведома подчиненного. Жеглов, видимо, показывал это кому-то, консультировался и получал указания.

После чего и решил брать Фокса любой ценой.

— Скажите, а как Вы познакомились с Фоксом?

— Познакомился я с ним в эстонском городке Валга. Так уж получилось, что в июле 1941 года N-ская стрелковая дивизия Западного фронта, в которой я проходил срочную службу, была вдребезги разбита немцами, и попал я прямо в плен. Условия в лагере были беспредельными, нас почти не кормили, постоянно били, за малейшую провинность расстреливали. Вши заедали... Подыхать вот так в свои девятнадцать лет мне вовсе не хотелось, и я принял предложение земляка стать лагерным «капо», то есть поступил служить в лагерную охрану. Паек стал вполне терпимым, плюс расстрел от немцев мне уже не грозил, наоборот, я стал рулить жизнями вчерашних собратьев по несчастью. Особо я не зверствовал, но и поблажек никому не давал. Словом, служил как положено.

— В школу абвера Вас сам Фокс устроил?

— Нет, это уж ближе к зиме меня присмотрели заезжие абверовцы. Побеседовали, анкету заставили заполнить, биографию. Психилогические тесты проводили хитрые. Ну, и отправили на учёбу в Валгу, в школу «Русская дружина». Школа наша официально считалась полицейской, но по факту готовила радистов и агентов-резидентов в советском тылу. Фокс преподавал в ней тактику советских органов госбезопасности и правила поведения на допросах. Толково преподавал и грамотно, на всю жизнь мне потом пригодилось. Школу он эту прошёл изнутри, как сам говорил: служил в НКВД, потом за какое-то лихое дело пошёл под трибунал, и немцы его освободили уже из Минского централа.

- Главное в нашем деле – фарт. Если есть фарт, то и лягавые тебя не прихватят, он им все глаза запорошит и мозг затуманит, - говаривал Фокс. – Но есть ньюансы. Любил он такое учёное словцо порой ввернуть. С подковырочкой.

Дальше объяснял он нам, как не попадать в сектор обзора милицейского патруля, как не привлечь внимание в толпе, как отбазариться, коли остановят.

- Если волына на кармане, сразу обнажай ствол и вали всех, - поучал Фокс. - Начнут шмонать, уже не отвертишься. Если прёшь чистый, баклань по-свойски, лягавый тоже человек, из народа недалеко вышедший. Ему подвиги ни к чему, хотел бы геройствовать - на фронте бы загибался.

Но на случай, если крепко прижмут, Фокс советовал брать на себя какую ни есть мелкую уголовку. Дескать, у Советов сейчас с пополнением напряженка, долго думать не будут, забреют в штрафную роту. А там фронт, передовая, «хенде хох» и «нихт шиссен!» На допросе заветное слово скажешь и тебя прямо в славную Валгу обратно отвезут.

- Если сможешь от реальных ментов отмазаться, да ещё и зеленку потом сломать, цены тебе не будет. В постоянный состав попадёшь, преподавать тактику станешь. Как я. Школа расширяться скоро будет, толковые ребята потребуются, с реальным опытом ходок на ту сторону и обратно.

Долго ли, коротко ли, а начали нас готовить к переброске. Группа – старшой, радист и я, мальчик на все руки. Прикрывай радиста на передаче, неси охранение на марше и на привале, попеременке со старшим. Минирование железки опять же на мне, складов-мостов всяких, чего там ещё в командировке укажут. Чему надо, меня обучили, остальное, сказали, с опытом придёт. Куда-зачем летим, об том знал только старшой. Паспорта и справки нам выправили, денег отсыпали без жмотства. Дензнаков–то советских им в Белоруссии и Прибалтике без счёта досталось. И сбросили нас, грешных, с парашютами неведомо куда. Нам с радистом, стало быть, неведомо.

— И чем Ваша группа занималась в советском тылу?

— Командировка у нас обширная была, судя по снаряжению. Да только подвиги совершать во имя фюрера и Германии я не собирался. За пазухой был у меня «вальтер» с разрывными пулями, на случай засады при приземлении. Как собрал я парашют и присыпал снежком, да собрались мы всей нашей компанией, так я по заветам Фокса, не говоря худого слова, и положил обоих попутчиков на месте. «Сидора» их забрал и ходу! Часа через четыре по запаху дымка вышел к деревеньке и там зашухарился. Риск, конечно, был большой, да уж тут я на фарт свой понадеялся. Бабке, что меня приняла, сказался дезертиром, забритым на фронт по беспределу с язвой желудка, идущим пешим порядком жаловаться прокурору.

Отсыпал ей харчей из НЗ, деньжатами наделил из запасов абвера, да больным сказался. Трое суток отлежался, обнюхался, где я и как: оказалось Истринский район Московской области. Железка в пяти верстах по проселку пролегала.

Документы, деньги, оружие и прочие припасы от германских щедрот, я по ночной поре у бабки в подполе схоронил. Взял с собой надёжный паспорт, справку об инвалидности, белый билет, да деньжат самую малость. С тем и засадил сам себя в Истре в тюрягу на год и шесть месяцев за злостное хулиганство. Как белобилетника меня в штрафники не взяли, а отправили на подмосковные торфоразработки, с которых я и откинулся с чистой совестью в одна тысяча девятьсот сорок четвёртом году от Рождества Христова.

— И как сложилась Ваша жизнь после освобождения?

По освобождении получил я справку в зубы да зону-сотку на память. Пристроился шоферить в колхоз подмосковный, домишко мне выделили брошенный, разбитый да разутый зисок сто первый, трудоднями опять же обещали не обделять. Мужиков-то повыбила война, каждые рабочие руки на счету. Начал я шоферить, калымил понемногу, словом трудовую жизнь советского колхозника вёл. Приключений мне на жизнь уже хватило с горкой. Да всё меня жадность точила, всё абверовские деньги покоя не давали. Думаю, чем черт не шутит, навещу бабку, клад свой изыму по -тихому. И вот в апреле месяце победного нашего сорок пятого года я и заехал попутно по старому адресочку, туда, где после переброски кантовался.

Бабка ещё жива была. Обсказал ей легенду свою, дескать разобрались в моем деле по справедливости, сам прокурор руку жал, комиссовали вчистую и работу хорошую дали. Тушенку достал, четвертинку на стол поставил. Слово за слово, да и заночевал я у неё на палатях. А под утро повязали меня. Фокс и повязал. Обшмонали кабину, багаж мой абверовский вынули — я его уже из подпола достал и под сиденье пристроил. Можно было и отвалить по ночной поре, да поленился я, выспаться захотел, вот и погорел. Хорошо, хоть бабку не успел приколоть, как собирался. Когда прошлый раз от неё уходил, решил не брать грех на душу, что б мусара следствия не затевали, да клад мой в подполе не нашли. А теперь уж надо было веревочку эту с концами оборвать. Да Бог отвёл от лихого дела...

— Что ж ты, друг ситный, так оплошал? — с ухмылочкой меня Фокс спрашивает. — Разве я тебя тому учил? Ты, получается, засыпался на горячем, все вещдоки при тебе, хоть прямо в трибунал отвози. Дело чистое: фальшаки на разные имена, денег тыщ двести, стволов четыре штуки. Вышак тебе ломится, как с куста, по законам военного времени.

— Виноват, герр обер-лейтенант, — отвечаю. — Готов предстать перед перед родным советским трибуналом. Или германским, как прикажете, — сам я не жив, не мертв, но хорохорюсь по привычке. И мысли в голове: то ли самого Фокса немцы перебросили к нам в тылы, то ли он уже перекраситься успел и на НКГБ теперь ишачит. То ли угорел я во сне и сон дурной вижу.

Оскалился Фокс, головой кивнул, и получил я сзади такого леща, что с лавки полетел кубарем. Подельник его, или уж сослуживец, всё это время за моей спиной стоял. Фамилию его не помню точно, а отзывался он на погоняло «Оса». И жалил больно, стервец! Вот двое только их и было в той избёнке. Бабку они заперли где-то, так что она и на глаза мне не попалась ни разу.

Утер я сукровицу, да обратно на лавку взгромоздился.

— Я тебе не хер, а гражданин начальник, — злобно мне Фокс отвечает. — Подельники где? Старший группы, радист?

— Не могу знать, гражданин начальник, — отвечаю. — Группа разбрелась при приземлении, один я остался. Хабар тут прикопал, да и отправился восвояси. На работу устроился, баранку кручу на колхозном грузовичке. Так и кантуюсь, шоферю помаленьку, не высовываюсь.

— Группа разбрелась, а снаряжение тебе оставили?

Тут уж развел я руками... Так-де получилось, не знаю уж как. Всё, что при мне найдено, то в моём вещмешке и упаковано было, так сам старшой перед переброской распределил. Рацию-то с динамитом я с собой брать не стал — ни к чему.

— Знаешь, кто я?

— Не могу знать, гражданин начальник, — смиренько так отвечаю.

— И не положено. Из «СМЕРШа» я. И в Валге от товарища Абакумова был, изменников Родины выявлял и на учёт ставил. Всех повязали, один ты остался. Ну, побегал своё, пора и ответ держать. Правь, Оса, протокол.

Сел тот за краешек стола, вынул карандаш химический, бланк протокола расстелил да и заполнил его за несколько минуток. И была в этих скупых строчках вся моя нефартовая жизнь. И плен, и лагерная полиция, и обучение в «Русской дружине», и переброска. Только торфоразработок не было, написали они, что я скрывался от суда и следствия все эти годы.

— Подписывай!

Что делать? Подписался я, только добавил от себя, что никаких вражьих задач не выполнял, а собирался честным трудом искупить вину перед Родиной. Убрал Фокс этот протокол в свою лётную сумку кожаную и чистый лист достал.

— А теперь пиши от себя, под мою диктовку. «Я, такой-то и такой-то, бывший пособник немецко-фашистских оккупантов, настоящим обязуюсь добровольно сотрудничать с контрразведкой СМЕРШ и выполнять все задания, которые мне будут поручены её сотрудниками. Если же я откажусь или буду уклоняться от добросовестного выполнения заданий, то готов на месте понести самое суровое наказание за своё сотрудничество с оккупантами, включая высшую меру социальной защиты. Свои сообщения буду подписывать псевдонимом Беглый».

Записал я всё и Беглым подписался. Мало ли я таких обязательств давал? В лагерной полиции, в абверовской школе, присягу на верность фюреру, как отучился, потом перед переброской ещё одну. Да и на верность трудовому народу присягал перед строем весной сорокового. Где та весна, где сороковой год, где мои ребята из третьей роты и грозный старшина Коваленко? Сколько за пять лет воды утекло...

— А как это «на месте», гражданин начальник? — только и поинтересовался.

— А вот так, — Фокс отвечает. — Покажи, Оса.

Вынул Оса ствол вороненый из кармана, да и ко лбу мне приставил.

— Молись, гнида — и на спуск жмёт. Щелкнул курок, и как заржут они оба.

— СМЕРШ не шутит, — веско так Фокс меня вразумляет. — Ни суда, ни следствия тебе, Беглый, больше не будет. Ты сам себя приговорил, когда белую повязку на руку надел. Но отсрочку я тебе даю на время. Именем товарища Абакумова.

— Абакумова, как же! Ты, мил человек, сам-то не в бегах будешь? — хотел я его прямо спросить, да уж больно не хотелось от Осы ещё затрещину получить. Но вопрос я это у себя в мозгах крепко держал.

— Всё понятно, — ответил я Фоксу, хотя тогда ничегошенки так и не понял.

— Вы действительно считали тогда, что Фокс — сотрудник советских органов госбезопасности?

— Да не то, чтобы я им сразу поверил. В разведке никому верить на слово нельзя, да и ксивы в ней легко лепятся. И личины люди меняют на раз. А тут, хошь — не хошь, я опять в разведке оказался, будь она не ладна!

Вот, помню, году в сорок втором возили нас на стажировку под Псков. Пристреляться, освоиться. Пару раз с партизанами в перестрелки вступали, ну и кое-какие акции карательные провели. Немчура-то кровью нас вязала, под фотокиносъмку. Аккуратные, гады, и продуманные!

Ну, так вот: там же, под Псковом устроили нам немцы проверочку. Ин-сце-ни-ров-ку. Вроде как в плен мы попали к партизанам местным — я и ещё пара бедолаг. Вот где нас мутузили! Склоняли сознаться, что мы-де не рядовые полицаи, а курсанты абверовской школы. Кололи, кто начальник, кто преподает. Про Фокса, кстати, спрашивали.

А отмазался я случайно. Одного из этих «партизан» я мельком в Псковской комендатуре усмотрел, когда мы на учёт там становились. Да не с повязкой даже, а в форме он, гад, щеголял — с погонами серебряными и шевроном на шинельке. Запомнил я эту морду, узнал в «плену», да виду не подал. Знай, матюгаюсь да несу околесицу: не при делах я вообще, с сорок первого года дезертирствую по деревням, на пост пришел самогон на махру поменять, вот меня и прихватили с этими двумя. А их я впервые вижу, вот и весь сказ.

На том и откинулся. Хвалили меня немцы потом сильно, соплю на погон повесили, и стал я вроде помкомвзода. В наряды больше не ходил, сортиры не драил, да пайку за троих уминал.

А ребята погорели. Один полностью раскололся, другой до пупа только: в школе дескать без году неделя, никого не знаю. Первого в расход, второго в обычную полицию перевели, в Белоруссию.

Умела немчура работать, ничего не скажешь! Не зря с ней так долго вошкаются советские наши товарищи. А Фокс-то и среди немцев умом да хитростью своей отличался.

Вот и думай теперь....

— Скажите, а к убийству оперативника Векшина из Ярославля Вы имеете отношение?

Ну уж нет, опера этого зря мне шьете. Я к нему ни сном, ни духом. Фокс-то меня в топтуны определил.

-Пасти будешь, кого я скажу. Гляди, Беглый, не офоршмачься только. Память у тебя на лица хорошая, да и котелок быстро варит. Это мы ещё по Пскову помним, — и ухмыляется паскудно.

Видать, тогда, под Псковом они нам тройную проверочку устроили. Не случайно мне тот гад с галунами на глаза попался в комендатуре, ох, не случайно! Интересно, что было бы, коли сдал бы я его? Да чего теперь старое поминать...

— Легенда тебе будет такая, — так меня Фокс инструктировал. — Ты экспедитор из Коканда, приехал за трофейными реактивами для химического института, из Москвы эвакуированного. Пока их тебе тут собирают да выписывают, ты сам в Москве кантуешься, культурный уровень повышаешь.

Дал он мне паспорт с кокандской пропиской, удостоверение командировочное, накладные.

— Командировки я тебе раз месяц менять буду на свежие. А фатеру новую сам себе всякий раз меняй. На Курском среди бабок подыскивай себе комнату в коммуналке, выбирай обязательно ту, что с телефоном. Для работы тебе, дескать надо, с начальством связь держать.

Вот так я и стал вечным командировочным. Тут меня Фокс крепко держал, без свежей командировки-то я гол как сокол оказался бы, на первом шмоне сгорел.

— А коли запросят обо мне там, куда я приехал? Или откуда?— спрашиваю.

— Номерок вот этот дашь московский. Там и отзовутся, как надо, и про тебя всё подтвердят. Не киксуй! Предприятие режимное, адрес почтовым ящиком обозначен, так что мильтоны туда не сунутся. А в Коканд и звонить не станут, связь сейчас дурная, не прозвонишься. Ну, а сгоришь подчистую, пиши рапорт, что со СМЕРШем сотрудничаешь. Только имя моё не моги упоминать, за раскрытие оперативного сотрудника контрразведки тебе срок светит. И про Валгу написать не забудь, и про остальную твою одиссею.

Нет уж, думаю, про это я писать никому не буду. За мои дела могут и вышака присудить, на СМЕРШ не оглянутся. Да и есть ли тот СМЕРШ? Фокс — мужик тёртый, хитрый... Мог и закосить под лягавого запросто.

В самом Коканде я, понятное дело, никогда не бывал. А вот посылочки из Коканда передавал, бывало такое. Что там внутри не знаю, не заглядывал, да и кому относил толком не ведаю. Брал у Фокса и сбрасывал мужику какому-то раза три-четыре. Встречу, так узнаю, а нет, так нет. Тут Фокс не соврал, лица я запоминаю чётко, лучше любой «Лейки».

Думал ли я о том, как это так удачно Фокс меня выпас и прихватил на хабаре? Думал, гадал, чуть мозги не поломал. На откровенность-то Фокса самого расчитывать не приходилось. СМЕРШ-де всё про вас, стервецов, знает, вот и вся недолга. Да только не знал он про меня не рожна, помимо абверовского моего прошлого. Значит, по личности моей опознал меня и на хвост сразу сел. Фартануло ему!

В тот день злополучный я ведь в Клин мотался, бульбу на колхозный рынок отвозил. А оттуда уже, стало быть, к бабке и подъехал. Не иначе, Фокс с Осой тоже там ошивались по своим делишкам темным, вот Фоксу и свезло — опознал он меня.

— Фарт, он повсюду, как ветерок тебя обдувает — поучал нас Фокс в Валге. Надо только головой вертеть, да примечать всё. Это первое условие. Второе — шевелить мозгами очень скоро. Ветерок сейчас здесь, а через миг уже усвистел за тридевять земель. И главное условие, что во всякий момент своей жизни ты твердо должен знать, чего хочешь от неё. Не сомневаться ни на секундочку, ни во сне, ни наяву. Сомнение, как ржа, всю твою жизнь заедает.

Такую, значится, теорию фарта нам Фокс преподавал. Заратустра, дескать, такое послание нам оставил. Вот ему самому жизнь и улыбнулась, ведь коли не встретил бы Фокс меня в тот день в Клину на базаре, да не сел сразу на хвост, лежал бы он сейчас в безымянной могиле с пулей в голове...

Вот так я и бегал по Москве, пас разных личностей, каких мне Фокс указывал. Связь у меня с ним опять же по телефону была, через бабку какую-то. Коли мне чего надо было, я ей звонил, Фёдором представлялся и Аню спрашивал, а уж Фокс тогда мне на фатеру сам перезванивал. А уж коли ему чего надобно, то я обязан был беспременно у телефона находиться.

— Векшина Вам тоже поручил, как Вы это говорите, «пасти»?

С Векшиным получилось немного по другому. В тот день он меня прямо с теплой постельки на Цветной выдернул.

— Дело, — говорит — простое, нехитрое. Нужно по бульвару поошиваться, на людей посмотреть. Запомни крепко портрет человечка одного, его и нужно определить, будет он тут или нет. Вот тебе кепочка-малокозырочка, пока не встретишь, в ней прогуливайся. А коли засечешь фигуранта нашего, к булочной на углу быстренько подскочишь и кепку долой.

И газетку мне показывает из своих рук. Фраерок, которого я выпасти должен, за столом на ней сидит, с умным видом в объектив смотрит. Стол вроде президиума какого, скатертью застеленный, графин со стаканом стоит, по обоим сторонам от фраера ещё людишки расселись. Но их мне Фокс особо не светил, загнул газетку так, что б я только своего человечка видел. Газетка вроде малотиражки заводской, бумага серая, но портрет я хорошо разобрал, качественно. Ну, и потрусил себе по бульвару.

Обычное дело, одним словом, ничего тревожного. Да и шухера никакого я не ждал: белый день на дворе, да и Цветной бульвар это ведь не Марьина роща, чего тут может случиться? Знал бы, как всё оберётся, не сдал бы я кореша вашего.

Гуляю, посвистываю. Прохожих оглядываю с ленцой, вроде я любопытствующий бездельник. Там прикурю, здесь дорогу спрошу, вроде как и при деле. Дай-ка думаю, штиблеты почищу, всё же занятие какое-то. Высмотрел будочку айсора, покатываю к ней вразвалочку, а за ней — Бог ты мой! — сам объект мой пришухерился. С корешем каким-то. Я виду не подал, прошёл спокойненько мимо, да к булочной и направился. А тут ещё нежданное обстоятельство: Осу, его собственной персоной, засек я вдруг зрением боковым, на скамеечке бульварной, с фраером каким-то базарящим.

До булочной там метров двести ещё осталось. Ну, я сразу соображать начал, как поступить мне теперь. Ведь, скорей всего, Оса-то и должен был снять мой тревожный сигнал, да прошляпил я появление объекта. Толково он за будочкой этой клятой пристроился! Так что решил я напрямую сигнал подать. Подрулил на полусогнутых к скамейке, да у фраера этого, с Осой базарящего, время вежливенько так и спрашиваю. Не откажите, мол, в любезности, товарищ дорогой. Оса на меня глаза злющие свои поднимает, а я возьми да кепочку-то и сними. Пот вытираю, совершенно натуральный при этом — прошиб он меня тогда знатно. В общем, подал я знак, что грязно нонеча на Цветном бульваре, намусорено по самое не балуйся. А что сей же час и мокро ещё будет, того мне знать было неоткуда.

Оса, конечно, матерый жук, он и бровью не повёл. Но оценил всё моментально. А вот фраерки ваши ничего сообразить не успели. Прошмыгали, что рассекречена их засада, что волк с охотником местами поменялись. А скумекали бы толком — так жив бы остался ваш оперок.

Нам-то в Валге твёрдо-натвердо вколачивали в головы, что никаких случайностей на встрече с агентом не бывает, что любой мимолетный контакт с посторонними лицами означает провал. Законы природы, дескать, которые вывели передовые арийские ученые, таковы, что вероятность эта настолько близка к нулю, что рассматривать её ты не имеешь никакого права. Хоть подкурить попросят, хоть о времени осведомятся, хоть плечом толкнут — значит метят тебя лягавые, хвост к тебе пришивают. А уж коли шею потирают при этом, головной убор теребят, али хоть нос почешут, значит считаные секунды тебе остались на то, что бы отвалить. Пусть даже и по-мокрому придется это делать, а всё едино сваливай, потому как другого выхода у тебя уже нет.

А что было далее, мне не ведомо. Дошел я до булочной на углу, повторил сигнал от греха, как было велено, да и отчалил восвояси.

— И виновным себя в гибели Векшина Вы не считаете?

Нет, товарищи дорогие, не считаю. Каждый ведь своё дело делать должен. Я вот своё сделал, а сделали бы вы своё — и мусарок ваш не отбыл бы в вечную увольнительную на санитарной карете. Ну, да с Осой вы посчитались, как я слышал мимоходом, так ведь, товарищи?

— Расскажите, пожалуйста, о деле Груздева. Как и с чего оно началось?

— Что ж, расскажу, чего смогу. После того дела на Цветном Фокс стал ко мне потеплее относиться да на настоящие дела брать. По тому времени, как он мне сообщил, советские наши воины-освободители массово обзавелись по беспределу ценными трофейными цацками: рыжьем, бранзулетками, стволами инкустированными и прочим награбленным фашистами имуществом со всей Европы. Посылками да нарочными это барахло поступает в столицу нашей Родины, где и сдается за бесценок барыгам и прочему криминальному элементу. Вот и издал товарищ Абакумов указание: имущество трофейное у барыг-перекупщиков беспощадно изымать и сдавать в Гохран по описи.

Но поскольку на открытый суд таких барыг выводить было неудобно, что б не порочили они в своих показаниях наших славных бойцов и командиров, то изъятие ценностей проводить следует под видом разгона. Ловко они там придумали, хитро завертели! Поначалу представляемся мы рабоче-крестьянской милицией и учиняем обыск, а всё найденное по описи изымаем. В брезентовые мешки складываем, печать сургучную ладим, словом, все как в мусарне, не подкопаешься. А барыге велим никуда не выезжать и ждать повестки в районное отделение НКВД для дачи показаний. Расчет на то, что сидеть он будет тихо, о себе не напоминаючи, и неделю, и месяц, и дольше. А как сообразит, что разгон мы ему ставили, то и вовсе никуда с жалобой не пойдет: себе дороже.

Катались мы по Москве на хлебном фургоне, да трясли новоявленных богачей. Заходим в фатеру, всё чин-чинарём обставляем: тут тебе и ксивы красные, и ордер с печатями, и понятые. Вот, понятым таким я и представлялся, а вторым баба была — Анька, Фоксова подружка. Нас, мирных якобы прохожих, Оса с улицы всегда заводил, а барыга и рад, что люди незнакомые, не соседи его, при позоре таком присутствуют. На трёх или четырёх разгонах я ваньку так успел повалять, а потом уже дело Груздевых завертелось.

— Груздев тоже был из таких дельцов? Трудно в это поверить...

Нет, Груздеву мы уже более серьёзное дело шили. Шпионаж.

Сам он был учёным, вирусами, да бактериями занимался, как Фокс мне объяснил. В военных целях выводил всяческую заразу. Япошки тогда свою японскую заразу выводили на сопках Манчжурии, ну и мы им нашу рабоче-крестьянскую в ответку создавали. И защиту от неё, само собой, ладили. А как война с косоглазыми победоносно закончилась, то и союзнички прежние наши начали нос свой в эти дела совать. Тогда Груздев и попал под колпак, а Фоксу, по его словам, поручили оперативную установку по делу провести, фарами посветить на объект с ближнего расстояния.

Баба Груздевская, Лариска, первостатейная .... была. При муже живом крутила романы, да не с первыми встречными. Были там и академики убеленные, и краскомы доблестные, а вскоре и на дипломатов иностранных вышла. Крутила с культурным атташе английским, на почве-де его любви к театру. Пас я её по кабакам, да «метрополям» и диву давался. Но к ней близко я не подходил, на то у Фокса другие люди были. Ира Соболевская, к примеру, которая с Лариской дружбу стала водить. Через Верку-модистку она с ней сошлась: бельишко та им обеим кружевное ладила, юбки-платья и прочую женскую галантерею. А Ира, которая Ингрид на самом деле, с наших разгонов могла ей и чулочки подогнать фильдеперсовые, и духи французские и много чего интересного ещё.

А уж через эту Ирку-Ингрид и сам Фокс с Ларисой сошелся. Видно, приглянулась она ему, решил на предельно близкой дистанции груздевскую бабу прощупать. Да так прощупывал, что скоро в тёплой койке у неё очутился. Тут я ему не прокурор, видная она была девчуля. Как шуры-муры у них пошли, Фокс меня с наружного наблюдения снял, сам её наблюдать начал во всех видах. А меня на Груздева переставил.

Груздев-то себя потише вёл. Одного и было на него компромату, что с другой бабой не по месту прописки проживал, на Лосинке в частном секторе. А так — человечек смирный, в связях порочащих не замеченный. Из дома с утреца на работу да по вечерней поре обратно. Коли шпионом был, значит сильно маскировался, вражина! Так что спецсообщения мои, Беглым подписанные, слово в слово каждый Божий день повторялись, окромя выходных. Тогда он редким разом на рынок с бабой своей ходил, ну может киношку иной раз посещал для культурного времяпровождения.

В общем решил Фокс, что сам Груздев вроде бы не при делах. По крайней степени, говорит он, брать его сейчас не на чем, а поток шпионских сообщений надо прерывать, обстановка международная накаляется. Товарищ Аьакумов нам такого контрреволюционного саботажа не простит, коли отплывет формулка заветная за рубежи, всем погоны снимет. У кого есть. А остальным — головы. Поэтому решил-де он разыграть такую карту: они с Ларисой будут выпивать культурно, разговоры вести, а мы с Осой явимся к ним разгон учинять. Фокс, по роли своей, под лопушка штатского закосит, что б значит Лариса к нему доверие не утеряла. А мы все бумаги, письма там, дневнички, записи научные, что отыщем в ихнем гнездышке, изымаем подчистую.

На валюту, главное, должны мы были расколоть её. В общем, чего обнаружим — всё в сидор и под сургуч. А Фокс нам подыгрывает, дескать, повинись, дорогая, выдай доллары с фунтами, а то оба в тюрягу пойдем. А так я всё на себя возьму, сознаюсь что всё найденное за мной будет числиться. Ну, а как доваляем ваньку до конца, так Фокса «арестовываем», ей подписку о явке, а его с собой увозим.

Так нам всё Фокс и разъяснил. Да только вышло по другому.

Как отперла Груздева дверь, заходим мы с Осой, ксивы ломаем. Ларка побелела вся, это уж как положено, на Фокса поглядывает, а тот за столом в гостиной сидит, папироску взатяг употребляет. Прошли мы с Осой в фатеру следом за Ларисой, кладем ордерок на стол, которым нас Фокс снабдил. Стали разгон учинять, а Фокс не утерпел своего часу и в уговоры пустился.

— Выдай, — говорит ей — что ищут, да сознайся, дорогая, во всех грехах. Я всё на себя брать буду, спасу тебя от тюрьмы да каторги.

Поторопился, одним словом, определил свою подсадную сущность раньше времени. Тут Ларка и не стерпела.

— Сука ты! — кричит, — Мразь, подонок! В постель ко мне залез, тварь лягавая! В любви клялся! Звал в Крым, а повезешь в Нарым?!

Мы с Осой припухли малость, всё же дело личное, можно сказать интимное. А Лариса шифоньерку открывает, коробчонку достает, и во мгновение ока ствол у неё в руках нарисовался!

Я в гостиной тогда шмон как раз наводил, Оса в дверях стоял, косяк подпирал. Как увидал я ствол у Ларисы, не сплоховал, успел её по руке ударить. Так что прямо в паркет её пуля ушла. А Оса вынул шпалер да в голову её навылет и приголубил. Во мгновение ока всё получилось! Фокс поплыл малость от переживаний таких, и Оса его в хлебовозку нашу сразу увел. А я в фатере приборку учинил. Ларису за ноги к дверям подтянул и ножку стула ей в руку сунул — как бы при ограблении её застрелили залетные уркаганы. Халатик у неё при этом задрался до самого верху, да уж поправлять я побрезговал. Барахлишко собрал, бранзулетки, шубку в чемодан упаковал, баярд Ларискин в карман сунул, гильзу я с пола подобрал. Да промашка тут вышла — хотел я гильзу Осы от ТТ унести, да перепутал в суматохе и Ларисину от «Баярда» с собой уволок. И бутылку с рюмками оставил на столе впопыхах...

Словом, обставил всё под ограбление с с нечаянной мокрухой. Это уж потом Фокс придумал на самого Груздева мокрое дело подвесить: баярд Груздеву подкинул, полис страховой на него выписал, из хранилища оперативных бланков взял. Оттого и несостыковки сплошь пошли.

И отвалили мы по скорому, дело-то горячее!

Ну, и ампулы нашли мы у неё — то ли дурью она барыжила, то ли лекарством дефицитным, импортным. И валюты немного. От того видать и в такое возбуждение нервное пришла, за ствол схватилась — а, впрочем, кто этих баб разберёт!

Вот от этого случая всё у нас наперекосяк и пошло, дорогие товарищи. Но это уж совсем другая история...

— А что связывало Фокса с бандой?

— Работа связывала, не веселье же! Да и веселья-то у него поубавилось к той поре. После отъезда Груздевой Фокс ходил злой, как чёрт. И Лариску он, видать жалел, тосковал по её прелестям, и от начальства по шапке получил за топорную работу. В штрафбат его, как он сказал, определили. С уголовным элементом отрабатывать расхитителей социалистической собственности. Делалось это тоже с подходцем. Торговые наши и складские работники повадились тогда приторговывать вторым фронтом: американской тушенкой, яичным порошком, китовыми консервами, табачком душистым. А что б не попасться в руки нашей родной рабоче-крестьянской милиции, придумали они штуку хитрую: «мельница», как они её назвали.

Грубо если говорить, одни и те же ящики тушенки и прочего ленд-лиза возили по дюжине складов. Ежели где проверка или инвентаризация намечается, туда полный комплект и загружали. В другом месте ревизия, туда везут. Всё шито-крыто, главное зараньше узнать куда проверяющие намыливаются. А с этим у них дело было четко поставлено, все начальство в доле. Но было и слабое место в их расчетах: какое-то количество товара всё едино нужно было в натуре иметь, что б было, что возить. А ежели в одном месте товар изъять, а в другом проверку наладить, то мельница их уже ничего путнего смолоть не сможет. Придется ответ держать.

— Разжирели, сволочи, на народной беде, — говорил мне Фокс. — Пока мы на фронтах кровь проливали, нажили себе целые состояния, в роскоши купаются. Одна артистка, говорят, в блокадном Ленинграде за осьмушку хлеба бриллианты горстями брала! Мы жизнью каждый день рисковали, а они...

— И то слово, — поддержал я. — Помню под Псковом окружили нас в малой деревеньке партизаны, рыл триста краснопузых на наш неполный взвод. Коли не подоспели бы латыши, каюк бы всем был.

— Латышские стрелки круто работали. Помню, под Могилёвам в сорок втором выезжали мы на акцию, — начал было Фокс, но чего-то осёкся.

В общем на их мельницу ответ наш был такой. Узнаём, на какую точку особо дефицитный товар завезли и берем на гоп-стоп. Товара этого числится по Москве партий пять — шесть, на разных складах, а в наличии только одна, для «мельницы» которую держут. Как изымем мы товарец этот, так и остальным ворюгам предъявлять ревизорам будет нечего. Тут их, как положено, за шиворот, да в цугундер. Работали мы с бандой, самой натуральной, «Чёрная кошка» ей прозвание.

— И много складов Вы таким образом ограбили?

Ну, с полдюжины точно обшмонали. Первый склад мы на Башиловке поставили, забрали банку с меланжем — продуктом дорогим и редким, высшего качества. Этих банок, со слов Фокса, по Москве тогда всего семь штук числилось на разных складах. А в натуре, по нашим расчетам, только одна и осталась на Башилвоке для «мельницы». Ну и ещё какое-то барахло для прикрытие прихватили.

А вот на Трифоновской получилось по-мокрому. Сторожа там горбун топориком тюкнул. А это уже чистый бандитизм. По самым нашим гуманным в мире советским законом мокруха в составе банды шьется всем на единых основаниях: на шухере ли стоял, баранку ли крутил, да даже если и с девкой в теплой постеле у себя дома кувыркался. Коли вступил в ихние тесные ряды, то за все художества коллектива бандитского автоматом мазу держишь. А Фокс на Трифоновской и карасем работал, и ящики на горбу таскал. По полной стало быть в ответе. С того момента и запсиховал Фокс сильно.

Однаким образом разоткровенничался он со мной:

— В Валге мне просто было. Ведь у меня какая была легенда? Доблестный чекист учинил пьяный дебош со стрельбой и сопротивлением работникам милиции, с тем и сел на нары. А тут вероломное нападение, пришли немцы, чекист на сторону победоносной немецкой армии и перешёл. А как по сути дело было? Да так и было. Как ТАСС сигнал передал 13 июня, так я сразу и дебош учинил, и по люстрам палил, и на нары присел. Легенда на чистом сливочном масле, не подкопаешься.

— А в Валге как же?

— А что в Валге? Та же служба, те же партсобрания, только портрет на стене другой. Вся моя работа только в том и заключалась, что б ксивы ваши потрепанные немецкими скрепками из нержавейки оснащать. Глядят чекисты в краснокожую паспортину засаленную, а скрепочки в ней блестят, как у кота яйца, к бдительности призывают.

— Что ж я-то не сгорел?

— Дык секретный метод-то! Доводили его до тех лишь патрулей, что по охране тылов фронта работали. Ну и охране важнейших оборонных производств. Не полез ты, Беглый, куда не надо, вот и не сгорел.

Помолчал Фокс, папироской подымил, да стопку с коньячком приговорил к высшей мере пролетарского гуманизма.

— А вот сейчас, на своей социалистической Родине, мне тяжелее во стократ! Я ведь под кого работаю? Под уркагана, который под лягавого косит. А кто я сам по себе? Сам я лягавый и есть, который косит под уркагана, который в свой черед опять же косит под лягавого. Без поллитры не разберешь! Оступись чуток, так то ли мусара на скачке кокнут, то ли урки на малине кишки выпустят. На днях Ларискин браслет пришлось на кон у Верки поставить: проигрался ворам, расплатиться нечем было, а спрос у них один.

Фоксу-то ведь для авторитету блатного нужно было воровской образ жизни вести. По малинам и хазам ошиваться, на толковищах откликаться, в картинки с урками перекидываться. Такой, стало быть, в воровском кругу обычай. Вот и Ларкин браслетик ему пришлось поставить в банк, иначе на ножи бы подняли.

— Чую, Беглый, развязка скоро. Господи, Боже милостивый, спаси наши души грешные!

О тех переживаний своих Фокс вашего опера у Верки на малине и приголубил. Случай, можно сказать, несчастливый, произошел...

 

— Скажите, а зачем Фоксу потребовалось идти за этим злополучным для него чемоданом к Вере?

— Вот на этом-то чемодане Фокс и сгорел в итоге синим пламенем. Верка-Модистка слам груздевский ему берегла, на нём он и попал, как кур в ощип. Прослышал Фокс, что Желтковская, баба Груздева, с которой он на Лосинке проедался, где-то под Красноармейском дачу снимает. Без бумажек всяческих, на честном слове и наличном расчете. Мусара до неё пока что не добрались, но со дня на день могут там нарисоваться. Вот Фокс и решил их упредить: взять чемодан с барахлишком, да на дачку-то и подкинуть ночной порой. Тогда Груздеву уже не отвертеться будет — вещички покойной Лариски в самый раз у полюбовницы в тайном хранении бы и нашли. Задумано было ловко, да вышло мокро.

В ту ночь Фокс ко мне завалился, весь на нервах, ажно руки трясутся.

— Краснопёрого я замочил,- говорит — Теперь уже не отмазаться.

— Да как же Вы так? — обомлел я. — Это же чистый теракт! Теперь всю нашу гоп-компанию под вышака подведут, никакой товарищ Абакумов не отмажет.

— Несчастным случаем, Беглый, невероятным стечением обстоятельств. Подъехали мы с Осой к Верке, я его за баранкой оставил, а сам за вещичками пошел. Стучу условленно, она впускает меня и в сторонку шныряет. Я пока с темноты призырился — а тут лампа ещё в лицо, как на грех! — прыгает ко мне на плечи какой-то амбал, да на горло болевой проводит.

— Засада, стало быть?

— Чистая засада! Я сразу на блатных подумал, раскололи меня, дескать, падлы уголовные, сейчас ломтями напластают. Сунул руку во внутренний карман, да через шинель и шмальнул не глядючи назад. Амбал с копыт и угомонился сразу. А второй за столом сидит, рот раззявил и зенки пучит. И, представляешь, Беглый, вижу я, что это мусар, да не простой!

— Уж не славный наш внутренний нарком Круглов собственной персоной?

— Нет, Беглый, не в цвет. За столом тем Чижик сидел. Наш агент в мусарне, который мне оперативную информацию гнал, да дружков своих лягавых сдавал. На Цветном помнишь дело было? Его наводка. В общем Чижик при виде меня чуть концы не отдал со страху.

— Мочить пришлось?

— Да ты что, Беглый?! Дурман-травы обкурился тут от безделья? Я же советский человек, чекист! Как же я своего товарища по борьбе с преступным элементом мочить стану? Амбала я по неосторожности грохнул, уркой его посчитал, да обознался в потемках. А Чижика за что мочить? Просто сказал ему пару ласковых, да отвалил.

— Неужели Фокс просто пожалел этого милиционера?

— Да, слабость тут Фокс свою проявил. Видать, советский человек в нём все его личины пересилил. Шлёпнул бы всю компанию разом — и ссученную Верку, и мусара позорного, так и не погорел бы на двух мокрухах, одна из коих даже не его была.

— Самое опасный в нашем деле враг это опознаватель, так нас Фокс натаскивал. — Красные их по всей прифронтовой зоне возят, по вокзалам круглосуточно, как собачонок на веревочке водят. Опознаватель это свой брат агент, захваченный да ссученный. Он тебя то ли по школе, то ли по лагерю на лицо помнит, да как увидит в тылу советском, сразу же сдаст. Поэтому ежели знакомую морду увидишь, вали её сразу и сматывайся. Тут двух мнений быть не может, ибо если он тебя срисует, то виду не подаст и здоровкаться не полезет. Но жизнь твоя с той минуты уж сочтена будет: хвост тебе пришьют и на явке возьмут со всем хабаром.

И вот, некоторое время спустя отправил меня Фокс с этим чижиком-пыжиком на встречу. Я и раньше к нему на свиданки бегал, передачки с Коканда передавал. Схема тут была самая простая была, без вывертов. Понеже держал чижик-пыжик собачку махонькую — сучку-жучку, то он её вокруг дома своего ежевечерне выгуливал, нужду ей малую да крупную справлял. Собачники ведь по часам жизнь свою проживают: и по утряночке моцион себе устраивают, и вечерним временем, и всё в единые часы.

Так что никаких особых хитростей тут не надобно. Подрулил я в известное время к чижикиному гнездышку, да и укараулил его у заветного кусточка, где жучка его уже дела свои сучкины справляет.

— Здравствуйте, говорю, гражданин хороший. Не Вы ли письмеца из Коканда дожидаетесь, от золовки Вашей разлюбезной?

Не сказать, что Чижик мне сильно обрадовался, да и понятное это дело после мокрухи на Веркиной малине. Но письмецо, коим Фокс меня снабдил, послушненько взял в трепещущие руки.

— Не угодно ли ответ передать? Я на неделе в Коканд возвертаюсь, со всем удовольствием Вашей родственнице в собственные руки доставлю, надёжно, как фельдъегерская почта.

Назначил мне Чижик встречу в месте, заветным словом обозначенным.

— Встреча с агентом производится в одном из заранее условленных мест, — это ещё в Валге Фокс нам преподавал. — Места эти кодовыми словами шифруются, назубок запоминаются и никогда более в явном виде не употребляются. На место это всегда отправляй зараньше кого-либо проверить, нет ли палева, и знак условный с тем человеком оговаривай.

Вот на ту злосчастную встречу Чижика с Фоксом в ресторане меня и наладили с разведкой. Я ведь ещё по Цветному личности оперов срисовал, знал, кого высматривать. Да непофартило мне, и сгорел Фокс. Срисовали его опера, да загоном и взяли. А я в тот час в больничке валялся, в подворотне меня пером пощупал залетный баклан.

Хотя, как сказать, непофартило? Ежели я тогда с кабаке нарисовался бы, то непременно в облаву влетел. А так отвалялся в больничке, да и отвалил от всей этой истории.

А вовремя отвалить это великое счастие по тем злым временам, да и по нонишним, правду сказать, тоже. Так что, прощевайте, товарищи дорогие, наше вам с кисточкой, удачки в трудах ваших праведных, да фарту побольше!