Надвигалась бритвенная буря.

Силвест стоял на краю раскопа и думал: переживут ли плоды его трудов эту ночь? Территория археологических раскопок представляла собой ряд глубоких шурфов квадратного сечения, разделенных крутобокими холмами извлеченной земли. Шурфы закладывались по классической сетке Уиллера. Они уходили вглубь на десятки метров и были обтянуты прозрачной тканью, сотканной из гипералмазных нитей. Миллионы лет стратифицированной геологической истории лежали за этим покрытием. Но что дальше? Одна-единственная песчаная буря – и все шурфы будут засыпаны до самого верха.

– Получено подтверждение, сэр, – сказал кто-то из рабочих, подойдя к Силвесту со стороны первого вездехода; дыхательная маска приглушала его голос. – Кювье только что передал штормовое предупреждение для всей северной части горного массива Нехбет. Всем бригадам, работающим на поверхности, рекомендовано вернуться на ближайшие базы.

– Ты хочешь сказать, что мы должны собрать манатки и укатить в Мантель?

– Ожидается буря невероятной силы. – Рабочий нервно стянул ворот своей ветровки. – Прикажете дать распоряжение о полной эвакуации?

Силвест поглядел на раскопки. Стенки шурфов сверкали под лучами прожекторов, установленных по всей площадке. Дельта Павлина в этих широтах никогда не поднималась достаточно высоко над горизонтом, чтобы дать хорошую освещенность. Сейчас же она висела почти у самой линии горизонта, да к тому же была полускрыта густыми облаками пыли – слабый ржавый мазок на небе, почти незаметный для невооруженного глаза. Скоро появятся и пыльные вихри, они помчатся над птеростепью тысячами раскрученных до бешеной скорости волчков. А за ними последует и главный удар бури, вздымающейся над горизонтом огромной черной наковальней.

– В отъезде нет необходимости, – сказал Силвест. – Мы тут вполне прилично прикрыты. Ты, должно быть, не заметил, но вон на тех валунах почти отсутствуют следы ветровой эрозии. Если будет очень сильная буря – что ж, запремся в вездеходах.

Рабочий бросил взгляд на валуны и покачал головой, словно не поверил собственным ушам.

– Сэр, Кювье дает предупреждения такой категоричности не чаще раза или двух в год. Эта буря посильнее любой, что мы видели.

– Не говори за всех; она посильнее любой, что видел ты, – отозвался Силвест, заметив, что взгляд собеседника вильнул в сторону. – Вот что я тебе скажу: мы не можем бросить раскопки. Это ясно?

Подчиненный снова обвел взглядом площадку:

– Мы можем прикрыть шурфы чем-нибудь сверху. Вкопать радиомаяки. Даже если шурфы засыплет буря, мы найдем их и вернемся. Вот на это самое место, где стоим. – За толстыми стеклами защитных очков метались перепуганные умоляющие глаза. – Так ведь лучше, чем рисковать людьми и оборудованием?

Силвест шагнул вперед, заставив собеседника отступить к ближайшему шурфу.

– Вот что ты сейчас сделаешь. Передай всем бригадам, чтобы продолжали копать вплоть до поступления новых распоряжений. И никаких разговоров о возвращении в Мантель. Ладно, самые чувствительные приборы можно убрать в вездеходы. Приказ понятен?

– Но как же люди, сэр?

– А люди будут делать то, для чего они сюда прибыли. Будут копать.

Силвест зло глядел на рабочего, как будто провоцируя на пререкания, но после долгой паузы тот побежал с привычной ловкостью по тропке через отвалы. Расставленные вокруг площадки хрупкие гравитометры, похожие на пушки со склоненными к земле стволами, слегка подрагивали под усиливающимися порывами ветра.

Силвест подождал, а потом по такой же тропе прошел мимо нескольких шурфов к центру участка раскопок. Там четыре шурфа были объединены в одну шахту сечением тридцать метров на тридцать; ее стены тоже укрепили гипералмазом. Силвест ступил на лестницу, ведущую вниз. В эту шахту он спускался за последние недели столько раз, что отсутствие головокружения удивляло его едва ли не больше, чем открывающаяся глазам картина. Продвигаясь вдоль стены, выстланной прозрачным материалом, он будто проплывал сквозь пласты времени: с момента События прошло более девятисот тысяч лет. Бóльшая часть этих пластов представляла собой вечную мерзлоту, что было характерно для приполярных широт Ресургема. Эта земля никогда не оттаивала. Ниже ее, совсем близко к Событию, лежал слой реголита, свидетельство ударно-взрывных процессов, имевших место в последующий период. Само Событие отмечалось тонкой черной чертой – пеплом сгоревших лесов.

Дно шахты не было совершенно ровным. Оно сужающейся лестницей спускалось на глубину сорока метров от поверхности. В самом низу пришлось установить дополнительные осветительные приборы. Небольшая площадка раскопа буквально кипела человеческой энергией. Дыхание приближающейся бури тут просто не ощущалось. Группа копачей трудилась почти беззвучно, стоя на коленях на циновках. Инструменты, которыми велась работа, были столь тонки и сложны, что в другую эпоху могли бы служить хирургам. Главными здесь были три студента из Кювье – уроженцы Ресургема. Рядом томился робот, ожидая распоряжений. Хотя на ранних этапах раскопок машинам не приходилось простаивать, на финальной стадии им не доверяли. Рядом с копачами сидела брюнетка в черном пальто, с геометрически четкой челкой; компад у нее на коленях показывал таблицу эволюции черепов амарантийцев. Как только женщина увидела Силвеста – тот спускался почти бесшумно, – она встала и захлопнула компад.

– Да, вы были правы, – сказала она. – Что бы тут ни лежало, оно большое и на вид прекрасно сохранившееся.

– У вас есть какие-нибудь предположения, Паскаль?

– А это уж, скорее, по вашей части. Я тут только комментировать имею право. – Паскаль Дюбуа, молодая журналистка из Кювье, с самого начала освещала раскопки в прессе, но не гнушалась и лопату брать в руки, легко овладевая тонкостями археологии. – Мрачное зрелище эти скелеты. Хоть и инопланетяне, все равно их жалко.

В одной из стен шахты, там, где начинались ступени, ведущие еще ниже, были вскрыты два захоронения, выложенные каменными плитами. Хотя могилам было как минимум девятьсот тысяч лет, они хорошо сохранились. Анатомическое строение костей позволяло предположить, что они принадлежали родственникам. Это были типичные костяки амарантийцев. Неискушенный в археологии наблюдатель принял бы их за человеческие, так как эти существа тоже имели четыре конечности, две из которых служили для передвижения; рост примерно соответствовал росту человека. Сходство наблюдалось и в других деталях: объем черепа примерно такой же, органы чувств, дыхания и речи расположены сходно. Но черепа обоих амарантийцев были вытянуты и походили на птичьи – четкий гребень шел от затылка вперед, мимо объемистых глазниц, до клювообразной верхней челюсти. На костях там и тут висели лохмотья коричневой ткани, она как будто предназначалась для удержания умирающих в позе, говорящей об агонии. Это не были окаменелости в полном смысле слова: минерализация костей отсутствовала. Сами могилы пустовали, если не считать костей и нескольких предметов явно техногенного происхождения, с которыми хоронили мертвецов.

– Возможно, – сказал Силвест, наклоняясь и трогая пальцем череп, – они хотели вызвать у нас именно эти чувства.

– Нет, – ответила Паскаль. – Просто ткань высохла и кости изменили свое положение.

– А может, они в таком виде с самого начала?

Ощупывая череп сквозь ткань перчатки, передававшую ощущения пальцам, он вдруг вспомнил желтый зал на верхнем ярусе Города Бездны, с акварелями на стенах, изображавшими метановые ледники. Меж гостей ходили ливрейные роботы, предлагая сласти и ликеры, драпри из ярких шелков свисали со сводов дворца. В воздухе, согласно последней моде, светились и колыхались изображения серафимов, херувимов, колибри и фейри. Он вспомнил даже гостей, в основном связанных с семьей, – людей, которых либо едва знал, либо недолюбливал; его друзей здесь было очень мало. Отец, как обычно, сильно опоздал. Уже близилась ночь, когда Кэлвин наконец-то соизволил появиться. Впрочем, это никого не удивило: то было время самого последнего и самого великого проекта Кэлвина, так что сам процесс его реализации был как бы медленной смертью его творца. Не говоря уже о последующем самоубийстве, случившемся в разгар работ.

Силвест отлично помнил, как отец вручил ему шкатулку с инкрустацией в виде сплетающихся рибонуклеиновых спиралей на стенках.

– Открой, – велел Кэлвин.

Он помнил, как взял шкатулку, оказавшуюся на удивление легкой. Поднял крышку и увидел гнездо, выложенное невесомыми прядями упаковочного материала. В нем покоился коричневый купол, по цвету ничем не отличавшийся от ларца, разве что усеянный крапинами. Это была верхняя часть черепа, видимо человеческого. Нижняя челюсть отсутствовала.

Вспомнил он и тишину, сразу воцарившуюся в зале.

– И это все?! – воскликнул Силвест достаточно громко, чтобы его услышали во всех углах. – Старые костяшки? Ну, спасибо, папочка. Я в восторге!

– Что ж, вполне понятное чувство, – ответил Кэлвин.

Беда была в том, как сейчас же понял Силвест, что Кэлвин говорил совершенно серьезно. Череп не имел цены. Ему было двести тысяч лет. Женщина из испанского муниципалитета Атапуэрка, как он вскоре узнал. Время ее погребения определялось весьма точно самим характером захоронения, но ученые, которые его раскопали, изменили первоначальные оценки, использовав самые последние методы датирования: анализ соотношения калия и аргона в стенах пещеры, где была похоронена испанка, расчет ее возраста по полураспаду урана в натеках травертина, трековое датирование вулканического стекла, термолюминесцентный анализ кремния. Эти же методики в несколько улучшенном виде и сейчас применялись при раскопках на Ресургеме. Физики пока еще не нашли более надежных способов определения возраста археологических находок.

Конечно, Силвест должен был тогда мгновенно понять, что перед ним самые древние человеческие останки на Йеллоустоне, привезенные с Земли в систему Эпсилона Эридана несколько столетий назад. Эта вещь пропала во время колониальных мятежей, и то, что Кэлвин снова ее отыскал, само по себе маленькое чудо.

Силвест устыдился не столько собственной неблагодарности, сколько выказанного перед всеми невежества, которое так легко было скрыть. И он поклялся, что эта оплошность никогда не повторится. Много лет назад он привез череп сюда, на Ресургем, чтобы тот служил напоминанием о клятве.

Вот и сейчас Силвест не должен ударить в грязь лицом.

– Если ваше предположение верно, – сказала Паскаль, – значит их похоронили в таком виде по некой важной причине.

– Возможно, в качестве предупреждения, – отозвался Силвест и шагнул к студентам.

– Я боялась услышать от вас нечто в этом духе, – шепнула она, следуя за ним. – И о чем же можно предупреждать столь жутким образом?

Вопрос был риторическим, и Силвест это хорошо понимал. Паскаль отлично знала все, что он думал об амарантийцах. Ей нравилось дразнить его, добиваться повторения одних и тех же объяснений: авось запутается в собственных теориях и совершит какую-нибудь логическую ошибку, достаточно серьезную, чтобы пришлось признать крушение всей стройной системы своих взглядов.

– Событие… – начал Силвест, ощупывая тонкую черную полоску сквозь прозрачную облицовочную плиту.

– Событие произошло с амарантийцами, – подхватила Паскаль, – но они вряд ли могли его предвидеть. И продолжалось очень недолго. Не было у них времени хоронить трупы так, чтобы те служили предупреждением, даже если хоронившие имели хоть малейшее представление о том, что их ждет впереди.

– Они разгневали богов, – сказал Силвест.

– Да, – согласилась Паскаль. – Думаю, никто не станет возражать, что они могли бы интерпретировать Событие как свидетельство божественного неудовольствия и включить его в систему своих религиозных верований, но у них не было времени оформлять эти верования в виде памятников, так как все амарантийцы погибли. И вряд ли можно предполагать, что подобные специфические захоронения они делали ради будущих археологов, тем более принадлежащих к совершенно иным биологическим видам. – Паскаль накинула на голову капюшон пальто и крепко затянула завязки. Клубы пыли уже залетали в шурф, а воздух в нем теперь не казался таким неподвижным, как несколько минут назад. – Но вы-то думаете иначе, не так ли? – Не дожидаясь ответа, Паскаль надела толстые противопыльные очки, нарушив ими безупречность челки, и наклонилась к предмету, который студенты осторожно выкапывали из грунта.

С помощью своих специальных очков Паскаль могла считывать данные с «рисующих» гравитометров, расставленных по периметру сетки Уиллера. Показания этих приборов давали стереоскопическую картину масс, погребенных под поверхностью грунта. Силвест тоже адаптировал свое зрение к этой задаче. Грунт, на котором они стояли, сделался как бы прозрачным, как бы несуществующим. Образовалась туманная матрица, в которой отчетливо виделся некий огромный предмет. То был обелиск – громадный одинокий каменный монолит, заключенный в каменный же саркофаг. В высоту он достигал двадцати метров. Пока была откопана только его верхушка. И похоже, на одной стороне была выбита надпись стандартными позднеамарантийскими иероглифами. Разрешающей способности гравитометров не хватало, чтобы прочесть текст. Для этого надо было откапывать весь обелиск.

Силвест вернул глазам обычное зрение.

– Работайте быстрее, – обратился он к студентам. – Если слегка поцарапаете обелиск, ничего страшного. К вечеру вы должны открыть хотя бы метр этой поверхности.

Кто-то из студентов, стоя на коленях и продолжая копать, сказал:

– Сэр, мы слышали, что раскопки будут остановлены.

– Это еще почему?

– Буря, сэр.

– И черт с ней! – Силвест повернулся к Паскаль, которая внезапно сильно сжала его руку.

– Они имеют право волноваться, Дэн, – сказала журналистка тихо. – Я ведь тоже слышала штормовое предупреждение. Нам уже давно следовало отправиться в Мантель.

– И потерять вот это?

– Что мешает вернуться потом?

– Мы можем не найти этого места, даже если я вкопаю тут радиомаяк.

Он знал, что прав. Положение раскопа на картах нелегко определить, так как сами карты не отличаются ни точностью, ни детальностью. Они были сделаны на скорую руку сорок лет назад, во время полета «Лореана», оставившего пояс навигационных спутников. Этот пояс был уничтожен через двадцать лет после съемки, когда половина колонистов решила захватить корабль и вернуться домой. Теперь определить точно свое местоположение на Ресургеме – весьма непростая задача. А радиомаяки во время песчаных бурь часто ломаются.

– И все же ради этого не стоит рисковать людьми, – ответила ему Паскаль.

– Ради этого я рискнул бы и бо́льшим. – Силвест повернулся к студентам и крикнул: – Торопитесь! Если нужно, используйте робота. Но к рассвету чтобы верхняя часть обелиска была на виду.

Слука, старшая из студентов, что-то пробормотала под нос.

– Есть предложения? – осведомился Силвест.

Она прекратила работу – очевидно, впервые за несколько часов. Силвест видел, как ее лицо обретает выражение решимости. Лопатка выскользнул из ее руки и упала рядом с ногой, затянутой в меховой муклук. Девушка сдернула маску – значит собирается что-то сказать.

– Надо поговорить.

– О чем, Слука?

Она вдохнула из маски, чтобы произнести следующую фразу:

– Не слишком ли вы полагаетесь на свою удачу, доктор Силвест?

– А ты свою только что пустила насмарку.

Казалось, студентка его не слышит.

– Вы знаете, что мы не равнодушны к тому, чем занимаемся здесь. Мы разделяем ваши взгляды. Вот почему работаем от зари до зари, гнем спину на вас. Но вы напрасно считаете нас рабами. – Она блеснула белками глаз, бросив взгляд на Паскаль. – Скоро вам могут понадобиться все ваши союзники, доктор Силвест.

– Это угроза?

– Это констатация факта. Если бы вы уделяли больше внимания тому, что происходит в колонии, то знали бы, что Жирардо решил пойти на конфликт с вами. И похоже, ждать осталось недолго, гораздо меньше, чем вы думаете.

По спине у Силвеста побежали мурашки.

– О чем, черт побери, ты болтаешь?

– О чем? О перевороте! – Слука обогнула Силвеста, направляясь к лестнице, ведущей на поверхность. Поставив ногу на ступеньку, она обернулась к оставшимся двум студентам, которые, не поднимая головы, продолжали сосредоточенно откапывать обелиск. – Давайте вкалывайте, но не говорите потом, что вас не предупредили. А если слабо представляете себе, что бывает с попавшими в бритвенную бурю, то гляньте на доктора Силвеста.

Один из студентов робко поднял голову:

– Куда ты, Слука?

– Поговорить с другими бригадами. Может, не все знают о штормовом предупреждении. А когда узнают, вряд ли многие захотят продолжать работу.

Она полезла вверх, но Силвест схватил ее за муклук. Девушка посмотрела на него. Теперь она была в маске, но Силвест все равно прочитал на ее лице презрение.

– Слука, это конец твоей карьеры.

– Нет, – ответила она, рывком высвободив ногу. – Это только начало. Переживайте лучше за свою карьеру.

Силвест прислушался к своим ощущениям и обнаружил, сам тому подивившись, что совершенно спокоен. Однако это было то особое спокойствие, которое свойственно океанам металлического водорода на огромных газовых планетах, – океанам, сдерживаемым колоссальным давлением сверху и снизу.

– Так что же ты решил? – спросила Паскаль.

– Сначала нужно кое с кем посоветоваться, – ответил Силвест.

Он по пандусу вошел в свой вездеход. Другая машина была забита мешками и контейнерами, а каждый сантиметр оставшегося места занимали гамаки копачей. Студентам приходилось спать в кузове, так как почти все раскопки в этом регионе находились в сутках езды от Мантеля. Вездеход Силвеста был куда комфортабельнее. Примерно треть его объема была отведена под кабинет начальника экспедиции и его спальню. Остальная часть вмещала склад, а также каморки для старшего персонала – в данном случае для Паскаль и Слуки. Сейчас весь вездеход был в распоряжении Силвеста.

Обстановка кабинета заставляла забыть о том, что это всего лишь часть кузова. Обивка из красного бархата, полки с копиями древних инструментов и археологических реликтов. Большая, элегантно изданная карта Ресургема в проекции Меркатора демонстрировала места главных находок, принадлежавших различным эпохам истории амарантийцев. Остальное пространство стен было занято медленно пополняющимися текстами: это были академические статьи в процессе подготовки.

Запись собственного сознания Силвеста на бета-уровне проделывала всю черную работу. Эту копию своего «я» Силвест натренировал так, что она могла выдерживать его литературный стиль даже лучше, чем он сам, особенно если учесть нынешнюю нервотрепку.

Позже надо будет выкроить время и вычитать эти статьи, но сейчас он лишь окинул их беглым взором, направляясь к секретеру. Этот дивный образец мебельного искусства был инкрустирован мрамором и малахитом. Его мозаика, сделанная в японском стиле, изображала сцены из ранней истории освоения космоса.

Силвест выдвинул ящик и достал из него карту квантовой памяти – серый брусок без всякой маркировки, вроде кафельной плитки. В верхней части секретера, набитого всякой электроникой, была прорезь. Чтобы пробудить сознание Кэлвина, требовалось лишь вложить в эту прорезь карту. Тем не менее Силвест колебался. Прошло много времени – по меньшей мере несколько месяцев – с тех пор, когда он последний раз возвращал Кэлвина к жизни, и та последняя встреча выглядела исключительно скверно. Он тогда же поклялся, что в следующий раз оживит Кэлвина только в кризисной ситуации. Теперь следует определить, наступил ли кризис и так ли он силен, чтобы оправдать пробуждение отца. Дело осложнялось еще и тем, что советы Кэлвина были полезны лишь в пятидесяти процентах случаев.

Силвест вложил карту в прорезь.

Из света и теней, словно по волшебству, в середине комнаты соткалась фигура Кэлвина, сидящего в своем кресле, достойном средневекового феодала. Изображение выглядело реальнее любой голограммы – присутствовали даже теневые эффекты, – поскольку создано оно было на основе записи образа отца, хранящегося в зрительной памяти самого Силвеста. Восстановленное на бета-уровне «я» Кэлвина представляло его таким, каким он был на вершине своего успеха, то есть в возрасте около пятидесяти; в ту пору Йеллоустон носил его на руках. Странно, но он все же выглядел старше Силвеста, хотя в реальном времени изображение было на семьдесят лет моложе. Сам Силвест уже восемь лет как разменял третье столетие, но омоложение, которому он подвергся еще в Йеллоустоне, было совершеннее, чем во времена Кэлвина.

Если не считать этого различия, то их телосложение и черты лиц были почти идентичны. На губах у обоих играла одна и та же ироническая улыбка. У Кэлвина была стрижка покороче, и одет он был в пышном стиле демархистской Бель-Эпок, что контрастировало с практичностью экспедиционной одежды Силвеста. Кэлвин носил плиссированную сорочку, элегантные бриджи в шахматную клетку, заправленные в высокие буканьерские сапоги, а его пальцы сверкали драгоценными камнями и металлами. Великолепно подстриженная бородка казалась мазком рыжей краски на нижней челюсти. Одной рукой он ощупывал щетину на горле, а другой поглаживал резной шар, которым кончался деревянный подлокотник кресла.

Дрожь оживления прошла по его телу, в бледных глазах зажегся огонек интереса. Кэлвин приподнял пальцы в еле заметном жесте приветствия.

– Похоже, – произнес он, – уровень дерьма достиг опасной отметки.

– Воображение у тебя будь здоров…

– Тут и воображать-то нечего, мой милый мальчик. Я просто подключился к Сети и прочел несколько тысяч последних новостных сообщений. – Он повел шеей, чтобы получше осмотреть помещение. – Неплохой кабинетик ты себе обустроил. А кстати, как твои глаза?

– Работают, а что?

Кэлвин кивнул:

– Разрешение не слишком высокое, но ничего лучшего я добиться и не мог с теми инструментами, что оказались в моем распоряжении. Нельзя же дать Микеланджело зубную щетку и потребовать, чтобы расписал Сикстинскую капеллу. Мне удалось сшить примерно сорок процентов нервных волокон твоего глазного нерва, так что устанавливать лучшие камеры не имело смысла. Но если на этой планете найдется хирургическая техника более высокого качества, я мог бы оказать тебе услугу.

– Хватит меня дразнить!

– Да я и не думал, – притворился непонимающим Кэлвин. – Просто решил, что уж если ты позволил Алисии захватить «Лореан», то мог бы по меньшей мере вернуть нам часть медицинского оборудования.

Жена Силвеста возглавила мятеж против него двадцать лет назад, и Кэлвин никогда не упускал случая напомнить об этом факте.

– Что ж, стало быть, я принес себя в жертву. – Сказанное сопровождалось жестом, означающим просьбу помолчать. – Извини, Кэл, но я аниминировал тебя не ради дружеского трепа.

– Я предпочел бы, чтобы ты называл меня не другом, а отцом.

Силвест демонстративно проигнорировал эту ремарку.

– Ты знаешь, где мы находимся?

– Надо думать, на раскопках. – Кэлвин прикрыл глаза и прижал пальцы к вискам, чтобы сосредоточиться. – Да. Подожди… Два экспедиционных вездехода из Мантеля… где-то на окраине птеростепи. Сетка Уиллера… Довольно старомодно… Впрочем, думаю, для твоих целей годится. А это что такое? «Рисующие» гравитометры… сейсмограмма… Ты нашел что-то важное?

В этот момент на столе заработала рация – из Мантеля поступил сигнал. Силвест дал знак Кэлу умолкнуть, решая, принять вызов или нет. На связь выходил Анри Жанекен – специалист по биологии птиц и один из самых преданных Силвесту людей. Но хотя Жанекен хорошо знал Кэлвина при жизни, Силвест был уверен, что орнитолог никогда не видел отца в бета-записи… и уж конечно, не видел его в процессе общения с собственным сыном. Новость о том, что Силвесту понадобилась помощь и что для этого он вызвал сознание Кэла из небытия, может быть воспринята как проявление слабости.

– Чего ты ждешь? – спросил Кэл. – Прими его.

– Он не знает о тебе… о нас…

Кэлвин покачал головой, и вдруг совершенно неожиданно в комнате возник Жанекен. Силвест не сразу опомнился, не сразу понял, что случилось. Кэлвин, видимо, каким-то образом подчинил себе потайные функции секретера.

Ты всегда был пронырой, подумал Силвест. Собственно, именно благодаря этому качеству тебя и можно использовать теперь.

Изображение Жанекена, в натуральную величину, было чуть менее четким, нежели изображение Кэлвина, так как передавалось с помощью спутниковой связи из Мантеля. Сеть спутников была весьма несовершенна, да и передающие камеры видели лучшие дни, как и многое другое на Ресургеме.

– Ну наконец-то, – обратился Жанекен к Силвесту, которого он заметил первым. – Я уже чуть ли не час терзаю передатчик. Неужели с тобой нельзя связаться, когда ты в раскопе?

– Можно в принципе, – ответил Силвест, – но я отключил входящие. Надоело.

– Ах вот как! – проворчал Жанекен. – Очень разумно, черт побери! Особенно для человека в твоей ситуации! Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю? Близятся проблемы, Дэн, и они себя ждать не заставят, уж поверь… – Тут Жанекен обнаружил, что они не одни, уставился на сидящего в кресле и после некоторого молчания воскликнул: – Ну ничего себе! Это ты, что ли?

Кэлвин молча кивнул.

– Это его бета, – вмешался Силвест.

Необходимо было это прояснить, прежде чем продолжать разговор. Уровни альфа и бета фундаментально различались, и йеллоустонский этикет эти различия всячески подчеркивал. Силвеста могли обвинить по меньшей мере в нарушении общественного порядка, сложись у Жанекена впечатление, что перед ним считающаяся давно утерянной альфа-запись Кэлвина.

– Я консультировался с ним… с бетой, – признался Силвест.

Кэлвин скорчил гримасу.

– О чем? – спросил Жанекен.

Он был очень стар, старше всех на Ресургеме, причем с каждым годом приобретал все больше схожести с обезьяной, с каким-нибудь редким видом мартышки; седые волосы, усы и борода, обрамлявшие розовое личико, немало этому способствовали. На всем Йеллоустоне не было другого столь талантливого эксперта по генетике, если не говорить о миксмастерах; впрочем, многие считали Жанекена куда умнее любого члена этой секты. Правда, его гений не бросался в глаза, не ослеплял внезапными озарениями, а находил выражение в долгих годах спокойной, но исключительно тонкой работы. Жанекен уже разменял четвертое столетие, и слои, наложенные многими сеансами омоложения, теперь опадали с него, подобно осенней листве. Силвест полагал, что Жанекен будет первым человеком на Ресургеме, который умрет от старости. И это вызывало грусть: хотя они с орнитологом часто спорили, их разногласия никогда не касались главного.

– Он что-то тут раскопал, – вмешался Кэл.

Глаза Жанекена сверкнули, бремя лет будто скатилось с его плеч при упоминании о научном открытии.

– Неужели?

– Да, я…

И тут случилось почти невозможное. Комната в вездеходе исчезла. Теперь они стояли на балконе здания, расположенного высоко над городом, в котором Силвест сразу узнал Город Бездны. Опять шуточки Кэлвина! Электронный секретер последовал за ними и сюда, подобно верному псу. Если Кэлвин добрался до его потайных функций, подумал Силвест, то и подобный фокус ему вполне по силам. Он воспользовался стандартным набором «ландшафтов» из памяти секретера. Отличная имитация – вплоть до порывистого ветра, щекотавшего щеки Силвеста, вплоть до почти неощутимого запаха, свойственного этому городу, запаха, который трудно определить, но который начисто отсутствует в более дешевых панорамах. Это был город его – Силвеста – детства, город Прекрасной Эпохи. Потрясающие воображение золотистые громады зданий уходили вдаль и там, у горизонта, выглядели как изваяния облаков. Оттуда доносилось гудение воздушного транспорта; оттуда же парки и сады спускались великолепными каскадами террас в зеленую дымку, где лежали поля и пастбища.

– Разве не приятно вновь увидеть родные места? – спросил Кэл. – И подумать, что все это могло бы принадлежать нашему клану, стоило только протянуть руку… Кто знает, каким путем пошла бы история, если бы нам удалось удержать этот город в своей власти.

Жанекен получше утвердился на ногах, крепко держась за перила.

– Все это очень мило, Кэл, но я сюда явился не красотами любоваться. Дэн, что ты собирался сказать до того, как нас столь…

– Столь грубо прервали? – продолжил его фразу Силвест. – Я хотел попросить Кэла, чтобы обработал данные гравиразведки, поскольку он уже явно научился читать мои личные файлы.

– Это пустяк для человека моих способностей, – ответил Кэл.

Миг – и туманное изображение раскопа и обелиска в натуральную величину повисло прямо перед балконом.

– Ох как интересно! – воскликнул Жанекен. – Просто потрясающе!

– Совсем неплохо, – отозвался Кэл.

– Неплохо?! – вскричал Силвест. – Да он больше по размерам и лучше сохранился, чем все раскопанное до сих пор! Это явно доказывает существование развитой фазы амарантийской цивилизации… Возможно, фазы, непосредственно предшествовавшей промышленной революции…

– Полагаю, этот обелиск может оказаться в высшей степени важной находкой, – неожиданно согласился Кэл. – Ты что, собираешься откопать его?

– Еще несколько минут назад собирался, – ответил Силвест. – Однако возникли новые обстоятельства. Я… только что узнал из своих источников, что Жирардо планирует выступить против меня гораздо раньше, чем я ожидал.

– Он не осмелится выступить против тебя, если у него нет большинства в Совете экспедиции, – возразил Кэл.

– Это если бы он планировал выступить в обычном порядке, – возразил Жанекен. – Но информация Дэна верна: Жирардо намечает более короткий путь.

– Но ведь тогда… это будет что-то вроде мятежа?

– Полагаю, термин вполне подходит, – ответил Жанекен.

– Уверен? – Кэлвин снова сосредоточился, глубокие морщины пересекли его лоб. – Да, ты прав. Пресса в последние дни открыто рассуждает, каковы будут следующие ходы Жирардо в ситуации, когда Дэн пропадает на раскопках, а сама колония переживает кризис власти. Отмечено резкое увеличение числа шифровок, курсирующих между известными сторонниками Жирардо. Эти шифровки мне не прочитать, но интенсивность обмена ими действительно кое о чем говорит.

– Значит, и впрямь что-то затевается…

Слука была права, подумал Силвест. Получается, она оказала ему услугу, хотя и угрожала покинуть раскопки. Без ее предупреждения он не оживил бы Кэла.

– Похоже на то, – подтвердил Жанекен. – Вот почему я тебя так упорно разыскивал. Мои опасения подтверждаются тем, что Кэл сказал о сторонниках Жирардо. – Пальцы Жанекена еще крепче сжались на перилах. Обшлаг его пиджака, свисавший с костлявой руки, как с вешалки, был украшен павлиньими «глазами». – Дэн, я не думаю, что тебе следует оставаться здесь. Я пытался держать связь с тобой на уровне, который не вызвал бы подозрений, но есть достаточно оснований считать, что этот разговор прослушивается. Поэтому я кончаю. – Он отвернулся от висевшего в воздухе обелиска и обратился к сидящему археологу: – Кэлвин… мне было приятно встретиться с тобой после столь долгой разлуки.

– Побереги себя, – ответил Кэлвин, протягивая руку в направлении Жанекена. – И желаю удачи с павлинами.

Удивление Жанекена было непритворным.

– Ты знаешь о моем маленьком проекте?

Кэлвин улыбнулся и промолчал. Вопрос Жанекена не имеет смысла, подумал Силвест.

Старик махнул рукой, панорама срослась с офисом Жанекена. Затем он сделал шаг назад и исчез вместе с этой обстановкой.

На балконе остались двое.

– Итак? – спросил Кэл.

– Я не могу рисковать потерей контроля над колонией.

Силвест все еще был номинальным начальником всей ресургемской экспедиции. Даже после предательства Алисии. По логике все, кто решил остаться на планете, а не возвратиться домой, должны были стать союзниками Силвеста и тем самым укрепить его позиции. Но вышло совсем не так. Далеко не каждому, кто принял сторону Алисии, удалось попасть на борт «Лореана» до того, как корабль ушел с орбиты. Да и среди оставшихся по убеждению было немало таких, кто, первоначально симпатизируя Силвесту, понял, что с кризисом он справляется плохо, прибегая чуть ли не к криминальным методам. Противники Силвеста распространяли слухи, будто изменения в мозгу, которым он подвергся у жонглеров образами перед встречей с затворниками, вызвали патологию, граничащую с безумием. Изучение цивилизации амарантийцев продолжалось, но очень вяло. Зато политические разногласия и склоки вспыхнули с такой силой, что погасить их было уже невозможно. Те, у кого еще сохранилась привязанность к Алисии – главным среди них был Жирардо, – создали организацию увлажнистов. Археологи Силвеста злились, в их поведении проявлялись черты «психологии осажденной крепости». В обеих группах гибли люди, причем их смерть никак не укладывалась в рамки несчастных случаев. Теперь все эти противоречия достигли точки кипения, а Силвест сейчас занимал отнюдь не ту позицию, которая позволила бы ему покончить с кризисом.

– И в то же время я не могу бросить его. – Он указал на обелиск. – Мне нужен твой совет, Кэл. И я получу его, так как ты полностью зависишь от меня. Ты уязвим, не забывай.

Кэлвин заерзал в своем кресле:

– Если говорить прямо, ты шантажируешь родного отца? Просто прелестно.

– Нет, – ответил Силвест сквозь зубы. – Я лишь намекаю, что ты можешь попасть в плохие руки, отказавшись мне помочь. С точки зрения толпы, ты всего лишь рядовой представитель нашего блистательного клана.

– А ты, значит, можешь еще и не воспользоваться моим советом? С твоей точки зрения, я всего лишь компьютерная программа, движущаяся картинка. Когда разрешишь мне попользоваться твоим телом?

– На этот счет я не стану тебя обнадеживать.

Кэлвин угрожающе поднял палец:

– Не надо наглеть, сынуля. Это я тебе понадобился, а не наоборот. Можешь засунуть старого джинна обратно в лампу, мне там хорошо.

– Так я и поступлю. Но сначала получу от тебя совет.

Кэлвин наклонился в его сторону:

– Скажи, что ты сделал с моей альфой, и тогда я, может быть, соглашусь обдумать твою просьбу. – Он ехидно ухмыльнулся. – Я бы даже мог рассказать кое-что о Восьмидесяти. То, чего ты не знаешь.

– А чего я не знаю? – хмыкнул Силвест. – Погибло семьдесят девять невинных душ, вот и все. В этом нет секрета. И я не считаю тебя ответственным за их гибель. Нельзя же обвинить фотографию тирана в военных преступлениях.

– Я вернул тебе зрение, неблагодарный щенок! – Кресло повернулось к Силвесту крепкой деревянной спинкой. – Готов признать, что твои глаза трудно назвать шедевром, но чего можно было ждать в той обстановке? – Кресло снова развернулось. Теперь Кэлвин был одет точно как Силвест, так же подстрижен, и лицо тоже невозмутимое. – Расскажи о затворниках, – попросил он. – Поделись своими грязными тайнами, сыночек. Выкладывай, что случилось у Завесы Ласкаля, только не надо той вонючей лжи, которую ты сочинил, возвращаясь назад.

Силвест подошел к секретеру, чтобы вынуть карту.

– Подожди! – взвизгнул Кэл, простирая руки. – Хочешь услышать мой совет?

– Наконец-то мы подошли к сути.

– Ты не можешь позволить, чтобы Жирардо одержал верх. Даже если мятеж неотвратим, тебе следует вернуться в Кювье. Там соберешь те небольшие силы, которые еще верны тебе.

Силвест поглядел в окно, на площадку с шурфами. По отвалам двигались тени – люди бросали работу и бесшумно прятались в своем единственном убежище – втором вездеходе.

– Возможно, это самая важная находка из всех сделанных на этой планете.

– И не исключено, что тебе придется ею пожертвовать. Если сумеешь обуздать Жирардо, у тебя появится роскошный шанс вернуться и выкопать обелиск. Если Жирардо победит – тогда все, что ты здесь найдешь, не будет стоить ломаного гроша.

– Знаю, – ответил Силвест.

На какой-то момент вражда между ними как будто прекратилась. Суждения у Кэлвина здравые, глупо притворяться, что это не так.

– Значит, ты последуешь моему совету?

Силвест положил ладонь на секретер, собираясь вынуть карту.

– Я подумаю об этом.

«При общении с мертвецами, – подумала триумвир Илиа Вольева, – самое сложное в том, что они не понимают, когда им следует заткнуться».

Она только что перешла из рубки в лифт; восемнадцать часов непрерывных консультаций с симами людей, в отдаленном прошлом живших на этом корабле, вымотали ее до крайности. Илиа пыталась всеми правдами и неправдами вытянуть из них какие-нибудь сведения о тайном оружейном складе. Работа была неимоверно тяжелая, в частности, потому, что некоторые из старейших бета-копий не говорили на современном норте, а программа, «одушевлявшая» их, по каким-то непонятным причинам отказывалась переводить. Во время допроса Вольева непрерывно курила, ломая голову над особенностями грамматики среднего норта, и даже теперь не могла не наполнять легкие дымом. Да и как тут не курить, если от долгого пребывания в неподвижной позе жутко разнылась спина? Кондиционер в лифте работал из рук вон плохо, кабина через считаные секунды заполнилась густым дымом.

Вольева подтянула кверху обшлаг кожаной куртки с шерстяной подкладкой и сказала в браслет, болтавшийся на тонкой руке:

– Капитанский уровень.

Фраза немедленно была переадресована «Ностальгии по бесконечности», и корабль тут же поручил микроскопической части самую примитивную задачу – очистку воздуха в лифте. Мгновение, и кабина рванулась вниз.

– Желаете музыкальное сопровождение в пути?

– Нет. И ты мог бы уже запомнить по тысячам предыдущих поездок, что мне нужно только одно – тишина. Заткнись и дай подумать.

Она спускалась по главной оси корабля – четырехкилометровой шахте, которая проходила через весь корабль, сверху донизу. Вольева вошла в лифт почти у верхнего устья шахты (ей было точно известно о существовании тысяча пятидесяти уровней, или дистриктов) и теперь снижалась со скоростью около десяти уровней в секунду. Стенки у лифта были стеклянные, удерживался он на весу силой какого-то поля, и время от времени гладкая внутренняя обшивка шахты тоже становилась прозрачной, позволяя определять положение кабины без помощи схемы корабля.

Сейчас Илиа продвигалась сквозь лесные заросли: то были ярусы садовых растений, одичавших без ухода и уже гибнущих из-за того, что ультрафиолетовые лампы, имитировавшие солнечный свет, почти все перегорели и никто не позаботился их заменить. Заросли кончились, а ниже восьмисотого этажа пошли обширные помещения, где когда-то жила и отдыхала команда, насчитывавшая несколько тысяч человек. Еще ниже помещались громадные и неподвижные теперь машины, которые в былые времена обеспечивали вращение жилых секций и неподвижность подсобных. Потом лифт проехал мимо уровней с криогенными капсулами для нескольких тысяч «спящих». Теперь таковых там не наблюдалось.

Вольева находилась уже на километр ниже отправной точки, но бортовое давление воздуха не изменилось, поскольку его поддерживала одна из тех редких систем жизнеобеспечения, которые еще продолжали нормально функционировать. Все же какой-то атавистический инстинкт подсказывал Вольевой, что при столь быстром спуске должно бы закладывать уши.

– Атриум, – произнес лифт, имея в виду уже давно не используемую часть былого великолепия. – На этом уровне вы можете чудесно отдохнуть и развлечься.

– Как заманчиво!

– Прошу пояснить.

– Поясняю: ты плохо представляешь себе, что такое отдых. Если, конечно, не считаешь таковым постоянное пребывание в скафандре высшей защиты и последующую противорадиационную терапию, от которой у тебя выворачивает кишки. Лично мне это отнюдь не кажется приятным времяпрепровождением.

– Прошу пояснить.

– Ладно, забудь, – вздохнула триумвир.

Еще километр помещений с сильно пониженным атмосферным давлением. Вольева чувствовала, как уменьшается ее вес, и понимала, что пролетает мимо двигателей, вынесенных за пределы корпуса корабля и укрепленных там на элегантно изогнутых стойках. Своими широко разинутыми пастями двигатели всасывали ничтожно малые количества межзвездного водорода, а затем подвергали его непостижимым процессам переработки. Никто, даже Вольева, не пытался узнать, как работают машины сочленителей. Работают, и слава богу. Еще важно, что они излучают устойчивое мягкое сияние из каких-то необычных элементарных частиц. Бóльшая часть этой радиации поглощается защитным покрытием корпуса, но кое-что проникает и внутрь. Вот почему лифт здесь заметно разогнался. Когда опасность миновала, он понизил скорость до прежней.

Было уже пройдено почти две трети пути. Оставшуюся часть Вольева знала лучше, чем другие члены команды: Садзаки, Хегази и остальные не забирались так глубоко без крайне важной причины. Да и можно ли их за это упрекнуть? Ведь чем ниже спускаешься, тем ближе ты к капитану. Лишь ее одну не пугала мысль об этом сближении.

Она не только не боялась этой части корабля, но даже превратила ее в свое царство. Нередко Илиа выходила на уровне 612, добиралась до «Паука» и, выведя его за пределы корпуса, слушала голоса призраков, обитающих в бескрайных межзвездных просторах. Как же хочется проделать это и сейчас! Но у нее срочная работа – специальное задание, а призраки всегда к ее услугам, куда они денутся!

На пятисотом уровне мимо пронесся центральный артиллерийский пост. Вольева даже успела вспомнить о связанных с ним проблемах. Пришлось побороться с искушением перейти туда и кое-что выяснить. Но вот ЦАП исчез; теперь Вольева пролетала мимо помещения, где находился тайный склад – одна из капсул внутри корабля, где давление было на нуле.

Это помещение было гигантским, с максимальной шириной, почти полкилометра. Сейчас там царила темнота, так что Вольевой пришлось вспоминать, где расположено содержимое. Это было не слишком трудно. Хотя многие вопросы, касавшиеся происхождения и назначения этих механизмов, так и оставались без ответа, Вольева знала их местонахождение и форму так же хорошо, как слепой знает мебель в своей спальне. Даже в лифте она легко представляла себе, как протягивает руку и касается гладкой поверхности ближайшего орудия, просто чтобы увериться в его существовании. С тех пор как Вольева вошла в триумвират, она почти все свободное время отдавала изучению этих машин и все же не могла сказать, что привыкла к ним. Приходя сюда, она нервничала, как на первом свидании, понимая, что знает о них совсем чуть-чуть, а если копнуть глубже, сложившиеся представления того и гляди разлетятся вдребезги.

Тайный склад она всегда покидала с чувством облегчения.

На уровне 450 лифт миновал еще одну переборку, отделявшую служебные секции от постепенно сходившего на конус кормового отсека, достигавшего почти километровой длины. И снова кабина заметно ускорила движение, пролетая зону радиационной опасности, а затем началось медленное торможение, что говорило о близящейся остановке. Вот лифт уже вошел во вторую секцию криогенных уровней, коих насчитывалось двести пятьдесят, так что они могли вместить сто двадцать тысяч «спящих», но сейчас там лежал только один. Правда, вряд ли кто решился бы назвать состояние капитана сном.

Теперь лифт еле двигался. Пройдя без малого половину криогенных уровней, он остановился и радостным голосом оповестил, что достиг конца маршрута.

– С вами говорит консьерж пассажирского спального уровня, – сказал лифт. – Мы готовы удовлетворить вашу потребность в криосне. Спасибо, что решили воспользоваться нашими услугами.

Дверь открылась, и Вольева ступила через порог, глядя вниз, на сходящиеся стены шахты, обрамляющие бездну под ногами. Она проделала путь, равный почти всей длине корабля (или его высоте – проще было представлять его гигантским зданием), а шахта уходила дальше на невообразимую глубину. Корабль был так огромен – по-дурацки огромен, – что это излишество просто не укладывалось в голове.

– Да-да. А теперь проваливай.

– Прошу пояснить.

– Убирайся!

Этого сделать лифт, конечно, не мог – по крайней мере без реальной причины, только по капризу Вольевой. Ему ничего не оставалось, как дожидаться ее. Будучи единственным бодрствующим человеком, Вольева была и единственной, кто мог пользоваться лифтом.

От «хребта» корабля до того места, где держали капитана, путь пешком был немалый. Короткой прямой дорогой она идти не могла, так как целые секции корабля были заражены вирусами, вызывавшими повсеместное нарушение функций. Одни участки были затоплены охлаждающей жидкостью, другие – наводнены бродячими крысами-уборщицами. Третьи – патрулировались сошедшими с ума электронными сторожевыми буями, что делало эти помещения далеко не безопасными, разве что Вольевой вздумалось бы заняться экстремальным спортом. А еще были отсеки, заполненные токсичными газами, отсеки, где царствовал вакуум, отсеки с высоким уровнем радиации, отсеки, в которых водились призраки.

В призраков Вольева не верила (хотя, вообще-то, у нее были свои призраки, доступные через «Паука»), но к остальному относилась с полной серьезностью. В некоторые места она не рисковала заходить без оружия. Однако окрестности капсулы капитана она знала достаточно хорошо, чтобы не принимать уж слишком жесткие меры безопасности. Конечно, тут было холодно, и Вольева подняла воротник куртки, а шапку надвинула на лоб. Потом зажгла новую сигарету, и от глубокой затяжки вакуум в голове сменился холодной боевой настороженностью.

Одиночество ее не смущало. Конечно, хотелось с кем-нибудь пообщаться, но не до мурашек на коже. И уж совсем не было желания повторить судьбу Нагорного. Возможно, когда корабль достигнет системы Йеллоустона, надо будет подумать о новом начальнике артиллерийской части.

Каким же образом это чувство тревоги пробилось через непроницаемые переборки разума?

Нет, ее встревожило не имя Нагорного. Дело в капитане. Он тут, рядом, вернее, не он, а то, чем он стал. Вольева попыталась взять себя в руки. Сделать это совершенно необходимо! Ведь предстоящая встреча с Бреннигеном вызывает уже привычный приступ тошноты.

Каким-то чудом установка для криосна, в котором пребывал Бренниген, продолжала функционировать. Это была старая модель, очень добротно сделанная, насколько могла судить Вольева. Капсула ухитрялась держать клетки капитана в стазисе, хотя ее оболочка растрескалась и через щели полезла, отсвечивая металлом, мерзкая поросль. Она походила на грибницу и заполняла всю внутренность камеры. Что бы ни осталось от Бреннигена, оно находилось в плену этой поросли.

Вблизи камеры стоял дикий холод. Вольева совсем продрогла. Однако работа есть работа. Она достала из кармана кюретку и с ее помощью взяла соскобы металлической поросли для анализа. В лаборатории она напустит на паразита смертельные вирусы в надежде найти такой, что подрубит его под корень. По опыту Илиа знала, что эксперимент ничего не даст. Плесень обладала фантастической способностью разрушать те молекулярные орудия, которые применяла против нее Вольева. Правда, особой спешки тоже не было. Морозильник обеспечивал Бреннигена температурой лишь на несколько сот милликельвинов выше абсолютного нуля, и это явно замедляло размножение грибка. С другой стороны, Вольева знала, что ни одно человеческое существо еще не выжило, побывав на таком холоде. Это ей, однако, не казалось особенно важным, учитывая состояние капитана.

Немного охрипшим голосом она сказала в браслет:

– Открыть мой файл с информацией о капитане. Добавить нижеследующее.

Браслет зачирикал, сообщая о готовности.

– Третье посещение капитана после моего пробуждения. Границы распространения…

Она замешкалась, сообразив, что непродуманная фраза наверняка вызовет гнев триумвира Хегази. Впрочем, не страшно. Назвать, что ли, эту мерзость плавящей чумой, как ее уже окрестили йеллоустонцы? Едва ли это будет разумно.

– …Болезни кажутся не изменившимися в сравнении с предыдущим осмотром. Пораженная площадь увеличилась лишь на несколько квадратных сантиметров. Криогенная камера чудом продолжает работать, но мне кажется, что нам следует приготовиться к ее неизбежному отказу в самом недалеком будущем. – Говоря это, Вольева подумала, что, когда это произойдет, у них сразу станет на одну проблему меньше, если не удастся переместить капитана в другую работающую камеру. (Как это сделать? Вопрос без ответа.) Ну и у самого капитана тоже не останется проблем. Во всяком случае, можно на это надеяться.

Вольева велела было браслету закрыть файл лабораторного журнала, но тут же добавила, искренне жалея, что не сэкономила затяжку для этой минуты:

– Согреть мозг капитана на пятьдесят милликельвинов.

Опыт подсказывал, что это минимальная величина того необходимого подогрева, без которого мозг капитана останется в ледяном стазисе. Чуть больше – и чума пожрет его слишком быстро.

– Капитан? – обратилась Вольева. – Вы слышите меня? Я Илиа.

Силвест проснулся от криков.

Он дотронулся до прикроватных часов, по тактильным стрелкам определил время. До назначенной на сегодня встречи меньше часа. Шум за окном возник за несколько минут до того, как должен был сработать будильник. Любопытство заставило Силвеста откинуть одеяло и прошлепать к высокому зарешеченному окну. По утрам он бывал полуслеп, пока искусственные глаза привыкали к новым настройкам. Окружающее представлялось фрактальными поверхностями базовых компьютерных цветов – словно в комнате ночью на славу потрудилась бригада увлеченных кубистов-декораторов.

Силвест отдернул занавеску на окне. Он был высок, но из этого окошка ничего не видел, во всяком случае под таким углом. Можно встать на пачку книг – снятых с полок факсимильных бумажных изданий, – но и тогда ничего интересного не разглядишь. Кювье построен внутри и вокруг одинокого геодезического купола, бóльшая часть которого занята шести- и семиэтажными домами-коробками, сооруженными еще в первые месяцы существования экспедиции, когда заботились больше о способности построек выдержать бритвенную бурю, чем об их эстетической ценности. Здесь не было систем саморемонта, и возводимые здания могли не только противостоять погодным катаклизмам, но и удерживать в своих стенах нужное атмосферное давление. Серые сооружения с маленькими окнами были связаны между собой дорожками, по которым в обычное время двигались малочисленные электромобили.

Только не сегодня.

Кэлвин дал сыну глаза, способные увеличивать увиденное и даже запоминать. Однако эти опции требовали большой сосредоточенности; не меньше сил отнимала и борьба с оптическими иллюзиями. Вот превращенные панорамным сокращением в крошечные черточки люди стали сами собой и возбужденно засуетились; до этого они казались аморфным роем. Конечно, Силвест так и не научился различать выражения лиц или хотя бы узнавать знакомых, но ему неплохо удавалось угадывать по движениям настроение тех, за кем он наблюдал.

Основная часть толпы двигалась по главной улице Кювье, неся плакаты с лозунгами и самодельные флаги. Если не считать забросанных грязью дверей и окон магазинов, а также вырванных с корнями саженцев айвы, толпа не совершила ничего противозаконного, однако, не замеченный ею, в конце улицы уже собрался отряд милиции. Присланные Жирардо люди высадились из фургона и занялись настройкой своего хамелеофляжа, переключая цветовые модели в поисках успокаивающего оттенка «желтый хром».

Силвест с помощью губки умылся теплой водой, затем тщательно подстриг бороду и завязал волосы в косичку. Натянул бархатную рубашку и штаны, а поверх надел кимоно с литографическими скелетами амарантийцев. Потом позавтракал – еда подавалась через окошко сразу после побудки. Опять глянул на часы: скоро она придет. Убрал постель и сложил диван, обтянутый морщинистой алой кожей.

Паскаль, как всегда, явилась в сопровождении охранника и двух вооруженных роботов. В комнату они не входили, зато перед журналисткой в воздухе жужжало нечто маленькое, расплывчатое. Больше всего оно напоминало заводную осу. Пятно выглядело довольно безобидно, но Силвест знал: рявкни только он в сторону своего биографа, и его лоб украсится дыркой точно между глаз.

– Доброе утро, – поздоровалась Паскаль.

– Не сказал бы, что оно такое уж доброе, – кивнул на окно Силвест. – Удивляюсь, как вам удалось сюда добраться.

Она опустилась на стул с мягким бархатным сиденьем.

– Это не так уж и трудно, даже в комендантский час, если имеешь знакомых в органах безопасности.

– Уже и до комендантского часа дошло?

Паскаль носила квадратную шапочку популярного у увлажнистов пурпурного цвета. Геометрически правильная смоляная челка подчеркивала белое, как мрамор, бесстрастное лицо. Одежда сидела на этой женщине точно влитая – жакет в черную и пурпурную полоску и такие же брюки. При виде ее почему-то думалось о росе, морских коньках и летучих рыбах, бликующих лиловым и розовым. Ноги сидящей Паскаль были скрещены в лодыжках и соприкасались стопами, тело чуть наклонено к собеседнику – он тоже слегка подался вперед.

– Времена изменились, доктор. Уж кто-кто, а вы должны бы радоваться этому.

А Силвест и радовался. В тюрьме, расположенной в центре Кювье, он просидел уже почти десять лет. Режим, в результате переворота пришедший на смену его собственному, пошел славным путем почти всех революционных правительств – его очень быстро разъела коррупция. Никуда не делось политическое расслоение общества, но изменилась его глубинная структура. Во времена правления Силвеста был раскол между теми, кто хотел изучать историю амарантийцев, и теми, кто хотел создать тут жизнестойкую, полноценную колонию, а не временный научный форпост. При этом даже увлажнисты – сторонники превращения Ресургема в некое подобие Земли – признавали, что амарантийцы могут однажды стать достойным изучения объектом. Теперь же общество разделял на политические фракции лишь вопрос интенсивности процесса освоения планеты. Одни ратовали за его постепенность, так что он мог затянуться на целые столетия, а другие – за экстренное создание пригодной для дыхания атмосферы, в связи с чем жителям пришлось бы на некоторое время покинуть Ресургем. Ясно было одно: реализация даже самых скромных проектов навсегда похоронит заветные тайны амарантийцев. Но это, похоже, почти никого не огорчало, а если кто и имел отличное мнение, он благоразумно помалкивал. Ученые, составлявшие костяк экспедиции, давно сидели на скудном финансировании, а прочие утратили мало-мальский интерес к амарантийской цивилизации. За эти десять лет изучение истории вымерших хозяев планеты стало уделом интеллектуальных маргиналов.

И ожидать перемен к лучшему не приходилось.

Пять лет назад через систему Ресургема пролетал торговый корабль. Субсветовик выключил свои двигатели и повис на орбите, превратившись для местного населения в новую яркую звезду. Его капитан, которого звали Ремиллиодом, предложил колонистам чудесные новшества: и товары, производимые в неизвестных мирах, и вещи, которых обитатели Ресургема не видывали со времен мятежа. Подобной роскоши колония позволить себе не могла. Начались раздоры, доходившие до кровопролития. Что покупать, машины или медикаменты, самолеты или инструменты для терраформирования? Пошли слухи о тайных сделках, о закупках оружия и запрещенных технологий. Хотя общий уровень жизни в колонии несколько поднялся со времен правления Силвеста (роботы-конвоиры и имплантаты для Паскаль были уже в порядке вещей), даже среди увлажнистов произошел раскол.

– Жирардо, должно быть, напуган, – сказал Силвест.

– Не знаю, – слишком быстро ответила Паскаль. – Мне важнее другое: наше время уходит.

– О чем бы ты хотела поговорить сегодня?

Паскаль взглянула на компад, лежавший у нее на коленях. За шесть миновавших столетий компьютеры принимали все возможные и невозможные формы, но эта – в виде тонкой дощечки и специального стилоса – так и не вышла из моды.

– О том, что случилось с твоим отцом.

– Ты имеешь в виду историю Восьмидесяти? Разве она не изучена в деталях, которых для твоих целей должно быть вполне достаточно?

– Ты прав. – Паскаль дотронулась стилосом до темно-красных, почти карминовых губ. – Конечно, я сначала ознакомилась с источниками и на большинство своих вопросов получила ответы. Но осталась одна не слишком значительная проблема, по которой у меня нет ясности.

– А именно?

Надо было отдать Паскаль должное. То, как она отвечала ему, абсолютно ничем не выдавая заинтересованности, будто всего лишь желая закрыть пустяковое «белое пятно», едва не усыпило его бдительность. Ловко, ничего не скажешь.

– Вопрос касается сканирования твоего отца на альфа-уровне.

– Вот как?

– Я хотела бы узнать, что случилось потом с этой записью.

Вольева покинула борт шаттла и проследовала за триумвиром Хегази по выходному тоннелю на искусственный спутник Йеллоустона – «Новую Бразилию». Миновав несколько герметичных переборок, они попали в помещение, где сила тяжести отсутствовала. Оно располагалось в «ступице» и представляло собой сферическую гостиную для транзитных пассажиров. Это была самая сердцевина «карусели».

Здесь можно было встретить представителей любой ветви человечества. Люди в одеждах всех цветов радуги плавали в воздухе по всей гостиной, которая очень напоминала аквариум с экзотическими рыбками во время кормежки. Ультра, угонщики, сочленители, демархисты, местные торговцы, пассажиры межзвездных кораблей, разномастные жулики, механики – все они перемещались по случайным на вид траекториям, но при этом не задевали друг друга, хотя от столкновения их подчас отделяли миллиметры. Некоторые, кому это позволяло строение тела, размахивали подшитыми под рукавами перепончатыми крыльями. У других крылья были укреплены прямо на обнаженном теле. Те же, кто не обладал столь авантюрным складом характера, ограничились крошечными ракетными ранцами, а кое-кого буксировали миниатюрные тягачи. Слуги-роботы тащили багаж своих хозяев, разодетые в ливреи крылатые обезьянки капуцины шныряли между людьми, подбирая и складывая мусор в висящие на груди сумки. Звучала китайская музыка, которая непривычному уху Вольевой казалась завыванием ветра в каминных трубах – как будто инструменты нарочно старались создать наибольший диссонанс. Йеллоустон в тысяче километров от «карусели» казался огромной грязно-желтой каплей, зловеще нависшей над всей этой суетой.

Вольева и Хегази добрались до дальнего конца транзитной сферы и через мембрану, специально созданную для пропуска людей, попали в таможенную зону. Здесь тоже не было силы тяжести. Закрепленное на стенах автоматическое оружие сканировало каждого входящего. Центральная часть сферы была занята прозрачными «пузырями», имевшими диаметр около трех метров и открывавшимися по экватору. Почуяв новоприбывших, «пузыри» подплыли, раскрылись и обволокли Вольеву и Хегази.

Внутри «пузыря» Вольевой висел небольшой робот в виде японского шлема кабуто, с сенсорными датчиками и считывающей аппаратурой, выступавшей из-под гребня. Илиа ощутила легкую щекотку, когда робот стал анализировать ее. Такое ощущение, будто в голове кто-то перекладывает цветы.

– Я чувствую привкус русских лингвистических структур, но делаю вывод, что привычным для вас языком является современный норт. Достаточно ли его для выполнения необходимых формальностей?

– Сойдет, – ответила Вольева, слегка раздраженная тем, что обладатель женского голоса так легко определил русскую ржавчину, осевшую на ее норте.

– Тогда перехожу на норт. Кроме незначительных последствий глубокого сна я не нашла ни церебральных имплантатов, ни экзосомных нарушений. Нужно ли вам временное вживление для продолжения нашего интервью?

– Дай свое лицо на экран.

– Пожалуйста.

Под краем шлема возникло лицо – женское, с незначительными признаками монголоидной крови. Волосы подрезаны коротко, как у Вольевой. Илиа решила, что чиновник, говорящий с Хегази, обязательно мужчина, усатый и темнокожий, явный химерик – словом, похож на Хегази.

– Представьтесь.

Вольева подчинилась.

– Последний раз вы посещали нашу систему… минуточку… – глаза женщины опустились, – восемьдесят пять лет назад, в две тысячи четыреста шестьдесят первом. Я не ошиблась?

Вольева, чувствуя, что поступает неправильно, приблизила лицо к экрану:

– Конечно не ошиблась, ты же гамма-запись. А теперь прекращай валять дурака и переходи к делу. Я веду торговые операции, и каждая лишняя секунда, на которую ты меня задержишь, – это лишняя секунда платы за стоянку возле кучи собачьего дерьма, которую вы называете планетой.

– Ваша грубость отмечена, – сказала женщина таким тоном, будто одновременно делала запись в невидимом блокноте. – Для вашего сведения: многие архивы на Йеллоустоне неполны по причине беспорядков, имевших место во времена эпидемии. Вопросы я вам задаю отчасти по той причине, что хочу проверить неподтвержденные записи. – Она сделала паузу. – Между прочим, моя фамилия Вавилова. Я сижу с чашкой дрянного кофе и последней сигаретой в продуваемом сквозняками офисе уже восьмой час из своей десятичасовой смены. Начальство решит, что я спала на работе, если я сегодня не заверну обратно десяток приезжих. Пока я нашла лишь пятерых. Через два часа я должна уйти, а мне еще предстоит выполнить квоту. Так что, пожалуйста, следите за своими нервами. – Она затянулась и выдохнула дым прямо в лицо Вольевой. – Будем продолжать?

– Извините, я думала… – смутилась Вольева. – Разве у вас для такой работы не используются записи?

– Было счастливое время, – со вздохом произнесла Вавилова, – но с ними та беда, что они пропускают к нам слишком много всякой дряни.

Из таможенной сферы Вольева и Хегази на лифте величиной с дом спустились в одну из четырех спиц «карусели». Их вес нарастал, пока они не достигли обода. Здесь сила тяжести равнялась йеллоустонской, каковая не слишком сильно отличалась от земной и той, что устраивала ультра.

«Новая Бразилия» делала виток вокруг Йеллоустона за четыре часа по орбите, исключавшей попадание «карусели» в так называемый Ржавый Пояс – кольцо из космического мусора, образовавшееся при эпидемии плавящей чумы. «Карусель» имела десять километров в диаметре и тысячу сто метров в ширину, причем основная жизнь сосредоточилась в зоне «обода». Здесь были рассыпаны городки с деревушками и создан искусный ландшафт типа бонсай с перелесками, лазурными горами с ледяными шапками и обрывистыми долинами. Все это должно было вызывать иллюзию перспективы. Округлая крыша над вогнутой поверхностью колеса была прозрачной и поднималась на полкилометра вверх. По ее поверхности были уложены металлические рельсы, с которых свешивались искусственные облака. Форму им подбирал компьютер в соответствии с планируемыми погодными условиями. Облака содействовали и изменению перспективы в этом вогнутом мире. Вольевой они казались вполне реальными, но это потому, что настоящие облака она видела только сверху.

Из лифта Вольева и Хегази вышли на террасу, лежавшую над главным населенным пунктом «карусели» – Рим-Тауном. Эта группа домов располагалась между крутыми склонами гор. Глазам было больно смотреть на такой разнобой архитектурных стилей – у домов за годы существования «карусели» сменилась уйма собственников, и каждый норовил достроить что-нибудь, на свой вкус. На земле стояли в очереди рикши, дожидаясь пассажиров.

Один, в голове очереди, пил ананасовый сок из банки, а та стояла на специальном поддоне, приваренном к оглобле повозки. Хегази протянул бумажку с адресом, рикша зыркнул на нее близко посаженными черными глазами и что-то пробурчал, – это означало согласие.

Вскоре они влились в поток электрических и педальных транспортных средств. Те старались обогнать друг друга, создавая невероятную сутолоку, а пешеходы вклинивались в каждый наметившийся просвет между механизмами.

Почти половину людей на улице составляли ультранавты. Их было легко отличить по бледности, худобе, щегольскому увеличению некоторых частей тела, любви к черным оттенкам в кожаной одежде, квадратным километрам всяческих украшений и татуировок, а также профессиональным трофеям. Никто из попавшихся на глаза Вольевой ультра не был истинным химериком, возможно за исключением Хегази, который, вероятно, входил в пятерку самых крупных мужчин на «карусели». Большинство носило модные прически – густые косички или пряди, символизирующие число погружений в криосон. Многие делали разрезы в одежде, чтобы показывать протезы рук или ног. Вольевой пришлось себе напомнить о том, что и она принадлежит к этой субкультуре.

Ультранавты, конечно, не единственная категория людей, постоянно путешествующих в космосе. Угонщики, например, составляли среди таковых достаточно заметную долю, насколько могла судить Илиа. Бесспорно, их можно было считать жителями космоса, но в экипажи межзвездных кораблей они записывались редко и внешне весьма отличались от похожих на привидений ультра с их локончиками, косичками и старинными лексическими оборотами. Были и другие. Ледочесы, ответвившиеся от угонщиков, имели адаптированную к одиночеству психику, а потому их чаще привлекали к работе в поясах Койпера; эти люди славились тем, что горой стояли друг за друга и ни с кем не смешивались. Жабраки – люди, измененные для пребывания в воде, – могли дышать растворенным в ней воздухом. Они трудились на кораблях, ходивших на малые расстояния, но с большими перегрузками; много их было и в полицейских силах системы. Некоторые жабраки настолько отвыкли от обычного дыхания, что их транспортировали в огромных роботизированных баках, предназначенных, вообще-то, для перевозки рыбы.

Наконец, были еще сочленители – потомки экспериментальной группы с Марса, которые систематически улучшали свои умственные способности, заменяя живые клетки механизмами, до тех пор пока не произошло непредвиденное скачкообразное изменение. В считаные годы они достигли совершенно невообразимого уровня мышления, но в процессе этого преобразования им пришлось пережить страшную, хотя и короткую, войну. В толпе сочленители угадывались сразу: недавно они с помощью биоинженерии обзавелись большими и очень красивыми черепными гребнями с перфорацией, чтобы сбрасывать часть тепла, генерируемого работающими в мозгу механизмами. В последнее время их стало меньше, но тем больше внимания они привлекали, когда появлялись.

Были и другие фракции или расы людей – в частности, демархисты. Они иногда причисляли себя к сочленителям, но все знали: только настоящие сочленители умеют строить машины, позволяющие кораблям летать со скоростью света.

– Подожди тут, – велел Хегази.

Рикша отъехал к тротуару, где на стопке сложенных столов для игры в карты и маджонг сидел старик. Хегази вложил рикше в ладонь плату и последовал за Вольевой по тротуару. Прямо к бару, который был им нужен.

– «Жонглер и затворник», – прочла Вольева.

Голографическая вывеска изображала нагого мужчину, выходящего из моря. На заднем плане виднелись страшные, совершенно фантасмагорические существа, играющие в волнах прибоя. На мутном небе висел большой черный шар.

– Что-то тут не то.

– Здесь собираются все ультра, – пояснил Хегази. – Привыкай.

– Ладно, намек поняла. Наверное, мне ни в одном баре для ультра не будет уютно.

– Илиа, тебе не может быть уютно там, где нет навигационных систем и огневой мощи.

– Что ж, у тебя получился словесный портрет человека, не лишенного здравого смысла.

Из дверей на улицу вывалилась группа молодежи, от них разило потом и чем-то еще – Вольева решила, что пивным перегаром. Очевидно, они только что занимались армрестлингом: один держал протез руки, оторванный от плеча, другой пересчитывал выигрыш – толстую пачку денег. У всех были традиционные косички – знаки пребывания в криокапсулах – и обычные звездные татуировки, отчего Вольева почувствовала себя старой и завистливой. Она сомневалась, что проблемы ребят выходят за рамки того, где сегодня добыть выпивку и ночлег. Хегази строго посмотрел на них, и они, хоть и притворялись настоящими химериками, явно стушевались. Ведь у него на лице не было живого места, в буквальном смысле, – сплошные протезы.

– Пошли, – сказал он, вклиниваясь в толпу. – Улыбнись, и вперед, Илиа.

В баре было темно и накурено, что давало синергетический эффект в сочетании с музыкой – пульсацией ритмов Бурунди и чем-то похожим на человеческое пение, – а также с ароматами легких галлюциногенов.

Вольевой потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Хегази указал на незанятый столик в углу, и она пошла туда, не испытывая ни малейшего энтузиазма.

– Сядем здесь? – предложил он.

– Не похоже, что у нас богатый выбор. Мы должны выглядеть так, будто общество друг друга нам не в тягость, иначе люди заподозрят неладное.

Хегази покачал головой и осклабился:

– Наверняка ты мне чем-то очень нравишься, Илиа, иначе я бы тебя давно ухлопал.

Она села за столик:

– Только бы Садзаки не услышал твоих слов. Он не потерпит угроз со стороны одного триумвира в адрес другого.

– Это не у меня проблемы с Садзаки – напоминаю на всякий случай. Что будем пить?

– Что угодно, лишь бы мой желудок выдержал.

Хегази сделал заказ. Его физиология не запрещала пить спиртное, и они стали ждать, пока линия доставки, проходившая под потолком, привезет стаканы.

– Тебя еще беспокоит эта склока с Суджик?

– Нет, – ответила Вольева, скрестив руки на груди. – С Суджик я сама управлюсь. Да и вряд ли успею хотя бы пальцем к ней притронуться до того, как ее прикончит Садзаки.

Прибыла выпивка в виде небольшого плексигласового облачка со съемной крышкой. Облачко свисало с тележки, бегавшей по рельсам, вмонтированным в потолок.

– Мне кажется, Садзаки мог бы прикончить любого из нас, если бы дело дошло до этого.

– А ведь раньше ты ему верил. Что же заставило тебя изменить свои взгляды?

– Садзаки перестал быть собой с тех пор, как снова заболел капитан.

Вольева огляделась по сторонам. Ничто не помешает Садзаки оказаться в одном баре с ними, даже за соседним столиком. Хегази продолжал:

– До того, как это произошло, они оба побывали у жонглеров образами. Ты в курсе?

– Хочешь сказать, жонглеры что-то сделали с мозгом Садзаки? – Илиа вспомнила голого мужчину, выходящего из волн океана. – Они ведь именно такими вещами занимаются?

– Да, по просьбам желающих. Думаешь, Садзаки захотел стать еще свирепее?

– Не обязательно. Может, еще целеустремленнее. Эти дела с капитаном… – Она покачала головой. – Символично.

– А ты говорила с капитаном?

Этот вопрос она скорее прочла по губам, нежели расслышала.

– Нет. Я не думаю, что он знает, кого мы ищем. Хотя все это очень скоро перестанет быть секретом.

– А твой личный поиск?

– Я же не ищу определенного человека. Мое единственное условие – он должен быть нормальнее Бориса Нагорного. Ну а отыскать такого, сам понимаешь, не проблема. – Ее взгляд скользнул по лицам посетителей бара. Среди них не было явных психопатов, но не было и тех, кого смело можно назвать совершенно нормальным. – Во всяком случае, я на это надеюсь.

Хегази закурил сигарету и предложил другую Вольевой. Она с благодарностью приняла, и минут пять они курили в полном молчании, пока сигарета не стала крохотным красным угольком, окруженным оранжевыми лепестками. Вольева подумала, что следует пополнить запас курева.

– А вообще-то, мой поиск только начинается, – сказала она. – И действовать надо осторожно.

– Хочешь сказать, – со значением усмехнулся Хегази, – что не собираешься рассказывать каждому кандидату о характере предстоящей ему работы, пока не решишь, подходит ли он тебе?

Вольева поперхнулась дымом:

– Разумеется, не собираюсь.

– Я в баре, – проговорила Вольева в свой браслет, остановившись у дверей «Жонглера и затворника».

Она уже жалела, что выбрала его для встречи. Это заведение она презирала, как презирала и его завсегдатаев. Но когда договаривалась о встрече с новым кандидатом, ей в голову не пришло ничего другого.

– А что, кандидат уже там? – раздался голос Садзаки.

– Нет. Разве что у нее бессонница. Если она явится вовремя и встреча даст желаемый результат, то мы уйдем отсюда через час.

– Буду готов.

Расправив плечи, Вольева вошла в бар, мгновенно составив психологические портреты всех присутствующих. Воздух был насыщен приторным запахом розовых духов. Девчонка, игравшая на тиконаксе, повторяла все те же нервные движения. Текучие тревожащие звуки, зарождавшиеся в коре ее головного мозга, подхватывались инструментом и модулировались легкими прикосновениями пальцев к разноцветным клавишам. Казалось, эта музыка с трудом взбирается по ступенькам высокой лестницы, а потом низвергается вниз, разбиваясь на мелкие осколки терзающих нервы атональных пассажей. Иногда чудилось, будто львиный прайд царапает когтями листы ржавой кровельной жести. Вольева знала: чтобы по достоинству оценить подобную музыку, необходимо иметь в мозгу целый набор специальных имплантатов.

Она нашла пустой стул у стойки бара и заказала стопку водки. В кармане лежал шприц: один укол – и она будет абсолютно трезва, когда это потребуется.

Вольева уже приготовилась к тому, что вечер будет долгим и волонтер может вообще не прийти. Обычно она злилась в таких случаях, но сейчас, к ее удивлению, не испытывала даже легкого раздражения, оставаясь спокойной и внимательной. Возможно, оттого, что атмосфера в баре была перенасыщена психотропными веществами, Вольева чувствовала себя хорошо. В последние месяцы ей, как и всей команде, пришлось трудиться не покладая рук, готовясь к перелету на Ресургем.

Все же приятно иногда оказаться среди людей, даже таких, как посетители этого бара. Уходили минуты, а она с интересом всматривалась в оживленные лица, рассеянно внимала разговорам, не улавливая слов, но воображая, о чем рассказывают друг другу эти путешественники.

Одна девушка затягивалась дымом из кальяна, а потом выпускала длинные струи, похожие на выброс из дюз реактивного самолета. Она явно ждала, когда ее собеседник доберется до самого пикантного места своей не слишком приличной истории, чтобы расхохотаться на весь бар. Мужчина с вытатуированным на лысине драконом шумно хвастался, как прошел через атмосферу газового гиганта: автопилот вырубился, но измененный жонглерами разум запросто решал сложнейшие уравнения и лавировал среди атмосферных потоков. Еще одна компания ультранавтов – сущие призраки в бледно-сиреневом освещении кабинки – азартно играла в карты. Один мужчина должен был оплатить свой проигрыш прядью волос. Приятели крепко держали его, а победитель резал косичку карманным ножом.

Интересно, а как выглядит Хоури?

Вольева вынула из кармана карточку и, пряча в ладони, еще раз взглянула. «Ана Хоури», – было написано там, плюс скудные биографические данные. Никаких примет, позволяющих узнать эту женщину среди посетителей любого нормального бара. Да и в этом, ненормальном, она бы не выделялась. «Разве что самую малость, – подумала Илиа. – Не больше чем я сама».

На самом деле у Вольевой не было причин для мысленного брюзжания. Хоури казалась самым подходящим кандидатом на вакантное место. Недавно Илиа проникла со взломом в немногочисленные банки информации, сохранившиеся в Йеллоустоне после эпидемии, и получила сравнительно короткий список людей, которые казались подходящими. Хоури там фигурировала как бывший солдат с Окраины Неба. Правда, отсутствовала всякая возможность покопаться в ее биографии, поэтому Вольева переключилась на других кандидатов. Но никто из них по разным причинам не годился в команду, а попытки найти новых тоже не дали желаемого результата. Садзаки не раз предлагал просто выкрасть кого-нибудь, как будто заведомо ложные обещания при вербовке чем-то лучше похищения человека. Да и где гарантия, что Илиа потом сработается с похищенным?

И вдруг на них как гром с ясного неба свалилась Хоури. До нее дошел слух, что Вольева подыскивает члена экипажа. Она готова покинуть Йеллоустон. Хоури не упомянула о своем военном опыте, но Илиа о нем знала. Скорее всего, кандидатка просто осторожничает. Странно только, что она не предложила свои услуги раньше – до того, как Садзаки, в соответствии с правилами, объявил об изменении маршрута.

– Капитан Вольева? Это вы, я не ошиблась?

Хоури была невысокой, гибкой и скромно одетой. В ее облике не угадывалась принадлежность к какой-нибудь определенной группе ультра. Черные волосы, будучи всего лишь на дюйм длиннее волос самой Вольевой, не могли бы скрыть разъемных соединений и портов для передачи данных. Конечно, полной гарантии, что ее черепная коробка свободна от жужжащих машинок, нет, но то, чего побаивается Вольева, там наверняка отсутствует. В лице угадывается нейтральное сочетание нескольких генетических типов, наиболее распространенных на Окраине Неба – в родном мире Хоури. Черты гармоничные, но ничего поражающего воображение. Рот небольшой, прямой, не слишком выразительный, но эта простота контрастирует с глазами – такими черными, что кажутся почти бесцветными, и в то же время полными обезоруживающего понимания. Вольевой даже подумалось, что сплетенную ею паутину лжи Хоури уже различила.

– А вы, должно быть, Ана Хоури. – Илиа говорила очень тихо, так, чтобы собеседница ее слышала хорошо, но никто из других потенциальных искателей работы не уловил ни слова. – Насколько мне известно, вы обращались к нашему торговому представителю насчет получения должности на борту.

– Я только что прибыла на «карусель». Решила сначала поговорить с вами, а уж потом ходить по объявлениям.

Вольева понюхала водку.

– Не обижайтесь, но это странный метод.

– Почему? Иногда экипажи получают столько предложений, что практически не вступают в прямые переговоры. – Ана отпила глоток воды. – А я предпочитаю иметь дело с живыми людьми. Мне хочется попасть в нестандартную команду.

– О! – воскликнула Вольева. – Поверьте на слово – команда у нас весьма нестандартная.

– Но ведь вы торговцы?

Вольева с энтузиазмом закивала:

– И мы почти закончили свои торговые операции в системе Йеллоустона. Должна признаться, не слишком удачные. Экономика в упадке. Вернемся сюда лет через сто-двести, поглядим, не пойдут ли дела получше. А будь моя воля, так я бы раз и навсегда убралась из этого убожества.

– Правильно ли я поняла: если захочу к вам попасть, мне следует поторопиться с решением?

– Конечно, но сначала вопрос о найме должны решить мы.

Хоури внимательно поглядела ей в глаза:

– Есть и другие кандидатуры?

– Я не имею права обсуждать с вами такие вопросы.

– Наверняка есть. Все-таки Окраина Неба… Уйма людей, должно быть, стремится туда. И они даже готовы отрабатывать свой проезд…

Окраина Неба? Вольева постаралась ничем не выдать своего изумления. Значит, Хоури думает, что корабль идет к Окраине Неба, а вовсе не к Ресургему! И это единственная причина, по которой она пришла на встречу! Но ведь Садзаки объявил о смене курса – почему она не знает об этом?

– Не самая безопасная планета, но есть и похуже, – сказала Вольева.

– Что ж, пожалуй, я не прочь занять местечко где-нибудь в начале вашей очереди. – Между ними вклинился пластмассовый поднос, подрагивающий под тяжестью выпивки и наркотиков. – Что за должность вы предлагаете?

– Было бы проще, если бы я все рассказала на борту. Сумочка с зубной щеткой у вас при себе?

– Разумеется, при себе. Я ведь очень рассчитываю на это местечко.

Вольева улыбнулась:

– Приятно слышать.

Кэлвин Силвест восседал в своем роскошном кресле возле стены тюремной камеры.

– Хочу рассказать кое-что интересное, – произнес он, поглаживая бороду. – Вот только не уверен, что тебе это понравится.

– Тогда поторопись, а то скоро придет Паскаль.

Насмешливое выражение, никогда не покидавшее лицо Кэлвина, стало еще более явным.

– А я как раз ее и имею в виду. Она ведь тебе нравится, признайся.

– Не твое дело, нравится она мне или нет.

Силвест вздохнул – он так и знал, что будут неприятности. Работа над биографией близилась к завершению, и он участвовал в этом самым активным образом. При всей формальной правильности изложения событий, при всем обилии тонких суждений, дающих возможность толковать их по-разному, получалось именно то, чего желал Жирардо, – весьма хитроумное и эффективное пропагандистское оружие. Будучи пропущенным через биографический фильтр, любой аспект деятельности Силвеста становился губителен для его моральной характеристики. Неизбежно складывалось негативное впечатление о его личности: себялюбец и узкомыслящий тиран. Человек с могучим интеллектом, но совершенно бессердечный, воспринимающий других людей исключительно как роботов, которых можно и нужно использовать в его собственных целях. Да, Паскаль не откажешь ни в уме, ни в таланте. Если бы Силвест не знал всех фактов своей жизни, он бы без всякой критики принял такую трактовку собственного прошлого. На тексте рукописи лежала печать истины.

Тяжело с этим согласиться, но еще хуже то, что этот убийственный портрет нарисовался благодаря показаниям людей, которые хорошо знали Силвеста. И главным среди них – признать это особенно больно – был Кэлвин. Силвест очень неохотно разрешил Паскаль общаться с бета-записью отца. Сделал он это под давлением, но и цену, как тогда думал, затребовал высокую.

– Я хочу, чтобы обелиск был найден и раскопан, – сказал Силвест. – Жирардо обещал дать мне допуск к полевым материалам, если помогу ему уничтожить свою собственную репутацию. Я честно выполнил свою часть сделки. Как насчет обязательств правительства?

– Это будет трудно… – начала было Паскаль.

– Не будет. И вряд ли обременит фонды вашей партии.

– Я поговорю с Жирардо, – сказала она без особой уверенности, – но с условием, что ты позволишь общаться с Кэлвином каждый раз, когда мне это понадобится.

Это была самая отвратительная из его уступок. Но цена – весь обелиск, а не та ничтожная часть, которая была откопана до переворота, – казалась недурной.

Его удивило, что Нильс Жирардо сдержал слово. Четыре месяца потребовалось на то, чтобы найти место раскопок и добыть обелиск. Без проблем не обошлось, но к этому Силвест был готов. Хорошо, что обелиск удалось откопать в целости и сохранности. Теперь его голографическое изображение можно было воспроизвести в камере Силвеста, увеличив любую деталь до требуемого размера.

Текст, выбитый в камне, представлял собой почти неразгадываемую головоломку. Сложная схема планетной системы до сих пор дразнила Силвеста своей раздражающей точностью. Чуть ниже ее находилось еще одно изображение, ранее скрытое грунтом, – похожая схема, но в гораздо более мелком масштабе, так что вся система превратилась в гало вокруг чего-то вроде кометы. Дельта Павлина представляла собой двойную звезду – два небесных тела, разделенные десятью световыми часами. Амарантийцы, видимо, о том знали: на второй схеме была тщательно изображена орбита и этой второй звезды.

Силвест задумался, почему он никогда не видел этой второй звезды по ночам: она хоть и тусклая, но все равно должна быть ярче прочих звезд, видимых с Ресургема. И тут же вспомнил, что она вообще не светит. Это нейтронная звезда – огарок, который когда-нибудь снова вспыхнет жарким голубым пламенем. А пока она так темна, что о ней не знали вплоть до первых космических полетов. Но на схеме орбита этой невидимой звезды отмечена, и ее сопровождает рой непостижимых иероглифов.

Еще хуже то, что вниз по обелиску сползают все новые и новые чертежи. Вполне вероятно, что они изображают какие-то другие планетные системы, хотя вряд ли кто-нибудь сможет это доказать. Как могли амарантийцы добыть эти сведения – о других планетах Дельты Павлина, о нейтронной звезде, – если у них не было межзвездных кораблей?

Вполне возможно, что самым важным является вопрос о возрасте обелиска. Анализ пластов, под которыми он погребен, дает примерно девятьсот девяносто тысяч лет. Видимо, захоронение имело место примерно за тысячу лет до События. Но для обоснования своих догадок Силвесту требуются гораздо более точные расчеты.

Во время последнего визита Паскаль он просил сделать ЗЭ-анализ обелиска. Можно надеяться, что она принесет результаты уже сегодня.

– Паскаль была мне полезна, – сказал он Кэлвину, который ответил на это насмешливым взглядом. – Не рассчитываю, что ты меня поймешь.

– Может, и не пойму. Но зато могу рассказать о том, что узнал.

Оттягивать не имело смысла.

– Ну и?..

– Ее фамилия вовсе не Дюбуа. – Кэлвин ухмыльнулся, наслаждаясь разговором. – Ее фамилия Жирардо. Она его дочь. А тебя, милый мальчик, они ловко поимели.

– Я подозреваю, – сказала Вольева, – что ты принадлежишь к числу тех людей, во всех других отношениях вполне разумных, которые гордятся своим неверием в призраков?

Хоури поглядела на нее и слегка нахмурилась. Вольева с самого начала знала, что эта женщина отнюдь не глупа, но все же хотелось увидеть реакцию на заданный вопрос.

– Триумвир, какие призраки? Ты шутишь?

– Ты очень скоро убедишься, – ответила Вольева, – что я почти всегда абсолютно серьезна.

Илиа указала на дверь, через которую они только что вошли, плотно сидящую в красно-бурой от ржавчины переборке корабля. Дверь была очень прочная, на ней сквозь пятна плесени и пласты ржавчины проступало относительно четкое стилизованное изображение паука.

– Вперед! Я не отстану.

Хоури без колебаний выполнила приказ. Вольева была удовлетворена. За три недели, прошедшие после похищения этой женщины – или ее вербовки, если кому-то больше нравятся эвфемизмы, – Вольева применила к ней весьма сложный комплекс психотропных средств, предназначенных для возбуждения чувства лояльности. Процедуры подходили к концу, оставалось принять еще несколько доз, которые обеспечат пролонгированное – почти бесконечное – действие этих препаратов. Скоро эта женщина станет не только абсолютно послушной, но и само послушание превратится для нее в своего рода инстинкт, в базовый принцип, в силу которого она не сможет сопротивляться приказам, как рыба не может дышать нигде, кроме воды. Доведенный до крайней степени, инстинкт заставил бы Хоури не только беспрекословно подчиняться товарищам по экипажу, но еще и обожать их всех за то, что ей позволяют выполнять ее работу.

Однако Вольева решила не доводить программирование этой женщины до подобной стадии. Более чем бесполезные эксперименты с Нагорным привели к выводу, что ей не нужна новая бессловесная морская свинка. Будет даже приятно, если Хоури сохранит способность выражать определенную степень недовольства.

Как и обещала Вольева, она шла следом за Хоури. Но та, отойдя на несколько метров от двери, остановилась: дальше идти было некуда.

Вольева приказала лепестковой диафрагме закрыться.

– Где мы, триумвир?

– В моих личных владениях, – ответила Вольева.

Она что-то сказала в свой браслет, и свет зажегся, хотя периферия комнаты осталась темной. Каюта имела форму толстой торпеды, ее длина вдвое превышала ширину. Внутренняя отделка отличалась пышностью – четыре обитых малиновым бархатом кресла, привинченных к полу друг возле друга. Было место для еще двух, от них остались лишь крепления на полу. Чехлы на креслах отсутствовали. Стены каюты были отделаны медью, они мягко закруглялись и казались выполненными из черного сверкающего обсидиана или полированного мрамора. В помещении имелась еще консоль черного дерева, прикрепленная к подлокотнику одного из кресел, в которое и уселась сама Вольева.

Она раскрыла консоль с различными дисплеями и циферблатами, отделанными бронзой. Под этими окошками находились бронзовые же таблички и инкрустации из слоновой кости и дорогих пород дерева. Ознакомление с показаниями датчиков не требовало много времени, так как Вольева регулярно посещала «Паука», но она не спешила – ей просто нравилось касаться пальцами приборной доски.

– Предлагаю сесть, – сказала она. – Мы сейчас отправимся.

Хоури послушно села рядом с Вольевой, которая тут же защелкала выключателями из слоновой кости, наблюдая, как зажигаются окошки, как вздрагивают стрелки, чувствуя ток. Вольева испытывала что-то вроде садистского наслаждения, видя, что Хоури ничего не понимает, не знает даже, в какой части корабля они находятся и чего ей следует ждать.

Что-то залязгало, последовал сильный толчок, как будто эта каюта была спасательной шлюпкой, готовой оторваться от корабля-матки.

– Мы двигаемся, – заключила Хоури. – Что это, роскошный лифт специально для триумвирата?

– К чему нам такой декаданс? Мы просто в старой шахте, которая ведет к корпусу корабля.

– Тебе нужна каюта, чтобы кататься в ней по кораблю?

Презрение Хоури к привычкам ультра снова проступило наружу. Как ни странно, Вольева испытала извращенное удовлетворение. Значит, ее препараты не полностью разрушили личность этой женщины, а лишь изменили ее мотивацию.

– Будь это обычной проверкой состояния корпуса, мы бы пошли пешком, – ответила Илиа.

Движение было достаточно ровным, хотя иногда раздавались щелчки и лязг – это срабатывали воздушные шлюзы и системы тяги. Стены были, как и прежде, черны, но Вольева знала, что вскоре все изменится. Она продолжала следить за Хоури, пытаясь догадаться, боится ли та или просто испытывает интерес. Если Хоури умна, то уже наверняка сообразила, что Вольева не уделяла бы столько времени тому, кого собирается убить. С другой стороны, опыт солдата, воевавшего на Окраине Неба, должен был научить Хоури не принимать на веру ничего и никогда.

Ее внешность за время пребывания на борту значительно изменилась. И лишь малая часть этой перемены была связана с принуждением к лояльности. Если раньше она коротко стригла волосы, то сейчас они практически исчезли. Только у самой макушки наметился вторичный волосяной покров. Кожа была изрыта тонкими шрамами цвета лососины. То были следы операций – Вольева вскрывала череп Хоури с целью вживления в мозг имплантатов, находившихся ранее в голове Бориса Нагорного. Были следы и других хирургических операций на теле Хоури, оставшиеся после извлечения осколков и шрапнельных пуль, лечения лучевых ожогов и тому подобного. Все это сувениры воинской службы. Некоторые пули вошли слишком глубоко, и медики Окраины Неба даже не пытались их извлечь. По большей части опасности для жизни они не представляли, так как состояли из биологически инертных композитов и находились далеко от важных органов. Но иногда врачи просто давали маху. Непосредственно под кожей у Хоури Вольева нашла несколько осколков, которые надо было обязательно удалить. Что она и сделала, впоследствии рассмотрев каждый в лаборатории. Все осколки, кроме одного, никаких подозрений не вызвали. Этот неметаллический композитный материал не мог взаимодействовать с чуткими индукционными полями артиллерийских орудий. Но Вольева пронумеровала извлеченные фрагменты и убрала их в сейф. Один осколок Илиа изучала долго, сосредоточенно хмурясь, потом обругала некомпетентных врачей и положила его рядом с другими.

Работа была грязная, но все же не такая, как операции на мозге. В течение столетий имплантаты наиболее распространенных типов или выращивались in situ[1], или их конструировали с расчетом на безболезненное введение через уже имеющиеся естественные отверстия в голове. Но такие методы не годились для уникальных точных имплантатов, применяемых в артиллерии для связи между механизмами и людьми. Тут единственным способом вживления была трепанация черепа с помощью пилы и скальпеля, после чего требовалась кропотливая приборка. Все осложнялось еще и наличием в мозгу Хоури более ранних имплантатов. Тщательно изучив, Вольева решила, что необходимости удалять их нет. Не то рано или поздно снова придется ставить такие же, чтобы Хоури могла действовать за пределами своих служебных обязанностей, как действовала раньше. Имплантаты прижились хорошо, и уже через день Вольева усадила Хоури, предварительно усыпив, в кресло управления центральным артиллерийским постом. Она убедилась, что корабль способен нормально контактировать с новыми имплантатами. Дальнейшая проверка могла подождать, пока не будут доведены до конца процедуры внедрения инстинкта лояльности. Основная работа придется на то время, когда бо́льшая часть команды будет спать в криокапсулах.

Слово «осторожность» приобрело для Вольевой теперь особый смысл. Именно из-за неосторожности возникли все неприятности с Нагорным.

Она не может совершить новую ошибку.

– Откуда у меня ощущение, что я прохожу какой-то тест?

– Нет, это не тест, а просто… – Вольева махнула рукой. – Извини, ладно? Надеюсь, я не слишком многого прошу.

– Как мне выполнить это распоряжение? Заявить, что вижу призраков?

Теперь вне движущейся каюты появился свет. Оказалось, что ее стены вовсе не черные, а прозрачные – просто выглядели черными в темной шахте. Конец путешествия проходил в полном молчании. Каюта поднималась к источнику света, пока ледяное голубоватое свечение не облило ее со всех сторон. А затем она оторвалась от корпуса корабля.

Хоури поднялась с кресла и осторожно приблизилась к стенке. Стекло, конечно, было сделано из гипералмаза, так что оно не могло разбиться и Хоури не могла выпасть наружу. Однако выглядело оно чрезвычайно тонким и хрупким, а человеческий разум не в состоянии принимать на веру несколько вещей сразу. Глядя вниз, Хоури различала восемь паучьих ног, с помощью которых капсула цеплялась за корпус корабля. Теперь Ана поняла, почему Вольева однажды в разговоре с ней назвала эту каюту «Пауком».

– Не знаю, кто его построил, – объясняла Вольева. – Думаю, он появился или одновременно с кораблем, или потом, в ходе его предпродажной подготовки. Это, конечно, если предположить, что у кого-то нашлись на него деньги. Думаю, каюта служила для привлечения потенциальных клиентов. Отсюда и такая роскошь отделки.

– То есть она понадобилась, чтобы взвинтить цену?

– Не исключено. А может, кто-то хотел иметь средство для выхода за пределы корпуса, такой вот модуль. Внешний наблюдательный пост должен иметь большой запас прочности, иначе его сорвет при резком разгоне или торможении корабля. Если там только телекамеры, особых проблем не будет, но если на борту люди, задача здорово усложняется. Кто-то должен управлять такой штуковиной или хотя бы уметь программировать автопилот. «Паук» же удобен тем, что он неотделим от корабля. Управлять им проще простого, он знай себе ползает внутри и снаружи на своих восьми конечностях.

– А что, если…

– Если все-таки сорвется с креплений? Ну, во-первых, такого еще не случалось, но если бы и случилось, то у каюты есть и магнитные присоски, и специальные когти, способные пробить обшивку. В крайнем случае она сможет двигаться самостоятельно, развив ту же скорость, что и корабль. Если же и этого окажется мало… – Тут Вольева сделала паузу. – Тогда я буду вынуждена встретиться с моим любимым божеством и как следует обсудить создавшуюся ситуацию.

Хотя Вольева никогда не уводила «Паука» от места выхода на поверхность корпуса больше чем на сто метров, он мог бы проползти вокруг всего корабля. Но в таком рискованном путешествии ни разу не возникало необходимости. Тащиться при релятивистской скорости корабля по его брюху сквозь радиационную бурю, от которой каюту обычно защищала толстая корабельная броня, было бы весьма опасно. Стены модуля были слишком тонки; усиленную защиту его конструкторы принесли в жертву загадочному шику.

«Паук» – самая сокровенная тайна Вольевой. Его нет даже на чертежах корабля, и, скорее всего, остальные члены команды даже не подозревают о его существовании. Если бы на борту все обстояло хорошо, такое положение сохранилось бы до конца жизни Вольевой, но проблемы с артиллерией заставили понизить планку секретности. Даже при отвратительном нынешнем состоянии корабля раскинутая Садзаки сеть шпионских устройств была чрезвычайно обширна. «Паук» – одно из тех немногих мест, где Вольева чувствовала себя защищенной и могла без опаски обсуждать со своими стажерами самые деликатные вопросы, в которые ей не хотелось посвящать других членов триумвирата.

По этой причине ей пришлось выдать тайну «Паука» Нагорному – чтобы обсудить с ним во всех подробностях проблему Похитителя Солнц. В течение нескольких месяцев, пока его состояние все ухудшалось, она жалела об этой откровенности, вечно опасаясь, что он выдаст Садзаки тайну «Паука». Но вообще-то, волноваться ей тогда не следовало: к трагическому концу своей жизни Нагорный настолько глубоко погрузился в кошмары, что просто физически не мог вмешиваться в тонкости внутренней политики корабля. Потом он унес секрет в могилу, и некоторое время Вольева могла спать спокойно, не боясь, что ее святилище будет обнаружено.

Возможно, сейчас она тоже делает ошибку, о которой пожалеет впоследствии: ведь она поклялась себе не рисковать больше каютой, но, как всегда, конкретные обстоятельства оказались сильнее. Требовалось кое-что обсудить с Хоури, причем призраки были лишь своего рода приманкой, чтобы стажер не заподозрила существования куда более глубоких причин.

– Я пока никаких призраков не видела, – сказала Хоури.

– Еще увидишь, вернее, услышишь. И очень скоро, – последовал ответ.

Поступки триумвира казались странными Хоури. Несколько раз Вольева намекала, что эта каюта – ее тайное личное убежище на борту корабля и что остальные – Садзаки, Хегази и еще две женщины – даже не догадываются о существовании «Паука». Странно, что она решилась выдать свой секрет Хоури, с которой едва знакома. Даже в экипаже, состоящем из химериков-милитаристов, Вольева выделялась своей замкнутостью и одержимостью. Такой человек не может поддаться внезапному приступу доверчивости. Она всячески демонстрирует Хоури свои симпатии, но в ее дружеских жестах есть что-то искусственное. Нет ощущения спонтанности – они кажутся заранее заготовленными. Хоури встречала таких людей и раньше – на войне. Сначала они кажутся своими в доску, но потом оказываются чужими разведчиками или стукачами, собирающими информацию для начальства. Вольева старалась говорить о «Пауке» как бы между прочим, но Хоури понимала, что призраки – вовсе не главное в этой беседе.

В голову лезли разные мысли, в том числе и такая: Вольева привела ее в эту комнату, чтобы здесь и оставить. Не обязательно живую.

Оказалось, что это не так.

– Кстати, давно хочу задать один вопрос, – легкомысленным тоном сказала Вольева. – Название «Похититель Солнц» тебе пока ни о чем не говорит?

– Нет, – ответила Хоури. – А должно?

– Да нет, едва ли… Просто вспомнилось. Слишком долго объяснять почему… Ладно, не бери в голову.

Все это звучало не более убедительно, чем предсказания гадалки из трущоб Мульчи.

– Хорошо, не буду, – ответила Хоури и спросила сама: – А почему ты сказала «пока»?

Вольева внутренне обругала себя. Неужели она все испортила? Пожалуй, нет. Вопрос был задан совершенно естественным тоном, а в поведении собеседницы нет никаких признаков подозрительности… И все же не стоит делать ошибки.

– Неужели я так сказала? – произнесла она, надеясь, что придала голосу нужный оттенок удивления пополам с беспечностью. – Я вовсе ничего не имела в виду. – И тут же сменила тему: – Погляди-ка вон на ту звезду. Она слегка красноватая, видишь?

Глаза уже попривыкли к межзвездному пространству, через которое с огромной скоростью летел «Паук», голубое свечение выхлопов мешало меньше, и в черной бездне можно было различить несколько звезд.

– Это солнце Йеллоустона?

– Да, Эпсилон Эридана. Вот уже три недели, как мы покинули его систему. Еще немного времени, и ты с трудом обнаружишь эту звезду. Наша скорость пока составляет всего несколько процентов от световой, но мы ее непрерывно наращиваем. Скоро видимые нами звезды начнут смещаться, созвездия станут менять очертания, пока наконец не соберутся в две группы: одна – впереди нас, другая – позади. Будет казаться, что мы посреди длинного тоннеля, в который свет поступает с обоих концов. А еще звезды поменяют окраску. Это будет выглядеть очень необычно, так как цвет звезды зависит от ее спектрального типа. От того, сколько энергии она выделяет в различных частях спектра, включая инфракрасный и ультрафиолетовый. Но тенденция такова: цвет тех звезд, что впереди, будет сдвигаться к голубой части спектра, а тех, что позади, – к красной.

– Наверно, это очень красиво, – проворчала Хоури, сбивая пафос собеседницы, – но я никак не пойму, при чем тут призраки?

Вольева слегка улыбнулась:

– Я чуть не забыла о них. Просто позор!

И тут же сказала что-то браслету, но так тихо, что Хоури не расслышала, о чем Вольева попросила корабль.

Стонущие голоса прóклятых душ заполнили каюту.

– Вот и призраки, – сообщила Вольева.

Из-за постоянных незначительных изменений в искусственной силе тяжести, вызываемых слабыми колебаниями тяги, в свою очередь порождаемыми таинственными причудами квантов во внутренностях субсветовых двигателей, Вольева ни на миг не забывала, что находится на борту корабля.

Она вышла к укромной поляне и помедлила возле ржавой лесенки, которая вела вниз, к свежей траве. К месту, выбранному ею и Садзаки для неформальных встреч.

Если Садзаки и заметил ее появление, то ничем этого не выдал. Он как стоял, так и стоит на коленях возле уродливого пня. Вольевой было известно, что Садзаки посещал жонглеров образами на водяной планете Морская Пена, сопровождая Бреннигена, когда капитан еще мог покидать корабль. Она не знала цели этой поездки, как не знали и оба мужчины, но ходили слухи, что жонглеры что-то сделали с корой их головного мозга, невероятно усилив ощущение пространства, дав способность мыслить в четырех-пяти измерениях. Причем раньше таких усовершенствований с людьми жонглеры не делали практически никогда.

Так что не ощущать присутствия Вольевой, конечно же, Садзаки не мог.

Вольева спустилась по лесенке, сильнее чем надо наступив на последнюю ступеньку. Садзаки повернулся на звук без малейшего удивления на лице.

– Есть новости? – спросил он.

– Есть, насчет нашей ставленницы, – ответила она. Вдруг почему-то выскочило русское слово. – Я имею в виду стажерку.

– Рассказывай, – небрежно бросил Садзаки.

Он был одет в серое, как пепел, кимоно. Роса с травы пропитала штаны до колен, сделав их черными, как маслина. Свою сякухати Садзаки положил на пень, отполированный до блеска локтями. Из всей команды сейчас бодрствовали только он и Вольева. Им предстояло лечь в криокапсулу в двух месяцах пути от Йеллоустона.

– Она теперь наша, – сказала Вольева, становясь на колени напротив Садзаки. – Основа ее приобщения заложена.

– Что ж, рад слышать.

Над лужайкой пролетел попугай ара, сел и тут же взлетел с ветки – настоящая маленькая радуга.

– Мы можем представить ее капитану Бреннигену.

– Сейчас время неподходящее, – сказал Садзаки, разглаживая кимоно. – Или у тебя какие-то особые соображения?

– Насчет знакомства Хоури с капитаном? – Она нервно хмыкнула. – Да нет.

– Значит, это и впрямь серьезно.

– Ты о чем?

– О том, Илиа, что у тебя на уме. Выкладывай.

– Меня беспокоит Хоури. Я не хочу подвергать ее риску. Хватит с нас Нагорного и его психозов. – Она остановилась, ожидая – нет, надеясь, – что Садзаки как-то отреагирует. Но единственным ответом был шум водопада и полное отсутствие выражения на лице второго триумвира. – Понимаешь, – продолжала она, едва не заикаясь от волнения, – я уже не уверена, что она на данной стадии является подходящим объектом.

– На данной стадии? – Садзаки спросил так тихо, что Вольевой едва не пришлось читать по губам.

– Я имею в виду, что она входит в ЦАП сразу после Нагорного. Это слишком опасно. Думаю, Хоури для нас слишком ценна, чтобы так рисковать. – Она помолчала, собираясь сказать самое трудное. – Наверное, стоит найти еще одного стажера, не такого одаренного. На этом промежуточном объекте я сниму все оставшиеся шероховатости, прежде чем снова заняться с Хоури, с нашим главным кандидатом.

Садзаки поднял сякухати и задумчиво поглядел вдоль нее. На конце бамбука был заусенец – возможно, след от удара по голове Хоури. Ультра потрогал его большим пальцем, пригладив к стволу.

Когда он заговорил, голос был так спокоен, что казался страшнее самого дикого гнева.

– Итак, ты предлагаешь искать нового стажера?

Фраза прозвучала так, будто сказанное Вольевой – самая абсурдная, самая идиотская чушь, которую ему когда-либо приходилось слышать.

– Только для промежуточного этапа, – ответила Вольева, чувствуя, что торопится и ненавидит себя за это, презирает за неожиданное заискивание перед этим человеком. – Пока ситуация не стабилизируется. И тогда мы снова используем Хоури.

Садзаки кивнул:

– Что ж, вроде разумно. Один Бог знает, почему мы не подумали об этом раньше. Разве что у нас было слишком много других причин для беспокойства. – Он положил сякухати, но не убрал с него руку. – Этого не поправить. Значит, остается только найти нового стажера. Это ведь не слишком трудная задача? Хоури мы нашли почти не напрягаясь, я правильно говорю? Да, мы уже два месяца летим среди звезд, и наш следующий порт – приграничный поселок, известный только картографам, но я не вижу проблем с поиском нужного человека. Наверное, желающих придется отгонять целыми толпами, а ты как думаешь?

– Постарайся быть благоразумным, – сказала Вольева.

– В чем же я проявляю неблагоразумие, триумвир?

Еще мгновение назад Вольева была напугана, но теперь она разозлилась.

– Ты сильно изменился, Юдзи-сан, – ответила она. – Не с тех ли пор, как…

– С каких именно пор?

– С тех самых, как вы с капитаном побывали у жонглеров. Что с вами там произошло, Юдзи? Что с твоей головой сделали инопланетяне?

Он странно посмотрел на нее. Посмотрел так, будто этот вопрос был очень важен, но он сам не догадался задать его себе. Разумеется, это был всего лишь обманный ход. Садзаки с такой быстротой взмахнул сякухати, что Вольева уловила лишь вихрь, окрашенный в цвет меда. Удар был сравнительно слаб, – видимо, в последний момент Садзаки все же удержал руку, но врезавшаяся в ребра бамбуковая палка повалила Вольеву. Сначала ее поразила не боль, даже не шок от удара, а колючая, холодная влажность травы и ее запах, щекотавшей ноздри.

Садзаки лениво обошел пень.

– Ты всегда задаешь слишком много вопросов, – сказал он, вытаскивая что-то из складок кимоно.

Это что-то вполне могло быть шприцем.

Силвест с замиранием сердца нашаривал в кармане флакон и был уверен, что не найдет.

И все же флакон оказался на месте. Маленькое чудо.

Внизу толпа сановников и священнослужителей втекала в амарантийский Город, медленно направляясь к центральному храму. Их разговоры достигали слуха Силвеста, хотя он успевал понять лишь пару-другую слов, пока говорившие находились в зоне слышимости. Сам он стоял в нескольких десятках метров над ними, на балюстраде, построенной уже людьми. Она крепилась к черной стене, – подобная яичной скорлупе, та охватывала весь город.

Это был день его свадьбы.

Он многократно видел храм в компьютерных имитациях, но сам так давно здесь не был, что почти забыл, насколько огромное это сооружение. С виртуальными моделями всегда так – как бы точны они ни были, исследователю не отделаться от мысли, что это все же не реальность. Сейчас Силвест стоял под крышей храма и смотрел вверх, где в сотнях метров над головой сходились косые каменные арки, и не чувствовал ни головокружения, ни страха при мысли, что эта многотысячелетняя конструкция прямо сейчас рухнет ему на голову.

В это второе за свою жизнь посещение Погребенного Города он испытывал унизительное чувство собственной незначительности.

Яйцо, в котором покоился Город, было само по себе колоссальным до абсурда, но оно, по крайней мере, являлось продуктом вполне узнаваемой зрелой технологии, хотя увлажнисты этот факт предпочли игнорировать. Город же, заключенный в яйце, выглядел как плод горячечного воображения фантаста пятнадцатого века. Особенно поражала крылатая фигура на шпиле.

Чем дольше смотрел Силвест, тем сильнее ему казалось, что все это создано ради одной цели – отпраздновать возвращение отлученных.

Может, и не было смысла ломать над этим голову. Но, по крайней мере, рассуждения о Городе позволяли Силвесту отвлечься от предстоящей ему самому церемонии.

Чем дольше он смотрел, тем лучше понимал, вопреки своему первому впечатлению, что эта крылатая фигура – и вправду амарантиец, точнее, помесь амарантийца и ангела, изваянная скорее ученым, чем художником. Этот скульптор очень хорошо представлял, что влечет за собой появление крыльев. Если смотреть обычными глазами, лишенными специальных оптических устройств, эта фигура поразительно похожа на крест. При увеличении же крест превращается в амарантийца с мощными распростертыми крыльями. Эти крылья были покрыты разными амальгамами, каждое маховое перо горело на солнце своим собственным цветом. Как и в любом изображении земного ангела, крылья не заменяли руки, а были третьей равноправной парой конечностей.

Только этот ангел был куда реальнее других, которых доводилось видеть Силвесту. Правда, кому-то могла показаться абсурдной такая анатомическая правильность. Скульптор не просто присоединил крылья, он слегка изменил физическое строение тела. Руки, предназначенные для работы, переместил чуть ниже по торсу, а также слегка удлинил. Грудная клетка стала шире; бросалась в глаза похожая на ярмо часть костно-мышечной системы, раздвинувшая плечи. От этого-то «ярма» и отходили крылья, что придавало фигуре почти треугольную форму, напоминавшую воздушного змея. Шея была длинной, а голова – вытянутой, очень похожей на птичью. Глаза, посаженные в глубокие костистые глазницы, глядели вперед, хотя, как и у всех амарантийцев, бинокулярность зрения была ограниченной. Ноздри над верхней челюстью были широко раскрыты, будто для того, чтобы обеспечить приток к легким воздуха, необходимого для работы крыльев.

Но не все в фигуре казалось правильным. Допуская, что масса тела этого ангела равна массе тела среднего амарантийца, приходилось признать, что даже такие мощные крылья не способны обеспечить полет. Так зачем же они понадобились? Для украшения? Неужели отлученные подверглись радикальной биоинженерии только для того, чтобы обременить себя чудовищно непрактичными крыльями?

Или у них была какая-то другая цель?

– Возникли сомнения? – оторвал чей-то голос Силвеста от размышлений. – Вам уже не кажется, что это была удачная мысль?

Силвест отвернулся от балюстрады, обращенной к Погребенному Городу:

– Похоже, мне уже поздновато высказывать сомнения.

– В день свадьбы? – Жирардо усмехнулся. – Отчего же, Дэн. Вы еще не сели крепко-накрепко на мель, в любой момент можете дать задний ход.

– И как бы вы к этому отнеслись?

– Полагаю, что очень плохо.

Жирардо был в накрахмаленной парадной одежде, щеки слегка покраснели от несомых ветром песчинок. Он взял Силвеста под локоть и увел от перил.

– Сколько лет мы дружим, Дэн?

– Я не назвал бы это дружбой. Скорее, взаимное паразитирование.

– Да бросьте, – как будто огорчился Жирардо. – Неужели считаете, что в последние двадцать лет я причинил вам хоть одно неудобство, которого не требовала железная необходимость? Думаете, я сильно радовался, держа вас под замком?

– Скажем так: вы взялись за это дело не без энтузиазма.

– Только потому, что заботился о ваших интересах.

Они сошли с балкона в низкий тоннель из тех, что пронизывали оболочку вблизи Города. Мягкое покрытие пола глушило шаги.

– А кроме того, – продолжал Жирардо, – если вы сами не в курсе, Дэн, я скажу, что в тот момент народ жаждал крови. Не окажись вы моими стараниями в каталажке, вас бы просто разорвали в клочья.

Силвест промолчал. Многое из услышанного было теоретически верно, но это вовсе не означало, что Жирардо руководствовался тогда исключительно благородными мотивами.

– Политическая ситуация была в те времена куда проще. Ведь тогда еще не было «Истинного пути», который сейчас причиняет нам столько неприятностей.

Они достигли шахты лифта и вошли в кабину, новую и чистую, как операционная. На стенах висели фотографии и рисунки, изображающие различные пейзажи Ресургема до и после природоохранных мероприятий, проведенных правительством. Среди прочих был и снимок Мантеля.

Столовая гора, на которой стоял поселок, утопала в зелени, с ее вершины низвергался водопад, на горизонте виднелось голубое, с перьями облаков небо. В Кювье возникла целая индустрия пиара будущего Ресургема, и в нее ринулись многие – от художников-акварелистов до специалистов по сенсорному моделированию и рендерингу.

– С другой стороны, – продолжал Жирардо, – среди ученых тоже есть радикальные элементы, приходящие в бешенство из-за пустяков. Не далее как неделю назад в Мантеле застрелили одного функционера «Истинного пути», и уверяю вас, это не наш агент постарался.

Силвест чувствовал, что лифт почти достиг уровня Города.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что фанатики есть по обе стороны баррикады. И мы с вами уже кажемся наиболее умеренными. Грустно, не правда ли?

– Хотите сказать, радикализация идет с обоих концов?

– Что-то в этом роде.

Они вышли из источенной тоннелями оболочки Города к толпе журналистов, проверявших в последние минуты готовность аппаратуры. Репортеры в пестрых очках гоняли свои камеры по воздуху, как тусклые воздушные шарики. Кругами ходил генетически измененный павлин Жанекена, что-то склевывая на земле, и с шелестом тащил сложенный хвост. Вперед выступили два охранника с золотыми эмблемами увлажнистов на плече, окруженные нарочито грозными энтоптиками. За ними брели роботы-слуги. Охранники провели полное сканирование Силвеста и Жирардо, а затем жестом направили их к небольшому временному сооружению, поставленной неподалеку от похожего на гнездо скопления амарантийских жилых строений.

Внутри временного сооружения было пусто, если не считать стола и двух простых стульев. На столе стояла бутылка красного вина – наследие эпохи Американо – и два стеклянных бокала с инкрустированными матовыми пейзажами.

– Садитесь, – сказал Жирардо. Сам он обошел стол и наполнил бокалы. – Не понимаю, почему вы так страшно нервничаете. Не в первый же раз женитесь.

– В четвертый.

– И все по обычаям Йеллоустона?

Силвест кивнул. Он вспомнил два первых брака, женщин, которых даже трудно было различить в памяти. Обе они завяли под гнетом известности, которую принесла им фамилия Силвест. Наоборот, его женитьба на третьей, Алисии, с самого начала планировалась как общественно значимое событие. Она привлекла внимание к близящейся экспедиции на Ресургем и обеспечила этому мероприятию дополнительное денежное вливание, которого как раз и не хватало. Тот факт, что новобрачные были влюблены, почти не имел значения – приятный довесок к главным причинам.

– У вас в голове накопилось много лишнего багажа, – сказал Жирардо. – Вам никогда не хотелось, чтобы перед каждой женитьбой можно было избавляться от прошлого?

– Вам наша церемония покажется необычной.

– Возможно, – отозвался Жирардо, стирая красную жидкость с губ. – Видите ли, я никогда не принадлежал к йеллоустонской культуре.

– Но вы же вместе с нами прибыли с Йеллоустона.

– Да, но родился я не там. Моя семья происходит с Гранд-Титона. Я прибыл на Йеллоустон за семь лет до отправки экспедиции на Ресургем. Поэтому времени, чтобы приобщиться к тамошним традициям, у меня было маловато. А вот моя дочь Паскаль ничего, кроме йеллоустонского общества, не знала. Или, во всяком случае, кроме той его версии, которую мы сюда привезли. – Он понизил голос. – Я так понимаю, флакон должен быть при вас? Разрешите взглянуть на него.

– Вряд ли я могу вам в этом отказать.

Силвест вынул стеклянный цилиндрик, который носил с собой весь день, и протянул Жирардо. Тот нервно повертел флакон в руках, наклоняя в разные стороны, следя за пузырьками, перемещавшимися, как в ватерпасе. Что-то темное висело в этой жидкости, волокнистое и раскидистое.

Он осторожно поставил флакончик, и тот тонко звякнул, будто ударился о хрустальную столешницу. Жирардо смотрел на него с плохо скрываемым ужасом.

– Это больно?

– Конечно нет. Мы же не садисты, как вам известно. – Силвест улыбнулся, втайне радуясь, что Жирардо не по себе. – Может, вы предпочли бы обменяться со мной верблюдами?

– Уберите.

Силвест положил флакон в карман.

– Ну а теперь скажите, Нильс, кто тут нервничает.

Жирардо налил себе еще вина.

– Извините. Охранники в последнее время очень беспокоятся. Не знаю, что их волнует, но это передается и мне.

– Я ничего такого в поведении охраны не заметил.

– А вам и не положено. – Жирардо пожал плечами; движение начиналось где-то от живота. – Говорят, что все в норме, но за двадцать лет я изучил их куда лучше, чем им кажется.

– Зря беспокоитесь. Ваши милиционеры – ловкие ребята.

Жирардо мотнул головой, будто надкусил ужасно кислый лимон.

– Не думаю, Дэн, что отношения между нами когда-нибудь станут нормальными. Но почему все свои сомнения вы трактуете против меня? – Он кивнул на открытую дверь. – Разве я не дал вам сюда полный доступ?

Да, но это привело лишь к одному результату: заменило десяток вопросов тысячью других.

– Нильс, – спросил Силвест, – в каком состоянии сейчас ресурсы колонии?

– Вы о чем?

– Я знаю, что положение изменилось после того, как прилетал Ремиллиод. То, что в мое время было бы немыслимо… сейчас это можно сделать, была бы политическая воля.

– Что, например? – подозрительно спросил Жирардо.

Силвест снова полез в карман, но вместо флакона вынул листок бумаги и развернул перед Жирардо:

– Вы узнаете этот чертеж? Мы нашли его на обелиске, а здесь он встречается по всему Городу. Это схема солнечной системы амарантийцев, сделанная ими же.

– После того как я увидел этот Город, мне почему-то легче верится в то, во что раньше не верилось совсем.

– Отлично. Тогда выслушайте меня. – Силвест провел пальцем по самой большой окружности. – Это орбита нейтронной звезды – Гадеса.

– Гадеса?

– Это имя было дано, когда мы впервые картировали систему. Вокруг звезды мотается еще один здоровенный кусок камня, планетоид размером с типичную луну. Его назвали Цербером. – Он ткнул пальцем в сплетение линий, изображавших систему «нейтронная звезда – планетоид». – Почему-то это было очень важно для амарантийцев. Я думаю, все это имеет отношение к Событию.

Жирардо театральным жестом схватился за голову. Потом искоса поглядел на Силвеста:

– Вы это серьезно?

– Да. – Тщательно, не отводя взгляда от Жирардо, тот сложил бумагу и спрятал в карман. – Нам надо исследовать эту систему и узнать, что именно уничтожило амарантийцев. Пока оно не уничтожило и нас.

– Я так понимаю, что ты уже слышала новости о капитане? – спросила Хоури, когда Мадемуазель скромно кашлянула у нее за спиной.

Если не считать иллюзорного присутствия Мадемуазели, Хоури находилась одна в своей каюте. Она переваривала услышанное от Вольевой и Садзаки.

Улыбка Мадемуазели была безмятежной.

– Действительно, все это несколько осложняет ситуацию. Я, конечно, учитывала возможность того, что у команды могут быть какие-то связи с Силвестом. Мне это показалось логичным, учитывая странность их решения лететь к Ресургему. Но я не смела и вообразить столь лихо закрученный сюжет.

– Вот уж точно – лихо закрученный.

– Их отношения… – Призраку требовалось время на подбор слов, хотя Хоури это казалось просто плохой театральщиной, – …интересны. Они могут… ограничить наши будущие действия.

– Ты уверена, что все еще хочешь его убить?

– Абсолютно. И эти новости только подтверждают правильность решения. Кстати, существует опасность, что Садзаки попытается привести Силвеста на борт корабля.

– А разве это не облегчает мою задачу?

– Конечно, но в этом случае убийства будет недостаточно. Тебе придется найти способ уничтожить весь корабль. Удастся ли спастись самой – это уже твоя проблема.

Хоури нахмурилась. Может, это и ее проблема, но во всем происходящем она не видит никакого смысла.

– Но если я гарантирую, что Силвест мертв…

– Этого недостаточно, – ответила Мадемуазель с необычной для нее прямотой. – Убийство – это лишь часть того, что ты должна сделать. И далеко не главная часть. Тебе предстоит весьма сложная процедура.

Хоури с нетерпением дожидалась пояснения.

– Он не должен ни о чем догадаться. Даже за секунду до своей смерти. Больше того, ты убьешь его в тот момент, когда он будет находиться в полном одиночестве.

– Это в плане с самого начала…

– Пусть так, но сказанное мной должно быть исполнено неукоснительно. Если вдруг окажется, что полностью изолировать Силвеста нельзя, его ликвидацию придется отложить. И никаких компромиссов, Хоури.

Впервые они обсуждали предстоящее убийство в таких деталях. По-видимому, Мадемуазель решила, что Хоури имеет право узнать чуть больше. Впрочем, картина все еще оставалась неполной.

– А оружие?

– Можешь выбирать на свое усмотрение, но с условием, что в нем не будет кибернетических компонентов выше определенного уровня сложности, о котором я скажу позже. – И прежде чем Хоури успела возразить, Мадемуазель добавила: – Сгодился бы и лучевик, но при уверенности, что он никогда не принадлежал Силвесту. Взрывчатка и пулевое оружие тоже вполне подходят для наших целей.

«Учитывая историю этого корабля, – подумала Хоури, – здесь наверняка предостаточно стреляющего барахла, которое только меня и дожидалось. Когда придет время, я подберу что-нибудь умеренной убойности и даже научусь с ним обращаться, прежде чем пущу его в ход против Силвеста».

– Значит, с оружием мы решили…

– Я еще не закончила. Ты не должна приближаться к Силвесту и не должна убивать его вблизи от кибернетических устройств. Эти условия я также уточню позже, когда приблизится срок ликвидации. Если тебе удастся это сделать на поверхности Ресургема, когда он будет совершенно одинок и беспомощен, ты удовлетворишь мои требования полностью.

По-видимому, для Мадемуазели сказанное имело огромное значение, так что Хоури постаралась все запомнить, хотя звучали наставления призрака наподобие средневековых заклинаний против лихорадки.

– И ни в коем случае не позволяй ему покинуть Ресургем. Пойми, если на орбите появится какой-нибудь субсветовик, даже наш, Силвест обязательно попытается проникнуть на него. Этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах.

– Я поняла, – сказала Хоури. – Его надо убить внизу. Это все?

– Не вполне. – Ухмылка призрака была совершенно вурдалачья, Хоури еще не приходилось видеть такой на лице Мадемуазели. Может быть, та истощила свой арсенал мимических жестов, оставив лишь кое-что для особых случаев? – Конечно, я хочу получить доказательство его гибели. Твой имплантат зафиксирует обстоятельства ликвидации, но, когда ты вернешься на Йеллоустон, изволь предоставить физическое свидетельство. Мне нужны останки, и не просто пепел. То, что добудешь, храни в вакууме, изолированно от корабля. Если надо, замуруй в камень, но любой ценой доставь мне. Я должна получить доказательство.

– А потом?

– А потом, Ана Хоури, я отдам тебе мужа.

– Насчет глаз – прошу извинения, – услышал Силвест, когда миновала целая вечность боли и не зависящих от него передвижений.

На какое-то время Силвест погрузился в сумятицу мыслей, стараясь восстановить в памяти порядок недавних событий. Где-то в недалеком прошлом находились его свадьба, кровавая бойня, бегство в лабиринт, усыпляющий газ… и больше ничего, связанного с настоящим. У него было ощущение, что он пытается связать биографию из пригоршни непронумерованных фактов, биографию, события которой казались дразняще знакомыми.

…Невероятная боль в голове, когда какой-то человек направил на него оружие…

Силвест ослеп.

Мир исчез, его заменила неподвижная серая мозаика: зрение перешло на аварийный режим. Одно из лучших произведений Кэлвина понесло тяжелый урон.

– А вообще-то, и к лучшему, что вы не видите нас, – продолжал голос, источник которого теперь находился гораздо ближе. – Конечно, можно было завязать вам глаза, но мы не знаем, на что еще были способны эти штучки. Что, если они видят через любую ткань? В общем, так было проще. Сфокусированный магнитный импульс… Ну, может, немного боли, несколько сожженных контуров… Жаль, конечно…

В голосе не было ни малейшей жалости.

– Что с моей женой?

– Вы про дочку Жирардо? С ней полный порядок. Нам не пришлось принимать жестких мер в отношении нее.

Может быть, оттого, что ослеп, Силвест стал очень чуток к движениям вокруг. Он догадался, что летит на самолете впритирку к земле, по каньонам и долинам – пилот стремится избежать песчаной бури. Кому принадлежит этот самолет и кто вообще сейчас заправляет делами? Удержали ли сторонники Жирардо власть в Кювье, или вся колония перешла в руки «Истинного пути»? Ни то ни другое энтузиазма не вызывало. Можно было заключить союз с Жирардо, но он умер. И у Силвеста полно врагов в руководстве партии увлажнистов – людей, порицавших Жирардо за то, что он оставил Силвесту жизнь после первого мятежа.

И все-таки Силвест жив. А слепым ему уже довелось побывать. Он помнил эти ощущения и знал, что сумеет с ними справиться.

– Куда мы летим? – спросил Силвест.

Его связали и очень сильно затянули веревки, нарушив кровообращение.

– Обратно в Кювье?

– А если и так? Я бы удивился, узнав, что вам не терпится туда попасть.

Самолет накренился и рухнул в тошнотворную воздушную яму. Потом долго выбирался из нее, точно игрушечная яхта, попавшая в океанский шторм. Силвест попытался восстановить в памяти карту каньонов вблизи Кювье, но это было бессмысленной тратой сил. Возможно, до амарантийского города отсюда ближе, чем до дома, но с равным успехом Силвест мог находиться в противоположной точке планеты.

– Вы… – Силвест заколебался, подумав, не стоит ли ему изобразить полное отсутствие интереса к собственной судьбе, но тут же отверг эту мысль. – Вы из увлажнистов?

– А вы как полагаете?

– Думаю, из «Истинного пути».

– Ну что ж, можно и поаплодировать.

– И вы теперь хозяева положения?

– Вот это уж точно! – Сопровождавший попытался вложить побольше удали в свой ответ, но Силвест вроде бы уловил заминку.

Они не уверены, подумал Силвест. Вполне вероятно, еще не получили полной информации о том, насколько удачен переворот. Сказанное этим охранником может быть правдой, но, если коммуникации на планете выведены из строя, как поручиться за прочность новой власти? Не исключено, что верные Жирардо силы удержат столицу и даже другие населенные пункты.

Чужие пальцы натянули ему на лицо маску, ее твердые края больно врезались в кожу. Однако это было пустяком по сравнению с острой непрерывной болью в поврежденных глазах.

Дышать в маске было совсем нелегко. Ему пришлось потратить немало сил, чтобы научиться вдыхать воздух через фильтр для песка, вделанный в «хобот» маски. Две трети кислорода, попадавшего в легкие, теперь поступали из атмосферы Ресургема, а последняя треть – из баллончика со сжатым воздухом, висевшего под «хоботом». В этом же баллончике содержался углекислый газ для возбуждения дыхательного центра.

Силвест даже не понял, что посадка уже произошла, пока не открылась дверь. Охранник отвязал его и довольно небрежно толкнул в ту сторону, откуда задувал холодный ветер.

Темно ли сейчас вокруг? Или еще не зашло солнце? Теперь можно было только догадываться об этом.

– Где мы? – спросил Силвест.

Маска приглушала его речь, делала ее невнятной, как у идиота.

– А какая вам разница? – Голос не изменился, и Силвест понял, что сопровождающий дышит атмосферным воздухом. – Даже если город рядом, что вовсе не обязательно, вы и шагу не смогли бы ступить, не угробившись.

– Я хочу поговорить с женой.

Охранник схватил его за руку и оттащил куда-то – Силвест понял, что в этом месте он теперь должен стоять и ждать. По пути он споткнулся, но упасть ему не дали.

– Поговорите, когда нас это будет устраивать. Я же сказал, что она в порядке. Или у вас есть основания не верить мне?

– Только что вы убили моего тестя. Считаете, после этого я могу вам верить?

– Считаю, что вам стоит пригнуться.

Чья-то рука надавила ему на голову, втолкнула его в укрытие. Ветер перестал колоть уши. Голоса сразу обрели способность отдаваться эхом. За спиной захлопнулась дверь и обрубила завывание бури. Хотя он и ослеп, но какое-то чувство подсказывало, что Паскаль находится не здесь. Остается лишь надеяться, что похитители не врут и Паскаль в безопасности.

Кто-то снял с него маску.

Дальше был быстрый переход по узким коридорам, где он задевал плечами стены и где воняло дешевым антисептиком. Силвесту помогли спуститься по лязгающей железной лестнице, и два скрипучих лифта увезли его на неизвестную глубину. Потом его ввели в какое-то большое помещение, где гуляло гулкое эхо, а воздух пропах металлом, но был относительно свеж. Потом они прошли мимо воздуховода – из него доносился тонкий свист ветра. Иногда Силвест слышал голоса, даже как будто со знакомыми интонациями, но угадать, кому они принадлежат, не удалось. И вот теперь комната.

Силвест почему-то был уверен, что она выкрашена белым и имеет кубическую форму. Он почти физически ощущал давление этих стен.

Кто-то подошел к нему. От этого человека пахло капустой. Силвест ощутил легкие прикосновения к лицу рук, обтянутых чем-то гладким, со слабым запахом дезинфицирующего средства. Вот пальцы коснулись глаз, а затем по фасетам глазного яблока застучало что-то твердое.

Каждый легкий удар зажигал непереносимую боль где-то в височных отделах мозга.

– Починишь их, когда я прикажу, – раздался голос, безусловно знакомый Силвесту – женский, но с необычной хрипотцой, превращавшей его почти в мужской. – А пока пусть побудет слепым.

Уходящие шаги. Должно быть, та, которая говорила, жестом отпустила конвой. Оставшись в одиночестве, Силвест вдруг потерял чувство равновесия. Куда ни повернись, всюду стоит одна и та же серая геометрическая матрица. Ноги стали ватными, но ухватиться было не за что. А может, он на высоте метров десять над полом?

Он стал падать навзничь, махая руками в жалкой попытке сохранить равновесие.

Кто-то схватил его за руку и удержал. Пульс звучал так, будто рядом пилили бревно.

Чье-то дыхание.

Потом влажный щелчок. Силвест понял: женщина открыла рот, а после закрыла. Теперь она, должно быть, улыбается, радуясь увиденному.

– Кто ты? – спросил он.

– Ах ты, жалкий мерзавец! Даже и голоса моего не помнишь.

Ее опытные пальцы сжали его предплечье, отыскали нужный нерв и нажали. Силвест завизжал, как наказанный щенок. То был первый болевой импульс, заставивший его забыть о боли в глазах.

– Клянусь, – простонал Силвест, – я не знаю тебя!

Она ослабила давление. Когда нервы и вены вернулись на свои места, боль ослабла. Но рука онемела до самого плеча.

– А должен бы помнить, – сказала женщина. – Я та, которую ты много лет считал мертвой, Дэн. Погребенной под оползнем.

– Слука!

Он вспомнил.

Вольева сидела одна в огромной полусфере рубки, под голографическим изображением системы Ресургема. Ее кресло, подобно остальным, пустовавшим, находилось на конце длинной суставчатой «руки», что позволяло мгновенно перенестись в любую точку рубки. На протяжении многих часов, подперев подбородок, Вольева всматривалась в модель планетарной системы, как дитя в блестящую игрушку.

Дельта Павлина казалась кусочком раскаленной докрасна амбры, помещенным в центр орбит одиннадцати главных планет, которые занимали на модели те же места, что и их оригиналы в космосе на данный момент. Пятна астероидной пыли, камней и комет обращались по своим эллипсам. Вся система была окружена своего рода гало – узким поясом Койпера, состоящим из ледяной мелочи. Пояс отличался выраженной асимметрией – результат воздействия нейтронной звезды, невидимого двойника Павлина.

То, что рассматривала Вольева, было компьютерной моделью, а вовсе не копией видимой с корабля картины. Конечно, датчики «Ностальгии по бесконечности» были достаточно чуткими, чтобы увидеть все небесные тела на такой дистанции, но, во-первых, изображение было бы искажено релятивистскими эффектами, а во-вторых, получился бы снимок системы, какой она была годы назад, то есть положение планет сейчас не соответствовало бы реальному. Так как план подхода будет опираться на использование газовых гигантов системы для прикрытия и гравитационного торможения, Вольевой необходимо знать их местонахождение на момент прибытия корабля.

А кроме того, прежде чем корабль встанет на орбиту Ресургема, обогнавший его «передовой дозор» незаметно проведет разведку. Исключительно важно сделать так, чтобы его полет происходил при оптимальном расположении планет.

– Выпускай «щебенку», – распорядилась она, удовлетворенная тем, чтó ей показала компьютерная модель.

«Ностальгия по бесконечности» выпустила около тысячи крошечных зондов, и этот рой, постепенно расширяясь, понесся перед носом сбрасывающего скорость корабля. Вольева снова приказала браслету, и перед ней тут же открылось окно, в котором появилась картина, запечатленная камерой на корпусе. Большинство зондов уже сильно уменьшились в размерах, увлекаемые невидимой силой. Облако все дальше и дальше уходило от корабля, пока не превратилось в размытый нимб. «Щебенка», летя на околосветовой скорости, должна была достичь системы Ресургема за несколько месяцев до того, как туда доберется корабль. При этом облако «щебенки» будет уже шире, чем орбита, по которой Ресургем обращается вокруг своего солнца. Каждый крошечный зонд будет «смотреть» на планету, хватая фотоны по всему электромагнитному спектру. Собранные им сведения будут передаваться на корабль с помощью точно сфокусированного лазерного луча. Пусть у отдельного зонда улов окажется скромным, но сведения, собранные роем, позволят создать очень четкую и подробную карту Ресургема. Эта карта не скажет Садзаки, где находится Силвест, но зато обрисует ситуацию в главных центрах власти, а главное, что особенно важно, – даст понять, какое противодействие эти центры способны оказать кораблю.

На этот счет Садзаки и Вольева имели схожее мнение: если они найдут Силвеста, то вряд ли тот согласится добровольно взойти на борт.

Они мчались по изогнутому коридору, тому самому, что вел от поляны к ближайшему радиальному лифту.

– К бою? Что ты имеешь в виду? – кричала Хоури изо всех сил, чтобы перекрыть рев сирены. – Что значит «готовится к бою»?

Вольева не желала сбивать дыхание, отвечая на вопросы, пока они с Хоури не достигли уже поджидавшей кабины лифта, которая тут же получила приказ ехать к ближайшей шахте, идущей по хребту корабля. Ехать, игнорируя все ограничения скорости движения. Когда кабина рванула с места, Вольеву и Хоури вжало в зеркальную стенку с такой силой, что последние остатки воздуха со свистом вылетели из легких. Красное освещение кабины непрерывно пульсировало. Вольева ощутила, что в том же ритме начало биться и ее сердце. Наконец ей удалось заговорить.

– Я имела в виду то, что сказала. Существуют системы, которые мониторят каждое орудие на тайном складе. Одна из них только что обнаружила поступление энергии в подконтрольную ей пушку.

Вольева умолчала, что это она установила мониторинг и что сделала это в первую очередь из-за того механизма, который, как ей показалось, начал передвигаться. Илиа до сих пор надеялась, что это перемещение было всего лишь галлюцинацией в ходе бесконечной одинокой вахты. Теперь же она знала: не померещилось. Но как орудие может двигаться само? Вопрос вполне разумный. Увы, он из тех, ответы на которые находятся далеко не сразу, если находятся вообще.

– Надеюсь, просто случился какой-то сбой в мониторинге, – сказала она только для того, чтобы не отмалчиваться. – А сама пушка ни при чем.

– Но с чего вдруг ей понадобилось готовиться к бою?

– Не знаю! Неужели ты не заметила, что я ко всему этому отношусь, мягко говоря, без особого спокойствия?

Кабина радиального лифта резко сбросила скорость и после серии сильных толчков и рывков перешла в продольную шахту. Теперь она падала с такой скоростью, что телá Вольевой и Хоури, казалось, потеряли вес.

– Куда мы направляемся?

– На тайный склад, разумеется! – Вольева сердито глянула на своего стажера. – Не знаю, что там происходит, Хоури, но, что бы это ни было, хочу увидеть собственными глазами.

– Орудие заряжается, что же еще?

– Не знаю. – Вольева изо всех сил старалась сдерживаться. – Я испробовала все алгоритмы отключения – ни один не сработал. Такой ситуации я не ожидала.

– Ну а дальше-то что? Не может же оно отыскать себе цель и выстрелить?

Вольева взглянула на свой браслет. Может быть, цифры показаний не верны, может, произошло замыкание в системе мониторинга… Она надеялась, что дело именно в этом, – иначе браслет сообщает скверные новости.

Орудие на тайном складе двигалось.

Конференц-зал, куда Фазиль привел Хоури, ничем не походил на те, в которых ей доводилось бывать раньше. Он явно был слишком велик для надувных палаток вообще и уж никак не мог поместиться внутри этой. И хотя Хоури имела дело с разными типами моделирующей аппаратуры, ни один из них не смог бы создать картину, которая сейчас открылась ее глазам. Она занимала почти все пространство комнаты шириной примерно двадцать метров и была окружена со всех сторон дорожкой с металлическими перилами.

Это была карта всей Галактики.

То, что, с точки зрения Хоури, делало это изображение невозможным, заключалось в одном-единственном факте: глядя на карту, она воспринимала – то есть видела и каким-то образом усваивала – информацию о каждой звезде в Галактике, от еле теплящихся красных карликов до ярчайших неустойчивых белых супергигантов. И здесь присутствовали не только те звезды, которые можно увидеть, когда на них совершенно случайно падает взгляд. Нет, их было несравненно больше. Но всю Галактику здесь можно было охватить с одного взгляда. Хоури так и восприняла ее – как единое целое.

Она могла запросто сосчитать точное количество звезд в ней!

Их было 466 311 922 811. Пока она считала, один из супергигантов превратился в сверхновую, так что ей пришлось изменить итог.

– Это фокус, – сообщил ей Фазиль. – Кодификация. В Галактике звезд больше, чем клеток в человеческом мозгу: если их запоминать, это заняло бы слишком большую часть ассоциативной памяти. Хотя это не значит, что ощущение всеведения не поддается имитации.

Картина Галактики была столь детальна, что назвать ее картой просто язык не поворачивался. Все звезды были изображены согласно своим качествам: цвет, светимость, размер, бинарность, положение, вращение. И все это отражалось с абсолютной точностью, причем были отмечены еще и области формирования звезд – прозрачные, мягко светящиеся облака конденсированных газов, в которых мерцали угольки эмбрионов будущих светил. Были там и совсем недавно сформированные звезды, окруженные дисками протопланетного материала, а если того хотела Хоури, то открывался вид и на планетные системы, вращающиеся вокруг своих центральных солнц на невероятных скоростях. Были там и совсем старые звезды, уже сбросившие скорлупу своих фотосфер, обогатив ими нищее межзвездное пространство и превратив его в основной протоплазменный резервуар, из которого когда-нибудь родятся будущие поколения звезд, миров и цивилизаций. Были там и останки сверхновых – регулярных и случайных, типичных и нетипичных, расширявшихся по мере охлаждения и излучавших свою энергию в мировое пространство. Иногда в гуще процессов звездной гибели Хоури могла наблюдать появление молодого пульсара, выбрасывающего пучки радиоволн на точных и почти не меняющихся диапазонах, работающего словно часы в каком-нибудь всеми забытом императорском дворце, давным-давно заведенные в последний раз и обреченные тикать, пока их не остановит ледяная вечность. А еще она видела черные дыры. Одна из них (ныне еще спящая) находилась в центре Галактики, окруженная сопутствующими роями обреченных звезд, которые в один прекрасный день по крутым спиралям рухнут в недра дыры и, разрываемые в клочья, дадут пищу для апокалиптического взрыва рентгеновского излучения.

Но не только галактическую астрофизику показывала эта объемная картина. Хоури видела и понимала нечто гораздо большее по мере того, как новые слои воспоминаний ложились на предыдущие. Она узнала, например, что Галактика кишит жизнью, что миллионы культур разбросаны в квазибеспорядке по ее гигантскому, медленно вращающемуся диску.

И все, что она видела, было в прошлом. В далеком-далеком прошлом.

– Таким, – произнес Фазиль, – было состояние Галактики примерно миллиард лет назад. Если считать, что начало Вселенной положено за пятнадцать миллиардов лет до этого, то миллиард – огромный кусок времени, даже по галактической шкале.

Они стояли рядом, склонившись над перилами, украшавшими дорожку, – совсем как влюбленная парочка, остановившаяся на минуту полюбоваться своим отражением в темном пруду с утками.

– Чтобы ты имела более четкое представление, скажу, что миллиард лет назад человечество еще не существовало, – продолжал Фазиль. – Больше того, еще и динозавров не было! Они появились порядка двухсот миллионов лет назад, то есть примерно за одну пятую того периода, о котором мы с тобой говорим. Сейчас у нас тут докембрий. Жизнь на Земле уже есть, но не многоклеточная. Если очень повезет, можно встретить что-нибудь вроде губки. – Фазиль снова поглядел на модель Галактики. – А вот в других местах дела обстояли иначе.

Около миллиона различных цивилизаций (Хоури не была уверена в точности этой цифры, но решила не впадать в детскую педантичность; это как определять возраст человека с точностью до месяца), возникших в разное время, а следовательно, имевших разный возраст, существовали тогда в Галактике. Если верить Фазилю (хотя Хоури лишь частично улавливала ход его рассуждений), Галактика только четыре миллиарда лет назад достигла такого состояния, чтобы в ней могли появиться разумные существа и цивилизации. Но когда эта точка минимальной галактической зрелости была достигнута, и развитие цивилизаций пошло отнюдь не синхронно. В процессе распространения разума некоторые культуры возникли в мирах, где по тем или иным причинам ход эволюции замедлился и отстал от нормы или возникшая жизнь подверглась чрезмерному воздействию природных катастроф.

Так или иначе, через два-три миллиарда лет после появления жизни на тех или иных планетах некоторые из цивилизаций вошли в эру космических перелетов. По достижении этой точки развития многие из них расползлись по всей Галактике, хотя, разумеется, были и такие домоседы, которые предпочитали колонизировать лишь собственные солнечные системы, а некоторые даже ограничивались спутниками своей планеты. Обычно же темп продвижения по Галактике был достаточно быстрым: средняя скорость составляла от одной десятой до одной сотой скорости света. Это может показаться медленным, но на самом деле скорость была потрясающая, учитывая, что разумной жизни исполнился всего миллиард лет, а диаметр Галактики равнялся ста тысячам световых лет. Если бы не всякого рода препятствия, то любой народ, обладавший космическими кораблями, мог бы стать доминирующим в Галактике за сравнительно короткое время – каких-нибудь несколько миллионов лет. И возможно, что если бы такое на самом деле случилось, то есть установилось бы политическое господство одной цивилизации, то дела пошли бы совсем иначе.

На самом же деле первая космическая цивилизация имела очень малую скорость экспансии, и она столкнулась с экспансионистской волной второй цивилизации. Та, хоть и была моложе, не уступала первой по технологическому уровню и вполне была способна при необходимости стать агрессивной. За неимением лучшего термина их отношения можно назвать галактической войной. Там, где обе расширяющиеся империи сталкивались, возникали сильнейшие трения, и культуры с грохотом крушили друг друга, как огромные тектонические плиты. А вскоре возникла третья, а там и четвертая силы, которые тоже были вовлечены в конфликт. Закономерно, что в свалку в конце концов оказалось втянуто несколько тысяч космических цивилизаций.

Именовалась эта война по-разному на тысячах языков ее участников. Некоторые названия едва ли могут быть адекватно переведены на современные человеческие языки. Но несколько участников боевых действий назвали ее почти одинаково: со скидкой на трудности перевода и взаимопонимания это что-то вроде Войны Рассвета.

Война охватила всю нашу Галактику и еще две сателлитных, вращавшихся вокруг Млечного Пути. В нее втянулись не только отдельные планеты, но и целые солнечные системы, созвездия и спиральные рукава. Хоури поняла, что следы этих сражений видны еще и сегодня, надо лишь знать, где их искать. Последствия войны обнаруживаются в виде аномальных концентраций погасших звезд в некоторых районах Галактики или в появлении странных сочетаний еще горящих звезд, расположенных, например, в виде строгих цепочек. На многие десятки световых лет тянутся полосы обломков от гигантских систем вооружений. Есть громадные объемы пустоты, где должны быть звезды, а по законам динамики – формирования солнечных систем и планеты, но там нет ничего, кроме холодных обломков и прочего космического мусора. Война Рассвета длилась долго – дольше, чем эволюционные процессы самых горячих звезд. Впрочем, если сравнивать с жизнью Вселенной, то война не очень уж долга – так, слегка исказивший Галактику спазм.

Могло случиться, что в Войне Рассвета не осталось бы победителя. Хотя по меркам Вселенной она была не такой уж долгой, но с точки зрения разумных существ длилась бесконечно. Сотни их видов за это время появились и успели исчезнуть, погибнув или изменившись до неузнаваемости при ассимиляции. Некоторые уподобились машинам, другие описали, так сказать, круг в обратном направлении, то есть из машин превратились в органические субстанции. Третьи сублимировались и полностью сгинули с полей сражений. Еще кое-кто превратил свое тело и дух в информационную матрицу и нашел вечное убежище в тщательно оберегаемых компьютерных пространствах. Были и такие, которые уничтожали сами себя.

И все же одна цивилизация вышла из горнила войны окрепшей. Возможно, ей посчастливилось оказаться среди самых малозначительных участников войны, и, пострадав меньше других, она превратилась в мощную силу, восседающую на руинах Галактики. А может быть, эта цивилизация развилась из коалиции нескольких по горло сытых войной видов. Все это, впрочем, значения не имеет, так как сами эти существа, надо думать, о своем происхождении ничего не ведали. Были они – во всяком случае, тогда – гибридом машин и химериков, с примесью каких-то местных позвоночных. Они даже не удосужились придумать себе постоянное имя.

– Но все же, – сказал Фазиль, – имя они получили, нравится оно им или нет.

Хоури поглядела на мужа. Пока он излагал ей историю Войны Рассвета, она ухитрилась узнать кое-что о месте своего пребывания и о нереальности происходящего. То, что Фазиль сказал о Мадемуазели, наконец-то соединилось с какими-то задержавшимися в разуме Хоури воспоминаниями об истинном настоящем. Теперь она почти ясно представляла себе ЦАП, знала, что сцена, в которой против воли участвует, этот искаженный обрывок прошлого, – всего лишь интерлюдия. А мужчина – вовсе не Фазиль. Это просто реконструкция. Правда, он мало отличается внешне от Фазиля, каким она его помнит.

– И как же их назвали? – спросила она.

Он помолчал, прежде чем дать ответ, а заговорил уже с театральной серьезностью.

– Ингибиторы. И на то была причина, которая вскоре стала очевидной.

И он объяснил Ане, объяснил простыми словами, чтобы лучше дошло. Знание обрушилось на Хоури холодной и безжалостной лавиной – и она поняла, что никогда не сможет забыть услышанное. Поняла она и кое-что еще – то, что, возможно, являлось главным содержанием всего урока. Она поняла, почему Силвест должен умереть.

И почему, если при этом необходимо погубить планету, такая цена не будет непомерной.

– Кресло, – сказала Вольева, входя в рубку управления.

Кресло поспешно наклонилось к ней. Она пристегнулась и отъехала от ярусных стен, чтобы двигаться вокруг огромной голографической сферы, занимавшей всю середину огромного помещения.

Сейчас сфера показывала Ресургем, но неискушенный зритель вполне мог бы принять его за увеличенное в несколько сот раз глазное яблоко мумифицированного трупа. Вольевой было известно, что это не просто точное изображение Ресургема, найденное в архивах. Создать эту динамическую картину помогли те самые камеры, которые и сейчас глядели вниз с корпуса корабля.

Планету Ресургем ни по каким критериям нельзя было отнести к числу красивых. Если не считать грязно-белых ледниковых шапок на полюсах, общий тон поверхности был тоскливо-серым. Некоторое разнообразие вносили лишь ржавые струпья да несколько голубоватых пятен в экваториальной зоне. Океаны еще прятались подо льдом, так что пятнышки открытой воды почти наверняка были обязаны своим возникновением искусственному подогреву. Тепловая энергия передавалась либо по теплотрассам, либо вырабатывалась на местах путем тщательно продуманных процессов метаболизма. Были и облака, но преимущественно мелкие и слоистые, а не кучевые громадины, которые обычно формируются у планет с обширными водными пространствами. Ближе к ледяным шапкам число облаков увеличивалось, да и над населенными пунктами наблюдались небольшие скопления клочковатых тучек. Видимо, на фабриках вырабатывался пар или лед сублимировался в воду, а затем разлагался на кислород и водород. Тут же лежали и редкие полоски растительности, достаточно крупные, чтобы их можно было рассмотреть, не увеличивая изображения. Других свидетельств человеческой деятельности видно не было, за исключением огней на ночной стороне, каковая оставалась в потемках полтора часа. Даже при сильном увеличении населенные пункты было трудно заметить, поскольку они, за исключением столицы, были погружены в землю. Часто дома вообще не поднимались над поверхностью, виднелись разве что антенны на крышах да посадочные площадки и полоски теплиц. А вот столица…

Именно она и вызвала наибольшую тревогу.

– Когда откроется окно для связи с триумвиром Садзаки? – спросила Вольева у Хегази, скользнув взглядом по остальным членам команды, чьи кресла стояли кружком.

Лица сидевших в них освещал серый свет голограммы.

– Через пять минут, – ответил ей Хегази. – Еще пять томительных минут, и мы узнаем, что веселенького дорогой Садзаки припас для наших новых друзей-колонистов. Ты уверена, что вынесешь муки ожидания?

– Да какое тебе дело?

– А почему меня не должно интересовать настроение товарища по экипажу? – Хегази усмехался, вернее, пытался изобразить улыбку, хотя с таким обилием химерических протезов на его лице это было невозможно. – Забавно, но если бы я не знал нашу Илиа лучше, то сказал бы, что ее это все радует.

– Если он не нашел Силвеста…

Хегази оборвал ее фразу, вскинув руку в краге:

– Садзаки еще не сообщил о результате. Не будем забегать вперед.

– Ты так уверен, что он найдет Силвеста?

– Я этого не говорил.

– Вот чего я на дух не переношу, – холодно взглянула Вольева на триумвира, – так это идиотского оптимизма.

– Не грусти, бывают вещи и похуже.

Мысленно она признала: да, бывают. И не просто бывают, а градом сыплются на ее бедную голову. И этот град набирает силу с каждой ее новой неудачей. Теперь Вольева с тоской вспоминала мелкие неприятности с Нагорным – он пытался всего лишь убить ее. Это наводило на грустные думы: не придется ли когда-нибудь и сегодняшний день вспоминать ностальгически, тоскуя по спокойным временам?

Неприятности с Нагорным были, конечно, предвестием большой беды, так учащенное сердцебиение предвещает скорый инфаркт. Сейчас это очевидно, а тогда Илиа рассматривала их как ни с чем не связанный инцидент. Она убила Нагорного, но нисколько не продвинулась в вопросе о том, что именно довело его до безумия… Затем она завербовала Хоури, и проблема не то чтобы повторилась, – скорее, разыгрывалась вариация зловещей симфонии. Хоури явно в здравом уме. Пока, во всяком случае. Но она сыграла роль катализатора для худшего и уже не локального безумия. Можно только догадываться, что за страсти бушуют в ее голове. А тут еще побег орудия, которое едва не угробило Вольеву, а могло разнести в пыль весь корабль и вдобавок Ресургем со всем его населением.

– Пора давать ответы, Хоури, – сказала она незадолго до того, как проснулись остальные члены команды.

– На что, триумвир?

– Перестань корчить невинность! – прикрикнула Вольева. – Я слишком устала и нянчиться с тобой не собираюсь; так или иначе узнаю правду. Ты слишком раскрылась, пока улаживала проблему с беглой пушкой. И если думаешь, что я забыла хоть слово из сказанного тобой, то глубоко заблуждаешься.

– А что я такого сказала?

Они находились в одной из заселенных крысами зон корабля. Здесь, по мнению Вольевой, Садзаки едва ли догадался разместить подслушивающие устройства. Уж если где и поставил их, так это в «Пауке».

Илиа так толкнула Хоури к стене, что едва не вышибла из нее дух. Пусть знает, что не надо недооценивать силу Вольевой или переоценивать ее терпение.

– Позволь кое-что разъяснить тебе, Хоури. Я убила Нагорного, твоего предшественника, когда он не оправдал моих ожиданий. Потом я успешно скрыла обстоятельства его гибели от остальной команды. И не воображай, что я не сделаю того же с тобой, если дашь для этого повод.

Хоури оттолкнулась от стены, на ее щеки вернулся румянец.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Начни с того, кто ты такая. Я ведь уже догадалась, что тебя к нам внедрили.

– Внедрили? Интересно, как такое могло произойти. Насколько мне помнится, ты сама меня завербовала.

– Да, – кивнула Вольева, предвидевшая уловку, – и это ловкий ход. Те, кто за тобой стоит, сумели так направить мои поиски, чтобы казалось, будто я сама тебя выбрала. – Вольева, конечно, понимала, что прямых доказательств нет, но эта простейшая версия объясняла все факты. – Будешь отрицать?

– Но с какой целью меня могли подослать?

Вольева закурила сигарету, купленную на «карусели» у йеллоустонцев, где она завербовала Хоури – или дала той обвести себя вокруг пальца.

– Ты слишком хорошо разбираешься в оружии. Кажется, и о Похитителе Солнц наслышана. И меня это очень беспокоит.

– Ты сама упомянула о Похитителе Солнц сразу после того, как заманила меня на борт. Разве не помнишь?

– Да, но у тебя более глубокие познания, они не сравнимы с информацией, полученной от меня. Если уж по правде, мне иногда казалось, что в ситуации ты разбираешься получше моего. – Вольева сделала паузу. – Но есть и кое-что поважнее. Пока ты лежала в криосне, в твоем мозгу наблюдалась нейронная активность. Надо было мне присмотреться к имплантатам, с которыми ты к нам явилась. Похоже, это непростые штучки. Ну, и как же ты все это объяснишь?

– Ладно… – Хоури сменила тон, будто поняла, что отпираться бессмысленно. – Только слушай внимательно, Илиа. Я знаю, у тебя у самой есть маленькие тайны, которыми ты не хочешь делиться с Садзаки и другими. Насчет Нагорного я догадалась, но есть и еще кое-что, например тайный склад. Ты не желаешь, чтобы все про это узнали, иначе не тратила бы столько сил на заметание следов.

Вольева кивнула, понимая, что против правды не попрешь. Может, Хоури пронюхала и о ее делах с капитаном?

– К чему ты клонишь?

– К тому, чтобы все сказанное мной сейчас осталось между нами. Как – разумное предложение?

– Хоури, я ведь не шучу насчет того, что могу убить тебя. Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

– Да, ты можешь меня убить. Или хотя бы попытаться. Но вряд ли тебе удастся скрыть мою смерть так же легко, как смерть Нагорного. Потеря одного артиллериста – несчастный случай. Потеря двоих – это уже безответственность.

Мимо шмыгнула крыса, обрызгав их водой. Вольева бросила в нее окурок, но уборщица успела исчезнуть в щели.

– Значит, я не могу сообщить даже о том, что ты «крот»?

Хоури пожала плечами:

– Отчего же, сообщи. Но как отнесется к этому Садзаки? По чьей ошибке на корабль проник лазутчик?

Вольева ответила не сразу.

– Ты это все заранее продумала?

– Триумвир, я знала, что рано или поздно ты задашь мне кое-какие вопросы.

– Тогда начнем с самого простого: кто ты и на кого работаешь?

Хоури вздохнула и покорно заговорила:

– Многое из того, что ты знаешь обо мне, правда. Я Ана Хоури, была солдатом на планете Окраина Неба… хотя и двадцатью годами раньше, чем думаешь ты. Что же до остального… – Она помолчала. – Я бы сейчас от кофе не отказалась.

– Кофе нет. Привыкай.

– Ладно. Я нанята экипажем другого корабля. Никаких имен не знаю. Прямого контакта не было, но они уже давно мечтают добраться до вашего тайника с оружием.

Вольева затрясла головой:

– Ерунда! О нем не знает никто.

– Это ты так считаешь. Вы же его испытывали? Должны быть выжившие, свидетели, о которых тебе ничего не известно. Постепенно поползли слухи, что у вас на борту серьезные вещички. А слухов достаточно, чтобы нашлись желающие получить кусок пирога.

Вольева молчала. Услышанное потрясло Илиа, будто она вдруг обнаружила, что ее самые интимные привычки стали предметом всеобщего обсуждения.

Но надо признать, то, о чем говорит Хоури, лежит в пределах возможного. За долгую историю корабля его команду покинуло немало членов, и не все уходили добровольно. И хотя номинально они не имели доступа к секретам, особенно к тайному складу, но полностью утечку исключить нельзя. Или действительно кто-нибудь остался жив при испытании орудий и поползли слухи.

– Эта другая команда… Ты можешь не знать имен, но как можно не знать названия корабля?

– С их стороны было бы глупо дать мне такую информацию.

– Что же тебе тогда известно? Как они намеревались украсть оружие?

– Вот тут-то и появляется Похититель Солнц. Боевой вирус, который им удалось подбросить на борт вашего корабля, когда вы в последний раз были на Йеллоустоне. Очень хитрая, быстро адаптирующаяся штучка, результат многолетней работы в области боевого программирования. Проникает во вражескую среду управления и ведет психологическую войну против существующих в ней субличностей, сводя их с ума путем подсознательного внушения. – Хоури помолчала, давая Вольевой время проглотить наживку. – Но ваша оборона очень прочна. Она измотала Похитителя Солнц, так что этот план провалился. Вашим противникам пришлось ждать. Только спустя почти век, когда вы снова посетили Йеллоустон, у них появился шанс. В этот раз они решили заслать на борт корабля агента-человека.

– Как проходила первая вирусная атака?

– Вирус внедрили через Силвеста. Они узнали, что вы намереваетесь доставить его на борт. Он, сам о том не ведая, пронес сюда вирусную программу и заразил системы управления, пока находился в лазарете, ухаживая за капитаном.

Очень правдоподобная и потому очень тревожная история. Она предполагает существование другого столь же хищного и решительного экипажа. Что ж, слишком глупо было бы думать, что только триумвират «Ностальгии по бесконечности» способен на подобные ухищрения.

– Каковы твои задачи?

– Оценить ущерб, нанесенный вам Похитителем Солнц. Если возможно, захватить контроль над кораблем. Для этого очень хорошо подходит Ресургем: далек от торговых путей и не имеет сильного политического управления. Если бы захват удался, свидетелей, кроме жалких колонистов, не осталось бы. – Хоури вздохнула. – Но честно тебе скажу: план оказался ни к черту. Похититель Солнц со своей задачей не справился. Он слишком агрессивен и плохо адаптируется. Засветился, пока доводил Нагорного до безумия. Да и дотянуться смог только до одного стажера. Потом ему вздумалось пострелять…

– Взбесившаяся пушка?

– Ага. Ох и натерпелась я страху тогда. – Хоури поежилась. – Сразу стало ясно, что Похититель Солнц чересчур силен, мне его не обуздать.

В тот день, когда пришельцы впервые объявили о своем прибытии, Силвеста разбудил резкий белый свет, направленный прямо в глаза. Он заслонялся рукой, дожидаясь, когда зрение пройдет довольно сложный процесс адаптации. В такие моменты с ним было практически невозможно разговаривать; Слука, похоже, это понимала. После того как его глаза лишились многих функций, им требовалось гораздо больше времени, чтобы приспособиться к перемене освещения. Этот процесс, изобилующий ошибками и предупреждениями, был еще и довольно болезненным.

Как сквозь туман Силвест ощущал присутствие Паскаль, которая сидела рядом и прикрывала простыней обнаженную грудь.

– А ну просыпайтесь! – прикрикнула Слука. – Оба. Я подожду снаружи, пока вы оденетесь.

Паскаль и Силвест впопыхах кое-как натянули одежду. За открытой дверью Слука и двое охранников терпеливо ждали. Все трое, похоже, были без оружия.

Силвеста вместе с женой вывели в административный сектор Мантеля, где утренняя смена приверженцев «Истинного пути» собралась вокруг четырехугольного экрана. Термосы с кофе, сэндвичи – все это стояло на столе, никем не тронутое.

Что бы ни происходило, подумал Силвест, это достаточно серьезно, чтобы отбить аппетит.

Он слышал чей-то голос – громкий и резкий, будто исходивший из громкоговорителя. Одновременно шел общий оживленный разговор, так что Силвесту лишь иногда удавалось уловить несколько слов из передачи. Разборчиво произносилась только его собственная фамилия – ее довольно часто повторял тот, кто обращался с экрана к аудитории.

Он протолкался вперед, чувствуя, что присутствующие относятся к нему на диво уважительно. А может, это просто жалость к тому, чья участь окончательно решена?

Паскаль подошла и стала рядом.

– Ты узнал эту женщину? – спросила она.

– Какую женщину?

– Ту, что на экране.

Но Силвесту продолговатый экран показывал лишь множество серебристо-серых мазков, как на картинах пуантилистов.

– Мои глаза плохо воспринимают видео, – обратился он одновременно и к Слуке, и к Паскаль. – И я ни черта не слышу. Может, расскажете, что я пропустил?

Из толпы вышел Фолкендер.

– Если хотите, я слегка подгоню ваше зрение к изображению на экране. На это уйдет несколько минут. – Он увлек Силвеста в угол комнаты.

За ними последовали Слука и Паскаль. Там Фолкендер раскрыл свой чемоданчик и вынул несколько блестящих инструментов.

– А теперь вы, конечно, скажете, что мне совсем не будет больно, – сказал Силвест.

– Даже не подумаю, – отозвался Фолкендер. – Ведь это было бы неправдой, верно?

Он щелкнул пальцами, обращаясь не то к Паскаль, не то к своему ассистенту. Силвест этого так и не понял, потому что его поле зрения вдруг сильно сузилось.

– Дайте чашку кофе, это его отвлечет. А когда он увидит экран, ему потребуется что-нибудь покрепче кофе.

– Все так плохо?

– Боюсь, Фолкендер не шутит, – вмешалась Слука.

– Кажется, вы просто развлекаетесь за мой счет, – сказал Силвест и закусил губу, чтобы сдержать мучительный стон.

Правда, на протяжении короткой операции боль не усиливалась.

– Так вы собираетесь сказать, в чем дело? Если меня разбудили, значит случилось что-то важное.

– Ультра объявили о своем присутствии, – сказала Слука.

– Ну, это я и без тебя понял. А как они это сделали? Высадились из шаттла в центре Кювье?

– Пока ничего столь нахального. Но худшее наверняка впереди.

Кто-то сунул ему в руку чашку. Фолкендер сделал небольшой перерыв, давая Силвесту возможность выпить кофе. Тот был горек и почти остыл, но сонливость он прогнал. Силвест услышал голос Слуки:

– На экране сейчас идет повтор аудиовизуального послания. Оно передается непрерывно уже больше получаса.

– С корабля?

– Нет. Видимо, им удалось подключиться к нашей спутниковой сети. Свое сообщение они накладывают на наши рутинные передачи.

Силвест кивнул и тут же пожалел об этом.

– Значит, они не хотят, чтобы мы определили их местонахождение.

Или, подумал он, хотят убедить нас в своем техническом превосходстве. Показывают, что могут проникать в наши информационные системы. Это больше похоже на правду и подчеркивает не столько наглость и решительность ультра вообще, сколько наглость и решительность определенной корабельной команды. Зачем объявлять о своем присутствии в общепринятом порядке, когда можно поджечь кустарник и тем самым напугать туземцев до полусмерти?

Теперь Силвесту вряд ли требовалось подтверждение того, что ему было известно об этих людях. Он понял, кто явился по его душу. Понял, как только корабль вошел в систему Дельты Павлина.

– Следующий вопрос, – сказал он. – Кому адресовано послание? Они думают, что имеют дело с планетарным правительством, с которым придется договариваться?

– Нет, – ответила Слука. – Послание адресовано жителям Ресургема, независимо от их политического или культурного статуса.

– Очень демократично, – вмешалась Паскаль.

– Демократия, скорее всего, ни при чем, – произнес Силвест. – Особенно если это те люди, о которых я думаю.

– Кстати, об этих людях, – прервала его Слука. – Ты так и не объяснил достаточно убедительно, кем они могут быть…

Силвест тут же оборвал ее:

– Прежде чем мы приступим к детальному анализу, нельзя ли ознакомить меня с содержанием послания? Тем более что я, как мне представляется, имею некоторый личный интерес в этом деле.

– Вот и все. – Фолкендер отошел в сторону и с треском закрыл чемоданчик. – Я же обещал, что операция займет считаные минуты. Можете смотреть на экран. – Он усмехнулся. – Ну а теперь окажите мне личную услугу: не убивайте гонца, который принес неприятную весть.

– Позвольте узнать сначала, что это за весть, – ответил Силвест. – И уж тогда я буду решать.

– Блефуют, – сказала Слука, и в тот же миг ложный рассвет возник на северо-восточном горизонте, превратив гребни и обрывы в черный иззубренный контур.

Вспышка была магниево-белой, с пурпурной каймой. На какое-то время она ослепила Силвеста – перед глазами теперь стояла сплошная пустота.

– Других предположений не будет? – спросил он.

Слука лишилась дара речи. Она смотрела на северо-восток, загипнотизированная грозным заревом.

– Он же сказал, что это будет сделано! – выкрикнула Паскаль. – Надо было послушать Дэна! Он знает этих людей. Он понимал, что это не пустая угроза.

– Я не верила, что они пойдут на это, – ответила Слука так тихо, будто говорила сама с собой. Несмотря на взрыв, вечер оставался тишайшим, в нем не звучала музыка ветров Ресургема. – Думала, это слишком чудовищная угроза, чтобы ее можно было реализовать.

– Для них нет ничего слишком чудовищного, – сообщил Силвест, чье зрение уже отчасти восстановилось – он мог видеть лица женщин, стоявших рядом с ним на вершине горы Мантель. – Надеюсь, теперь вы будете понимать Вольеву буквально. Она всегда выполняет свои обещания. Через двадцать четыре часа будет новый выстрел, если не отдадите меня.

Слука будто не слышала.

– Может, нам пора спуститься? – вот и все, что она сказала.

Силвест согласился, но, прежде чем уйти в глубь горы, они определили азимут на вспышку.

– Мы знаем, когда это произошло, – сказал Силвест, – и знаем направление. Как только придет ударная волна, мы вычислим еще и расстояние до эпицентра. Населенные пункты на Ресургеме расположены далеко друг от друга. Так что понять, какой поселок подвергся удару, будет нетрудно.

– Она же назвала его, – сказала Паскаль.

Силвест кивнул.

– Она не шутит с угрозами, но это не значит, что ей можно доверять во всем.

– Я не помню никакого Феникса, – сказала Паскаль, когда они спускались на грузовом лифте. – А ведь считала, что знаю почти все здешние населенные пункты. Впрочем, в последние годы я почти не имела отношения к делам правительства.

– Она должна была начать с чего-то очень маленького, – задумчиво проговорил Силвест. – Иначе не оставила бы себе рычагов давления на нас. Мы можем предположить также, что Феникс – легкая мишень. Поселок геологов или других ученых, от которого колония не зависит материально. То есть там были только люди.

Слука покачала головой:

– Мы говорим о них в прошедшем времени и никогда не говорили в настоящем. Как будто единственная цель их существования заключалась в том, чтобы погибнуть.

Силвесту было тошно, – казалось, вот-вот вырвет. «Единственный случай в моей жизни, – подумал он, – когда такое недомогание вызвано внешними обстоятельствами, не зависящими от меня». Так плохо ему не было даже в момент гибели Карины Лефевр. Ошибку или преступление совершал сейчас не он.

И когда Силвест спорил со Слукой о том, блефует ли экипаж корабля, в глубине души тлела надежда, что он заблуждается, а Слука и ее единомышленники правы. Может, на месте этой женщины он бы тоже проигнорировал предостережение. Карты всегда выглядят иначе, когда приходит твоя очередь играть ими. Они как бы заряжены несколько иными возможностями.

Ударная волна пришла тремя часами позже. К этому времени она выглядела как слабый порыв ветра – но этот порыв казался совершенно неуместным в такую тихую ночь. Когда волна миновала, образовалась турбулентность, возникли местные шквалы вроде тех, что предшествуют страшным бритвенным бурям. Время прихода волны говорило о том (и сейсмические данные подтвердили это), что цель атаки находилась примерно в трех с половиной тысячах миль к северо-востоку. Слука, Силвест и Паскаль вернулись в кабинет, прогнали усталость крепким кофе и затребовали в архивах Мантеля карты колонии.

Взволнованный до крайности Силвест, попивая кофе, сказал:

– Начнем с того, что это должен быть новый поселок. Карты не устарели?

– Нисколько, – ответила Слука. – Они получены из центрального картографического управления около года назад, еще до восстания.

Силвест взглянул на карту: спроецированная на столе у Слуки, она походила на сказочную скатерть. Охваченная ею территория составляла порядка двух тысяч квадратных километров – достаточно, чтобы на ней находилось разрушенное поселение. Другое дело, что его координаты могли быть определены с погрешностью.

Никаких признаков существования Феникса они не обнаружили.

– Нужно добыть более свежие карты, – проворчал Силвест. – Может, поселок появился год назад.

– Это очень трудно.

– И все же постарайся. В течение двадцати четырех часов необходимо принять решение – возможно, самое важное в твоей жизни.

– Не заносись, доктор. Я уже почти решила выдать тебя.

Силвест пожал плечами, будто собственная судьба его нисколько не заботила.

– Даже это не избавляет от необходимости знать факты. Ты же намерена вести с Вольевой торг. Не будучи уверена, что она не блефует, ты сама можешь поддаться соблазну и пойти на блеф.

Слука смотрела на него долго и пристально.

– В принципе, у нас есть доступ к архивам Кювье через спутниковую связь. Мы ею не пользовались с тех пор, как были взорваны купола. Это рискованно – противник может выйти по спутниковым каналам на нас.

– Думаю, сейчас это не имеет никакого значения.

– Он прав, – вмешалась Паскаль. – Пока творится такое, мало кого в Кювье волнуют мелкие нарушения секретности. Я считаю, можно рискнуть ради новых карт.

– Сколько времени это займет?

– Час, может, два, – ответила Слука. – А ты что, планируешь куда-нибудь слетать?

– Нет, – ответил Силвест, даже не улыбнувшись. – Но кое-кто может принять такое решение за меня.

По ощущениям Силвеста, самолет сначала двигался в подземном ангаре по прямой, потом быстро набрал высоту и пошел в сторону, отклоняясь от крутого бока столовой горы. Силвест протер в иллюминаторе окошко, но густая пыльная завеса не позволяла увидеть ничего, кроме слежавшихся напластований песка, в которых пряталась база. Потом и гора скрылась внизу, под блистающим плазмой крылом. Силвест знал, что никогда больше не вернется сюда. Не только Мантеля не увидит, но и всей колонии тоже.

Машины меньше и дешевле, чем эта, во всем Мантеле найти не удалось. Вряд ли она была больше планера, на котором Силвест летал когда-то в Город Бездны. Но двигался самолет довольно быстро, так что за шесть часов мог отдалиться на приличное расстояние от базы.

Он брал четырех человек, но сейчас в нем находились только Силвест и Паскаль. Несмотря на определенную свободу перемещения, они пока оставались пленниками Слуки. Ее люди заранее составили программу полета. Машина может изменить курс, только если автопилот решит, что этого требуют погодные условия. Если все пройдет как задумано, то самолет высадит Силвеста и его жену в выбранном месте, о котором будет сообщено Вольевой и ее команде. Если же место окажется неподходящим для посадки, в том же районе будет найдено другое, более удобное.

После того как Силвест и Паскаль сойдут на землю, имея достаточный запас продовольствия, чтобы прожить в условиях бури несколько часов, самолет сразу отправится в Мантель, тщательно избегая немногочисленных сохранившихся радаров, способных определить траекторию полета и передать ее в Ресургем-Сити. Силвест свяжется с Вольевой и проинформирует ее о своем местонахождении. Передача будет идти открытым текстом, и корабль легко установит координаты Силвеста. Дальнейшее будет зависеть от Вольевой.

Силвест не представлял себе, каким образом Вольева доставит его на борт. Как-нибудь справится. Он знал одно: все это не похоже на ловушку. Ультра нуждаются в Кэлвине, но тот для них совершенно бесполезен без Дэна Силвеста. Так что пусть заботятся и о нем, да получше. А на случай, если в эту схему не вписывается Паскаль, Силвест принял кое-какие меры предосторожности.

Самолет снижался. Сейчас он летел чуть ниже невысоких гряд, используя их как укрытия. Через каждые несколько секунд он поворачивал и углублялся в очередную узкую долину, которая отделяла друг от друга столовые горы. Видимость была почти нулевая. Силвест надеялся, что топографическая карта, на которой самолет основывал свои маневры, не устарела и учитывает возможность оползней. В противном случае полет может окончиться раньше, чем пройдут отпущенные Вольевой шесть часов.

– Что, черт побери… – Кэлвин, который только что появился в кабине, очумело огляделся. Он, как всегда, сидел в роскошном кресле. Для таких габаритов фюзеляж был слишком мал, и отдельные части кресла исчезали в бортах и потолке. – Проклятье, да где же это я? Ничего не понимаю! Что случилось? А ну, объясните немедленно!

Силвест повернулся к жене:

– Проснувшись, Кэлвин первым делом обнюхивает местное кибернетическое пространство, разрешает ему получить данные о себе, устанавливает временны́е параметры и так далее. Беда в том, что в данном случае кибернетическая среда отсутствует, поэтому он слегка растерялся.

– Перестань говорить так, будто меня здесь вовсе нет! Где я, черт побери?

– В самолете.

– В самолете? Вот так новость! – затряс головой Кэл. К нему явно возвращалось присутствие духа. – Правда, это что-то новенькое! Кажется, я никогда не летал на самолетах. Уверен, ты не откажешь в любезности своему старику и сообщишь ему основные факты.

– Именно для этого я тебя и разбудил. – Силвест остановился, чтобы закрыть иллюминаторы шторками. Непрерывные пыльные вихри заставляли думать о том, каково будет в том месте, где высадят пассажиров. – Только не воображай, Кэл, что я это сделал, соскучившись по семейным ссорам.

– А ты вроде постарел, сынок.

– Видишь ли, кое-кому приходится решать проблему выживания в подверженной энтропии Вселенной.

– Ах, бедненький! Я сейчас заплачу.

Вмешалась Паскаль:

– Прекратите! Не время цапаться.

– Честно говоря, – возразил Силвест, – я не представляю себе, чем еще можно занять пять часов полета. А ты как думаешь, Кэл?

– Ты совершенно прав. Да и вообще, что она понимает? – Кэл бросил на Паскаль притворно сердитый взгляд. – Это семейная традиция, девочка. Мы таким образом… как бы это выразиться… проясняем отношения. Если он проявляет хоть крупицу сердечности, я тут же бью тревогу. Это означает, что очень скоро от меня потребуют весьма затруднительную услугу.

– Нет, – ухмыльнулся Силвест, – затруднительных услуг я от тебя добиваюсь иначе: просто угрожаю стереть твою запись. До сих пор мне не нужно было от тебя ничего настолько серьезного, чтобы изображать сыновнюю любовь, и, надеюсь, такой момент никогда не настанет.

Кэлвин подмигнул Паскаль:

– Парень, конечно, прав. Глупо с моей стороны.

Он выглядел весьма импозантно в своем фраке цвета пепла, со стоячим воротником, с рукавами, покрытыми золотыми шевронами. Обутая в сапог нога закинута на колено другой, длинная фалда закрывает эту ногу, как длинный мягкий складчатый занавес. Борода и усы представляют собой не просто растительность, а настоящую скульптурную композицию, – такая может появиться на свет лишь стараниями армии отлично вышколенных слуг-автоматов. Янтарный монокль-компьютер закрывает глазницу (чистая прихоть, поскольку Кэлвин сразу же после рождения получил глазные имплантаты для прямой связи с компьютерной средой). Нафабренные волосы (в настоящий момент длинные) зачесаны назад и образуют нечто вроде ручки амфоры, присоединенной к черепу на макушке и у шеи.

Силвест попытался датировать облик отца, но не сумел. Вполне возможно, это было плодом воспоминаний Кэла о каком-то определенном периоде его правления в Йеллоустоне. Но с равным успехом детали внешности могли возникнуть из ничего – надо же как-то убивать время и бороться со скукой, когда все рутинные дела давно переделаны.

– Итак?

– Самолет несет меня на свидание с Вольевой, – сказал Силвест. – Надеюсь, ты помнишь, кто это?

– Ее забудешь! – Кэлвин вынул монокль из глазницы и задумчиво потер его о рукав. – И как же это у вас получилось?

– Долго рассказывать. Она надавила на колонию. У властей не осталось другого выбора, кроме как выдать меня. И тебя заодно.

– Я ей тоже понадобился?

– Не стоит разыгрывать удивление.

– А я не удивлен. Просто разочарован. Ну и застигнут врасплох, если честно. – Кэлвин вставил монокль обратно, и увеличенный глаз сверкнул за янтарным стеклом. – Думаешь, мы оба нужны ей в качестве гарантии? Или у нее есть более конкретные пожелания?

– Последнее более вероятно. Хотя она и не спешит объявить о своих намерениях.

Кэлвин задумчиво покивал:

– Ты имел дело только с Вольевой?

– Тебе это кажется странным?

– Я бы не удивился, если бы в определенный момент из кустов высунулись уши нашего друга Садзаки.

– Я тоже, но он отсутствовал, и причину Вольева не объяснила. – Силвест передернул плечами. – Разве это важно? Они стоят друг друга.

– Верно, но, имея дело с Садзаки, лучше понимаешь ситуацию.

– Хочешь сказать, он более примитивен?

Кэлвин уклончиво мотнул головой.

– Считай как хочешь, но Садзаки, по крайней мере, держит слово. И ему – или кто у них там нынче главный – хватило приличий не беспокоить тебя до сих пор. Как давно мы в последний раз побывали на борту этого готического кошмара, который они прозвали «Ностальгией по бесконечности»?

– Около ста тридцати лет назад. И куда меньше времени прошло для них – два-три десятилетия.

– Думаю, нам следует готовиться к худшему.

– К чему именно?

– А к тому, – ответил Кэлвин с наигранным спокойствием, – что на нас возложат определенную задачу, связанную с неким джентльменом. – Он скосил глаза на Силвеста. – Кстати, многое ли ей известно?

– Похоже, гораздо меньше, чем я считала раньше, – хмуро произнесла Паскаль.

– Я рассказал ей кое-что, – ответил Силвест, глядя в пространство между женой и бета-записью отца. – Для ее же пользы.

– Ну спасибо!

– Конечно, у меня были сомнения…

– Дэн, чего, собственно, хотят эти люди от тебя и твоего отца?

– Боюсь, это еще одна довольно длинная история.

– У нас пять часов, ты только что сам сказал. Если вам удастся отвлечься от сеанса взаимного обожания…

– Не слыхал никогда такого термина. Какое-то представление о ситуации у нее есть, сынок?

– Да, – кивнул Силвест. – В корне неверное.

– Думаю, стоит открыть ей чуть больше – чтобы, так сказать, видела картину в целом.

Самолет сделал особенно резкий разворот. В салоне только Кэлвин не испытывал никаких физических неудобств при этом.

– Ладно, – кивнул Силвест, – хотя мне и сейчас кажется, что ей лучше знать меньше, чем больше.

– А почему бы не дать мне возможность судить об этом самой? – спросила Паскаль.

Кэлвин усмехнулся:

– Начни рассказ с милейшего капитана Бреннигена, – мне кажется, так будет лучше.

И Силвест открыл жене все. До сих пор он искусно обходил вопрос, почему команда «Ностальгии по бесконечности» так хочет заполучить его. Конечно, Паскаль имела право знать, но сама тема была настолько противна Силвесту, что он изо всех сил старался ее не затрагивать.

Он, разумеется, не имел ничего личного против капитана Бреннигена, даже сочувствовал этому уникальному человеку, чья судьба сложилась так страшно. Капитан, насколько мог судить Силвест, сейчас находился без сознания, но в прошлом был чрезвычайно энергичным и проницательным. И может снова стать таким, если удастся его вылечить. Ну и что с того, что в туманном прошлом Бренниген совершал неблаговидные поступки, возможно даже преступления? Своими страданиями, безусловно, он расплатился за былые грехи. Любой человек пожелал бы капитану удачи, и многие согласились бы помочь ему, разумеется, если бы им это не грозило никакими последствиями. Даже небольшой риск был бы вполне оправдан.

Но то, чего команда хочет от Силвеста, едва ли можно назвать небольшим риском. Чего доброго, ультра потребуют, чтобы он подчинился Кэлвину, разрешил ему войти в собственный мозг и взять контроль над его, Силвеста, моторикой. Одна лишь мысль об этом вызывала неодолимое отвращение. Даже общение с бетой Кэлвина было весьма неприятным. Как будто с призраком разговариваешь. Силвест уничтожил бы эту запись много лет назад, не окажись она несколько раз чрезвычайно полезной.

Мириться с ее существованием было очень нелегко. Кэл, даром что искусственная сущность, был слишком восприимчив, проницателен и хитер. Он прекрасно знал, что случилось с его альфой, но никогда не жаловался по этому поводу, даже речи не заводил. Но каждый раз, когда Силвест допускал его в свой мозг, казалось, что Кэлвин все глубже засовывает туда щупальца. Кэлвин узнавал сына все лучше и лучше и учился более точно предсказывать его поведение.

Так во что же превращается тогда сам Силвест, если то, что он считал своей свободной волей, столь легко имитируется компьютерной программой, теоретически не имеющей собственного сознания? Мало того что каналирование – процесс обезличивающий. Он отвратителен даже в физическом смысле. Собственные моторные сигналы Силвеста блокировались в момент их возникновения бульоном из химических нейроингибиторов. Он был парализован – и все же двигался, как одержимый бесом. И переживать этот кошмар снова у него не было ни малейшего желания.

«Нет, – думал Силвест. – Капитан может отправляться ко всем чертям. С какой стати я должен жертвовать своей человеческой сущностью, чтобы спасти того, кому следовало помереть уже давным-давно?»

Если страдания капитана не прекратятся, это будет меньшим преступлением, чем то, что замыслили ради него подчиненные. Бесчеловечно требовать, чтобы Силвест облегчил участь Бреннигена такой ценой.

Кэлвин, конечно, смотрит на все совершенно иначе. Для него это вовсе не пытка, для него это шанс…

– Конечно, первым это сделал я, – сказал он. – Давно, еще когда был материален.

– Что ты сделал первым?

– Обнаружил его. Но уже тогда он был в значительной степени химериком. Некоторые технологии, примененные для того, созданы еще до Транспросвещения. И одному Богу известно, как стара была плоть капитана уже тогда. – Он погладил бороду и усы с таким видом, будто с гордостью вспоминал свой научный подвиг. – Все это было, разумеется, еще до Восьмидесяти. Но я уже тогда прославился как смелый экспериментатор, работающий на острие самых радикальных направлений химерической науки. Меня не устраивало простое обновление технологии, которая была создана до Транспросвещения. Мне хотелось побить ее рекорды, двинуть науку далеко-далеко вперед.

– Ладно, хватит о тебе, Кэл, – сказал Силвест. – Мы ведь обсуждаем Бреннигена.

– Надо же было обрисовать ситуацию в целом, дорогой сынок, – подмигнул Кэлвин. – Короче говоря, Бренниген был химериком-экстремалом, а я намеревался применить к нему экстремальные химерические методы. Когда он заболел, его друзьям ничего другого не оставалось, как прибегнуть к моим услугам. Конечно, все происходило под большим секретом, дело было подсудное даже для меня. Я все меньше интересовался проблемой физиологических модификаций, зато все больше – нейронными трансформациями. Я был ими одержим, если хочешь знать. В частности, я искал способ наложения нейронной деятельности прямо на… – Кэлвин смолк, прикусив нижнюю губу.

– Его использовал Бренниген, – продолжал Силвест, – а взамен помог Кэлу установить связи с некоторыми богачами из Города Бездны. Это были потенциальные клиенты для программы Восьмидесяти. И если бы Кэл как следует вылечил капитана, то на этом вся история Бреннигена благополучно и закончилась бы. Однако Кэл схалтурил и ограничился минимумом того, что было в его возможностях. Просто втер очки товарищам Бреннигена. А сделай он тогда все как надо, не было бы сегодняшних неприятностей.

– Он хочет сказать, – перебил Кэлвин, – что результат моих усилий нельзя рассматривать как вечный. Учитывая особенности химерической науки, это закономерно, что другие аспекты физиологии спустя время потребовали нашего внимания. И проделанная мною работа настолько сложна, что не нашлось ни одного специалиста, который мог бы ее повторить.

– И тогда они вернулись, – кивнула Паскаль.

– В тот раз кораблем управлял Бренниген. – Силвест посмотрел на «запись». – Кэл уже умер. История с Восьмьюдесятью вызвала к нам всеобщую ненависть. Все, что от Кэла осталось, – запись на бета-уровне. Не стоит говорить, что Садзаки – он тогда уже был членом экипажа – находился в крайне дурном расположении духа. Именно он и нашел способ.

– Способ?

– Способ воспользоваться знаниями и опытом Кэлвина для лечения капитана. Ультра сообразили, что можно это сделать с моей помощью. Бета-запись хранила знания о химерической хирургии. Я же был просто телом, которое могло производить необходимые манипуляции. Ультра называли этот процесс каналированием.

– Но таким посредником мог бы стать не ты, а кто-то другой, – предположила Паскаль. – Если они заполучили бету Кэла, почему ни один из них не взял на себя роль, как ты выразился, тела?

– Если бы такая возможность существовала, они наверняка не преминули бы ею воспользоваться – это сделало бы их независимыми от меня. Видишь ли, каналирование не срабатывает, если между бетой и человеком, с которым бета контактирует, нет большого сходства. Такого, которое обеспечивается только близким родством. Ну, это как у перчатки и руки, на которую она натягивается. Я подходил идеально, ведь Кэлвин мой отец. Много точек генетического сходства. Вскрой нам черепа – и трудно будет отличить мозги.

– А теперь они почему вернулись?

– На этот раз нахалтурил уже он сам, – с ехидной улыбкой сказал Кэлвин.

– Это ты сидел за пультом, а я делал только то, что мне приказывали, – рассердился Силвест. – Если на то пошло, бо́льшую часть времени я вообще провел без сознания. Хотя все равно ненавижу каждую минуту того проклятого эпизода.

– Так, значит, они собираются повторить лечение? – повысила голос Паскаль. – И из-за этого весь сыр-бор? И уничтожение поселка? Только для того, чтобы ты помог их капитану?

Силвест кивнул:

– На случай, если ты раньше не обратила внимания, повторю: люди, с которыми мы вынуждены сотрудничать, на самом деле людьми в привычном для нас значении этого слова не являются. Их моральные ценности несколько абстрактны… как и представления о времени.

– Я не назвала бы это сотрудничеством. Подчинение шантажу, вот что это такое.

– Что ж, – сказал Силвест, – ты и тут ошибаешься. Видишь ли, на этот раз Вольева допустила небольшой просчет. Она предупредила меня о своем прибытии.

Силвест мысленно многократно репетировал эту встречу.

Он старался предусмотреть все возможные пути развития событий. Даже те, которые, будучи основаны на его собственном понимании ситуации, представлялись фантастическими. Но того, что случилось на самом деле, он не мог предвидеть, и по очень простой причине. Даже когда произошло то, что произошло, он так и не смог разобраться в ситуации.

– Возможно, вас утешит, – сказал Садзаки, перекрывая вой ветра с помощью усилителей, расположенных в шлеме его чудовищного скафандра, – если я скажу, что тоже почти ничего не вижу.

– Я просто счастлив это слышать, – ответил Силвест, пользуясь тем же каналом связи, по которому он вел переговоры с экипажем «Ностальгии по бесконечности». Его представители стояли сейчас в двух шагах от Силвеста, но перекрикивать бритвенную бурю – неблагодарное занятие. – Можете считать меня наивным, но в таких ситуациях я мечтаю, чтобы вы, Садзаки, взяли дело в свои руки со свойственной вам жестокой эффективностью. А пока вы, как мне кажется, тянете резину.

– Мне это нравится не больше, чем вам, – ответил ультра. – Но советую поверить – и это в ваших же интересах, – что все уже находится под контролем. А сейчас я должен уделить внимание моей раненой коллеге. Вам же настоятельно рекомендую воздержаться от любых идиотских поступков. Признайтесь, Дэн, подобные мысли приходили вам в голову?

– Вы слишком хорошо меня знаете.

– В том-то и проблема. Впрочем, что толку поминать старое.

– Пожалуй, никакого.

Садзаки направился к Вольевой. Силвест понял, что имеет дело с триумвиром Юдзи Садзаки, еще до того, как тот заговорил. Едва его скафандр вынырнул из бури, визор обрел прозрачность и за ним появилось слишком хорошо знакомое Силвесту лицо. Садзаки угрюмо всматривался в сцену побоища. Хотя в это трудно было поверить, но со времени последней встречи триумвир почти не изменился. Неудивительно, ведь для него миновало всего лишь несколько лет субъективного времени. Силвест же за это время прожил столько, что человеку прошлого хватило бы на две-три жизни.

Момент был поистине захватывающий.

Личность двух других членов экипажа Силвесту установить не удалось. Не говоря уже о третьем – но тот переступил черту, за которой шансы свести с ним знакомство были нулевыми. Из тех двух, которые не были мертвы, один, похоже, собирался отправиться следом за покойником. Он-то и получал сейчас помощь от Садзаки. Второй, уцелевший, в ошеломленном молчании стоял чуть в стороне. Странно, но этот невредимый член команды почему-то держал под прицелом Силвеста, хотя тот был безоружен и не имел никакого желания оказывать сопротивление.

– Она выживет, – сообщил Садзаки, после того как его скафандр в течение минуты пообщался со скафандром раненой. – Но нам нужно незамедлительно перебраться на корабль. А уж тогда будем выяснять, что тут произошло.

– Это была Суджик, – произнес незнакомый Силвесту женский голос. – Суджик пыталась убить Вольеву.

Значит, раненая – ее сучье величество триумвир Илиа Вольева!

– Суджик?! – воскликнул Садзаки. На миг это имя повисло в воздухе, и показалось, что Садзаки не мог или не хотел поверить услышанному от этой третьей, пока безымянной женщины. Но затем ветер снова злобно накинулся на них, и триумвир заговорил, и теперь в его голосе сквозило понимание. – Суджик. Да. В этом есть смысл.

– Похоже, она хотела…

– Потом расскажешь, Хоури, – оборвал Садзаки. – У нас будет много времени. И разумеется, твоя роль в этом инциденте тоже должна быть объяснена досконально. Но все надо делать по порядку. – Он кивнул на Вольеву. – Скафандр обеспечит ей жизнь еще несколько часов, но на корабль не доставит.

– Правильно ли я понимаю, – спросил Силвест, – что вы позаботились о том, как забрать нас отсюда?

– Один маленький совет, Дэн, – отозвался Садзаки. – Не следует меня раздражать. Нам стоило серьезных трудов организовать эту встречу, и все же не думайте, будто я не способен прикончить вас хотя бы ради удовольствия.

Силвест ожидал от Садзаки чего-то подобного. Он бы даже встревожился, если бы триумвир воздержался от угроз. Но принимать их всерьез Силвест не собирался. Чтобы разыскать его, эти люди проделали далекий путь – от Йеллоустона, а то и дальше, – и потратили на это годы. Нетрудно догадаться, сколь высоко они ценят жизнь своего пленника.

– До чего же вы любезны! – Всю неискренность, какую только удалось в себе найти, Силвест вложил в свой голос. – Но вы, как человек науки, должны уважать мою тягу к экспериментам. В частности, мне хочется проверить на прочность ваше терпение.

Он выпростал из-под ветровки руку в перчатке, держа что-то двумя пальцами. Силвест допускал, что скафандры ультра могут принять это за оружие и открыть огонь, но считал риск оправданным. Достал он не пистолет, а небольшую карту квантовой памяти.

– Видите? – спросил он. – Я это захватил по вашей просьбе. Бета-запись личности Кэлвина. Я не ошибаюсь, она вам нужна? И очень нужна?

Садзаки смотрел на него в упор, не произнося ни слова.

– Так вот, хрен вам, – спокойно произнес Силвест, давя карту в пальцах и глядя, как ветер уносит пыль.

Скафандры взлетели с Ресургема – словно копья пронзили ясное небо над черной песчаной бурей. Потом над головой Силвеста появилось нечто очень маленькое поначалу, заметное лишь в те мгновения, когда заслоняло собой звезды. Оно было похоже на уголек, который непрерывно увеличивался в объеме, пока его коническая форма не стала вполне различимой; то, что еще недавно было легким мазком тьмы, обрело хорошо различимые детали в отраженном свете планеты. Субсветовик рос, он уже занял чуть ли не полнеба и все продолжал увеличиваться.

Корабль мало изменился с тех пор, как Силвест побывал на его борту в последний раз. Силвест знал (не испытывая, впрочем, благоговения), что такие корабли постоянно себя перестраивают; правда, это касается преимущественно внутренних помещений. Переделки корпуса тоже случаются, но реже – раз или два в столетие. В какой-то момент Силвест даже засомневался, обладает ли нужными ему возможностями корабль, но вспомнил о том, что случилось с Фениксом. Сказать по правде, забыть такое было бы трудно, поскольку следы выстрела хорошо виднелись сверху: серый пышный лотос, распустившийся на лике Ресургема.

В темном корпусе корабля открылся люк. Он показался Силвесту слишком маленьким, чтобы принять хоть один скафандр, не говоря уже о пяти, но по приближении стало очевидно, что люк имеет в ширину несколько десятков метров, а следовательно, все скафандры легко пройдут разом. Силвест, его жена, двое ультра с корабля, один из которых держал на руках раненую Вольеву, – все они вошли в корабельное чрево, и люк захлопнулся за ними.

Садзаки привел их в складское помещение, где они избавились от скафандров и вдохнули корабельный воздух, имевший особый малоприятный привкус, который напомнил Силвесту о его первом визите на борт. Он и забыл, как тут воняет.

– Ждите здесь, – велел Садзаки, и скафандры тут же занялись самоочисткой, а затем прислонились к стене. – Я должен посмотреть, что с моей коллегой.

Он встал на колени и завозился с броней Вольевой. У Силвеста возник соблазн сказать ему, что не стоит тратить слишком много на помощь другому триумвиру, но мысль не показалась удачной. Он и без того успел поиграть у Садзаки на нервах, когда раздавил карту с записью сознания Кэлвина.

– Что же все-таки произошло внизу?

– Не знаю, – ответил Садзаки со свойственной ему прямотой. Как и все по-настоящему умные люди, которые встречались Силвесту, этот ультра никогда не притворялся, будто ему понятно непонятное. – И в данный момент это не имеет никакого значения. – Он считывал показания скафандра Вольевой. – Ее ранения хотя и серьезны, но, похоже, не смертельны. Довольно скоро она будет совершенно здорова. Кроме того, у меня есть вы. Все остальное – мелочи. – Затем он повернулся к другой женщине, которая тоже сняла скафандр. – И все-таки, Хоури, кое-что меня беспокоит.

– Что именно? – спросила она.

– Не скажу… пока. – Он взглянул на Силвеста. – Ну а что касается того фокуса с записью… не надейтесь, что он произвел на меня хоть малейшее впечатление.

– Да? Это печально. Как вы теперь собираетесь чинить своего капитана?

– Конечно с помощью Кэлвина. Разве вы забыли, что в прошлый раз я сделал резервное копирование всей процедуры? Допускаю, запись могла состариться, но медицинские эпизоды сохранились полностью.

Хороший блеф, подумал Силвест. Но это все-таки блеф. Впрочем, какая-то запись, наверное, все же существует – обрывки, копии. Иначе он нипочем не дал бы мне уничтожить карту.

– Кстати, еще вопрос… Неужели капитан так сильно болен, что даже не смог встретиться со мной?

– Всему свое время, – ответил Садзаки.

Садзаки и женщина удалили горелые лохмотья со скафандра Вольевой. Этот процесс удивительно напоминал снятие панциря с краба. Наконец Садзаки что-то пробормотал женщине, и та бросила работу. Видимо, было решено, что дело слишком тонкое, чтобы заниматься им на складе.

В эту минуту бесшумно вошли три робота. Двое подхватили Вольеву и унесли ее, сопровождаемые Садзаки и женщиной. Силвест ее в прошлый раз на борту не видел, но сложилось впечатление, что она занимает не слишком высокое место в иерархии экипажа. Третий робот уселся на пол и мрачно уставился на Паскаль и Силвеста своим единственным окуляром.

– Садзаки даже не велел снять маску и очки, – сказал Силвест. – Как будто ему наплевать, что я у него в руках.

Паскаль кивнула. Она ощупывала свою одежду – должно быть, хотела убедиться, что гель-воздух не оставил на ней жирных и клейких пятен.

– Что бы там внизу ни случилось, это явно нарушило планы Садзаки. Иначе, надо думать, он проявил бы больше радости.

– Нет, Садзаки не таков. Выказывать эмоции – не его стиль. Но я все же думал, что он позволит себе позлорадствовать минуту-другую.

– Может, из-за того, что ты уничтожил запись…

– Да, это должно было его потрясти. – Говоря, Силвест прекрасно понимал, что разговор прослушивается. – Вполне возможно, что в копии, которую Садзаки сделал с записи Кэла, сохранились функционирующие фрагменты, несмотря на естественное ветшание, но никакого каналирования, разумеется, она не обеспечит, даже при условии стопроцентной конгруэнтности сима и реципиента.

Силвест нашел пару ящиков и передвинул их, чтобы использовать вместо стульев.

– Я уверен, что Садзаки уже пытался наложить сим на тело какого-нибудь бедняги.

– И потерпел неудачу?

– Да, и, скорее всего, с очень тяжелыми последствиями. Теперь он, надо полагать, думает, что я смогу работать с этой испорченной копией без каналирования, просто полагаясь на свое знание инстинктов и методологии Кэла.

Паскаль кивнула. Она была достаточно сообразительна, чтобы не задать напрашивающийся вопрос: что предпримет Садзаки, когда поймет, что сделанная им копия бесполезна? Вместо этого она спросила:

– А как ты думаешь, что произошло внизу?

– Не знаю. Похоже, Садзаки сказал правду: он тоже не понимает. Совершенно ясно, что в его планы это не входило. Может, борьба за власть внутри команды? А на планете – потому, что на борту у бунтовщиков не было шанса на победу?

Хотя идея казалась дикой, ничего другого он пока предложить не мог. Слишком давно, даже по местной шкале времени, он был здесь в последний раз, чтобы сейчас полагаться на свое обычно непогрешимое аналитическое мышление.

Придется действовать очень осторожно, пока он не определит соотношение сил внутри нынешней команды. Конечно, если ему дадут такую роскошь, как время.

Паскаль опустилась на колени около мужа. Оба уже успели снять маски, но только Паскаль сняла очки.

– Мы в опасности? Если этот Садзаки решит, что не может тебя использовать…

– То он вернет нас целыми и невредимыми на Ресургем. – Силвест взял Паскаль за руки.

Вокруг рядами стояли громадные пустые скафандры, и выглядело это жутко – как будто Силвест с женой незваные гости в египетской гробнице, среди мумий.

– Садзаки никогда не сможет отказаться от мысли, что я способен пригодиться ему в будущем.

– Надеюсь, это так… Ты ведь очень сильно рискуешь. – Паскаль глядела на него с незнакомым выражением тихой, спокойной тревоги. – Не только своей жизнью, но и моей.

– Садзаки мне не начальник. Необходимо было напомнить ему об этом. Чтобы понял: хоть он и умен, я всегда буду на шаг впереди.

– Может, у него и нет копии сознания Кэлвина, но зато есть ты. А значит, он хозяин положения.

Силвест улыбнулся и дал ответ – правдивый по сути, а по форме именно такой, какого ждал Садзаки:

– Но это не то положение, которое будет подчиняться любому хозяину.

Они вернулись в рубку.

В прошлый раз Силвест тоже здесь бывал. И провел в общей сложности несколько сот часов. Но все же рубка снова произвела на него сильное впечатление. Кольца из пустых кресел, амфитеатром поднимающиеся к потолку, придавали помещению сходство с залом суда, где вот-вот должно начаться слушание важнейшего дела. Сейчас сюда войдут присяжные и рассядутся по креслам. Судебное решение уже созрело, оно висит в воздухе и будет немедленно оглашено.

Силвест перебрал свои ощущения и не нашел среди них ни одного, хоть отдаленно напоминавшего чувство вины, а потому решил, что наказание ему не грозит. Но на его плечах лежала тяжесть, знакомая любому судье – бремя ответственности. Есть задача, которую Силвест должен решить не только публично, но и в соответствии с требованиями высочайшего мастерства. И если он потерпит фиаско, не только пострадает его достоинство – будет разорвана длинная и тщательно подготовленная цепь событий, приведшая его в данную точку. Цепь, которая тянется из прошлого, из невообразимой дали.

Силвест огляделся и увидел в геометрическом центре помещения какой-то шар. С трудом по ряду наиболее типичных признаков его глаза узнали голографический глобус Ресургема.

– Мы все еще на орбите? – спросил Силвест.

– Какой смысл, если вы здесь? – покачал головой Садзаки. – У нас не было других дел на Ресургеме.

– Опасаетесь мести колонистов?

– Допускаю, что они могли бы создать для нас кое-какие неудобства.

Все помолчали, а потом Силвест сказал:

– Ресургем вас никогда не интересовал, я прав? Весь этот длиннейший путь вы проделали только ради меня. Похоже на глупость, переходящую в одержимость.

– На все про все ушло несколько месяцев, – усмехнулся Садзаки. – Для нас, разумеется. Не льстите себе, никто бы не стал гоняться за вашей особой годами. Вернемся, однако, к нашим делам. На первый вопрос отвечаю: мы не на орбите. Как только вы оказались на борту, мы ушли с ускорением от эклиптики.

– Я же еще не сказал, куда мне нужно попасть.

– Не сказали. Но мы хотим оставить между собой и колонией хотя бы одну стандартную астрономическую единицу, после чего притормозить и обдумать ситуацию. – Садзаки щелкнул пальцами, подзывая робокресло, сел и подождал, пока придвинутся еще четыре – для Силвеста, Паскаль, Хегази и Хоури. – Конечно же, мы рассчитываем, что в это время вы уже будете заниматься лечением капитана.

– Разве я говорил, что не сделаю этого?

– Нет, – ответил Хегази, – но свое согласие опубликовали чертовски мелким шрифтом.

– Не стоит упрекать меня в том, что я пытаюсь извлечь выгоду из крайне неблагоприятной ситуации.

– Мы и не думали вас упрекать, – сказал Садзаки, – но были бы рады, если бы вы прояснили свои требования. Разве это не резонно?

Силвест в кресле парил рядом с Паскаль, которая сейчас смотрела на него так же нетерпеливо, как экипаж «Ностальгии по бесконечности». Разница лишь в том, подумал он, что она знает гораздо больше, почти все, что можно знать. Во всяком случае, столько же, сколько знает он, – как бы незначительна ни была доля истины в этом знании.

– Вы не позволите мне взглянуть на Ресургем и окрестности с этой точки? – спросил Силвест. – В принципе я и сам могу, но хотелось бы получить от вас разрешение и консультацию.

– По пути к Ресургему мы обновили карты, – ответил Хегази. – Можете вывести их из памяти корабля на дисплей.

– Покажите, как это делается. Привыкайте к тому, что некоторое время я побуду у вас на борту не только пассажиром.

Поиск нужных карт занял минуту. Еще столько же понадобилось, чтобы спроецировать их на сферу в нужном ракурсе, с учетом современного положения Ресургема. Получилась модель планетной системы в реальном времени, с одиннадцатью планетами и их главными спутниками, а также с крупнейшими кометами. Космические тела и их орбиты были представлены в приятных глазу красках.

Поскольку масштаб был довольно велик, планеты с земными характеристиками, включая Ресургем, сосредоточились в средней части модели. Тугой узел концентрических орбит завязывался вокруг звезды Дельта Павлина. Далее шли планеты помельче, затем газовые гиганты и кометы, еще дальше – два небольших газовых мира типа Юпитера, которых гигантами не назовешь; наконец, планета типа Плутона – пойманный гравитационным полем Дельты Павлина кусок кометы с двумя лунами.

Пояс Койпера из первичного кометного вещества был виден в инфракрасной части спектра – странной формы косяк, шишковидный конец которого направлен в сторону от звезды. Дальше, в пределах примерно двадцати астрономических единиц, то есть десяти световых часов, не было ничего. Материя тут если и присутствовала, то была очень слабо связана со звездой и ощущалась лишь как гравитационное поле, но орбиты здесь были растянуты на века и легко разрушались при вторжении космических тел извне. Защитная оболочка магнитного поля звезды так далеко не простиралась, и здешние космические тела часто попадали под шквалы галактической магнитосферы. В этом мощном магнитном ветре сливались поля всех звезд, похожие на маленькие завихрения в области гигантского циклона.

Но этот огромный объем космоса не был совершенно пуст. Содержавшийся в нем объект на первый взгляд казался монолитным, и то лишь потому, что выставленный по умолчанию масштаб изображения не позволял увидеть состав этого образования. Оно лежало в том месте, куда указывал пояс Койпера. Собственно, своим гравитационным полем оно и растянуло этот пояс, и создало «вздутие» на его конце – именно наличие этого «вздутия» выдавало местонахождение объекта. Сам объект был совершенно невидим для невооруженного глаза, находящегося от него уже в миллионе километров; впрочем, вряд ли найдутся желающие подлететь к нему на такое расстояние.

– Всем вам известно, что это за объект, – сказал Силвест, – хотя вряд ли раньше вы придавали ему значение.

– Нейтронная звезда, – проговорил Хегази.

– Отлично. Знаете что-нибудь еще о ней?

– Только то, что у нее есть спутник, – ответил Садзаки. – Но вряд ли это придает ей какую-то исключительность.

– Разумеется, не придает. У многих нейтронных звезд есть планеты – предполагается, что это сгустившиеся пары исчезнувших двойных звезд. Иногда же такие планеты рассматриваются как тела, каким-то образом избежавшие уничтожения, когда создавался пульсар в процессе взрыва более тяжелой звезды. – Силвест покачал головой. – Но ничего сколько-нибудь удивительного в этом нет. Итак, вы можете спросить, почему он меня в таком случае занимает?

– Вполне резонный вопрос, – фыркнул Хегази.

– Потому что там есть нечто странное. – Силвест увеличивал изображение, пока не стала хорошо видна планета, с удивительно высокой скоростью обращающаяся вокруг нейтронной звезды. – Этот объект имел огромное значение для амарантийцев. Он отражается в артефактах их поздней истории со все возрастающей частотой. Чем ближе к Событию, то есть к звездной вспышке, которая их всех погубила, – тем чаще.

Он понял, что завладел вниманием аудитории. Если угроза гибели корабля интересовала этих людей в аспекте самосохранения, то теперь Силвест взбудоражил их интеллект. Он не сомневался, что с командой «Ностальгии по бесконечности» ему будет легче, чем с колонистами, поскольку Садзаки и его товарищи имели преимущество – опыт космических полетов и понимание космических же проблем.

– И что же это? – спросил Садзаки.

– Я не знаю. Но вы поможете узнать.

Хегази тоже задал вопрос:

– Полагаете, на этой планете может что-то быть?

– Или внутри ее. Мы никогда этого не выясним, если не подберемся поближе.

– А вдруг это ловушка? – спросила Паскаль. – Не думаю, что мы вправе отбросить такую возможность, особенно если Дэн прав насчет срока…

– Какого срока? – встревожился Садзаки.

Силвест сцепил пальцы.

– Я подозреваю… нет, это не подозрение, а скорее вывод, что амарантийцы дошли до той стадии прогресса, когда возможны космические полеты.

– Из того, что я узнал на поверхности, не следует, что найденные артефакты стопроцентно подтверждают такую точку зрения, – сказал Садзаки.

– Да как они могут стопроцентно подтверждать? Артефакты из области хайтека гораздо менее надежны, чем какие-нибудь примитивные орудия. Керамика лежит тысячелетиями, а микросхемы стремительно превращаются в пыль. Но заметьте: нужен очень высокий технологический уровень, чтобы похоронить целый город под обелиском. Если амарантийцы оказались на это способны, у нас нет оснований думать, что они не могли добраться до границ своей солнечной системы, а может, и выйти за ее пределы.

– Уж не думаете ли вы, что амарантийцы достигли других солнечных систем?

– Я этого не исключаю.

Садзаки усмехнулся:

– И где же они теперь? Я допускаю, что одна технологическая цивилизация может быть начисто стерта другой – но только при условии, что она не успела распространиться на многие миры. Иначе бы она что-то оставила после себя.

– Возможно, так и случилось.

– Мир около нейтронной звезды? Вы рассчитываете найти там ответы на свои вопросы?

– Если бы я знал ответы, не было бы причин туда лететь. – Силвест опустил подбородок на сцепленные пальцы. – Вы доставите меня как можно ближе к этой планете и обеспечите мою безопасность на время исследования. Если для этой цели придется использовать грязные штучки с вашего корабля, вы передадите их в мое распоряжение!

Хегази выглядел заинтересованным и в то же время испуганным.

– Думаете, мы можем там встретиться с чем-то таким, против чего понадобится самое мощное оружие?

– А разве осторожность бывает лишней?

Садзаки повернулся ко второму триумвиру. На мгновение почудилось, что, если бы никого, кроме них, в каюте не оказалось, они обменялись бы мыслями молча, как компьютеры. Когда они заговорили, это было своего рода повторением их мыслей, предназначенным для Силвеста.

– То, что он сказал об устройстве типа «мертвая рука» в его глазах, – это возможно? Я имею в виду уровень технологии на Ресургеме. Успели бы они поставить такую штуковину за то малое время, которым располагали?

Хегази потребовалось время для ответа.

– Я думаю, Юдзи-сан, что не учитывать такую возможность мы не можем.

Кэлвин «воскрес» в медицинском центре субсветовика; как и прежде, он восседал в несоразмерно огромном кресле с капюшоном.

– Ну, и где же мы теперь? – спросил он, протирая глаза, как будто очнулся от сладкого сна. – Все еще носимся вокруг этой паршивой планеты?

– Мы покинули Ресургем, – ответила ему Паскаль. – Сейчас находимся на краю гелиосферы Дельты Павлина, вблизи системы Цербер-Гадес. Мы обнаружили «Лореан».

– Прости, я не ослышался?

– Нет, вы не ослышались. Вольева показала нам корабль. Это точно «Лореан».

Кэлвин нахмурился. Как и Силвест с Паскаль, он считал, что «Лореан» давным-давно покинул систему Дельты Павлина. Это случилось в самом начале существования ресургемской колонии – Алисия и другие мятежники украли корабль, чтобы вернуться на Йеллоустон.

– Да как такое может быть?

– Мы не знаем, – ответил Силвест, который стоял, облокотившись на полностью подготовленный операционный стол. – Все, что нам известно, мы тебе сказали. Ты не понимаешь ничего, так же как и мы. – Беседуя с Кэлвином, Силвест часто подкалывал его, но на этот раз почему-то решил придержать язык.

– Корабль цел?

– Если бы! Ему крепко досталось.

– Есть выжившие?

– Сомневаюсь. «Лореан» расстрелян. Нападение было внезапным, иначе бы команда постаралась увести его из этого района.

Кэлвин помолчал, потом сказал:

– Значит, Алисия погибла. Жаль.

– Мы не знаем, как это случилось, не знаем, кто напал на корабль, – произнес Силвест. – Но надеемся в ближайшее время что-нибудь выяснить.

– Вольева отправила дрон, – сообщила Паскаль. – Это очень быстрый робот, он должен вскоре добраться до «Лореана». Собственно, ему уже пора вернуться. Она сказала, что робот проникнет на борт и выяснит, не сохранились ли электронные записи.

– И тогда?

– Мы узнаем, кто расправился с «Лореаном».

– Но этого будет мало, согласись. Сколько бы мы ни узнали о «Лореане», ты не согласишься повернуть назад. Все-таки я хорошо изучил тебя, Дэн.

– Это тебе только кажется, – парировал тот.

Паскаль встала и кашлянула.

– Нельзя ли отложить перебранку? Если вы не сможете работать вместе, Садзаки будет мало проку от вас.

– Что бы ни думал на мой счет Садзаки, – холодно возразил Силвест, – он будет делать то, чего я потребую.

– Вот тут ты прав, – поддержал Кэлвин.

По приказу Паскаль из переборки выдвинулся густо усеянный приборами секретер, похожий на те, что были популярны на Ресургеме, а из пола – стул. Паскаль расположилась перед изогнутым пультом цвета слоновой кости. Она вызвала схему коммуникаций и принялась устанавливать необходимые связи между модулем Кэлвина и медицинской аппаратурой – как будто вязала сложную «кошачью колыбель» прямо в воздухе.

Когда были сделаны все подключения, Кэлвин опробовал их и указал, где расширить или сузить диапазон частот, куда добавить сетевую топологию. Эта процедура заняла лишь несколько минут, а когда закончилась, Кэлвин мог оперировать сервомеханизмами лазарет. Он тут же создал уйму металлических рук, свисающих с потолка, подобно щупальцам медузы.

– Вы не представляете себе, каково это в ощущениях, – сказал Кэлвин. – После многолетнего перерыва я могу действовать как часть физического мира. Да, в первый раз после того, Дэн, как я исправил твои глаза. – Он говорил, а многосуставные руки исполняли сверкающий танец; лезвия, лазеры, зажимы, молекулярные манипуляторы и датчики кружились буйным серебряным вихрем.

– Очень впечатляет, – сказал Силвест, ощущая на лице этот ветер. – Только будь, пожалуйста, поосторожнее!

– Да я за день мог бы починить твои глаза! – заявил вдруг Кэлвин. – Получилось бы лучше, чем раньше. Они и внешне были бы как настоящие. Черт, с такой технологией я могу имплантировать тебе человеческие глаза – это будет даже проще.

– Не надо ничего переделывать, – ответил Силвест. – Мои глаза – единственный козырь против Садзаки. Исправь только то, в чем напортачил Фолкендер.

– Ах да, Фолкендер… – Оставаясь неподвижным, Кэлвин чуть приподнял бровь. – Ты уверен, что это разумно?

– Будь поосторожнее с ними, не коли куда попало.

Силвест всегда понимал, что этот момент настанет. Но до сих пор ухитрялся держать это понимание подальше от своих каждодневных мыслей, признавая только самый факт его существования, но не задумываясь над возможными последствиями, – так математик может до поры забыть о слабо обоснованной части доказательства, пока все остальное не будет досконально выверено.

Садзаки настоял, чтобы они с Силвестом спустились на капитанский уровень и запретил Паскаль и остальным членам команды сопровождать их. Силвест предпочел бы, чтобы жена была рядом, но упорствовать не стал.

Это был первый случай после его прибытия на «Ностальгию», когда он остался наедине с Садзаки. В лифте Силвест стал лихорадочно подыскивать тему для разговора. О чем угодно, лишь бы не о той мерзости, которая ждала их впереди.

– Илиа говорит, что ее роботам на борту «Лореана» нужно еще три-четыре дня, – сказал Садзаки. – Вы уверены, что хотите продолжать эти исследования?

– Не надейтесь, я не передумаю, – ответил Силвест.

– Тогда у меня нет иного выбора, как присоединиться к вам. Я оценил обстановку и пришел к выводу, что существует реальная угроза.

– Думаете, для меня это новость? Садзаки, я слишком хорошо вас знаю. Если бы вы мне не поверили, то заставили бы лечить капитана, еще пока мы крутились вокруг Ресургема. А потом тихо избавились бы от меня.

– Ошибаетесь! – Голос Садзаки явно нес игривую нотку. – Вы недооцениваете мою любознательность. Думаю, я позволил бы вам добраться до этих мест – хотя бы для того, чтобы узнать, сколько правды в вашем рассказе.

Силвест, конечно, не поверил, но счел излишним устраивать диспут по столь мелкому поводу.

– Ну а теперь, послушав Алисию, вы все равно не верите мне?

– Эти записи так легко фальсифицировать! Разрушение корабля могло быть делом рук его команды. Я не буду верить в эти сказки, пока из Цербера не выскочит что-нибудь и не нападет на нас.

– Сильно подозреваю, что ваши сомнения вскоре будут развеяны, – проворчал Силвест. – Дня через четыре-пять. Если, конечно, Цербер не успел издохнуть.

Больше они ни о чем не говорили, пока не добрались до места.

Конечно, это был далеко не первый их совместный визит к капитану, но облик этого человека по-прежнему шокировал Силвеста. Каждый раз Силвест чувствовал себя так, будто видит этот ужас впервые в жизни. Доля истины тут была: недавно Кэлвин поколдовал над его глазами, воспользовавшись великолепным медицинским оснащением корабля. Кроме того, со времени предыдущего посещения капитан заметно изменился. Резко возросла скорость его распространения по кораблю, как будто началась гонка к некоему загадочному состоянию; и процесс ускорялся по мере приближения корабля к Церберу.

«Возможно, – думал Силвест, – я прибыл очень своевременно, если вообще хоть чем-то способен помочь капитану».

Подмывало предположить, что это ускорение трансформации капитана имеет важное и даже символическое значение. В конце концов, этот человек очень болен – если такое состояние можно назвать болезнью. Трагедия Бреннигена продолжается уже многие десятилетия, и вот теперь она переходит на новый виток.

Однако такой взгляд был наверняка ошибочен. Он не учитывал временны́е рамки: релятивистский полет сжал эти десятилетия в горстку лет. В последнем «расцвете» капитана не было ничего невероятного. И ничего зловещего, возможно.

– Что теперь? – спросил Садзаки. – Те же процедуры, что и раньше?

– Спрашивайте Кэлвина – он тут главный.

Садзаки задумчиво кивнул, будто только сейчас об этом узнал.

– Дэн, вы тоже могли бы кое-что сказать, ведь он работает при вашем посредничестве.

– Именно поэтому вам не следует полагаться на мои чувства. Я ведь даже не поприсутствую при лечении.

– Не поверю ни на секунду. Вы останетесь в полном сознании, насколько я помню по прошлому разу. Возможно, без права решающего голоса, но все равно – активный участник события. И вам будет весьма неприятно, – это мы тоже помним.

– Не слишком ли быстро, Садзаки, вы сделались специалистом по Силвесту?

– Иначе стали бы вы нас избегать?

– Я не избегал. У меня просто не было такой возможности.

– Я имею в виду не только ваше пребывание в тюрьме. Если вспомнить, как вы там вообще появились, на Ресургеме. Что это, если не бегство от нас?

– А может, у меня были другие причины перебраться на Ресургем?

Силвест ожидал, что Садзаки подхватит тему, но уходили минуты, а триумвир помалкивал. Возможно, ему просто надоел разговор. Силвесту вдруг пришло в голову, что этот человек живет настоящим и думает о будущем, а прошлое для него особого интереса не представляет. Ему скучно копаться в возможных мотивациях или всяких там «что было бы, если», потому что управлять уже случившимися событиями он не способен.

Силвест слышал, что Садзаки побывал у жонглеров образами, – он и сам так поступил перед путешествием к завесе. Для посещения жонглеров могла быть только одна причина, а именно решение подвергнуться нейротрансформации, открыть свой разум иным формам мышления – человеческая наука такого дать не могла. Поговаривали – впрочем, это могли быть слухи, – что трансформации, проделанные жонглерами, имели неприятные побочные эффекты, что почти все они сопровождались потерей какой-нибудь способности. Ведь в человеческом мозгу конечное число нейронов, да и число возможных межнейронных соединений тоже конечное. Жонглеры могли изменить эту сеть, но только при условии разрушения ряда уже существовавших соединений. Возможно, и Силвест что-то потерял, но сам он эту пропажу выявить не сумел.

С Садзаки же дело обстояло иначе. Этот человек явно утратил некоторые качества, присущие человеческой натуре, причем утратил почти полностью. В общении он стал сух и холоден, но это почти не бросалось в глаза.

На Йеллоустоне, в лаборатории Кэлвина, Силвест однажды имел дело с неплохо сохранившейся компьютерной системой, построенной за несколько веков до Транспросвещения, когда исследования в области искусственного интеллекта переживали расцвет. Система предназначалась для подражания человеческой речи, чтó вначале и делала, отвечая на любые вопросы с очевидной компетентностью. Но эта иллюзия исчезала после обмена первыми фразами. Вскоре становилось ясно, что машина уводит разговор в сторону, игнорируя неудобные вопросы с невозмутимостью сфинкса. С Садзаки до такой крайности не доходило, но ощущение уклончивости возникало. Она даже не казалась искусственной. Садзаки не прятал безразличие, но и не выглядел социопатом с комплексом сверхчеловека. Да и зачем бы ему отрицать собственную натуру? Триумвиру нечего было терять, и он был по-своему чужд человечеству – впрочем, как и любой другой член экипажа «Ностальгии по бесконечности».

Когда Силвест уже понял, что ему не нужно ждать допроса о причинах эмиграции на Ресургем, Садзаки обратился к кораблю, приказав разбудить Кэлвина и спроецировать его компьютерный образ в командную рубку. Сидящий в кресле с капюшоном человек появился почти тотчас. Как обычно, Кэлвин устроил короткую пантомиму «Пробуждение гения»: он потягивался, оглядывался по сторонам и при этом не выражал ни малейшего интереса к окружающему.

– Ну и когда же мы начнем? – наконец спросил он. – Когда же я войду в тебя? Чинить твое зрение, Дэн, с помощью здешней техники – просто танталовы муки. В первый раз за много лет я вспомнил, чего лишился.

– Боюсь, что не скоро, – ответил Силвест. – Это всего лишь… как бы попонятнее выразиться… пробный шурф?

– Тогда зачем понадобилось меня будить?

– Досадно в этом признаваться, но мне нужен твой совет.

Из темного коридора появились два серворобота на гусеничном ходу, с могучими «торсами», сплошь усаженными манипуляторами и датчиками. Они были абсолютно стерильны и отдраены до блеска, но казались тысячелетней рухлядью, которой место в лучшем случае в музее, а в худшем – на свалке.

– У них нет слабых мест, которые могла бы поразить чума, – сказал Силвест. – Нет частей, невидимых для невооруженного глаза. Нет ничего саморемонтирующегося, самовоспроизводящегося или изменяющего форму. Вся кибернетика управляется из точки, находящейся в километре отсюда, а связь – по оптическим кабелям. Ничто способное к самовоспроизводству не коснется их, пока мы не используем ретровирус Вольевой.

– Очень предусмотрительно.

– Но тонкую работу придется делать вам, – вмешался Садзаки.

Силвест поднес руку к лицу:

– Мои глаза не иммунны, Кэл, так что будь очень осторожен. Если их коснется чума…

– Уж поверь, я буду сама осторожность. – Откинув голову на спинку своего «трона», Кэлвин захохотал, точно пьяница, довольный собственной дурацкой шуткой. – Если лопнут твои глаза, даже я не смогу восстановить собственный шедевр.

– Ну, раз ты понимаешь степень риска, – к делу.

Роботы устремились к разбитой статуе ангела – телу капитана. Сейчас казалось, то, во что он превратился, не выползло из саркофага с медлительностью ледника, а рванулось струями лавы, чтобы мгновенно застыть в космическом холоде. В любом направлении, не перекрытом близкой стеной, капитан выпростался из капсулы на десятки метров. Поближе к бывшему телу новообразования имели вид цилиндров толщиной в древесный ствол; цветом они походили на ртуть, а составом – на жидкую глину с вкраплениями самоцветов. Все это поблескивало и непрестанно шевелилось, поражая своей таинственной деловитостью. Дальше, на периферии, потоки «лавы» ветвились и переплетались, образуя нечто вроде рисунка бронхов. Эта сеть на самом краю микроскопически истончалась и постепенно сливалась с «субстратом» – с самим кораблем. И все это играло дифракционными красками, как растекшаяся по воде нефть.

Серебристые роботы, казалось, растворялись в серебряном фоне. Они встали по бокам увечной криокапсулы, примерно в метре от нее. Там было очень холодно: дотронься Силвест до капсулы в любом месте, и его плоть тотчас примерзнет, чтобы вскоре стать пищей для чудовищной чумы. Перед началом операции придется согреть капитана, и тогда чума не упустит возможности резко повысить скорость трансформации. Но по-другому нельзя, ведь температура, при которой содержится капитан, сделает непригодными все инструменты, кроме самых простых.

Роботы выдвинули кронштейны с датчиками. Магнитно-резонансным томографам предстояло заглянуть под чумные выделения и выявить механические, химерические и биологические участки в том, что некогда было человеком. Силвест приказал роботам передавать увиденное прямо на его глаза и получил изображение различных слоев капитана в сиреневом свете. Ценой большого усилия он выделил в этой массе остатки человеческой плоти. Это походило на призрачный контур, проступающий сквозь краску на многократно переписанной старинной картине.

Томографы делали свое дело, выявляя все новые детали, все четче прорисовывая изуродованную анатомию. Глядя на это, невозможно было не содрогнуться от ужаса. Но Силвест глядел и не содрогался.

– Итак, чем мы… чем ты будешь заниматься? – обратился он к Кэлвину. – Лечением человека или стерилизацией машины?

– Ни тем ни другим, – сухо ответил Кэл. – Мы будем чинить капитана, который, боюсь, вышел за рамки обеих этих категорий.

– Вы мыслите безукоризненно, – сказал Садзаки, отступая от криокапсулы, чтобы дать Силвесту лучший обзор. – Теперь речь уже не идет о лечении и даже о ремонте. Я предпочел бы термин «реставрация».

– Согрейте его! – приказал Кэлвин.

– Что-о-о?

– Вы слышали. Я хочу, чтобы он был теплым. Это ненадолго, конечно. Мне нужно сделать несколько биопсий. Я так понимаю, что Вольева брала анализы только на периферии капитана. Она поступила правильно, и срезы, полученные ею, дают ценную картину распространения чумы. Кроме того, без этих проб ей бы не удалось создать ретровирусы. Но нам сейчас надо проникнуть в эпицентр, туда, где еще остались живые ткани. – Он усмехнулся, наслаждаясь отвращением, которое было написано на лице Садзаки.

«А у тебя, оказывается, сохранилась кое-какая способность сопереживать, – подумал он. – Или, правильнее сказать, атрофированная культя этой способности».

На мгновение он ощутил некое родство с триумвиром.

– Чем вы так заинтересовались?

– Его клетками, разумеется. – Кэлвин погладил скругленный конец подлокотника. – Говорят, плавящая чума поражает наши имплантаты, растворяет их в плоти, одновременно блокируя ремонтные механизмы. Мне кажется, деятельность вируса выходит за эти рамки. Я полагаю, что он стремится вызвать гибридизацию, то есть создать своего рода гармонию между живой материей и кибернетической. Именно этим он и занимается здесь: ничего ужасного, кроме попытки срастить капитана с его собственной кибернетикой и с корабельной. Это почти гуманизм, почти искусство, почти польза.

– Вряд ли вы бы так говорили, если бы лежали на его месте, – произнес Садзаки.

– Совершенно верно. Поэтому я и хочу ему помочь. И именно поэтому мне надо заглянуть в его клетки. Я должен выяснить, затронула ли чума его ДНК, пытается ли она взломать его клеточную механику.

Садзаки протянул руку к капсуле:

– В таком случае действуйте! Разрешаю согреть капитана. Но только на время, необходимое для дела. Затем вы вернете его в прежнее состояние, в каковом он и будет пребывать вплоть до операции. И еще я требую, чтобы срезы не покидали этого помещения.

Силвест заметил, что рука триумвира мелко дрожит.

Скоро начнется…

Значительную часть каюты занимала яркая энтоптическая проекция. Паскаль лежала на кровати, наполовину в тени, и казалась скоплением абстрактных скульптурных округлостей. Силвест, подобрав под себя ноги, сидел на татами, слегка покачиваясь взад и вперед и наслаждаясь приятными воспоминаниями о нескольких кубиках корабельной водки, которые он проглотил несколько минут назад. После многих лет вынужденного воздержания устойчивость Силвеста к алкоголю упала до нулевой отметки, что в данном случае было плюсом, так как возбудило процесс отрешения его от внешнего мира. Водка не заглушила внутренних голосов, скорее, усилила их, создав эффект эхо-камеры.

Один голос был так громок, что едва не глушил остальные. Он задал неудобный вопрос: что именно Силвест рассчитывает найти на Цербере? У того не было ответа, он продвигался вслепую – спускался по темной лестнице с неизвестным числом ступеней. Может случиться, что в какой-то момент нога не встретит тверди, а провалится в пустоту, и сердце обомрет от страха.

Подобно шаману, манипулирующему духами воздуха с помощью пальцев, Силвест заставил модель планетарной системы, спроецированную перед ним, прийти в движение. Сравнительно небольшой объем космоса включал в себя Гадес, орбиту Цербера и – на самой границе – приближающиеся машины людей, сейчас уже не скрытые планетой. Геометрическим центром этой композиции был Гадес, зловеще светившийся тусклым багрянцем. Крохотная нейтронная звезда имела в диаметре всего несколько километров, но она доминировала над своим окружением – ее гравитационное поле бешено вращалось.

Объекты, находившиеся в двухстах двадцати тысячах километров от нейтронной звезды, успевали обежать ее по орбите дважды в час. Когда дневник Алисии был изучен более тщательно, выяснилось, что один беспилотный зонд был уничтожен именно на этом расстоянии от Гадеса, и Силвест провел еще одну красную линию, которая отмечала смертельную границу. Цербер расправился с зондом, будто этот маленький мир считал защиту тайн Гадеса не менее важным делом, чем защиту собственного благополучия.

Очередная загадка. Что же она дает? Силвест так и не нашел ответа на этот вопрос. Он понял лишь одно: в этих местах нет ничего предсказуемого и даже логичного. Если постоянно помнить эту истину, у него будет шанс победить там, где тупые машины – и его бывшая жена – потерпели поражение.

Орбита Цербера находилась гораздо дальше, за девятьсот тысяч километров от Гадеса, и планета пробегала ее каждые четыре часа и шесть минут. Силвест иллюминировал эту орбиту холодным зеленым цветом – она казалась безопасной, во всяком случае, пока никто не приближался к самой планете.

Что касается оружия Вольевой – бывшего «Лореана», – то оно собственными силами переходило на более низкую орбиту, что пока не вызвало никакой реакции со стороны Цербера. Однако Силвест не сомневался: где-то там, внизу, есть нечто, отлично знающее об их присутствии. И это нечто пристально наблюдает за ждущим приказа Вольевой кораблем. Оно просто хочет увидеть, что случится дальше.

Силвест приказал модели сжаться, чтобы не заслонять их субсветовик. Он находился в двух миллионах километров от нейтронной звезды. Всего шесть световых секунд, что примерно соответствует предполагаемой дальности действия энергетического оружия, хотя оно должно для этого обладать огромными размерами. Одному только прицелу, чтобы дать разрешение, позволяющее увидеть корабль, необходима ширина в несколько километров. Впрочем, никакое материальное оружие сюда не добьет, разве что град релятивистских снарядов может представлять опасность. Но и это маловероятно. Судьба «Лореана» показывала, что Цербер предпочитает действовать быстро и скрытно, не устраивая демонстраций огневой мощи.

«Ну да, – подумал он. – Все абсолютно предсказуемо. И в этом кроется ловушка».

– Дэн, – сказала проснувшаяся Паскаль, – уже поздно. Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.

– Я говорил вслух?

– Как положено настоящему психу. – Взгляд Паскаль нервно пошарил по каюте и остановился на схеме. – Значит, это все же случится? У меня ощущение нереальности происходящего.

– Ты говоришь об этой операции или о капитане?

– И о том и о другом. Мне кажется, они неразделимы, зависят друг от друга. – Она замолчала, а Силвест пересел на кровать и стал ласкать лицо Паскаль, пробуждая давно похороненные воспоминания – те, которые он свято хранил в заключении на Ресургеме. Паскаль ответила на его ласку, и уже через минуту они занимались любовью со всей страстью людей, находящихся на грани эпохального свершения и знающих, что близость может никогда не повториться, а потому каждая ее минута драгоценна.

– Амарантийцы ждали достаточно долго, – сказала Паскаль. – И тот бедняга, которому ты хочешь помочь, тоже. Нельзя ли нам отделаться от них от всех?

– С чего вдруг?

– Мне не нравится, что с тобой происходит. Неужели не чувствуешь, что тебя сюда затащили насильно? Что на самом деле от тебя ничего не зависит?

– Теперь уже не остановиться.

– Нет! Еще не поздно, и ты это знаешь. Прикажи Садзаки немедленно повернуть. Пообещай сделать для капитана все, что в твоих силах. Я думаю, Садзаки боится тебя, он согласится на любые условия. Оставь Цербер-Гадес, пока он не сделал с нами того же, что сделал с Алисией.

– Обстрел застал их врасплох, а мы подготовлены. И это громадная разница. Фактически мы ударим первыми.

– Что бы ты ни рассчитывал найти, оно не окупит риска, на который мы идем. – Паскаль сжала его лицо в ладонях. – Неужели не понимаешь, Дэн? Ты уже победил! Ты доказал свою правоту. Ты получил то, чего добивался всю жизнь.

– Этого недостаточно.

Паскаль мерзла, но лежала рядом с ним не укрывшись. А Силвест то погружался в неглубокий сон, то выныривал из него. Он давно уже забыл, что значит спать по-настоящему. Паскаль почти права. И нечего этим амарантийцам стаями носиться в его мозгу. Оставили бы его в покое хоть на одну ночь. Жена просит, чтобы он забыл их навсегда. Исключено! Перед ним никогда не стояло такого выбора, а сейчас он и подавно не откажется от задуманного.

Даже желание расстаться с амарантийцами хоть на несколько часов отнимало уйму сил – больше, чем у него было. Его сны – это сны амарантийцев. И когда он просыпается, то часто за силуэтом спящей жены на стенах видит смыкающиеся крылья – чуждые, зловещие, ждущие своего часа.

Скоро начнется.

Силвест думал о том, что складывается симметричная до жути ситуация. Через каких-нибудь несколько часов орудия из корабельного тайного склада начнут битву со скрытой иммунной системой Цербера. Вирус против вируса, зуб против зуба. А накануне этой атаки Силвест собирается вступить в бой с плавящей чумой, которая не то пожирает, не то, наоборот, чудовищно раскармливает пораженного ею капитана. Эта симметрия как будто намекала на существование некоего порядка вещей, о котором Силвест мог лишь догадываться. Не по душе было ему такое ощущение – это как вступить игру и в разгаре ее обнаружить, что правила гораздо сложнее, чем ты себе представлял.

Чтобы бета Кэлвина могла функционировать посредством Силвеста, последнему надо было войти в полубессознательное состояние, сходное с лунатизмом. Кэлвин будет обращаться с ним как с марионеткой, получая потоки данных через глаза и уши Силвеста и двигаясь с помощью его же нервной системы. Даже говорить ему придется через Силвеста.

У того препараты-нейроингибиторы уже вызвали квазипаралич всего тела. Еще с прошлого раза он помнил, как это неприятно в ощущениях.

Силвест думал о себе как о машине, в которую вселился призрак.

Его руки, став хирургическими инструментами, срезали поросль на периферии. Приближаться к сердцу капитана не стоит – крайне велик риск заразить чумой свои имплантаты. На каком-то этапе – в этот раз или в следующий – все же надо будет подобраться к самому сердцу. Но сейчас Силвесту не хотелось думать об этом.

Сейчас они работали довольно близко к капитану, и Кэлвин пользовался простыми, не рассуждающими роботами, прибывшими из других частей корабля; но даже они не были неуязвимы. Недавно один из них совершил ошибку, и теперь его опутывала тонкая фиброзная сеть чумы.

Хотя эта машина не содержала никаких молекулярных компонентов, выяснилось, что она вполне годится в пищу трансформирующей матрице. Робот, так сказать, послужил топливом для болезни капитана.

Кэлвину пришлось воспользоваться более грубыми инструментами, однако это была лишь временная заминка. В какой-то момент – без сомнения, скоро – придется ударить по чуме единственным оружием, которое теоретически способно ее поразить, чем-то очень похожим на нее саму.

Силвест ощущал, как кипят мыслительные процессы Кэлвина где-то рядом с его собственными. Это не имело ничего общего с так называемым сознанием; симулякр, который руководил человеческим телом, был не более чем подобием, но он как-то взаимодействовал с нервной системой Силвеста. Казалось, что-то вздымается в нем, оседлав волну хаоса. Конечно, и научные знания, и его собственные предрассудки отрицали такую возможность, – но как еще объяснить то чувство раздвоения, что охватило Силвеста? Он не решился спросить у Кэлвина, не ощущает ли и тот нечто подобное. Не решился, поскольку сомневался в том, что ответу можно будет верить.

– Сынок, – сказал Кэлвин, – есть одна вещь, которую я давно хотел обсудить с тобой, но откладывал до нынешней минуты. Меня это очень беспокоит, но я не рискнул заводить речь в присутствии наших… клиентов.

Силвест знал, что только он слышит голос Кэлвина. Следовательно, не надо говорить вслух, достаточно субвокализировать, благо Кэлвин уже контролирует голосовые связки носителя.

– Сейчас тоже не время. На тот случай, если ты не заметил: операция идет полным ходом.

– Именно насчет операции я и хочу поговорить с тобой.

– Коли так, говори быстрее.

– Мне кажется, что здесь не надеются на наш успех.

Силвест поглядел на свои руки, которыми сейчас управлял Кэлвин. Они продолжали работать, пока шел обмен мыслями. Он чувствовал присутствие Вольевой, которая стояла рядом, ожидая инструкций. Силвест сложил в уме фразу:

– Ты о чем?

– Думаю, Садзаки очень опасный человек.

– Отлично. Значит, нас уже двое. Но ведь это не причина прекратить сотрудничество с ним.

– Начнем с того, что я ему благодарен, – сказал Кэлвин. – В конце концов, он ведь меня спас. Но потом я попытался представить, как ситуация выглядит с его точки зрения. И мне подумалось: а не спятил ли он малость? Любой нормальный человек давным-давно позволил бы капитану умереть. Тот Садзаки, которого я знал раньше, был истово верен Бреннигену, но тогда в этом был хоть какой-то смысл. По крайней мере, у нас была надежда спасти капитана.

– А сейчас ее нет?

– Он заражен вирусом, победить который не смог Йеллоустон с его колоссальными ресурсами. Согласен, эта планета сама подверглась атаке вируса, но ведь там есть анклавы, не тронутые чумой или продержавшиеся несколько месяцев. В этих местах люди располагали техникой ничуть не менее серьезной, чем здешняя, и они боролись, искали лекарство… Но так и не нашли. И мы даже не знаем, насколько близко к цели они подбирались и в какие попадали тупики. Может, кто-то оказался в шаге от успеха – но не успел сделать этот шаг.

– Я сказал Садзаки, что спасти капитана может только Господь Бог. Он не поверил, но это уже его проблема.

– А по-моему, проблема как раз в том, что он поверил. Именно поэтому я и говорю: победы от нас не ждут.

В этот момент Силвест смотрел прямо на капитана, поскольку Кэлвин, исходя из собственных интересов, предоставил ему такую возможность. Глядя на этот чудовищный симбиоз вируса и человека в упор, Силвест испытал нечто сродни просветлению, осознав вдруг правоту Кэлвина. Можно провести необходимую подготовку для исцеления капитана, установить, в какой степени разрушено его тело, но на этом все и кончится. Что бы они ни пытались предпринять, на какие бы ухищрения ни шли, сколь бы блестящие концепции ни выдвигали, – это будет ритуалом и не более того. Они обречены на неудачу. Или, что еще хуже, им просто не позволят добиться успеха.

Эта мысль была тем более тревожной, что возникла она у Кэлвина, а не у Силвеста. Отец давно понял то, чтó для сына только нáчало смутно вырисовываться в последние дни.

И это открытие для Силвеста стало шоком.

– По-твоему, он нам помешает?

– По-моему, он уже помешал. Мы оба заметили: с тех пор как нас взяли на борт, скорость распространения чумы на капитанском уровне значительно выросла. Заметили, но не придали этому значения. Объяснили не то случайностью, не то игрой нашего воображения. Теперь я считаю иначе. Садзаки решил его подогреть…

– Да… я и сам пришел к этому выводу. Есть и другие подтверждения.

– Биопсия. Те срезы, которые я заказывал.

Силвест отлично понимал, к чему все это ведет. Робот, которому поручили взять образцы клеток, наполовину съеден чумой.

– Ты не допускаешь, что он случайно подставился? Считаешь, это дело рук Садзаки?

– Или кого-нибудь из его людей.

– Она?

У Силвеста взгляд будто по собственной воле обратился в сторону женщины.

– Нет, – пробормотал Кэлвин вслух, хотя в этом не было необходимости. – Не эта. Я вовсе не хочу сказать, что верю ей, но она не похожа на покорную служанку Садзаки.

– О чем ты говоришь? – спросила Вольева, приближаясь.

– Не подходите слишком близко, – произнес Кэлвин голосом Силвеста, который на время разучился не только говорить самостоятельно, но и формулировать фразы. – Мы могли ненароком распылить споры чумы. Вряд ли вам хочется вдохнуть их.

– Я невосприимчива, – ответила Вольева. – Во мне нет пищи для чумы.

– Тогда почему в стороне держитесь?

– Потому что тут холодно, черт побери! – Она помолчала. – Погодите-ка. С кем из вас я сейчас разговариваю? Это Кэлвин, да? С вами, наверное, надо быть повежливей, ведь не вы нас держите в заложниках.

– Вы сама любезность, – услышал свой голос Силвест.

– Надеюсь, вы пришли к единой линии поведения? Триумвир Садзаки будет крайне недоволен, если заподозрит, что вы не выполняете своих обязательств по договору.

– Триумвир Садзаки, – ответил Кэлвин, – запросто может оказаться причиной наших проблем.

Вольева подошла еще ближе и задрожала еще сильней, поскольку, в отличие от Силвеста, не запаслась термоодеждой.

– Не уверена, что правильно поняла вашу последнюю фразу.

– Вы правда считаете, что он хочет вылечить капитана?

Она глянула так, будто получила пощечину:

– С чего бы ему не хотеть?

– Давно командует, привык к власти. Ваш триумвират – сплошной фарс. Настоящий капитан – Садзаки, даром что официально не носит этого звания. И вы с Хегази это знаете отлично. Свое место без драки Юдзи-сан не уступит.

Она ответила слишком быстро для того, чтобы слова прозвучали убедительно:

– Я бы на вашем месте сосредоточилась на работе, которую вы взялись проделать, и перестала гадать о желаниях триумвира. Ведь именно он привел вас сюда. Пролетел уйму световых лет, чтобы заручиться вашей помощью. Вряд ли так поступил бы человек, который не хочет видеть своего капитана здоровым.

– Он не поленился обеспечить наш провал, – сказал Кэлвин. – И пока мы будем биться лбом об стену, он даст экипажу новый проблеск надежды, подскажет имя человека или название средства, способного вылечить Бреннигена. Вот только их придется сначала найти. И вы глазом не успеете моргнуть, как отправитесь на поиски, которые тоже затянутся на века.

– В таком случае, – сказала Илиа осторожно, словно подозревала, что ее заманивают в ловушку, – почему Садзаки не прикончил капитана давно? Это укрепило бы его позиции.

– Потому что тогда ему пришлось бы искать для вас применение.

– Применение?

– Да, и об этом вам следует подумать в первую очередь. – Кэлвин положил инструменты и отступил от капитана, – так актер готовится выйти на залитую светом сцену, чтобы произнести свой коронный монолог. – Этот крестовый поход с целью спасения капитана – единственная миссия, в которой вы согласны участвовать. Возможно, когда-то вам хотелось поскорее достичь цели, но этого не случилось, и со временем все потеряло значение. У вас на борту есть оружие, мне об этом известно. Я знаю даже о том оружии, о котором вы не любите говорить. Сейчас оно годится лишь на роль аргумента в случае, когда вам нужно что-нибудь получить – например, меня, человека, способного подвергнуть капитана лечебным процедурам, но не способного ни в малейшей степени улучшить его самочувствия.

Силвест обрадовался, когда Кэлвин замолчал на несколько секунд. Теперь он мог перевести дух и смочить пересохший рот.

– Пойдем дальше. Если Садзаки внезапно станет капитаном, как он должен будет поступить? Оружие останется в ваших руках, но против кого вы его обратите? Вам придется буквально на пустом месте создавать врага. Вряд ли у этого врага будет что-то нужное вам – ведь у вас есть корабль, а чего еще можно желать? Идеологические противники? Маловероятно. Я понаблюдал за вами и теперь могу поручиться: у вас совершенно нет идеологических установок, кроме разве что установки на выживание. Думаю, Садзаки в глубине души понимает ситуацию. Если он займет капитанский пост, вы рано или поздно будете вынуждены воспользоваться орудиями, хотя бы по той причине, что они существуют. И я не имею в виду мелкий трюк вроде того, что вы проделали на Ресургеме. Теперь вы пойдете до конца, и каждому из этих монстров найдется применение.

Вольева соображала быстро, и Силвесту уже было известно об этом.

– В таком случае мы должны быть благодарны триумвиру Садзаки. Не убивая капитана, он не дает нам сорваться в пропасть. – Но взятый ею тон скорее подошел бы адвокату дьявола, который приводит возможные доводы в защиту нечистого только для того, чтобы подчеркнуть их еретичность.

– Ну да, – скептически произнес Кэлвин. – Возможно, вы и правы.

– А я вот не верю вашей болтовне! – вышла вдруг из себя Вольева. – Будь вы одним из нас, само появление таких мыслей расценивалось бы как предательство.

– Да ради бога, не верьте. Но мы останемся при своем мнении, поскольку видели, как Садзаки саботирует операцию.

В глазах Вольевой мелькнуло удивление, но она подавила это чувство со свойственной ей эффективностью.

– Кэлвин, мне не интересен ваш параноидальный бред. Заявляю это, полагая, что веду разговор именно с вами. У меня есть долг по отношению к Дэну, заключающийся в том, чтобы доставить его на Цербер. И у меня есть долг по отношению к вам – помочь с лечением капитана. Обсуждение любых других проблем считаю излишним.

– Ретровирус у вас с собой?

Вольева пошарила в кармане куртки и вынула пузырек:

– Он хорошо убивал образцы чумы, которые мне удалось изолировать и культивировать. Но будет ли эффективен сейчас – большой вопрос.

Силвест почувствовал, как рванулась его рука, поймал брошенный Вольевой пузырек. Крошечный стеклянный автоклав напомнил ему о том, который он носил в кармане накануне свадьбы.

Но воспоминание сразу померкло.

– Работать с вами – просто удовольствие, – сказал Кэлвин.

Вольева оставила Кэлвина (или Дэна Силвеста – она никогда не знала точно, с кем имеет дело), подробно проинструктировав его, как применять препарат.

«Это напоминает отношения фармацевта с врачом», – подумала она.

Илиа сделала сыворотку, которая хорошо проявила себя в лабораторных условиях, что позволило сформулировать общие принципы ее применения и способ введения в организм. Однако окончательное решение, связанное с жизнью и смертью больного, находится в компетенции врача, и она не имеет права вмешиваться.

В самом деле, если бы способ применения сыворотки не был столь важен, зачем понадобилось бы тащить на борт корабля Силвеста? Ее ретровирус – это лишь часть лечения, хотя, возможно, и главная.

Вольева вошла в лифт и поехала в рубку, стараясь не думать об услышанном от Кэлвина (конечно же, это был он) насчет Садзаки. Это было нелегко. Слишком много логики, здравого смысла. А что можно сказать насчет попытки сорвать лечение капитана? Она хотела потребовать доказательств, но, похоже, побоялась получить то, чего нельзя опровергнуть. Как сама Илиа заявила – и это было в каком-то отношении правдой, – такой ход мысли равносилен предательству.

Но ведь она и так неоднократно совершала поступки, которые можно расценить как предательство.

Садзаки не доверяет ей. Это очевидно. Ее несогласие в вопросе траления мозга Хоури – только один момент. А встраивание жучка в аппаратуру, чтобы о ее включении сразу узнавала Вольева? Это, пожалуй, еще серьезнее. Не пустяковый выход за рамки полномочий, который можно списать на заботу о вверенном ей имуществе, а свидетельство паранойи, страха и затаенной ненависти. И все же хорошо, что она подоспела вовремя! Траление не причинило Хоури большого вреда, полученные ею легкие травмы быстро заживут. И вряд ли Садзаки успел закартировать мозг Хоури достаточно подробно. Максимум, что он получил, – смутные воспоминания, на которых обвинение не построишь.

Впредь, думала она, Садзаки будет действовать осторожнее. Он понял, что потеря артиллериста сейчас – непозволительная роскошь. Но что, если фокус его подозрений перенесется на Вольеву? Ее ведь тоже можно подвергнуть тралению. Садзаки с легкостью пойдет на это… если только не побоится полностью разрушить отношения между триумвирами, – отношения, которые построены на идее равенства. У Илиа нет имплантатов, способных разогреться и сжечь мозг. А кроме того, работа с «Лореаном» переведена на автоматический режим и период максимальной полезности Вольевой для Садзаки миновал.

Она переговорила со своим браслетом. Осколок, извлеченный из тела Хоури, доставил ей уйму хлопот. Удалось худо-бедно определить химический состав и рисунок напряжений, и она попросила корабль сравнить осколок с другими материалами, сведения о которых хранились в банках памяти. Версия насчет того, что это дело рук Манукяна, казалась правдоподобной, – вещество явно было произведено не на Окраине Неба.

Корабль все еще вел поиск, зарываясь в глубины своей памяти. Теперь он изучал технологическую информацию двухсотлетней давности. Абсурдно лезть в такие дебри времени… С другой стороны, какой смысл останавливаться на полпути?

Через несколько часов корабль дойдет до момента основания колонии на Йеллоустоне, то есть доберется до немногих материалов, оставшихся от эпохи Американо. И тогда можно будет сказать Хоури, что поиск был очень тщательным, пусть и не дал результатов.

Вольева вошла в рубку. Одна.

Гигантский зал был темен, если не считать слабого сияния, исходившего от сферического дисплея, на котором застыла двойная звезда Дельта Павлина – Гадес. Никого из команды в рубке не было – во всяком случае, из оставшихся в живых, подумала она. Не было и мертвых, которых в прежние времена неоднократно вызывали из архивных хранилищ, чтобы использовать их познания в языках, на которых теперь уже никто не говорит. Одиночество вполне устраивало Вольеву. Меньше всего хотелось бы сейчас встретиться с Садзаки, да и присутствие Хегази не было желательным. Даже с Хоури говорить не хотелось. Слишком много вопросов возникало при общении со стажером, а сейчас хватало других забот.

По крайней мере, несколько минут Илиа сможет побыть в своей родной стихии – одиночестве. И как бы глупо это ни казалось, забыть обо всем, что угрожает превратить порядок в хаос.

Если на то пошло, самая приятная компания для Илиа – это вооружение корабля.

Переделанный «Лореан» перешел на более низкую орбиту, не спровоцировав Цербер на ответные действия, хотя и оказался всего в десяти тысячах километров от планеты. Вольева называла этот большой конический объект «Плацдармом», ведь таково и было его предназначение. Это было оружие Вольевой и только Вольевой, поэтому никто другой ему имен не давал. Конус имел четыре тысячи метров в длину – почти столько же, сколько «Ностальгия по бесконечности», которая, можно сказать, являлась его матерью. Он был пустотелым. Даже стены походили на соты – в полостях хранились запасы боевых кибервирусов, по своей структуре наиболее близких к тому агенту, который будет применен для лечения капитана. Более крупное оружие, как лучевое, так и метательное, пряталось в специальных капонирах. Вся эта конструкция прикрывалась слоем гипералмаза в несколько метров толщиной, который должен был разрушиться при столкновении с планетой. Ожидалось, что ударная волна распространится по всей протяженности «Плацдарма», оболочка из пьезоэлектрического кристалла постепенно поглотит ее энергию и направит ее в системы вооружения. Скорость «Плацдарма» при ударе будет незначительной, меньше километра в секунду, поскольку он должен резко затормозить, прежде чем воткнется в кору. А сама кора перед столкновением размягчится – кроме собственных фронтальных орудий «Плацдарма», ее обстреляют и орудия из тайного склада.

Она связалась с «Плацдармом» через браслет. Нельзя сказать, что разговор получился содержательным. «Личность» этого оружия была крайне примитивной. Да и чего можно ожидать от «мозга» возрастом в несколько дней? В некотором смысле это было даже хорошо: куриные мозги не начнут выдумывать идеи, совершенно лишние для корабля-камикадзе. «Плацдарму» отведен очень короткий век, и вряд ли будет польза, если он начнет анализировать свои ощущения.

Пляшущие по сфере цифры доложили ей об общей готовности «Плацдарма». Пришлось доверять системе, суммировавшей все показатели, – досконально изучить свое детище Вольева не успела. Она просто изложила собственные представления о конструкции оружия, но основная работа по проектированию была проделана автономной программой, которая не стала беспокоить Вольеву донесениями о технических проблемах, возникавших по ходу дела, и способах их решения. Так большинство матерей, производя на свет ребенка, не знают, как у него расположены артерии и нервы, не разбираются в биохимии и метаболизме.

Но редкое дитя, уже осознающее себя, обрекается беспощадной матерью на раннюю смерть.

Чирикнул браслет. Вольева глянула на дисплей, ожидая сообщения о какой-нибудь технической неполадке, – на борту «Плацдарма» все еще работали ремонтные системы.

Но это вышла на связь «Ностальгия по бесконечности» – ей удалось идентифицировать анализируемый фрагмент. Пришлось обратиться к технической документации двухсотлетней давности, и теперь сходство с имеющимся образцом не вызывает сомнений. И, кроме рисунка напряжений, которым материал подвергся явно гораздо позже, чем появился на свет, все параметры совпадают, расхождения не превышают допустимой погрешности.

Вольева все еще сидела в рубке, о чем и сказала кораблю.

– Выведи на дисплей, – велела она.

На сфере появилось увеличенное изображение осколка в видимом спектре, а также серия снимков, начиная от сделанного с помощью электронного микроскопа и показывающего серую изломанную кристаллическую структуру и заканчивая пестрым, полученным с помощью магнитно-резонансного томографа, который демонстрировал, хоть и расплывчато, отдельные атомы. В нескольких окнах на сфере появились рентгенографические и масс-спектрографические диаграммы. На Вольеву обрушился вал технических подробностей. Все это было привычно и понятно ей; большинство измерений она сделала сама.

Илиа подождала, пока все изображение сдвинется на правую половину экрана; рядом с ним появился очень похожий набор графиков, описывающий образец из корабельного хранилища. Атомное разрешение было таким же, отсутствовало лишь напряжение металла. Химический состав, количественное соотношение изотопов, свойства кристаллической решетки были идентичны. Множество фуллеренов, включенных в неуглеродные аллотропы, перемежались слоями разных металлов и загадочных сплавов. Присутствовали вкрапления иттрия и скандия, следовые количества стабильных трансурановых элементов, – возможно, они придавали материалу исключительную прочность…

Вольева знала, что на корабле можно найти и более странные вещества; некоторые она сама же и синтезировала. Осколок необычен, но это все же явно продукт человеческой технологии – некоторые бакитрубки принадлежат к демархистской эпохе, а стабильные трансурановые элементы широко применялись в двадцать четвертом – двадцать пятом веках.

Короче говоря, материал осколка был удивительно похож на тот, из которого делались корпуса звездолетов в указанное выше время.

Очевидно, корабль пришел к такому же выводу. Но как мог оказаться в теле Хоури фрагмент старинного космического судна? И что хотел сказать ей Манукян, если это послание от него? А может, Вольева ошибается и осколок никак не связан с Мадемуазелью, – может, это всего лишь некая труднообъяснимая случайность? Или это какой-то совершенно особенный, чем-то знаменитый корабль?

Наверное, так оно и есть. Технология типична для определенного времени, но материал уникален, поскольку способен выдерживать невероятное давление – даже в военной области не бывает изделий такой прочности.

По мере того как эти мысли раскладывались в голове Вольевой по полочкам, ей становилось все яснее, что осколок мог принадлежать только одному типу космических судов – контактному кораблю Силвестовского института по изучению затворников.

Тщательный анализ содержания изотопов показал, что это тот самый корабль, который доставил Силвеста к Завесе Ласкаля. Теперь у Вольевой было достаточно данных. Круг замкнулся. Подтвердился тот факт, что Мадемуазель, о которой говорила Хоури, тесно связана с Силвестом. Впрочем, Хоури знала об этом и раньше… а следовательно, послание Манукяна содержит гораздо более важную информацию.

Конечно, Вольева уже начала догадываться, в чем тут дело, и эта догадка не на шутку испугала ее. Ведь Мадемуазель никак не могла быть той, о ком она подумала. Человек не способен пережить гравитационные шквалы, что бушуют вблизи Завесы Ласкаля! Однако Манукян сказал Хоури, что он нашел свою нанимательницу в космосе. Отчего же не допустить, что облик герметика просто скрывает страшные физические уродства, каких не могла оставить на теле человека даже чума?

– Покажи мне Карину Лефевр, – распорядилась Вольева, вспомнив имя женщины, которая считалась погибшей возле завесы.

Огромное, как образ какой-нибудь языческой богини, лицо смотрело на Вольеву с дисплея. Женщина была молода, и по тому, что виднелось ниже шеи, можно было понять, что одета она по моде йеллоустонской Бель-Эпок, золотого века этой планеты, который предшествовал веку плавящей чумы. Лицо показалось знакомым – не поразительно знакомым, но достаточно, чтобы стало понятно: когда-то Илиа его видела. Да, ей попадалась фотография в десятке исторических документов, и каждый из них утверждал, что эта женщина давным-давно мертва – уничтожена непостижимыми космическими силами. Конечно же! Теперь понятно, откуда на осколке следы чудовищных давлений. Перепады гравитации у Завесы Ласкаля могли из металла выжать кровь.

Никто не сомневался, что Карина Лефевр приняла страшную смерть.

– Свинство! – выругалась триумвир Илиа Вольева, у которой не осталось никаких сомнений.

Силвест не заставил себя долго ждать. К его неудовольствию, с Вольевой оказалась Хоури – женщина, спасшая ее на Ресургеме. Если Вольева была чем-то вроде неизвестной переменной в его планах, то с Хоури дела обстояли еще хуже, так как Силвест совершенно не мог понять, куда клонятся ее симпатии – то ли на сторону Вольевой, то ли на сторону Садзаки, а может, на чью-то еще. Впрочем, полностью разделяя тревогу Кэлвина, он решил выбросить эти вопросы из головы.

– Ускоряет смерть? Что вы хотите этим сказать?

– Именно это, и ничего больше, – заставил его проговорить Кэлвин, прежде чем женщины успели прийти в себя. – Вирус был введен согласно вашим инструкциям. Но дело выглядит так, будто мы сделали чуме мощную питательную инъекцию. Она распространяется быстрее, чем раньше. Если бы я не полагался на вашу честность, то сказал бы, что ретровирус фактически помогает болезни.

– Черт побери! – выругалась Вольева. – Извините, не сдержалась. Я от усталости с ног валюсь.

– И это все, что вы можете нам ответить?

– Я проверяла свой агент на небольших количествах чумного вируса, – осторожно сказала Вольева. – И он всегда оказывал сильное воздействие. Я не могла обещать, что ретровирус будет действовать на тело, пораженное инфекцией, с той же эффективностью… но допускала, что даже в самом худшем случае мы получим положительный эффект, пусть и очень слабый. Чума должна бросить на ретровирус хотя бы часть своих ресурсов. Я надеялась ослабить ее до той степени, когда бы мы могли с ней справиться обычными средствами или, по крайней мере, остановить ее развитие.

– Но мы наблюдаем нечто совсем иное, – ответил Кэлвин.

– То, что говорит Вольева, похоже на правду, – вмешалась Хоури, и Силвест обнаружил, что смотрит на нее с таким негодованием, будто сомневается в ее праве на существование.

– И что же вы наблюдаете? – спросила Вольева. – Учтите, я спрашиваю не из любопытства.

– Мы перестали вводить сыворотку, – ответил Кэлвин. – Так что рост стабилизировался. Но когда сделали первый укол, чума активизировалась. Такое впечатление, будто она поглощает массу ретровируса быстрее, чем вещество корабля.

– Но это же нелепо! – воскликнула Вольева – Корабль не может сопротивляться чуме! По-вашему, выходит, что агент просто скармливает себя вирусу, спеша превратиться в удобоваримую пищу!

– Как если бы солдаты в окопах сдались, не успев даже услышать от врага призыва к капитуляции, – кивнула Хоури.

– Очень похоже, – задумчиво произнесла Вольева, и Силвест впервые почувствовал между этими женщинами нечто вроде взаимного уважения. – Но все равно это невозможно. Чтобы такое произошло, чума должна взломать механизм репликации, а это никогда не бывает легко.

– Ну что ж, попробуйте сами.

– Нет уж, спасибо. Дело не в том, что я вам не верю. Просто попытайтесь посмотреть на ситуацию с моей точки зрения. С нее все выглядит так, будто я сама развела эту чертовщину. То есть полная бессмыслица.

– А если допустить нечто иное? – вмешался Кэлвин.

– Что именно?

– Может, это саботаж? Я вам уже говорил о своих подозрениях. Кое-кто не хочет, чтобы лечение капитана прошло успешно. – Кэлвин не желал откровенничать в присутствии Хоури, да и Садзаки мог подслушивать. – Разве вашу сыворотку нельзя подменить?

– Придется подумать над этим, – ответила Вольева.

– Сожалею, – сказал Силвест, – но вряд ли существовала возможность вылечить этого человека.

Его собеседниками, не считая капитана, были двое триумвиров. Тот, что поближе, – Садзаки – стоял перед капитаном, сложив руки на груди и склонив набок голову, – как будто разглядывал дерзкую модернистскую фреску. Хегази держался от чумы метрах в трех-четырех, не желая подходить к капитану, чья периферия получила новый импульс к росту. Он старался казаться хладнокровным, но хотя видна была лишь малая часть его лица, на ней, словно татуировка, лежала печать ужаса.

– Он мертв? – спросил Садзаки.

– Нет-нет, – поспешил ответить Силвест. – Дело в другом. Наши методы не дают нужных результатов. Последняя инъекция, считавшаяся самой перспективной, скорее причинили ему вред, чем пользу.

– Последняя инъекция, считавшаяся самой перспективной? – как попугай повторил Хегази; его гулкий голос эхом отдавался от стен.

– Ретровирус Илиа Вольевой. – Силвест понимал, что надо быть очень осторожным – Садзаки не должен сообразить, что разоблачен. – По какой-то причине сыворотка подействовала не так, как ожидалось. Я не виню в этом Вольеву – откуда ей было знать, как поведет себя основная часть тела капитана, пораженная чумой. Вольева раньше работала лишь с крошечными частицами тканей.

– И в самом деле – откуда? – спросил Садзаки.

После этой краткой реплики Силвест понял, что ненавидит его. И эта ненависть так же неотвратима, как сама смерть. Однако он понимал, что с этим человеком придется иметь дело и дальше, и, какое бы презрение ни вызвал Садзаки, ничто из происходящего здесь и сейчас не должно отразиться на операции по уничтожению Цербера.

В определенном смысле ситуация даже улучшилась. Силвест убедился, что Садзаки вовсе не мечтает увидеть капитана здоровым, – а значит, не надо тратить времени на попытки вылечить Бреннигена. Возможно, еще какое-то время придется терпеть присутствие Кэлвина у себя в голове, пока эта игра будет продолжаться, но цена не столь уж высока, и Силвест готов ее платить. Кроме того, он был бы даже рад вмешательству Кэлвина. Так много всего происходит, так много надо понять и усвоить, – пожалуй, сейчас неплохо иметь второй разум, паразитирующий на его собственном: пусть анализирует факты и предлагает альтернативные решения.

– Лживый подонок, – шепнул Кэлвин. – Раньше у меня были сомнения, но теперь я знаю точно. Надеюсь, чума когда-нибудь доест последний атом этого корабля, а вместе с ним и Садзаки. Он это заслужил.

Силвест обратился к Садзаки:

– Сказанное вовсе не означает, что мы сдались. С вашего разрешения мы с Кэлом продолжим работу…

– Сделайте все, что сможете, – ответил Садзаки.

– Ты им разрешаешь продолжать?! – вскричал Хегази. – И это после того, как они его едва не прикончили?

– Вы хотите предложить что-то другое?! – спросил Силвест, сознавая театральность разговора. – Если мы не готовы рискнуть…

– Силвест прав, – перебил Садзаки. – Кто возьмется предсказать, как отреагирует капитан на самое невинное вмешательство? Чума – живой организм, и она вовсе не обязана подчиняться логическим правилам, а потому каждый наш шаг связан с определенным риском, хоть и может казаться нам совершенно безвредным. Например, если мы захотим просветить капитана магнитным полем, где гарантия, что чума не воспримет это как стимул для перехода в новую фазу роста или, наоборот, не рассыплется в порошок? Сомневаюсь, что в любом из этих случаев капитан останется жив.

– Коли так, – проворчал Хегази, – может, нам вообще отступиться?

– Нет, – ответил Садзаки с таким ледяным спокойствием, что Силвест испугался за здоровье Хегази. – Это вовсе не значит, что мы должны опустить руки. Это значит, что нам нужна новая парадигма. Я имею в виду нечто лежащее за пределами хирургического вмешательства. У нас на борту самый талантливый кибернетик из всех, родившихся после Транспросвещения, и ни у кого нет такого опыта работы с молекулярным оружием, как у Вольевой. Кроме того, есть медтехника, не уступающая лучшим мировым образцам. И тем не менее мы терпим поражение. По очень простой причине. Сила, ловкость и приспособляемость нашего врага превосходит все, что мы можем себе вообразить. То, что раньше было подозрением, оказалось истиной. Плавящая чума возникла за пределами человеческой цивилизации. Вот почему она всегда опережала нас и будет опережать. Если, конечно, мы собираемся и дальше воевать, исходя из наших представлений, а не по ее собственным правилам.

«Вот пьеса и подошла к своему еще не написанному финалу», – подумал Силвест.

– Какую же парадигму вы имеете в виду?

– Единственный логический ответ, – сказал Садзаки так, будто подразумевал заведомо известную истину, – заключается в том, что эффективное лекарство против чуждой нашему миру болезни можно найти лишь в нечеловеческой медицине. Вот его-то мы и будем искать, сколько бы времени ни понадобилось на это и как бы далеко ни пришлось лететь.

– Нечеловеческая медицина, – пробормотал Хегази, будто пытаясь оценить масштаб этого понятия. А может, он просто привыкал к мысли, что теперь это словосочетание будет звучать часто. – И что же конкретно ты имеешь в виду?

– Сначала побываем у жонглеров образами, – произнес Садзаки с таким отсутствующим видом, словно разговаривал в полном одиночестве, убивая скуку. – А если они не вылечат Бреннигена, будем искать дальше. – Внезапно его взгляд уперся в Силвеста. – Однажды, знаете ли, мы у них побывали. Я и капитан. Не вы один попробовали на вкус соленую водичку в их океане.

– Не стоит терять ни минуты в обществе этого психа, – шепнул Кэлвин, а Силвест молча кивнул.

Силвест уже несколько часов не виделся с женой и теперь опасался, что она не будет присутствовать при кульминации того, к чему он стремился чуть ли не всю жизнь. Оставалось десять часов до соприкосновения «Плацдарма» Вольевой с Цербером, а меньше чем через час должна была начаться первая атака, имевшая целью взрыхлить кору планеты. Это важное событие, но, похоже, Силвест обречен наблюдать за ним в отсутствие Паскаль.

Телекамеры ни на секунду не выпускали из поля зрения «Плацдарм», и даже сейчас его изображение парило в голографической сфере, будто находилось совсем рядом с «Ностальгией по бесконечности», хотя на самом деле их разделяло около миллиона километров. «Плацдарм» был виден в профиль с той минуты, как он вышел из троянской точки, – прежде висел, сориентированный на девяносто градусов по ходу часовой стрелки от линии, соединяющей Гадес с его невидимым отсюда спутником. Ни тот ни другой корабль не занимал истинной постоянной орбиты, но слабое гравитационное поле Цербера давало возможность удерживать их на заданных траекториях с минимальным расходом топлива на коррекционную тягу.

С Силвестом в рубке сидели Садзаки и Хегази, освещенные красноватым сиянием дисплея. Красный цвет преобладал. Гадес был достаточно близок, чтобы выглядеть пурпурным пятном, а Дельта Павлина, хотя и далекая, роняла ржаво-красные лучи на все, что кружилось в ее системе. И поскольку дисплей был единственным источником света в рубке, часть красноты досталась и ей.

– Где же, тысяча чертей, застряла эта корова Вольева?! – шипел Хегази. – Ей давно пора показывать в действии свою адскую машину.

«Неужели эта баба рискнула сделать то, о чем еще ни разу не осмелилась завести речь? – подумал Силвест. – Неужели решилась сорвать атаку, хотя весь замысел операции принадлежит ей самой?»

Если так, значит он совершенно не понял характера этой женщины. Она решила свалить на него свои грехи, руководствуясь бредовыми галлюцинациями другой идиотки – Хоури… Но как можно было принять их всерьез? Да нет, она просто разыгрывала адвоката дьявола, проверяла прочность убеждений Силвеста!

– Молись, чтобы дело обстояло именно так, сынок, – шепнул ему Кэлвин.

– Ты что же, теперь читаешь мои мысли? – громко спросил Силвест, решив пока ничего не утаивать от неполного триумвирата, собравшегося в рубке. – Недурен фокус, Кэлвин.

– Можешь назвать это прогрессирующей адаптацией, – продолжал внутренний голос. – Согласно ряду теорий, если позволишь провести у тебя в мозгу достаточно долгий срок, может произойти нечто именно в этом роде. А если без шуток, дело вот в чем: я построил модель твоих нервных процессов и продолжаю совершенствовать ее. С каждым днем она все реалистичнее. Сначала я мог лишь коррелировать то, что считывал с твоих реакций. А теперь мне не нужно ждать реакции, чтобы догадаться, какой она будет.

– Ну, так прочитай вот это: а пошел ты в…

– Если хочешь отделаться от меня, – сказал Кэлвин, – то мог бы сказать это еще несколько часов назад. Однако похоже, что ты привыкаешь к моему присутствию и оно тебе даже нравится.

– Это временно, – возразил Силвест. – И не вздумай сам привыкнуть, Кэл. Я вовсе не планирую видеть тебя здесь постоянно.

– Меня беспокоит твоя жена.

Силвест глянул на триумвиров. Внезапно ему расхотелось позволять, чтобы они слушали его половину разговора с Кэлвином, а поэтому он мгновенно переключился на «внутренний» диалог:

– Я тоже беспокоюсь о ней, но это совершенно не твое дело.

– Я видел, как она среагировала на попытку Вольевой и Хоури перетащить ее на свою сторону.

Да, подумал Силвест. И кто, говоря по совести, способен упрекнуть ее за это? Ему самому было достаточно неприятно, когда Вольева внезапно ввернула в разговор имя Похитителя Солнц. Точно глубинную бомбу сбросила. Конечно, Вольева не могла знать, сколь огромное значение имеет это имя, и поначалу Силвест надеялся, что жена не вспомнит, где его слышала, или даже вообще не вспомнит, что слышала. Но Паскаль слишком умна. И это одна из причин, по которым он ее любит.

– Это не значит, Кэл, что им удалось добиться своего.

– Я рад, что ты так уверен в себе.

– Она не попытается остановить меня.

– Ну, это еще вопрос, – сказал Кэлвин. – Видишь ли, если она считает, что ты встал на опасный путь, и если любит тебя так, как это представляется мне, то попытается тебя спасти. Это вытекает как из любви, так и из голой логики обстоятельств. Впрочем, возможны и другие варианты. Это не значит, что она вдруг тебя возненавидит или будет извлекать удовольствие, препятствуя осуществлению твоих амбиций. На самом деле все обстоит иначе. Мне кажется, твоя целеустремленность пугает ее.

Силвест опять взглянул на дисплей, на точеный конус «Плацдарма».

– Вот что я думаю, – снова заговорил Кэлвин. – В происходящем есть нечто, пока ускользающее от нашего восприятия. Надо быть очень и очень осторожными.

– Кажется, до сих пор я и был очень осторожен.

– Я знаю. Тот факт, что где-то рядом таится опасность, сам по себе увлекателен. Это как приглашение двигаться дальше. Ведь именно такое у тебя возникает ощущение, признайся. Любой аргумент, который против тебя выдвигают, только укрепляет твою решимость. Это потому, что новая порция знания вызывает у тебя новый приступ голода и этому голоду ты не способен противостоять, даже понимая: то, чем ты объедаешься сегодня, может завтра тебя погубить.

– Я сам не мог бы высказаться лучше. – Силвест подивился тому, насколько же отец прав. Но уже через секунду он выбросил эту мысль из головы, повернулся к Садзаки и громко спросил: – Где черти носят эту проклятую бабу? Неужели она не понимает, что нам надо работать?

– Я здесь, – сообщила Вольева, вошедшая в сопровождении Паскаль.

Она молча вызвала пару кресел, и обе женщины поднялись к центральному ряду, где устроились неподалеку от остальных. Отсюда спектакль, разыгрывавшийся на дисплее, был виден лучше всего.

– Тогда пусть грянет бой, – повелел Садзаки.

На сферическом дисплее черные иконки орудий из тайного склада неслись к своим позициям, их чудовищная сила ждала, когда же ее спустят с цепи. По-прежнему «Цербер» не отвечал никак. Он просто висел в космосе, серый, изъязвленный, как склоненная в молитве голова прокаженного.

Когда наконец наступил момент удара, сфера подала тихий звуковой сигнал, и по экрану браслета пробежала цепочка цифр. Показания стремились к нулю, по достижении которого числа снова стали расти.

Первым обрел голос Силвест. Он повернулся к Вольевой, которая уже несколько минут сидела не шевелясь.

– Почему ничего не происходит? Разве так и задумывалось? Твои дурацкие пушки должны были открыть огонь!

Вольева, будто выйдя из транса, подняла взгляд от браслета.

– Они без приказа не стреляют, – ответила Илиа тихо. – А приказа я не отдала.

– Прости, что ты сказала? – переспросил Садзаки.

– Ты прекрасно понял, что я сказала, – ответила она, повышая голос. – И не отдам.

И снова наигранное спокойствие Садзаки казалось страшнее любой вспышки ярости.

– У нас еще есть несколько минут, – сказал он. – Тебе стоит хорошенько подумать, прежде чем ситуация станет необратимой.

– Я считаю, – прервал его Силвест, – что ситуация уже стала такой некоторое время назад.

– Этот вопрос находится в компетенции триумвирата! – воскликнул Хегази, и суставы его стальных пальцев грохнули по подлокотнику. – Илиа, если ты сейчас же отдашь приказ, то мы, возможно…

– Не собираюсь, – ответила Вольева. – Назовите это мятежом или предательством, мне наплевать. Мое участие в этой безумной авантюре закончилось. – Она вдруг со злостью посмотрела на Силвеста: – Ты знаешь причину моего решения, так что нечего корчить изумленную рожу.

– Она права, Дэн. – Это вступила в разговор Паскаль, и все глаза обратились к ней. – Ты ведь знаешь это. Мы не можем пойти на такой риск, несмотря на твое желание.

– Значит, ты тоже поверила болтовне Хоури, – сказал Силвест.

Новость о переходе жены на сторону Вольевой для него не стала неожиданностью, а потому не причинила сильной боли. Он даже восхищался поступком Паскаль, хоть и сознавал, насколько неуместно это чувство.

– Она знает то, чего не знаем мы, – ответила Паскаль.

– Да какого дьявола Хоури лезет в наши дела? – глядя на Садзаки, сердито спросил Хегази. – Это же нижний чин. Разве мы обязаны принимать во внимание ее слова?

– К сожалению, обязаны, – ответила Вольева. – Все, что вы слышали, правда. Продолжение эксперимента было бы самой худшей ошибкой за всю историю человечества.

Садзаки вместе с креслом подъехал к Вольевой.

– Если ты не собираешься атаковать, то хотя бы передай контроль над орудиями мне. – И он протянул руку, словно ожидал, что Илиа беспрекословно отдаст браслет.

– Мне кажется, ты должна это сделать, – присоединился к нему Хегази. – В противном случае у тебя будут большие неприятности.

– В этом я нисколько не сомневаюсь, – ответила Вольева и сорвала с руки браслет. – Садзаки, для тебя он совершенно бесполезен. Склад повинуется только мне и Хоури.

– Давай сюда браслет!

– Ты пожалеешь об этом. Считай, я тебя предупредила.

Вольева протянула браслет Садзаки. Тот жадно схватил его, будто драгоценный золотой амулет, и долго вертел в пальцах, как бы играя, прежде чем застегнуть на своем запястье. Он смотрел, как загорается крошечный дисплей, как бегут по нему цифры и диаграммы – точно так же, как минуту назад бежали для Вольевой.

– Говорит… триумвир… Садзаки. – Он облизывал губы, прежде чем произнести очередное слово. – Корабль, мне неизвестен протокол передачи контроля, а потому я прошу твоего содействия. Я хочу, чтобы шесть перемещенных за борт орудий из тайного склада выполнили…

Садзаки смолк на середине фразы. Он глядел на запястье сначала с удивлением, а мгновение спустя чуть ли не с ужасом.

– Подлая старая сука! – заорал потрясенный Хегази. – Я знал, что у тебя лежит туз в рукаве, но уж никак не думал, что буду прав в буквальном смысле этих слов!

– А я вообще все понимаю буквально, – отозвалась Вольева.

Лицо Садзаки выражало нестерпимую боль, браслет с огромной силой давил на его запястье. Кулак разжался, кисть мгновенно приобрела сизый цвет. Свободной рукой он пытался сорвать браслет, но все было напрасно, и Вольева это знала наперед. Замок браслета, видимо, заперся наглухо, и теперь Садзаки предстоял долгий и мучительный процесс ампутации кисти, по мере того как будут стягиваться запрограммированные полимерные цепи.

Браслет сразу понял, что его поместили на руку человека с ДНК, не совпадающей с той, которая записана в его памяти. Однако сжиматься он начал лишь в тот момент, когда Садзаки отдал приказ. Эту отсрочку Вольева была склонна рассматривать как проявление широты своей души.

– Скажи ему, пусть прекратит, – выдавил Садзаки. – Пусть отпустит… Гребаная ты сука… Ради бога…

Вольева уже подсчитала, что через две-три минуты браслет перережет кисть. Две-три минуты – и в рубке раздастся громкий треск кости. Если только его не заглушат вой и стоны Садзаки.

– Все твои беды – из-за дурных манер, – объяснила она. – Разве так просят? Бывают ситуации, когда лучше не жалеть вежливости.

– Прекрати! – воскликнула Паскаль. – Прошу тебя… Что бы ни произошло дальше… это не так важно, как то, что происходит сейчас.

Вольева пожала плечами и обратилась к Хегази:

– Триумвир, ты не хуже меня можешь удалить браслет, а то тут скоро станет очень грязно. Уверена, у тебя найдется средство.

Хегази поднес к глазам свою металлическую кисть, будто хотел удостовериться, что она не сделана из плоти и крови.

– Скорее! – визжал Садзаки. – Сними это с меня!

Хегази поставил свое кресло впритык к креслу другого триумвира и принялся за дело. Похоже, этот процесс доставлял Садзаки даже больше страданий, чем сужение браслета.

Силвест молчал.

Наконец Хегази справился с задачей. К этому времени его металлические руки были по локоть в крови. То, что осталось от браслета, выскользнуло из его пальцев и упало метрах в двадцати.

Садзаки, который все еще жалобно стонал, с отвращением смотрел на повреждения, нанесенные браслетом его руке. Кисть держалась, но кость и мышцы вылезли наружу, а кровь толчками лилась из широкой раны. Пытаясь остановить ее, Садзаки прижал руку к животу. Наконец он перестал стонать и после долгого молчания повернул ничего не выражающее лицо к Вольевой.

– Ты мне заплатишь за это, – пообещал он. – Клянусь, заплатишь.

И как раз в это мгновение вошла Хоури и открыла огонь.

Конечно, у нее на уме был план, хоть и не слишком подробный. И когда Хоури вступила в рубку и увидела целый водопад крови, она не стала тратить время на тщательную проверку и доработку этого плана. Вместо этого Ана решила стрелять в потолок, пока не привлечет к себе всеобщее внимание.

Для этой цели Хоури выбрала плазмобой, поставив его на минимальную мощность и отключив автоматический режим, с тем чтобы нажимать на спуск перед каждым выстрелом. Уже первый выстрел проделал в потолке кратер диаметром около метра. Потолок ответил градом зазубренных обожженных осколков. Опасаясь, что дыра может стать слишком глубокой, Хоури послала следующий заряд чуть левее, а третий – чуть правее воронки. Здоровенный обломок рухнул на голографический дисплей, какое-то время огромная сфера мигала и дергалась, пока ей не удалось восстановить свою стабильность. Затем Хоури, столь театрально анонсировавшая свое появление, дезактивировала оружие и повесила на плечо. Вольева, которая, надо думать, представляла себе дальнейшие действия подруги, прямо из кресла прыгнула к ней, преодолев разом пятиметровое расстояние. Хоури бросила ей легкий иглострел, взятый из пирамиды в арсенале.

– А это для Паскаль, – сказала она, отправляя следом маломощный лучевой пистолет.

Вольева поймала оба и быстро перебросила Паскаль ее игрушку.

Хоури, успевшая к этому времени оценить обстановку, еще раз взглянула на источник кровавого дождя, к этому времени уже почти прекратившегося. Садзаки выглядел очень плохо, он нянчил свою руку так, будто она была сломана в нескольких местах или раздроблена пулей.

– Илиа, – сказала Хоури, – ты начала бал, не дождавшись меня. Я разочарована.

– Так уж сложились обстоятельства, – ответила Вольева.

Хоури поглядела на дисплей, пытаясь понять, что произошло за стенами корабля.

– Пушки открыли огонь?

– Нет, я не отдала им приказа.

– А теперь уже и не отдаст, – вмешался Силвест. – Хегази сломал ее браслет.

– Это значит, что Хегази на нашей стороне?

– Нет, это значит, что он плохо переносит вид крови, – ответила Вольева. – Особенно если это кровь Садзаки.

– Ему нужна помощь, – вмешалась Паскаль. – Ради бога! Мы не можем позволить, чтобы он истек кровью.

– Ничего, выживет, – отмахнулась Вольева. – Он же химерик, как и Хегази, только не явный. Наномеды уже взялись за восполнение ущерба. Даже если бы браслет оторвал ему руку, он отрастил бы новую. Разве я не права, Юдзи-сан?

Тот выглядел так, будто у него не хватило бы сил отрастить новый ноготь, не то что руку. Наконец он кивнул:

– Кто-нибудь поможет мне добраться до лазарета? В моей фармакопее нет ничего волшебного, а болевые рецепторы работают вовсю. Я не хочу умереть от шока.

– Он прав, – поддержал Хегази. – Не следует переоценивать его порог выносливости. Чего вы хотите: чтобы он жил или чтобы умер? Решайте побыстрее. А в лазарет его могу отвести я.

– С остановкой в арсенале? – Вольева покачала головой. – Спасибо, но лучше не надо.

– Тогда я его отведу, – вызвался Силвест. – Уж настолько-то вы мне доверяете?

– Я доверяю вам не больше, чем взбесившемуся роботу, – сказала Вольева. – Но вы не знаете, как обращаться с арсеналом, даже если попадете туда. А Садзаки не в том состоянии, чтобы давать здравые указания.

– Это означает согласие?

– Только побыстрее, Дэн. – Вольева подкрепила приказ взмахом пистолета, причем ее палец прочно лежал на спусковом крючке. – Если не вернетесь через десять минут, пошлю за вами Хоури.

Через минуту-другую мужчины покинули рубку. Садзаки навалился на Силвеста всем своим весом, он явно не мог передвигаться самостоятельно. Хоури подумала, что раненый может лишиться сознания, не добравшись до лазарета, и обнаружила, что ей на это наплевать.

– Кстати, об арсенале, – сказала она. – Вряд ли стоит беспокоиться о том, что кто-то сможет им воспользоваться. Я расстреляла его ко всем чертям, как только получила, что хотела.

Вольева обдумала сообщение, а потом кивнула:

– Разумное тактическое решение, Хоури.

– Тактика тут ни при чем. Это из-за той мерзкой рожи, что заведовала архивом. Я терпела-терпела, а потом взяла и сожгла ее.

– Значит ли это, что мы победили? – спросила Паскаль. – Достигнуты ли поставленные цели?

– Думаю, да, – ответила Хоури. – Садзаки вышел из игры, и я не верю, что наш друг Хегази способен доставить нам много неприятностей. И не похоже, что твой муженек собирается сдержать слово и укокошить нас всех, если не получит того, чего хочет.

– Какой разочаровывающий финал, – буркнул Хегази.

– Я же вам говорила, что он блефует, – напомнила Паскаль. – Он блефовал. Стало быть, все кончилось? И мы можем отозвать пушки? – Она взволнованно смотрела на Вольеву.

– Конечно. – Илиа достала из кармана куртки и защелкнула на запястье новый браслет с таким видом, будто это была самая обычная вещь в мире. – Согласись, было бы очень глупо не носить с собой запасного.

– Я всегда верила в тебя, Илиа, – хмыкнула Хоури.

Вольева поднесла браслет к губам и тихо проговорила несколько фраз. То, что звучало как мантра, на самом деле было цепочкой команд, посланных в обход многих устройств защиты. Когда внимание всех присутствующих сосредоточилось на браслете, Вольева приказала:

– Всем боевым машинам из тайного склада вернуться на корабль. Повторяю, всем боевым машинам из тайного склада вернуться на корабль.

И не произошло ровным счетом ничего. Даже когда истекли секунды допустимого временного лага. Только иконки на дисплее вдруг поменяли цвет с черного на красный и замигали с неприятной регулярностью.

– Илиа, что это значит? – спросила Хоури.

– Это значит, что они приготовились к бою и вот-вот откроют огонь, – сказала Вольева так спокойно, будто ничего другого и не ожидала. – Это значит, что сейчас произойдет нечто очень скверное.

Итак, Вольева снова утратила контроль над ситуацией.

Она беспомощно наблюдала, как орудия открыли огонь по Церберу. Первыми, конечно же, нашли свои цели лучевые пушки, о чем сообщили бело-голубые вспышки на аридной серой поверхности планеты в той самой точке, куда по замыслу должен был ударить «Плацдарм». Орудия, стреляющие релятивистскими снарядами, лишь немного отстали от лучевых, и сведения об их успехах дошли до зрителей несколькими секундами позже. Сфера показывала эффектные, быстро следующие друг за другом пульсации – это дождем сыпались на цель и вонзались в кору Цербера снаряды, начиненные нейтронием и антиматерией.

Все это время Вольева держала браслет у рта и отдавала отрывистые команды, но с каждым разом все слабела надежда вернуть власть над оружием. На какую-то жалкую секунду в голову закралась мысль, что новый браслет – всего лишь подделка. Впрочем, даже это не могло объяснить, почему боевые машины вдруг заработали в автономном режиме. Они действовали целенаправленно, в точности как та пушка, что отказалась вернуться в чрево корабля.

Значит, кто-то захватил контроль над ними.

– Что происходит? – спросила Паскаль.

Судя по ее тону, она не ожидала получить внятный ответ.

– Это, должно быть, Похититель Солнц, – сказала Вольева, оставив попытки вернуть орудия под свое управление. – Вряд ли это может быть Мадемуазель, сидящая в голове у Хоури. Если бы даже она набралась сил и сумела воздействовать на пушки, она бы постаралась не допустить того, что мы видим.

– Наверное, часть Похитителя Солнц осталась в ЦАПе, – произнесла Хоури и сразу пожалела об этом. После некоторой заминки она продолжила: – Я вот что хочу сказать: мы уже давно знаем, что он может контролировать ЦАП. Потому-то и сопротивлялся Мадемуазели, когда она пыталась уничтожить Силвеста с помощью той мятежной пушки.

– Но как он добился настолько полного контроля? – Вольева растерянно покачала головой. – Не все команды, которые я отдаю орудиям через браслет, должны проходить через ЦАП. Я же понимала, чем рискую.

– Ты хочешь сказать, что он заблокировал и обходные каналы?

– Так мне, во всяком случае, представляется.

Теперь дисплей показывал, что артсистемы прекратили атаку. Лишившись запасов снарядов и энергии, они дрейфуют в направлении Гадеса, где им суждено висеть на орбитах миллионы лет, пока какая-нибудь мощная гравитационная пертурбация не швырнет их на Цербер или не унесет к троянским точкам; в этом случае они переживут даже смерть Дельты Павлина, которой не избежать судьбы всех красных гигантов.

Вольева испытывала странное удовлетворение от мысли, что эти орудия уже не обратятся против нее, им вообще никогда не найдется применения. Но это было слабым утешением. Удар по Церберу нанесен, остановить движение «Плацдарма» невозможно, он уже на подходе. На дисплее она видела результаты обстрела – уносимые в космос плюмажи распыленного реголита.

– Все, что нам известно, – произнес Силвест, – это что снаряд Вольевой проделал сквозную дыру в оболочке планеты. Возможно, достиг машинного яруса, который я видел во время первого полета разведчика.

С тех пор как «Плацдарм» закрепился на Цербере, прошло уже пятнадцать часов, и за это время Вольева не сделала ровным счетом ничего, отказавшись даже послать в недра планеты механических шпионов.

– Похоже, функция этих машин – поддерживать существование камуфляжной оболочки. Они латают дыры, сохраняют иллюзию реальности ландшафта, собирают материалы, в которых нуждаются. Кроме того, это первая линия обороны.

– Но что находится внизу? – спросила Паскаль. – Мы ничего не успели толком рассмотреть, когда раскрылась кора. Сомневаюсь, однако, что машины стоят прямо на коренных породах. Не могу поверить, что за этим механизированным фасадом лежит самое обыкновенное планетное тело.

– Об этом мы скоро узнаем, – сказала Вольева и плотно сжала узкие губы.

Ее шпионы были примитивны до смешного – даже проще роботов, которых Кэлвин и Силвест использовали при попытке вылечить капитана. Примитивность эта была неслучайной: Вольева не желала, чтобы Церберу удалось познакомиться с более высокой технологией. А для решения первоочередных задач таких автоматов будет достаточно. «Плацдарм» может производить их в огромных количествах, и эта многочисленность компенсирует нехватку ума.

Каждый робот был величиной с кулак и имел необходимые только для передвижения конечности, а также глаза. Что еще нужно разведчику? Мозги, правда, начисто отсутствовали – не было даже простейшей сети с несколькими тысячами нейронов. Насекомое по сравнению с таким дроном – великий мыслитель. Зато имелся крошечный экструдер, позволявший выпускать изолированное оптоволокно.

Управлял дронами «Плацдарм». Все команды и сведения передавались в обоих направлениях через оптический кабель, что гарантировало сохранение секретности.

– Кажется, мы обнаружили новый слой автоматов, – сказал Силвест. – Возможно, это еще одна линия обороны. Но ведь где-то должно быть и то, что нуждается в такой защите.

– Должно ли? – спросила Хоури, которая продолжала держать Силвеста под прицелом зловещего плазмобоя с той минуты, когда началось совещание. – А может, вы просто одержимы своей красивой фантазией? Вас послушать, так внутри планетки спрятан ларец с сокровищами, а весь этот камуфляж, вся эта защита – чтобы безмозглые обезьяны вроде нас не тянули свои грязные лапы. А что, если нет там никакого ларца? Что, если нас поджидает весьма неприятный сюрприз?

– Возможно, она права, – поддержала Паскаль.

Силвест поглядел на плазмобой:

– Не надо льстить себе. Не надо воображать, будто ты сумела додуматься до того, что еще не пришло мне в голову, – сказал он холодно, и непонятно было, кому это адресовано: Хоури или его жене.

– Да я и не мечтала, – фыркнула Хоури.

Когда они наконец оказались в своей каюте, Паскаль тихо произнесла:

– Дэн, боюсь, из этой истории тебе без потерь не выбраться. Понимаешь, о чем я?

Ее муж до крайности вымотался, но мозг продолжал бешено работать, хотя самыми желанными были мысли о сне. Ведь если «Плацдарм» продержится достаточно долго, чтобы Силвест успел совершить запланированное путешествие в недра Цербера, сейчас есть последняя возможность как следует выспаться. Как следует – это часов десять, а еще лучше сутки-другие. Он собирается вступить в неведомый и чуждый мир, и там ему понадобится предельная осторожность. А Паскаль явно вознамерилась отговорить его.

– Слишком поздно, – ответил Силвест устало. – Во-первых, мы выдали себя, во-вторых, причинили огромный ущерб Церберу. Мое появление у него внутри вряд ли значительно повлияет на ситуацию, зато мы узнаем гораздо больше, чем от шумных шпионов Вольевой.

– Ты же не знаешь, что ждет тебя там.

– Отчего же, знаю. Ответ на вопрос, что случилось с амарантийцами. Неужели ты не понимаешь, насколько важна эта информация для человечества?

Силвест видел, что она понимает, но ее душа противится. Потом Паскаль сказала:

– Что, если твое любопытство сродни тому, которое довело их до гибели? Ты же видел, что произошло с «Лореаном».

Силвест подумал об Алисии, погибшей под обстрелом. Почему он пожалел времени, чтобы извлечь ее тело из-под обломков? Сейчас вдруг распоряжение бросить ее труп вместе с «Плацдармом» на Цербер показалось чудовищным, как будто было отдано не им. И даже не Кэлвином, а кем-то, спрятавшимся за их спиной. Эта мысль заставила его поморщиться, и он тут же похоронил ее под грузом других мыслей, раздавил, как давят таракана.

– Но мы же узнаем, верно? – сказал он. – Наконец-то узнаем. И даже если Цербер убьет нас, кто-нибудь другой все равно выяснит, что случилось, – прилетев сюда с Ресургема или даже из другой системы. Ты должна понять, Паскаль: я считаю такой риск оправданным.

– Значит, дело не только в любопытстве! – Она смотрела на Силвеста так, будто ожидала развернутого ответа.

Он выдержал этот взгляд, зная, какими загадочными могут казаться его расфокусированные глаза.

– Хоури внедрили в команду этого корабля, чтобы убить тебя. Она сама призналась. Вольева допускает, что подослать сюда Ану могла Карина Лефевр.

– Это не просто невозможно, Паскаль. Это прямое оскорбление!

– И все же это может оказаться правдой. А еще чем-то гораздо более серьезным, чем обыкновенная месть. Возможно, Лефевр и вправду умерла, но кто-то унаследовал ее облик и разум. И этот кто-то знает, как опасно то, с чем ты легкомысленно играешь. Разве не следует учитывать такую возможность, сколь бы странной она ни казалась?

– Случившееся возле Завесы Ласкаля не может иметь отношения к тому, что произошло с амарантийцами.

– Ты не можешь быть стопроцентно уверен в этом.

Силвест разозлился и бросил ей в лицо:

– Могу, потому что я там был! Потому что отправился по стопам Ласкаля в Пространство Космического Откровения. И то, что было показано Ласкалю, было показано и мне! – Держа Паскаль за руки, он старался говорить тише. – Они древние, очень древние. И такие чуждые, что прямо дрожь берет. Они касались моего разума… Я видел их… и они ничуть не походили на амарантийцев.

Впервые после отлета с Ресургема он заглянул в прошлое, вернулся к тому моменту, когда изуродованный модуль контактного корабля несся вдоль чудовищной завесы. Древние, как фоссилии, умы затворников вползали в его мозг. То был миг постижения прорвы знаний. Ласкаль сказал правду. Пускай затворники совершенно чужие в биологическом смысле, пускай они неимоверно далеки от того, что человеческий разум считает нормальной формой сознательной жизни и уже одним этим вызывают отвращение. Зато в динамике мышления они куда ближе к людям, чем можно было ожидать, учитывая различия в строении тел.

Какое-то время эта дихотомия беспокоила Силвеста… но потом тревога прошла. А как же иначе жонглеры смогли бы переналадить его мозг, чтобы он думал подобно затворникам, если бы базовые принципы мыслепостроения не были сходны?

Затем он припомнил и созревающий нарыв их общения, и падающие на него брызги памяти – беглые взгляды на историю затворников. Миллионы лет эти существа рыскали по всей Галактике – по той, давней, не похожей на нынешнюю, – выискивая и собирая опасные игрушки, брошенные народами еще более древними, чем их собственная цивилизация. Теперь все эти сказочные вещи лежали совсем рядом с ним. За границей завесы… Он уже почти проник туда с помощью хитрости.

И вдруг…

Будто на миг раздвинулся театральный занавес или тучи образовали просвет, и там мелькнуло нечто мимолетное, то, о чем он почти забыл и вспомнил только сейчас. Оно должно было оставаться скрытым, замаскированным пластами личности… Личности и памяти давно исчезнувшей расы… Но то и другое успело истлеть, как старый армейский камуфляж.

И еще нечто, прячущееся в завесе… и еще один довод – в пользу его существования…

Но это воспоминание было настолько трудноуловимым, оно так ловко ускользало от Силвеста, что, пока он не остался наедине с Паскаль, оно ощущалось лишь как осадок сомнения.

– Обещай, что ты никуда не пойдешь, – молила Паскаль.

– Поговорим об этом утром, – ответил он.

– Тут без сигареты не разберешься, – сказала Вольева.

Ей понадобилась чуть ли не минута, чтобы вспомнить, куда она засунула пачку. Когда Илиа наконец отыскала курево в том кармане куртки, которым реже всего пользовалась, то не стала торопиться ни с открыванием пачки, ни с выуживанием из нее мятой белой палочки. Лишь слегка придя в себя, она сделала глубокую затяжку. То, что происходило с ее нервами, напоминало кружение подхваченных ветром перьев; сейчас они помаленьку возвращались на землю.

– Его убил корабль, – сказала она, глядя на останки Хегази, но стараясь не принимать близко к сердцу увиденное. – По-другому это не объяснить.

– Убил? – спросила Хоури, держа под прицелом лохмотья триумвира, которые покачивались на густой слизи возле ее ног; она будто опасалась, что эти куски плоти могут вдруг заняться самовосстановлением. – Ты хочешь сказать, это не несчастный случай?

– Нет, это не несчастный случай. Я знаю, Хегази был в сговоре с Садзаки, а следовательно и с Силвестом. И все же убил его Похититель Солнц. Правда, тут есть о чем подумать?

– Похоже на то.

Может, Хоури и сама просчитала бы варианты, но Вольева на всякий случай решила объяснить ей случившееся.

– Силвест на пути к Церберу. А поскольку мне не удалось уничтожить «Плацдарм», уже ничто не помешает Силвесту проникнуть внутрь планеты. Понимаешь? Это значит, победа Похитителю Солнц обеспечена. Остальное – всего лишь вопрос времени и поддержания статус-кво. Никто не стоит у него на пути.

– Никто, кроме нас, – произнесла Хоури, потупившись, подобно умному ученику, который хочет произвести впечатление на учителя, но не хочет раздражать одноклассников.

– Вот именно. Опасность для него представляем мы с тобой, а еще Паскаль. Хегази тоже был потенциальной угрозой. И только по одной причине: он был человеком. – Разумеется, Вольева гадала на кофейной гуще, но ей все сказанное казалось логичным. – Для такого существа, как Похититель Солнц, человеческая лояльность… слишком зыбкая, неупорядоченная материя – возможно даже, непознаваемая. Он привлек на свою сторону Хегази или, по крайней мере, тех, кому Хегази был предан. Но разве он мог постичь механизм верности и освоить принципы управления им? Сомневаюсь. Хегази был элементом, который приносил определенную пользу, но мог сломаться в дальнейшем. – Вольева говорила с ледяным спокойствием, которое исходило из понимания собственной абсолютной незащищенности, и знала, что еще никогда не приближалась к этому пониманию так близко. – А поэтому он должен был умереть. Цель Похитителя Солнц почти достигнута, и я думаю, он захочет поступить точно так же и с нами.

– Если он решит погубить нас…

– А разве он сейчас не этим занят? Возможно, пытается вовсю. Но часть корабельных отсеков не подчиняются центральному контролю, а значит, Похититель Солнц ограничен в своих действиях. Тело, которым овладел этот паразит, разбито параличом и наполовину разъедено проказой.

– Как поэтично! Но что это означает для нас?

Сигарета уже была докурена до фильтра. Вольева зажгла новую.

– Это означает, что Похититель Солнц попытается нас убить, и трудно предугадать, каким способом он воспользуется. Скажем, выпустить в космос весь воздух он не может, поскольку каналов для передачи такой команды просто не существует. Даже я не смогла бы этого сделать, если бы не открыла все шлюзы, отключив тысячи различных электромеханических предохранительных устройств. Вполне возможно, что затопить помещение объемом больше воздушного шлюза ему тоже не под силу. Но что-нибудь он изобретет, за это я ручаюсь.

Внезапно, почти не думая, она схватила свой автомат и направила его в темный длинный коридор, ведущий к шлюзу.

– В чем дело?

– Ни в чем, – ответила Вольева. – Просто я боюсь. До смерти боюсь. Хоури, я правильно понимаю: у тебя нет соображений насчет того, как нам быть?

У Аны соображения, однако, имелись.

– Надо найти Паскаль. Она гораздо хуже нас ориентируется на корабле. И если начнется заваруха…

Вольева раздавила недокуренную сигарету о ствол автомата.

– Ты права. Нам не следует разделяться, и мы не будем этого делать. Как только…

Что-то с шумом возникло из темноты и остановилось метрах в десяти от них.

Вольева тут же взяла силуэт на прицел, но не выстрелила. Какой-то инстинкт сказал ей, что эта штуковина явилась сюда не ради убийства. Это был один из гусеничных роботов, которых, как она помнила, Силвест использовал в неудачной попытке вылечить капитана. Управлялись такие машины по большей части кораблем, а не собственным мозгом.

Его фасеточные глаза, укрепленные на невысоких стержнях, уставились на женщин.

– Он не вооружен, – тихо проговорила Вольева и тут же поняла, что шепот тут ни к чему. – Наверное, послан выследить нас. Мы в одном из слепых отсеков – он не просматривается кораблем.

Датчики робота легонько покачивались с боку на бок, как будто он определял точное местонахождение женщин. Затем он попятился во тьму.

Хоури разнесла его вдребезги.

– Зачем ты это сделала? – спросила Вольева, когда эхо взрыва замерло вдали и ее глаза перестали жмуриться от яркой вспышки. – Все, что он видел, уже передано кораблю. Стрельба бессмысленна.

– А чего он на меня так нахально пялился? – ответила Хоури. – И вообще… одной заботой меньше.

– Понятно, – сказала Вольева. – Знаешь, с какой скоростью корабль производит этих роботов? Через двадцать секунд будет готов новый.

Хоури поглядела так, будто Вольева выдала понятную только самой себе шутку. Однако та говорила совершенно серьезно. То, что она поняла лишь сейчас, напугало ее куда сильнее, чем появление робота. Если корабль догадался прибегнуть к помощи роботов ради получения информации, то вполне логично, что он постарается приспособить такие машины и для убийства оставшихся на борту людей.

Не успела Вольева додумать эту мысль до конца, как ей пришлось еще раз обмереть от страха. Корабельная слизь невдалеке всколыхнулась, из нее вынырнула маленькая голова с черными глазами-бусинками. Тварь секунду-другую смотрела на Илиа, а затем взмахнула голым хвостом и исчезла в темноте.

Вольева вспомнила, что крысы-уборщицы тоже подчиняются кораблю.

На этот раз ощущение амнезии прошло быстрее, хотя виды, открывшиеся Силвесту, были для человеческого глаза не просто дикими, а невообразимыми.

– Мы спускаемся к «Плацдарму», – проинформировал его скафандр лишенным всякой аффектации голосом, как будто это было самое заурядное событие в мире.

По визору скафандра бежали какие-то изображения, но глаза Силвеста не успевали сфокусироваться на них, и он приказал проецировать изображения прямо в мозг. Стало лучше: ложные контуры поверхности – теперь уже огромные, занимающие половину неба, – рисовались в сиреневых тонах, и этот мир казался еще более складчатым, еще более похожим на мозг, чем раньше. Естественное освещение практически отсутствовало, если не считать два слабых красных маячка: Гадес и Дельту Павлина. Скафандр это компенсировал, смещая почти инфракрасные фотоны в видимый спектр.

Что-то торчало над горизонтом, мигая в зеленых тонах.

– «Плацдарм», – сказал Силвест, желая хотя бы услышать человеческий голос. – Я его вижу.

Отсюда «Плацдарм» казался совсем маленьким – будто шальной осколок изувечил статую бога. Цербер имел в диаметре около двух тысяч километров, «Плацдарм» – всего четыре километра в длину, но бóльшая его часть утонула в коре. Малая величина этого сооружения в сравнении с огромной планетой лучше всего говорила об искусстве Илиа, ухитрившейся загнать ядовитый шип в бок исполина. Даже отсюда поверхность вокруг «Плацдарма» выглядела воспаленной, даже гангренозной; к такой ране планета явно не была готова. Кора в радиусе нескольких километров от корабля больше не пыталась выглядеть реальной. Там Силвест видел гексагональную сетку, которая по периферии расплывалась, превращаясь в «камень».

Через несколько минут он должен был оказаться над открытым основанием конуса. Силвест уже ощущал, как гравитация потягивает за внутренности, хотя он по-прежнему находился в гель-воздушной среде. Сила тяготения составляла тут четверть земной, но падение с той высоты, на которой сейчас находился Силвест, закончилось бы плохо. Даже скафандр не спас бы.

Теперь, в конце пути, новый объект появился в непосредственной близости от Силвеста. Он затребовал увеличение и миг спустя увидел скафандр – точно такой же, как его собственный, серебряный на фоне черного неба и чуть-чуть опережающий его в полете. Скафандр тоже направлялся к «Плацдарму», вернее, к круглому отверстию в его корме. «Мы как планктон, – подумал Силвест, – который море несет в глотку кальмара, застрявшего между зубами кита».

«А пути-то назад нет», – мелькнуло в мозгу.

Подходя к капитану, Вольева вынула из кобуры иглострел. Она понимала, что необходимо поскорее добраться до ангара с шаттлами – любая ее задержка может сыграть на руку Похитителю Солнц, который сейчас целеустремленно занимается подготовкой убийства. Но прежде, чем покинуть корабль, необходимо кое-что сделать. В этом не было логики, но она понимала, что не переступит через свою совесть.

Илиа спустилась по трапу на капитанский уровень, в такую жуткую стужу, что казалось, воздух замерзает прямо в горле. Крысы тут не попадались: слишком холодно. Да и роботам сюда добираться трудно из-за риска превратиться в часть капитана, стать добычей чумы.

– Ты слышишь меня, подонок? – Перед этим она отдала браслету приказ слегка подогреть капитана, восстановить его мыслительный процесс. – Если да, то слушай внимательно. Наш корабль захвачен.

– А мы все еще крутимся у Пухляка?

– Нет… нет, мы не у Пухляка. Пухляк был очень давно.

Прошло несколько секунд, и капитан спросил:

– И кто же захватил наш корабль?

– Инопланетная сущность с весьма неприятными амбициями. Погибло большинство наших. Из тех, кого ты мог знать, – Садзаки и Хегази. Оставшиеся в живых собираются бежать с корабля. Не думаю, что мы когда-нибудь вернемся. Вот почему я собираюсь совершить то, что может показаться тебе чрезмерным.

Она навела пистолет на бесформенную глыбу криокапсулы с капитаном.

– Я собираюсь тебя подогреть. Несколько десятилетий мы считали, что надо держать тебя в холоде, при самых низких температурах. Это ничего хорошего не дало, – видимо, неправильным был сам подход к проблеме. Сейчас, мне кажется, будет правильным, если ты получишь возможность захватить этот проклятый корабль…

– Я не думаю…

– Капитан, мне неинтересно, что ты думаешь. Я все равно поступлю, как считаю нужным.

Палец напрягся на спусковом крючке. Она прикидывала, с какой скоростью Бренниген начнет распространяться по кораблю, когда разогреется, и цифры получались совершенно потрясающие… Экипаж никогда не предполагал, что пойдет на это.

– Илиа, пожалуйста…

– Слушай, ты, свинья! – выкрикнула она. – Может, это сработает, может, нет. Но за свою многолетнюю помощь – должен же ты ее помнить – я прошу только одного: чтобы и ты для нас кое-что сделал.

Она уже была готова всадить заряд в криокапсулу, но что-то заставило ее повременить.

– Хочу сказать тебе еще кое-что. Насчет того, кем ты был… вернее, кем ты стал, чтоб тебе провалиться в ад.

Вольева ощущала во рту горечь и сухость и понимала, что теряет драгоценное время, но не могла не довести дело до конца.

– Что ты хочешь мне сказать?

– Ты вместе с Садзаки летал на планету жонглеров образами. Летал, я знаю. В команде об этом говорили, даже сам Садзаки рассказывал. Но вот о чем не было разговоров, так это о том, что сделали жонглеры с вами обоими. Кое-какие слухи, впрочем, ходили, но их запустил сам Садзаки, чтобы сбить меня с толку.

– Там ничего не произошло.

– Еще как произошло! В тот раз, много лет назад, ты убил Садзаки.

Насмешливо, будто просто не расслышал Вольеву, капитан переспросил:

– Я убил Садзаки?

– Ты заставил это сделать жонглеров. Уговорил стереть его сознание и записать твое на освободившуюся нейроматрицу. Ты стал им.

Пришлось умолкнуть, чтобы восстановить дыхание, хотя она уже почти выговорилась.

– Собственного существования тебе показалось мало. А может, ты понимал, что этого тела надолго не хватит. Тем более что кругом кишат вирусы. Поэтому ты вселился в своего помощника, а жонглеры послушно исполнили то, чего ты от них потребовал. Ведь они совершенно не похожи на нас; такое понятие, как убийство, для них совершенно непостижимо. Я правильно говорю?

– Но…

– Заткнись! Вот почему Садзаки не хотел, чтобы ты выздоровел, – к этому времени он уже стал тобой. И вот почему ему удалось денатурировать мою сыворотку против чумы – он обладал твоим опытом. Да я за одно это убила бы тебя, свинья, но ты и так уже мертв, ведь то, что осталось от Садзаки, сейчас гниет в нашем лазарете.

– Садзаки мертв? – Казалось, слова о других смертях в экипаже не достигли сознания капитана.

– Думаешь, тебя это оправдывает? Теперь ты один. Волен поступать как хочешь. И для тебя единственный способ защититься от Похитителя Солнц – это расти. Пока чума не захватит корабль целиком.

– Но… пожалуйста…

– Ты убил Садзаки, капитан?

– Это было… так давно…

Вольева выпустила целую обойму в криокамеру. Чудом сохранившиеся дисплеи мигнули в последний раз и погасли. В помещении быстро теплело, на капсуле лед заискрился влагой.

– Я ухожу, – шепнула она. – Мне нужно было узнать правду. Думаю, что имею право пожелать тебе удачи, капитан.

И Вольева поспешила прочь, боясь оглянуться и увидеть происходящее за ее спиной.

Всю черную работу по погрузке «Паука» на борт «Печали расставания» Вольева предоставила Ане. Это была достаточно сложная операция, во всяком случае, куда сложнее, чем казалось сначала. «Паук» был слишком велик, чтобы сразу поместиться в грузовой отсек; никак не получалось сложить его ноги, чтобы не мешали дверям отсека закрыться.

В конце концов Вольева была вынуждена вызвать целый отряд роботов, которые силой заставили ноги «Паука» принять нужное положение. Стороннему наблюдателю (которого тут, разумеется, не было, если не считать нависшей полупарализованной громадины корабля) эта процедура показалась бы возней эльфов, поймавших какое-то крупное насекомое и решивших запихнуть его в шкатулку.

Наконец Вольевой удалось закрыть люк, спрятав последний прямоугольник мерцающего звездного неба. Зажглись внутренние огни, раздался нарастающий вой – это уравнивалось атмосферное давление шаттла и «Паука». Снова появились роботы и быстро пришвартовали модуль, чтобы его не мотало по отсеку. Минутой позже в «Паук» вошла Вольева, уже без скафандра.

– Следуйте за мной, – приказала она звонким голосом. – Чем скорее мы окажемся вне досягаемости корабельных орудий, тем лучше.

– А какая у них досягаемость?

– Да черт их знает.

– Здорово ты его шарахнула своей программой, – сказала Хоури, когда все трое, перебирая руками, влезли в кабину шаттла. – Что называется, от души. Даже мы в «Пауке» ощутили.

– Надеюсь, нашему приятелю досталось крепко, – ответила Вольева. – После тех экспериментов с мятежной пушкой я слегка расширила прерывающие возможности «Паралича», чтобы в следующий раз он работал не только по корпусу, ну и глубже. Жаль, недодумалась поставить взрывные устройства возле субсветовых двигателей. Тогда бы мы разнесли корабль вдребезги.

– Разве это не затруднило бы нам возвращение домой?

– Скорее всего, да. Зато Похитителю Солнц почти наверняка пришел бы конец. Кроме того, – добавила она, подумав, – без корабля «Плацдарм» слабел бы быстрее, поскольку не получал бы никаких апдейтов из арсенала. Мы одержали бы полную победу.

– Можно ли считать это самым оптимистическим из твоих прогнозов?

Вольева не ответила.

Они достигли кабины экипажа, которая показалась Хоури достаточно современной, как и многое другое на борту этого шаттла. Все белое и стерильное, точно в кабинете дантиста.

– Слушай, – взглянула Вольева на Паскаль, – я не знаю, насколько глубоко проник «Плацдарм» внутрь, но, если он сейчас погибнет, чего мы все хотим, это не обязательно пойдет на пользу твоему мужу.

– Если считать, что он уже добрался туда.

– Ну, на этот счет вряд ли можно сомневаться.

– С другой стороны, – заметила Хоури, – если Силвест уже внутри, то поражение «Плацдарма» ничего не изменит, разве что помешает нам добраться до Дэна. – Помолчав, она добавила: – Ведь мы попытаемся? Если так, то надо, по крайней мере, попробовать.

– Кто-то должен это сделать. – Вольева уселась в пилотское кресло, пристегнулась и протянула руки к старинному пульту управления с чуткими клавишами. – А теперь настоятельно советую расположиться поудобнее. Я собираюсь за минимальный срок максимально увеличить расстояние между нами и кораблем.

Она еще не закончила фразу, как включились, загудели двигатели, а стены, пол и потолок, до сих пор не бросавшиеся в глаза, вдруг обрели поразительную четкость и рельефность.

– Сколько прошло времени?

– Вне корабля мы провели один день. – Голос Садзаки казался тонким и далеким, хотя его скафандр находился в нескольких десятках метров от Силвеста. – У нас еще полным-полно времени. Не стоит волноваться.

– Верю, – ответил Силвест. – Во всяком случае, часть меня верит. А вот другая часть настроена более скептично.

– Другая часть – это, надо думать, я, – тихо произнес Кэлвин. – И ты прав, я сомневаюсь, что у нас еще много времени. Не стоит расслабляться, ведь мы пока так мало знаем о Цербере.

– Если это была попытка поднять мой боевой дух…

– Никоим образом.

– Тогда помолчи, пока не родишь что-нибудь конструктивное.

Они уже проникли на несколько километров во второй ярус Цербера. Вроде и немало: по вертикали они спустились на расстояние, сравнимое с высотой самых знаменитых земных гор. Но все равно двигались слишком медленно. При такой скорости им нипочем не вернуться вовремя, и еще вопрос, успеют ли добраться до своей заветной цели. Очень скоро «Плацдарм» сдастся под неустанным напором систем защиты коры и, по всей вероятности, будет поглощен Цербером или брезгливо выплюнут в космос.

Второй ярус – коренные породы, на которых извивались «змеи» и в которые запускали свои корни поддерживающие крышу «деревья», – имел структуру, сходную с кристаллической и заметно отличавшуюся от квазиорганических структур, располагавшихся выше. Людям в скафандрах пришлось спускаться по узким щелям между сходящимися кристаллическими формами, – так муравьи снуют в зазорах между кирпичами. Это было медленное дело, оно быстро истощало запасы реакционной массы, – так как отвесное падение приходилось то и дело притормаживать тягой.

Сначала Силвест предложил воспользоваться «кошками» с одножильным шнуром, которые могли выпускать (выращивать, выдвигать – Силвест не вникал в детали) скафандры, но Садзаки не согласился. Это сэкономило бы реакционную массу, но сильно замедлило спуск, а предстояло преодолеть еще сотни километров. Кроме того, это лишило бы их свободы маневра, заставив пользоваться лишь строго вертикальными «шахтами», и превратило в естественные цели для гипотетических противодиверсионных систем. Поэтому бóльшую часть пути они пролетели по воздуху, останавливаясь лишь для сбора образцов минералов, из которых состоял Цербер. Последний пока не возражал против такого вампиризма, а кристаллы содержали достаточно тяжелых элементов, чтобы сгодиться на роль топлива.

– Похоже, Цербер не знает о нашем присутствии, – заметил Силвест.

Ему ответил Кэлвин:

– Может, и не знает. В его памяти, наверное, не сохранилось никого, кто спустился бы на такую глубину. Средства обнаружения незваных гостей и защиты от них могли атрофироваться от долгого бездействия. А может, их и не было никогда.

– Скажи, почему я произвожу на тебя впечатление человека, которого все время надо подбадривать?

– Потому что я принимаю твои интересы очень близко к сердцу. – (Силвест представил себе ухмылку Кэлвина, хотя эта симуляция не имела визуальных компонентов.) – Во всяком случае, я верю в то, что сказал. Думаю, чем глубже спустимся, тем меньше будет вероятность того, что в нас почуют нечто вредоносное. Это как человеческое тело – основная часть болевых рецепторов находится в коже.

Силвест вспомнил, как однажды мучился желудочными коликами – отправился в поход из Города Бездны и в дороге выпил слишком много воды. Есть ли хоть капля смысла в словах Кэлвина? Спору нет, они подействовали успокаивающе. Если верить отцу, все, что лежит ниже, сковано полусном. И тогда получается, что мощная оборона наверху не имеет смысла, потому что ядро планеты не действует ныне так, как планировали амарантийцы… Может, в этом мощном сундуке о семи замках и нет никаких сокровищ? Может, там лежит только ржавый хлам?

Не стоит так думать. Если все происходящее не лишено смысла, если последние пятьдесят лет его жизни имеют хоть какое-то значение, если его гипотезы – не пустые фантазии, то здесь должно быть нечто достойное поиска. Трудно было выразить словами, что заставляло Силвеста верить в это. Но его вера оставалась незыблемой.

Прошел еще один день спуска. Почти все время Силвест спал. Скафандр его будил лишь изредка, когда происходило нечто заслуживающее особого внимания. Например, если внешние параметры сильно менялись, выходя за рамки допускаемых величин, и скафандр считал нужным, чтобы хозяин сам оценил обстановку.

Не было никаких признаков того, что Садзаки спал в пути. Силвест допускал, что аномальная физиология позволяет триумвиру не спать. Его кровь сгущалась и очищалась с помощью циркулирующих в ней лечебных микророботов. Мозг, измененный жонглерами образами, мог обходиться даже без короткого сна.

На легких участках они спускались со скоростью до километра в минуту. Обычно это случалось, когда попадалась глубокая «шахта». Разумеется, обратный путь займет меньше времени, так как скафандры запомнят дорогу, если, конечно, в структуре самого Цербера не произойдет серьезных изменений. А пока нередко спуск на несколько километров заканчивался тупиком или «шахта» становилась слишком узкой. В этом случае приходилось отступать и искать новый путь среди многочисленных боковых ответвлений.

Они действовали методом проб и ошибок, так как датчики скафандров видели лишь на несколько сот метров, да к тому же со всех сторон обзору мешали массивы кристаллической породы. И все же путники преодолевали километр за километром, омываемые неестественным зеленовато-синим излучением стен.

Окрестная геология постепенно менялась. Появились какие-то полосы шириной в несколько километров, неподвижные, как ледники. Здесь кристаллы крепко держались друг за друга, но сводчатые полости и вертикальные разломы производили впечатление, будто «языки льда» свободно плывут в пространстве, молчаливо отрицая само понятие гравитации.

«Что же это? – недоумевал Силвест. – Мертвая материя или нечто куда более загадочное? Может, это детали планетарного механизма, столь огромного, что его невозможно ни увидеть, ни вообразить? Если это машины, то следует допустить, что они используют некое туманное состояние квантовой реальности, где такие концепции, как тепло и свет, растворяются в неопределенности».

Само собой, «ледники» и были холодны как лед, о чем сообщали температурные датчики скафандра, но иногда за полупрозрачной поверхностью этих образований он угадывал мощное скрытое движение, – так сквозь циферблат из органического стекла проглядывают работающие внутренности часов. Когда же Силвест обратился к скафандру с просьбой проанализировать это явление с помощью его сенсорики, результаты оказались слишком сумбурными, чтобы от них была польза.

После сорока часов утомительного спуска они сделали важное открытие. Здесь кристаллические породы образовывали переходную зону толщиной примерно в километр. «Шахты» в ней были шире, чем те, по которым путники спускались прежде. Диаметр некоторых из них достигал двух километров.

Стены всех десяти исследованных шахт излучали тот же неприятный зеленоватый свет, что и кристаллические образования на верхних уровнях, и эти стены едва уловимо подрагивали; напрашивалось предположение, будто все это – части огромного механизма, некие разнообразные и загадочные функции. Силвесту вспомнились великие пирамиды Египта, они тоже были пронизаны шахтами и тоннелями – рабочие, которые замуровывали расположенные внутри пирамид захоронения, нуждались в путях наружу. Может, и здешние полости предназначены для чего-то подобного? А может, они нужны для отвода тепла от работавших внизу огромных машин, которые сейчас бездействуют?

То, что Силвест и Садзаки нашли эти «шахты», можно было считать подарком судьбы – они сильно облегчали спуск. Но подарок не был лишен недостатков: стены гладкие; если на пришельцев нападут, спасения искать будет негде. Путей лишь два: наверх и вниз. Если оттягивать спуск, то опасность застрять в Цербере возрастает, ведь «Плацдарму» долго не продержаться. Поэтому они решили рискнуть и спуститься.

Но спуск здесь вовсе не означал свободного падения. Оно годилось раньше, когда вертикальные участки пути не превышали километра, а здесь из-за величины «шахт» возникали новые проблемы.

Исследователи вскоре обнаружили, что стены «шахт» таинственным образом притягивают их к себе и что без коррекции курса не избежать ударов о блеклую яшмовую кручу. Разумеется, это действовала сила Кориолиса – та самая невидимая сила, которая изгибает векторы ветров на вращающихся планетах и создает циклоны. Здесь сила Кориолиса мешала линейному спуску, ибо Цербер тоже вращался. Силвест и Садзаки должны были постоянно создавать дополнительный угловой момент при движении к центру планеты. И все же спуск проходил быстрее, чем раньше.

Они успели преодолеть сотню километров, когда началась атака.

– Ты все же кое-что узнала, – заключила Паскаль, обращаясь к Вольевой. – Похититель Солнц о чем-то тебе сказал. Поэтому ты изо всех сил пытаешься остановить его.

С той минуты, как шаттл совершил поворот на полпути между Цербером и точкой, где Вольева увеличила тягу до четырех g, она чувствовала себя чуть менее уязвимой. Теперь выхлопы двигателей «Печали расставания» уже не были обращены к преследующему кораблю, и шаттл перестал быть легкой мишенью. Конечно, у этого маневра имелся и минус – выхлопы были обращены к Церберу, что могло быть расценено им как враждебность, даже если планета еще раньше не усвоила, что гости вовсе не склонны соблюдать ее интересы.

С этим, увы, приходилось мириться.

Субсветовик шел с постоянным ускорением шесть g, и этого было вполне достаточно, чтобы постепенно сократить расстояние между ним и шаттлом и часов через пять выйти на дистанцию эффективного огня. Похититель Солнц мог бы двигаться и быстрее, но не делал этого. По его поведению Вольева поняла, что он еще продолжает осторожно экспериментировать с правилами кораблевождения. Дело не в том, думала она, что тварь озабочена собственным благополучием. Если «Ностальгия по бесконечности» разрушится, то же вскоре случится и с «Плацдармом». И хотя Силвест находится внутри планеты, очевидно, Похититель Солнц должен убедиться, что его цель достигнута. Следует как можно дольше сохранять пробоину в коре Цербера, чтобы посланный изнутри сигнал мог беспрепятственно выйти в космос.

Вольева считала, что благополучное возвращение Силвеста планом Похитителя Солнц не предусмотрено.

– Это было то самое, что показывала мне Мадемуазель? – После многочасовой перегрузки голос Хоури звучал так, будто она выходит из тяжелого запоя. – То самое, что до сих пор не укладывается у меня в голове?

– Не уверена, что мы когда-нибудь в этом разберемся, – ответила Вольева. – Я ведь знаю только то, что он мне показал. Может, не врал, но как проверить?

– Не начать ли вам с самого начала и не рассказать ли, о чем идет речь? – спросила Паскаль. – А уж потом можете драться между собой из-за отдельных деталей.

Консоль загудела – уже в третий или четвертый раз за последние часы. Это означало, что радарный луч субсветовика прошелся по корме шаттла. Дистанция еще измерялась световыми секундами, то есть «Печаль расставания» могла несколькими импульсами маневровых двигателей выйти из прощупываемой радаром зоны. Но писк консоли действовал на нервы, так как давал понять, что субсветовик не сбился со следа, он старается подобраться поближе, чтобы открыть точный огонь. Пройдут еще часы, прежде чем возникнет такая ситуация, но намерения преследователя очевидны.

– Тогда начну с того, что мне известно, – начала Вольева, с трудом наполняя легкие воздухом. – Когда-то Галактика была населена гораздо плотнее, чем нынче. Миллионы различных культур, но при этом лишь горстка по-настоящему серьезных игроков. Вообще-то, именно такой полагается сегодня быть Галактике по всем модельным прогнозам, учитывающим количество звезд спектрального класса G и планет земного типа на орбитах, допускающих жидкое агрегатное состояние воды. – Вольева явно отклонялась от темы, но Паскаль и Хоури решили не одергивать ее. – Расхождение этой модели с реальностью всегда считалось великим парадоксом. По теории жизнь должна встречаться нам куда чаще, чем это происходит на самом деле. Эволюционные теории, исследующие развитие разума в зависимости от применения орудий труда, дают не столь четкие выкладки, но и они выявляют ту же проблему. Цивилизаций должно быть гораздо больше.

– Отсюда и парадокс Ферми, – заметила Паскаль.

– Чего-чего? – насторожилась Хоури.

– Старинный дихотомический вопрос насчет относительной простоты межзвездных полетов, особенно для кораблей-роботов, и полного отсутствия таких полетов у негуманоидных культур. Единственный логический вывод: в Галактике не было никого, кто мог бы послать в космос корабли.

– Но Галактика огромна, – возразила Хоури. – Разве нельзя допустить, что где-то такие цивилизации существуют, но мы о них ничего не знаем?

– Не сходится, – уверенно ответила Вольева, и Паскаль согласно кивнула. – Галактика, конечно, велика, но не настолько, а кроме того, у нее весьма почтенный возраст. Едва какая-нибудь цивилизация начинает посылать в космос роботов, все остальные узнают об этом, скажем, в течение миллиона лет. А Галактика старше в несколько тысяч раз. Согласна, несколько поколений звезд должны родиться и умереть, прежде чем накопится достаточное количество тяжелых элементов, чтобы обеспечивать цивилизацию энергией, но, даже если бы культуры, строящие машины, возникали раз в миллион лет, у них была бы тысяча возможностей подчинить себе всю Галактику.

– На такие вопросы всегда было только два ответа, – возразила Паскаль. – Во-первых, цивилизации есть, но мы их не видим. Этот аргумент годился несколько веков назад, сейчас он не проходит. Сотни звезд с их планетными системами закартированы до последнего квадратного дюйма.

– Может быть, они и не существовали никогда?

Паскаль кивнула:

– И это объяснение годилось только для того времени, когда мы знали о Галактике очень мало. В частности, не предполагали, что в ней предостаточно мест, пригодных для возникновения жизни. Об этом нам только что сказала Илиа: звезды соответствующего типа с соответствующими планетами на соответствующих орбитах. А биологические модели дают более высокий поток однородных событий, в том числе и для разумных культур.

– Значит, это неправильные модели, – возразила Хоури.

– Или, наоборот, правильные, – возразила Вольева. – Едва мы вышли в космос, покинув Первую систему, нам стали попадаться по всей Галактике мертвые цивилизации. Они погибли не меньше чем миллион лет назад, а некоторые гораздо раньше. Но следы их существования говорят об одном: наша Галактика была когда-то довольно густонаселенной. Почему же она внезапно так опустела?

– Война! – воскликнула Хоури, и на минуту воцарилось молчание.

Его прервала Вольева. На этот раз она говорила тихо и печально, будто речь зашла о чем-то сокровенном.

– Да, – сказала она. – Война Рассвета. Вроде так ее назвали?

– Я помню.

– Когда же это было? – спросила Паскаль.

На мгновение Вольева почувствовала симпатию к этой женщине, оказавшейся между двумя людьми, которые явно приобщились к неким тайнам, но, вместо того чтобы просветить собеседницу, сосредоточились на выявлении ошибочных представлений и сомнений друг друга. А ведь Паскаль об этом даже не догадывается. Пока.

– Это было миллиард лет назад, – ответила Хоури, и на этот раз Вольева не перебивала ее. – Похоже, война пережевала и выплюнула все эти цивилизации, и мы теперь видим лишь их жалкие бесформенные останки. Думаю, нам никогда не узнать, из-за чего все началось и кто пережил войну. Мы лишь знаем, что выжившие больше походили на механизмы, чем на организмы, хотя представить себе эти механизмы мы вряд ли способны – все равно что троглодит пытался бы вообразить нашу нынешнюю технику, экстраполируя от орудий труда, которыми он располагал. Между прочим, у них было название – то ли сами его придумали, то ли получили от других. Всех деталей я не помню, но название засело в голове.

– Ингибиторы, – сказала Вольева.

Хоури кивнула:

– И оно было заслуженным.

– В смысле?

– Я имею в виду то, чем они занимались потом, – сказала Хоури. – Не во время войны, а после нее. Похоже, они обрели веру. Взяли на себя нечто вроде священной миссии. До Войны Рассвета в Галактике царила разумная органическая жизнь. Те же, кто уцелел на руинах, представляли собой нечто иное, я бы сказала, постразумное. И теперь им было гораздо проще делать свое дело.

– И что же это за дело?

– Ингибиция. В буквальном смысле. Они взялись подавлять развитие разумных культур по всей Галактике, чтобы предотвратить новую Войну Рассвета.

В разговор вступила Вольева:

– Но задача не исчерпывалась лишь уничтожением цивилизаций, переживших войну. Пришлось менять условия на тех планетах, где со временем могла возникнуть разумная жизнь. Ингибиторы не занимались звездной инженерией, – возможно, столь радикальное вмешательство противоречило их жестким моральным установкам. Поэтому препятствия развитию жизни создавались в меньших масштабах, локально, без воздействия на эволюцию звездных систем. Это могло быть, например, незначительное изменение орбиты кометы, с тем чтобы планета дольше обычного подвергалась метеоритной бомбардировке. Даже если бы жизнь ухитрилась найти себе нишу, например, глубоко под землей или на дне океанов у гидротермальных источников, она вряд ли достигла бы достаточно сложных форм, чтобы угрожать ингибиторам.

– Вы говорите, это было миллиард лет назад, – сказала Паскаль. – Но за этот срок мы прошли путь от одноклеточного организма до Хомо сапиенс. Мы что же… проскочили сквозь сеть ингибиторов?

– Именно так, – ответила Вольева. – Потому что сеть обветшала и в ней появились дыры.

Хоури кивнула:

– Ингибиторы засеяли Галактику машинами, которые должны были фиксировать появление жизни, а затем подавлять ее. В течение долгого времени, похоже, все шло по плану, вот почему сегодня Галактика не кишит разумной жизнью, хотя условий для ее существования хватает. – Она покачала головой. – Должно быть, это звучит так, будто я знаю все досконально.

– Может, ты и правда знаешь, – сказала Паскаль. – И я готова выслушать все, что ты можешь рассказать. Давай выкладывай.

– Ладно-ладно. – Хоури завозилась в кресле, явно пытаясь сделать то, чем Вольева занималась весь последний час: спасти ссадины и синяки от контакта с твердыми поверхностями. – Машины проработали на совесть несколько сот миллионов лет. Потом начались проблемы. Техника ломалась, не справлялась с задачами. Начали появляться разумные культуры, что раньше пресекалось еще при их зарождении.

Судя по лицу Паскаль, она увидела связь между событиями.

– Например, они прозевали амарантийцев.

– Вот именно. Но это не единственная культура, проскочившая через сеть. Уникальность амарантийцев в том, что по случайности они создали свою цивилизацию совсем рядом с нашей частью Галактики. И благодаря этому обстоятельству оказали сильное воздействие на нас.

Разговор опять перешел к Вольевой:

– Возможно, ингибиторы приставили к Ресургему своего механического соглядатая, но он перестал работать задолго до зарождения там разумной жизни. Амарантийцы создали цивилизацию, а затем среди них появился подвид, совершивший космические путешествия, и все это почему-то не привлекло внимания ингибиторов.

– Похититель Солнц?

– Да. Он увел в космос отлученных, изменил их биологически и психически. Если и осталось сходство с покинутыми соотечественниками, то лишь в общности происхождения и в языке. Стая исследовала свою солнечную систему, а позже ушла за ее границы.

– Где они нашли… – Паскаль кивнула на изображение Гадеса и Цербера, – вот их. Ты это имеешь в виду?

Хоури кивнула и довела рассказ до конца. Это почти не заняло времени.

Последний ярус был пуст.

Чтобы сюда добраться, Силвесту понадобилось три дня. Ровно день назад он оставил пустой скафандр Садзаки на полу третьего яруса, а за это время спустился примерно на пятьсот километров. Силвест знал: если он остановится и начнет думать о пройденных расстояниях, то потихоньку сойдет с ума. А поэтому что было силы гнал из головы умопомрачительные цифры. Вполне достаточно того факта, что он находится здесь, в совершенно чуждой для человеческого сознания обстановке. И ни к чему усугублять обуревающий его страх слоновьей дозой клаустрофобии.

И все-таки запрет был недостаточно строг. За каждой мыслью прятался цепкий ужас: а вдруг каким-нибудь движением Силвест нарушит зыбкое равновесие, и все пойдет вразнос, и гигантский потолок обрушится ему на голову?

Каждый новый ярус, через который проходил Силвест, очевидно, представлял особый этап развития амарантийской архитектуры. А может, и этап истории. Пожалуй, дело обстояло даже сложнее. Сменявшие друг друга пласты, как казалось Силвесту, не демонстрировали технического прогресса. Скорее, каждый из них выражал самостоятельный концептуальный подход к решению проблемы. Похоже, когда сюда прибыли первые амарантийцы, они что-то нашли (что именно, он даже не брался угадывать) и решили окружить искусственной оболочкой, усиленной средствами автоматической защиты. Затем, должно быть, прибыла вторая группа, которая задумала окружить находку второй оболочкой, посчитав, что новые фортификационные сооружения будут более надежны. Самая последняя группа сделала еще один логический шаг вперед, так закамуфлировав свои укрепления, что они потеряли всякое сходство с искусственными сооружениями.

Было совершенно невозможно определить, когда начиналось строительство этих ярусов и сколько тысячелетий продолжалось. Силвест не стал даже размышлять об этом. Возможно, ярусы строились почти одновременно, а может, процесс растянулся на миллионы лет, прошедших между отлетом Похитителя Солнц с Ресургема и возвращением его уже в образе бога.

И естественно, Силвеста изрядно беспокоило увиденное в скафандре Садзаки.

Вернее, не увиденное.

– А его там и не было, – сказал Кэлвин, проникая в мысли Силвеста. – С самого начала не было. Неудивительно, что он ни разу не позволил тебе приблизиться к его скафандру.

– Ох и ловкая же сволочь!

– Вот уж точно! С тем лишь исключением, что эта ловкая сволочь вовсе не Садзаки.

Силвест попытался объяснить себе этот парадокс, но успеха не достиг.

– Но если не Садзаки… – Он не закончил фразу, вспомнив, что за весь срок путешествия вне корабля ни разу не видел триумвира во плоти. Садзаки обратился к нему из клиники, но не было никаких оснований считать, что это действительно Юдзи-сан.

– Постой, но ведь кто-то управлял скафандром, пока он не грохнулся? – Кэлвин занимался своим любимым делом – притворялся абсолютно спокойным в тяжелейшей ситуации, только сейчас бравады в его поведении было меньше. – Я бы сказал, что метод исключения оставляет нам только одного подозреваемого…

– Похитителя Солнц! – Силвест произнес имя, словно проверяя, не вызовет ли догадка Кэлвина абсолютного отторжения. Оказалось терпимо. – Это он? Значит, Хоури была права во всем.

– Я бы сказал, что на данном этапе мы поступили бы весьма глупо, отклонив эту версию. Хочешь, я продолжу?

– Нет, – сказал Силвест. – Пока не надо. Дай мне самому обдумать ситуацию, а потом можешь одаривать своей божественной мудростью сколько захочешь.

– Да о чем тут думать-то?

– Как о чем? Идти ли нам дальше или возвращаться.

Для себя Силвест назвал это место Пещерой Сокровищ.

Название было вполне подходящим. Здесь он провел меньше часа (в чем не был уверен, так как давно перестал следить за временем), и все, что успел увидеть, показалось ему чудесным. Пожалуй, для многих находок это слово было даже слишком пресным. Ему не хватило бы целой жизни, чтобы познакомиться даже с малой долей содержащегося в этом зале, хотя бы приблизительно понять суть вещей и явлений.

Когда-то Силвесту случалось натыкаться на области потенциального знания, которых прежде никто не видел и не пытался постичь хотя бы теоретически. Однако он понимал, что те ощущения – ничто по сравнению с нынешними. Здесь он может провести лишь несколько часов, иначе потеряет последние шансы на спасение. А что можно сделать за этот жалкий срок? Очень мало даже в обычных условиях.

Зато к его услугам системы скафандра, а также собственное зрение, поэтому можно рискнуть. История не простит, если он сделает меньше, чем может. И что еще важнее, он сам себе этого не простит.

Он приказал скафандру лететь к центру зала, к тем двум предметам, которые так разожгли его любопытство. К источнику трансцендентального света и огромному «самоцвету», вращающемуся вокруг него.

Когда Силвест добрался туда, стены зала пришли в движение. Как будто их засасывало вихревое поле этих двух объектов. Как будто само пространство свертывалось, образуя воронку смерча. Как будто окружающая среда меняла свою природу, переходя в текучее состояние.

Скафандр пытался анализировать происходящее, торопливо сообщал подробные данные о бушующих вокруг флуктуациях, о квантах, меняющих свои значения на совершенно незнакомые. Силвест припоминал, что нечто подобное происходило на пути к Завесе Ласкаля. Как и тогда, ощущения представлялись ему естественными, хотя по мере приближения к источнику света и его блистающему спутнику он чувствовал, что все его существо кем-то или чем-то анализируется и переводится в некие символы.

Понадобился час, чтобы достигнуть «драгоценного камня», и он уже сомневался, что верно определил размеры зала. По мере его приближения скорость вращения «камня» неуклонно сокращалась, пока не достигла нуля. Теперь с головокружительной быстротой вращались уже стены зала. Силвест понял, что находится достаточно близко, хотя за весь проведенный им здесь срок «самоцвет» ничуть не изменился в размерах.

Сейчас этот объект снова двигался, больше всего напоминая детский калейдоскоп. Непрерывно менялись симметричные узоры, состоящие из цветных отражений, вот только происходило это в трех измерениях, а может, и в четырех. Время от времени «самоцвет» грозно метал в Силвеста копье или стрелу света, и тот щурился, но не позволял себе пятиться, напротив, понемногу приближался, когда объект переходил в фазу относительно медленных трансформаций. Силвест понимал, что его выживание нисколько не зависит от того, с какого расстояния скафандр будет изучать главную загадку Цербера. Такие мелочи тут значения не имели.

– Как думаешь, что это? – Голос Кэлвина звучал так тихо, что был почти неотличим от мыслей Силвеста.

– А я-то надеялся, что ты просветишь меня по этому вопросу.

– Ну извини, мой запас озарений кончился. Разошелся за долгую жизнь.

Сияние обрело синеватый оттенок, как будто приближение Силвеста умиротворило «самоцвет», и тот решил приостановить спектральную игру. Силвест, как и прежде, сознавал, что приближаться к блистающему объекту опасно, но любопытство и ощущение предопределенности влекли его вперед. Будто из самых основ его разума выскочила потребность противостоять опасности и даже, если получится, приручить ее. Это был инстинкт, пробуждающийся при соприкосновении с огнем; это была мудрость, которая приходит вместе с болью.

Камень вдруг раскрылся перед ним, предварительно совершив ряд геометрических трансформаций (Силвест не уделил им должного внимания из боязни, что мозг не выдержит и развалится по плоскостям, сходным с плоскостями этого голубого кристалла).

– Ты хорошо подумал? – спросил Кэлвин. Его ворчание успело стать для Силвеста чем-то вроде естественного звукового фона.

– Слишком поздно возвращаться, – произнес голос.

Он не принадлежал ни Кэлвину, ни Силвесту, но казался знакомым, будто его источник долго прятался внутри Силвеста, но предпочитал помалкивать.

– Похититель Солнц, это ты?

– Он был с нами всю дорогу, – сказал Кэлвин. – Я не ошибаюсь, приятель?

– Дольше, чем вы можете себе представить. С тех самых пор, как ты, Дэн, побывал у Завесы Ласкаля.

– Значит, все, что говорила Хоури, – правда. – Силвест утверждал очевидное: если пустой скафандр Садзаки и оставлял какие-то сомнения в версии Хоури, то их развеяли откровения, полученные от света. – Чего же ты хочешь от меня?

– Только одного: чтобы ты вошел в… «самоцвет», как ты его называешь.

Теперь Силвест слышал только шипящий голос Похитителя Солнц, и от этого шипения мороз шел по коже.

– Не бойся, тебе не причинят вреда и не помешают вернуться назад.

– Ты сейчас готов наобещать чего угодно.

– Я говорю правду.

– А что с «Плацдармом»?

– Он еще действует. И будет действовать, пока ты не покинешь Цербер.

– Проверить-то ничего нельзя, – вклинился Кэлвин. – Все его обещания могут оказаться ложью. Он обманывал нас и направлял каждый наш шаг. И все только для того, чтобы затащить тебя сюда. С чего бы вдруг этой твари на сей раз говорить правду?

– С того, что теперь все это уже не важно, – ответил Похититель Солнц. – Ты зашел так далеко, что твои личные стремления теперь не играют никакой роли.

И Силвест вдруг почувствовал, что скафандр шагнул вперед, прямо в распахнутый «самоцвет», в коридор с блистающими гранеными стенами, ведущий куда-то в глубину.

– Что… – начал было Кэлвин.

– Я ничего не делаю, – ответил Силвест. – Этот мерзавец перехватил контроль над скафандром.

– Похоже на то. Управлял же он скафандром Садзаки. До сих пор этот паразит предпочитал сидеть в тени и ждать, когда ты сделаешь за него всю работу. Ну и лентяй!

– Оскорбляя его, – сказал Силвест, – мы вряд ли улучшим наше положение.

– У тебя есть идеи получше?

– Честно говоря…

Теперь коридор выглядел иначе – пылающий, похожий на трахею тоннель то и дело разветвлялся и поворачивал. Силвест сомневался, что все еще находится внутри «самоцвета». По его прикидкам, этот объект мог иметь в поперечнике от нескольких сот метров до десятков километров. Трудно определить размеры того, что постоянно меняет форму, – если вообще возможно.

– Хм… ты что-то сказал?

– Я говорил… – Силвест осекся. – Похититель Солнц, ты слышишь меня?

– Как всегда.

– Я не понимаю, зачем пришел. Если тебе удавалось контролировать скафандр Садзаки, если ты контролируешь и мой скафандр, то для чего понадобилось тащить меня сюда? Если хочешь что-то забрать из «самоцвета», разве не можешь это сделать без моей помощи?

– Эта штука реагирует лишь на органическую жизнь. Пустой скафандр оно примет за думающую машину.

– Штука? Хочешь сказать, это устройство?

– Ингибитор.

Какое-то мгновение это слово казалось лишенным смысла. Затем оно легонько коснулось знаний, полученных Силвестом в матрице Гадеса. Это воспоминание привело к другому… Создавалась бесконечная нить ассоциаций.

Только теперь он кое-что понял.

В частности, Силвест понял, что пора со всем этим кончать. Если он достигнет ядра огромного «самоцвета» – или машины-ингибитора, – то будет плохо, очень плохо. Трудно даже вообразить, насколько плохо.

– Нам нельзя идти дальше, – сказал Кэлвин. – Я теперь знаю, что это.

– Я тоже понял, хоть и с опозданием. Эту вещь здесь оставили ингибиторы. Поместили ее на орбиту Гадеса, рядом с мерцающим белым порталом. Портал древнее, чем ингибиторы. Их мало беспокоило, что они плохо понимали его предназначение и слабо представляли, кто его доставил в окрестности нейтронной звезды. Кстати, есть признаки того, что изучить его ингибиторы не удосужились, хотя он совсем не похож на обычные нейтронные звезды. Но если оставить в стороне загадку его происхождения, он вполне отвечал планам ингибиторов. Эти убийцы расставляли своего рода приманки для привлечения разумных органических существ. Поместив одну из них рядом с перспективным для изучения объектом, ингибиторы гарантировали появление визитеров. Именно такой стратегии они придерживались во всей Галактике: устанавливали свои машины вблизи объектов, представляющих большой астрофизический интерес, или вблизи руин погибших цивилизаций.

Вот так и попали сюда амарантийцы, занявшиеся изучением космоса и в какой-то момент привлекшие к себе интерес ингибитора. Он изучил пришельцев и вызнал их слабые места. А потом уничтожил всех, кроме горстки потомков отлученных, которым удалось найти путь к спасению. Одни воспользовались порталом и интегрировались в матрицу, в кору Гадеса, где и продолжили свое существование в качестве симулякров. Как муха вечно сохраняется в янтаре, так и они сохранились в ядерной материи, используемой для компьютерных операций.

«Вряд ли это можно считать жизнью, – подумал Силвест. – Но все же от них кое-что осталось».

Были и другие, сумевшие спастись от ингибитора. Но они тоже выбрали тяжелую судьбу и сожгли за собой мосты.

– Они стали затворниками? – Вопрос задал Кэлвин, а впрочем, это мог быть и Силвест, в моменты наивысшего умственного напряжения он нередко говорил вслух сам с собой. – Амарантийской цивилизации пришел конец. Ресургем уже погиб, большинство родившихся в космосе выслежены и уничтожены ингибиторами. Горстка вписалась в матрицу Гадеса. Другая группа, изучив принципы управления пространством-временем (возможно, на примере трансформаций, происходивших вблизи портала), нашла иное решение: забаррикадироваться от ингибиторов. Они разработали метод свертывания пространства-времени, сгустили его и даже превратили в твердое тело. Таким образом, оно стало непроницаемым щитом. И они затаились, заперев за собой врата навеки.

– И все же это лучше, чем сгинуть без следа.

На мгновение мысли Силвеста обрели полную ясность. Он понял, каково было затворникам сидеть за своими завесами, бесконечно ждать, практически ничего не зная о происходящем снаружи, не имея почти никаких средств для связи со Вселенной. Так крепки, так непроницаемы были стены, которыми они себя окружили. Им было известно – даже когда они обрекали себя на заточение, – что машины, созданные ингибиторами, ветшают со временем, постепенно теряют способность выполнять свою задачу по уничтожению разума. Очень и очень не скоро – спустя миллионы лет – затворники, заключенные в кокон из пространства-времени, задумались, не исчезла ли угроза их жизни.

Но они не могли просто убрать завесы и осмотреться по сторонам, это было бы слишком опасно: а ну как машины ингибиторов начеку? Может, они молчат нарочно, пытаясь сбить с толку затворников и выманить из укрытий на огромную космическую арену, где их удастся с легкостью перебить, тем самым завершив миллионолетнюю историю преследования и уничтожения этого вида разумных существ.

И вдруг оказалось, что в космосе появились другие! Возможно, в этой его области что-то благотворно влияло на развитие позвоночных существ, или причины были иными – не суть. Пришедшие будто из ниоткуда люди-космонавты напомнили затворникам, кем они сами были когда-то. У этих людей было даже нечто сродни амарантийскому психозу: одновременная тяга к дружбе и одиночеству, к уютной жизни в обществе себе подобных и рискованным скитаниям в просторах космоса. Этот психоз гнал их вперед, только вперед.

Первым, с кем встретились затворники, был Филип Ласкаль, а произошло это вблизи от завесы, носящей его имя.

Жестокое пространство-время вынуло его разум, разобрало на молекулы и собрало заново; в результате из блестящего ученого получился бормочущий недоумок. Но этот недоумок оказался непрост. Затворники кое-что вложили в него, а именно знания, которые он должен был передать другому, тому, кто будет к ним ближе по интеллекту… А еще они добавили приманку, которая заставит этого другого искать встречи с ними.

Перед смертью Ласкаль передал свои знания юному Дэну Силвесту. И посоветовал побывать у жонглеров образами.

Это потому, что амарантийцы когда-то посетили жонглеров, впечатали свои нейронные паттерны в их океан. Эти паттерны могли стабилизировать границу завесы, они позволяли пришельцу глубже погрузиться в толстые складки пространства-времени без риска быть разорванным гравитационными напряжениями. Именно так Силвест, выдержав на планете жонглеров определенную трансформацию разума, получил возможность вплыть на волнах гравитационной бури в саму завесу.

Оттуда он вышел живым.

Но изменившимся.

Кроме того, с ним вернулась некая сущность. Она величала себя Похитителем Солнц, хотя теперь Силвест знал, что это всего лишь мифологическое прозвище. Правильнее всего этого «наездника» назвать коллажем из симулякров, искусственной личностью. Внутри завесы ее создали те затворники, что желали использовать Силвеста в качестве своего представителя. Чтобы он распространял влияние затворников за пределами непроницаемого кокона из пространства-времени.

Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что ничего особенного от Силвеста не требовалось.

Полететь на Ресургем, где лежат кости их предков.

Найти ингибитор.

Занять такую позицию, чтобы ингибитор, если он все еще действует, мог идентифицировать Силвеста как представителя новой разумной цивилизации.

В этом случае ингибиторы придут к выводу, что они должны немедленно приступить к уничтожению человечества.

Если же этого не случится, затворники выйдут на простор.