Мои деды и прадеды — казенные крестьяне[1] Верховской волости, что на Смоленщине, никогда не были крепостными. Бары сюда не тянулись: землю здешнюю считали они слишком скудной для себя. Потому, видно, верховские мужики, хотя и были бедны, а иной раз и полунищи, сохранили чувство собственного достоинства, особой русской мужицкой гордости. Это связано, думаю, и с тем, что не однажды мои предки с оружием в руках отстаивали свою скупую, но милую сердцу землю от иноземных захватчиков. Они бережно хранили свою национальную самобытность, свою речь — напевную и образную, свои нравы и обычаи, выкованные веками труда и борьбы. Уверен, что каждый советский патриот найдет задушевное слово о родной земле и пращурах.

Отец мой, Павел Иванович Иванов, родился в 1878 году в деревне Поречено. Своего отца он почти не помнил, ибо тот после долгой солдатчины оставил его сиротой в десятилетнем возрасте. Моя мать, Анна Никитична, урожденная Ромашкова, появилась на свет в 1886 году в соседней деревне Зыки.

Наша семья состояла из 10 душ: отец, мать, семеро детей и бабушка. Отец был волевым человеком, разумным и экономным хозяином. Он не пил спиртного, не курил, обладал завидным здоровьем и необычайной физической силой. Запомнилось, как на свадьбе брата уговорили отца побороться, и он положил на лопатки подряд трех парней, считавшихся самыми сильными в округе. Был отец трудолюбив, строг, но справедлив. Ловкость и сноровка, неутомимость в крестьянском труде помогали ему держать хозяйство в порядке. Кроме того, отец имел, как тогда говаривалось, ремесло в руках — отлично плотничал и столярничал, с помощью топора и пилы ставил добротные избы. И, полагаю, если бы нашелся заказчик, срубил бы и терем, и божий храм. Умер отец в возрасте 90 лет, в августе 1968 года.

Мать свою я помню всегда в трудах и заботах. Бывало, по целым дням она не присядет: первой поднимется до зари, последней ляжет спать. Все в руках ее спорилось — жала ли хлеб или гребла сено, готовила пищу, шила одежду, ткала холст, пряла или вязала.

В общем, родители остались в моей памяти как житейски мудрые, рассудительные люди, хотя и не пришлось им выучиться грамоте. Отец, правда, мог расписываться и делать небольшие записи. Мать с отцом жили дружно, радовались каждому новому ребенку. Они умели приласкать нас, но с самого раннего детства приучали к труду. Причем зазорной не считалась никакая работа, никогда мы, мальчишки, не слышали слов: это, мол, не мужское дело, и во всем ревностно помогали матери, трудились с утра до вечера. У нас были конь, корова, несколько овец и кабан на откорме. Они требовали постоянного ухода, и мы заботились о них поистине как о «братьях своих меньших».

Из семерых детей в живых осталось и достигло зрелого возраста четверо братьев — Иван, Федор, Петр и я, а также сестра Людмила. Все мы, братья, служили в армии, все воевали. Иван погиб под Витебском в 1943 году, а трое остальных стали генералами.

Много радости доставляла нам бабушка Матрена, знавшая несметное множество сказок, песен, «бывалыцин», различных побасенок и прибауток. Родители окружали бабушку заботой и уважением, показывали нам пример отношения к старшим.

Каков был в нашей семье быт, можно понять из того, что никакой покупной посуды, кроме котла и сковороды, у нас не было. Миски и ложки делали из дерева — липы или березы. Сначала этим занимался только отец, а потом и мы, мальчишки. Сами плели лыковые лапти или веревочные «коты». Мать с бабушкой ткали льняное полотно, из него шили одежду, делали онучи. Из овечьей шерсти ткали грубое сукно, которое шло на армяки и зипуны, из выделанных своими руками овчин шили полушубки и тулупы.

Словом, крестьянская наша жизнь была нелегкой. Но имелись в ней и свои радости, и свои праздники, и даже своя поэзия. Чего стоили поездки в ночное, сказки и были, которые рассказывал у костра пастух Роман — никогда не унывавший и учивший нас жить на белом свете без печали и лени. А косьба! Как красиво, дружно и умело шли косари, укладывая траву ловким и сильным взмахом косы в ровные ряды. Запало мне в душу и то, как в нашей деревне, где было всего несколько дворов и три фамилии: Ивановы, Мазуровы и Ястребцовы, — постоянно проявлялась взаимная выручка. Урожай никогда не уходил под снег. Иной раз по болезни или по другой причине какая-нибудь семья задерживалась с уборкой, тогда на помощь ей, не дожидаясь просьбы, приходили соседи, справившиеся уже с осенними полевыми работами.

Семи лет от роду, в 1914 году, я пошел в школу. Учительницами были две молодые девушки: Эмилия Адольфовна Штюрцель (видимо, из обрусевших остзейских дворян) и Прасковья Андреевна Шонина — дочь священника из Рославля. Обе имели гимназическое образование и стали педагогами по призванию. За четыре года они готовили грамотных во многих отношениях людей, которые знали назубок русскую грамматику, писали без ошибок хорошим, разборчивым почерком, безупречно решали арифметические задачи. Но самым главным я считаю то, что они прививали ученикам любовь к Родине, знакомя ярко и впечатляюще с ее героической историей. Слова одной из учительниц о том, что люди, забывшие свое героическое прошлое, рискуют превратиться в стадо, запомнились мне на всю жизнь. Учительницы воспитывали не только нас, детей, но и наших родителей, подавая во всем пример высокой нравственности, честности и самоотверженности, присущих лучшей части русской интеллигенции.

Первая мировая война запомнилась мне тем, как голосили женщины, провожая мужей и сыновей в солдаты. Не миновала эта доля и нашу родню — на войну мобилизовали моего дядю — Федора Ивановича Иванова.

Великий Октябрь совершился, когда я был десятилетним мальчуганом. Все мои близкие радовались миру с Германией и тому, что земля будет нашей, крестьянской. Многие солдаты вернулись с фронта домой с оружием. Они истосковались по хлеборобской работе, за их отсутствие хозяйства сильно расстроились. До нас доходили из других мест отрадные вести — там делили помещичью землю и скот.

С началом гражданской войны и империалистической интервенции многие крестьяне-бедняки с охотой добровольно пошли служить в Красную Армию. Так ушел защищать Советскую власть и мой старший брат Иван. Вместе с тем, чего греха таить, рождались и другие настроения. Время было тревожное, продразверстка пришлась не по душе крестьянам, и ее принимали как суровую необходимость. Зато введение продналога все встретили как большое радостное событие, позволившее воочйю увидеть материальные плоды революции.

В сентябре 1920 года, в свои тринадцать лет, смог и я на себе лично ощутить преимущества новой жизни. До революции мужицкий сын едва ли посмел бы даже мечтать о среднем гимназическом образовании, разве если бы только его родители могли ежемесячно наскребать по 10 рублей золотом, — а именно такова была плата лишь за обучение в гимназии, плюс к этому деньги на форму и учебники. Теперь же, когда обучение в школе второй ступени стало бесплатным, а форму отменили, затраты сократились до минимума и сводились только к расходам на снятие жилого угла в городе и питание. Это обходилось отцу в две меры картошки, два воза дров, 15 фунтов муки и два куска сала в месяц. С этим он справлялся.

Итак, я стал учеником 4-й Смоленской школы второй ступени. Учебная программа тогда еще точно не установилась, и нам наряду с обычными школьными предметами преподавали диалектический и исторический материализм, политическую экономию, экономическую политику, психологию и логику. По правде сказать, на первых порах не все эти науки достаточно хорошо усваивались нами.

В школе я вступил в комсомол и даже в 14 лет стал бойцом отряда ЧОН (части особого назначения). Участвовал в облавах и оцеплениях при борьбе с бандитами, спекулянтами, дезертирами. Комсомольская организация школы, невзирая на отсутствие у нее какого-либо опыта, сумела поднять среди своих членов дисциплину и успеваемость. Вожаками были лучшие парни, мы много и дружно трудились на субботниках и воскресниках, принимали участие в митингах, слушали лекции и доклады закаленных партийцев.

Учеба, однако, оставалась главным занятием. Преподаватели, за редким исключением, были мастерами обучения и как бы соревновались между собой в стремлении увлечь нас своей дисциплиной. Преподаватель биологии, например, при прохождении курса анатомии и физиологии человека водил нас в анатомический театр Смоленского медицинского института. Нас научили толково конспектировать, делать различные чертежи и зарисовки, ставить опыты по химии и физике. За ведением тетрадей строго следили. С удовольствием признаюсь, что до самого начала Великой Отечественной войны я возил с собой свои школьные толстые клеенчатые тетради, к которым неоднократно обращался, уже став командиром Красной Армии.

В школьные годы мне повезло также и в том отношении, что семья Дашневичей, у которой я жил на квартире, была подлинно пролетарской. Старший Дашневич — Семен Иванович, пожилой потомственный рабочий, трудился в железнодорожном депо. Сыновья тоже были рабочими: один, как и отец, трудился на железной дороге, а другой — на бойне. Третий сын, Виктор, был моим ровесником и учился вместе со мной, мы помогали друг другу выполнять домашние задания. Времени у него было мало, поскольку он, обладая музыкальным дарованием, учился еще игре на скрипке, причем успешно. Жили Дашневичи в деревянном домике из трех комнат и кухни с традиционной русской печью.

Семен Иванович был грамотным рабочим, он хорошо разбирался в политике, а главное, во всей своей жизни был правильным человеком. Он учил меня принципиальности, взаимопомощи, порядку, чистоплотности во всем.

Окончив школу, я все же считал себя недостаточно подготовленным, особенно по математике. Поэтому, устроившись работать на бойню, поступил в вечернюю школу повышенного типа, занятия в которой облегчили бы мне в последующем сдачу экзаменов в высшее учебное заведение.

С годами я все чаще задумывался о своем дальнейшем жизненном пути, и к моменту окончания вечерней школы выбор был сделан: стану кадровым военным. Безграничное уважение к делу защиты Родины воспитал в нас, своих сыновьях, отец. А романтика воинских будней, воочию увиденная в ЧОНе, пленила меня бесповоротно. Много хорошего рассказывал об армии и принимавший участие в боях с белогвардейцами старший брат Иван — его рассказы крепко запали мне в душу. Но решающую роль сыграли все же призывы партии и комсомола к молодежи о вступлении в ряды Вооруженных Сил в связи со сложной международной обстановкой и необходимостью надежной защиты завоеваний Великого Октября.

Так или иначе, я подал заявление в Смоленский губернский военкомат и по его направлению в сентябре 1926 года оказался в Москве в 1-й пехотной школе имени М. Ю. Ашенбреннера[2].

Надо сказать, что поступить в нее было нелегко: из 700 кандидатов зачислили курсантами всего 140 человек. Школа располагалась в Лефортове, в помещении бывшего Алексеевского юнкерского училища. Возглавлял ее в мою бытность комдив К. Д. Голубев. Он в первую мировую войну окончил школу прапорщиков, в чине поручика участвовал в боевых действиях. После революции сразу же перешел на сторону народа, а в 1919 году вступил в Коммунистическую партию. Доблестно сражался на фронтах гражданской войны на Урале и в Закавказье. В возрасте 22 лет командовал полком. В дальнейшем окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, был начальником штаба дивизии, а затем прибыл к нам, в школу. Это был широко образованный командир, наделенный прекрасными человеческими и организаторскими качествами. Да и вообще весь командно-политический состав, за самым редким исключением, был подобран здесь очень удачно.

1-я пехотная школа стала для меня настоящим военным университетом, ибо она давала поистине универсальные знания и навыки во всех областях ратного дела, начиная со строевой подготовки и кончая военной администрацией. Кстати, военную администрацию нам преподавал бывший генерал старой армии Евреинов — потомок того самого геодезиста и путешественника И. М. Евреинова, который по приказу Петра I составил первые географические карты Камчатки и Курильских островов. Без всякого преувеличения могу сказать, что на всех ступенях военной лестницы, по которой я затем поднимался, знания и навыки, полученные в 1-й пехотной школе, оказывали мне добрую поддержку. Именно эти три года учебы в Москве сделали из меня — сугубо гражданского, полудеревенского, полугородского парня — кадрового военного, привили любовь и, если хотите, преклонение перед воинской дисциплиной и порядком, убеждение в необходимости высочайшей ответственности перед народом и государством, неукоснительной исполнительности, честности, четкости, умения экономно, с максимальной отдачей использовать быстротекущее время.

Надо отдать должное руководству нашей армии, и прежде всего М. В. Фрунзе, которое создало после революции такие военные училища. В том, что мы выиграли Великую Отечественную войну, думается, немалая заслуга этих школ — ведь их питомцы занимали тогда большинство средних, да и немало высших командных и военно-политических постов. Со мной в одной группе учились A. С. Желтов — будущий генерал-полковник, с которым мы были вместе на Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах; К. П. Рябченко, ставший генерал-майором, он получил закалку на фронте, а затем преподавал в Военной академии Генерального штаба.

Досконально изучалось в школе оружие. Мы обязаны были не только правильно его содержать, ежедневно чистить, но и самостоятельно определять неисправности и ремонтировать в школьной мастерской. Большинство из нас с завязанными глазами разбирало и собирало револьвер, винтовку, станковый пулемет и даже его замок, причем в минимальное время. Занимались курсанты и пристрелкой. Стреляли мы из всех видов оружия отлично.

За первый год обучения из нас сделали бойцов, знающих уставы и умеющих их выполнять, начавших мыслить по-военному, этому во многом способствовало изучение основ тактики. Формы и методы были различны: и лекции с примерами по определенным статьям Боевого устава, и тактические задачи на ящике с песком, но главным оставались занятия в поле. Тут мы постигали — и каждый раз в новой точке — умение наступать и обороняться, ориентироваться на местности, применяться к ней, отрывали окопы для стрельбы лежа, с колена и стоя. Не перечтешь, сколько я оборудовал таких «солдатских крепостей». А как это пригодилось на войне! Я не понимал тех людей, которые в боевых условиях располагались на местности, как на пикнике: без охранения и маскировки, без отрывки окопов, — сколько было напрасных жертв в результате такого благодушия.

Много мы занимались и строевой подготовкой. Подтянутость и выправка требовались безукоризненные. Дважды в году личный состав школы участвовал в парадах на Красной площади. Мне, весьма рослому курсанту, выпадала честь проходить мимо Мавзолея B. И. Ленина на правом фланге первой либо второй шеренги парадного расчета. Впоследствии, обучаясь в Военной академии имени М. В. Фрунзе, где строевая выучка слушателей тоже была отличной, я вновь участвовал во всех парадах и находился в строю на прежнем месте, но шел уже без винтовки.

Хорошо была поставлена в школе и физподготовка. Нас учили с полной выкладкой совершать 25-километровые марш-броски со стрельбой по мишеням. Мы работали на перекладине, брусьях, коне, преодолевали штурмовую полосу. Я, например, уже после первого года обучения крутил на перекладине «солнце», делал на брусьях стойку и многое другое.

В школе имелся кавалерийский учебный эскадрон — 100 лошадей при 15 коноводах. Всех нас выучили верховой езде, седловке, рубке лозы, уходу за конем.

Ежегодно мы стажировались в частях по той должности, какая была нам по плечу после определенного периода обучения. Такг после первого года занятий я стажировался по должности командира отделения, после второго — помощника командира взвода и командира взвода. Во время стажировок я, как правило, попадал на маневры.

Летом курсанты обязательно выезжали в лагерь. Первый год он находился на Ходынке, и в нем были представлены все школы Московского военного округа: Рязанская, Орловская, Артиллерийская имени Л. Б. Красина, а также дивизия особого назначения и Военная академия имени М. В. Фрунзе. В те годы Москва кончалась в районе Белорусского вокзала, поэтому было достаточно места для стрельбищ и учебных полей. Здесь мы делали топографические съемки. Сдавая зачет, готовили отчетную топографическую карту и карту маршрутной съемки. Но близость Москвы все же мешала, и в 1927 году отвели новое место для лагерных сборов — близ города Гороховец Владимирской области.

Программа второго года обучения была очень разнообразной и сложной. С ее усвоением курсант приобретал знания и навыки, необходимые командиру взвода; на третьем курсе они совершенствовались и закреплялись. Вот основные предметы второго курса: история партии; история военного искусства; тактика; уставы; география и топография; порядок составления боевой и строевой документации. Наряду с этим — теория и практика стрельбы из всех видов оружия, в том числе в составе пулеметной (четыре «максима») и артиллерийской (три 76-миллиметровых орудия) батарей. Изучалось и иностранное оружие, например, станковые пулеметы Шварца, Лозе, Кольта и др. Постоянно держали нас в курсе международных событий.

Одним из любимейших моих предметов была история военного искусства, которую преподавал Иоаким Иоакимович Вацетис. Он начал службу в царской армии еще в 1891 году. Через шесть лет окончил Виленское юнкерское училище, а в 1909 году — Академию Генерального штаба. Во время первой мировой войны командовал 5-м Латышским полком, отличился в боях. В дни Великого Октября вместе с частью перешел на сторону Советской власти. И. И. Вацетис внес существенный личный вклад в победу над интервентами и белогвардейцами. Командовал Восточным фронтом, а затем в 1918–1919 годах являлся Главнокомандующим Вооруженными Силами Республики. Военные познания его были энциклопедичны, причем историю гражданской войны и борьбы с интервентами мы получали, как говорится, из первых рук; Иоаким Иоакимович много рассказывал нам о своих встречах с В. И. Лениным, о его руководстве ходом боевых действий на всех фронтах. Едва ли есть необходимость говорить о том, какую громадную пользу мы извлекали, слушая лекции И. И. Вацетиса по всемирной и особенно отечественной истории войн и военного искусства.

Курсанты беззаветно любили и уважали своих командиров и преподавателей — Бердникова, Лизнарда, Лицита, Толпежникова, Рощина, Яковлева. Вспоминается такой случай: у нашего командира Бердникова в трамвае был похищен револьвер. Мы, в том числе и я, просили Бердникова пока никому об этом не докладывать, а курсант Локотко, бывший беспризорный, сумел через прежних своих друзей по знаменитой Сухаревке найти и вернуть командиру украденное оружие. Локотко был чудесный парень. В годы войны он командовал танковым полком, был неоднократно ранен и удостоился многих наград.

Кормили нас в школе очень хорошо, курсантский паек был вполне достаточным. Я до сих пор с восхищением вспоминаю организацию питания там и вообще работу тыла. Курсантов приучали к культуре и в столовой: была заказная система, на столах у каждого всегда имелись не только ложка, вилка, но и нож, салфетка. Такого я ранее не видывал.

Как упоминалось выше, на третьем году пребывания в школе курсанты закрепляли все приобретенное. Мы почти непрерывно работали в поле и войсках, приобретая навыки командиров. На третьем курсе я был назначен помощником командира учебного взвода и стал носить на петлицах по три треугольника. Фактически же приходилось командовать взводом курсантов, руководить материальным обеспечением занятий, следить за оружием и уходом за ним. На мне лежало все взводное хозяйство, но главным, конечно, было проведение занятий по уставам, тактике и строевой подготовке.

Вообще из нас готовили общевойсковых командиров-единоначальников. После школы путь лежал в полк на должность командира взвода, а далее — по способностям. Большинство и пошли по командирской стезе, но немало моих однокашников стали замполитами, начальниками боепитания, вещевой и продовольственной служб и т. п. Здесь сказалась универсальность нашей подготовки в школе, и она, полагаю, была вполне оправданной, ибо командир-единоначальник обязан знать досконально все службы. Особенно это важно для командиров частей и соединений.

В 1928 году по рекомендации комсомольской организации, а также двух коммунистов — начальника курса Лицита и секретаря парторганизации Жердева я был принят кандидатом, а через год стал членом ВКП(б). Таким образом, вот уже шесть десятилетий как я в рядах ленинской партии. Ее судьба стала моей судьбой, я рос и мужал в нашей большой семье коммунистов, вместе с товарищами учился, закалялся, набирался политического и жизненного опыта. И думаю, что все, о чем я буду рассказывать дальше, как раз и выразит по своей сути неотделимость моей личной судьбы от судьбы партии.

По окончании школы все мы были хорошо обмундированы и получили месячный отпуск. И вот в форме краскома с двумя кубарями на петлицах, впервые в жизни в хромовых сапогах, в длинной комсоставской шинели, с чемоданом, наполненным московскими гостинцами для родителей и малышей, я приехал в родное Поречено. Сколько было радости, сколько односельчан перебывало у нас, чтобы полюбоваться своим, деревенским краскомом! Думаю, что подобные эпизоды наглядно показывали крестьянам, что Советская власть — это их родная, кровная власть.

Сельчан тогда очень волновали и тревожили вопросы коллективизации. В той мере, в какой сам был в курсе событий, я постарался разъяснить землякам суть дела. Однако, не скрою, тревога за судьбу родной деревни и моих близких в не изведанных еще на практике условиях передалась и мне. На политзанятиях нам разъясняли, что коллективизация будет проводиться на основе широкого внедрения высокопроизводительных сельскохозяйственных машин и механизмов, но ни в нашей деревне, ни в соседних их не было видно, хотя создание колхозов шло полным ходом. Для нынешнего читателя не секрет, что тогдашние наши тревоги, к сожалению, во многом оправдались. Жизнь в колхозных деревнях складывалась трудно, а судьба многих селян, несправедливо зачисленных в кулаки, оказалась трагической…

Быстро пролетел отпуск, и я покинул родное Поречено. Дома встретился со своими родными и друзьями, кроме брата Федора, пошедшего по моим стопам и занявшего мое место в школе имени М. Ю. Ашенбреннера. Впоследствии он вырос до генерал-лейтенанта авиации. С небом связал свою военную судьбу и брат Петр, ставший генерал-майором авиации.

Учебу я закончил по первому разряду и получил назначение в Ленинградский военный округ — в 16-ю стрелковую дивизию имени В. И. Киквидзе[3]. Она дислоцировалась в основном в Новгороде, куда я и прибыл 1 октября 1929 года. В отделении кадров мне сообщили, что буду принят командиром дивизии. Я поднялся на второй этаж старинного трехэтажного здания и вслед за кадровиком оказался в кабинете комдива. Из-за стола поднялся и вышел навстречу мне моложавый командир соединения с двумя ромбами в петлицах и орденом Красного Знамени на груди. В проницательном взгляде его умных, глубоко посаженных глаз, за строгостью явно виделась доброжелательность. Привлекали внимание правильные черты лица комдива, аккуратно зачесанные на косой пробор волосы, обрамлявшие высокий лоб, короткая щеточка усов, четко очерченный подбородок. Это был Г. А. Ворожейкин, ставший в дальнейшем маршалом авиации. Тогда ему было 35 лет.

Я представился. Григорий Алексеевич пожал мне руку и предложил садиться.

— Знаю, — сказал он, — что вы хорошо учились, исправно несли службу в училище — да иначе в нашу дивизию вас бы и не направили! Но имейте в виду, что учиться самому и учить других — это разные вещи, особенно в армейских условиях. Так что настраивайтесь на самую упорную работу, скидок на неопытность делать не будем.

Видимо, на лице у меня отразилась растерянность от суровости этих слов и самого тона, которым они были произнесены, и я испытал затруднение с ответом. Тогда строгое лицо моего нового начальника осветила добрая улыбка.

— Не теряйтесь, — продолжал он, — боевые традиции у нашей дивизии, как вы скоро убедитесь, богатые, к тому же соединение признано командующим одним из лучших в округе. Вам помогут, в чем понадобится. Я направлю вас в передовой полк — в сорок шестой имени Медведовского[4] — и, как хорошо теоретически подготовленному командиру, доверю пулеметный взвод.

— Спасибо за доверие! — только и мог сказать я.

Мне эта встреча с комдивом крепко запомнилась. Потом мы еще несколько раз виделись с ним, но по большей части это происходило скоротечно — на проверках, учениях и довольно редких тогда совещаниях. Но у Григория Алексеевича была цепкая память. Это я понял, когда спустя 13 лет мы встретились под Сталинградом и он узнал меня. Из нашей дивизии Г. А. Ворожейкин уехал на учебу в Военно-воздушную академию имени профессора Н. Е. Жуковского[5] и, окончив ее, стал затем одним из видных руководителей советской военной авиации. Выходец из многодетной крестьянской семьи в Тверской губернии, он был подлинным самородком. Имея за плечами всего двухклассное образование, сельский парнишка поступил на производство и, будучи рабочим, самостоятельно приобрел знания в объеме средней школы, успешно сдал соответствующие экзамены. В 1915 году его призвали в армию и направили в псковскую школу прапорщиков. В последующем, быстро продвигаясь по службе, он к концу первой мировой войны в чине штабс-капитана командовал ротой на Юго-Западном фронте. В гражданскую войну возглавлял полк, а затем штаб бригады, за храбрость и распорядительность удостоился ордена Красного Знамени.

Так же, по-деловому и тепло, встретили меня в 46-м стрелковом полку. Его командир И. С. Безуглый смог побеседовать со мной лишь накоротке, так как был вызван в штаб корпуса, но по его указанию все мои служебные и бытовые дела устроились быстро. Я был зачислен, как приказал комдив, в пулеметную роту на должность командира взвода. Большинство командиров жили в то время на частных квартирах. Сослуживцы помогли и мне снять небольшую, но уютную комнату. Полк был территориальный, его личный состав приписывался по районам комплектования, в которые мы и выезжали дважды в год, зимой и летом, на межсборовую подготовку. Проводили на месте тактические и строевые занятия, а также учения со стрельбой. В остальное время в полку шла напряженная командирская учеба.

На наших занятиях, в том числе и в моем взводе, нередко присутствовали старшие начальники. Особенно часто приходил к пулеметчикам И. С. Безуглый. После одного из занятий он пригласил меня в комнату командира роты и довольно дотошно начал расспрашивать о моей общей и военной подготовке, о планах на будущее. А в заключение сказал, что я назначаюсь командиром пулеметного взвода в полковую школу. Это очень обрадовало меня, так как я получал полный взвод — 36 человек, четыре отделения станковых пулеметов. Задача состояла в том, чтобы подготовить из курсантов командиров отделений. Кроме моего в полковой школе был еще один пулеметный взвод, а также три стрелковых и взвод саперов. В полковой школе я прошел все ступени, вплоть до ее начальника. Здесь я сформировался как общевойсковой командир среднего звена, здесь же у меня развился интерес к военной теории. Этому способствовали все мои непосредственные и прямые начальники.

Прежде всего это командир полка И. С. Безуглый. Иван Семенович показал себя человеком незаурядным. Он быстро входил в обстановку, безошибочно разбирался в людях, умело насаждал воинский порядок, рачительно вел полковое хозяйство. И. С. Безуглому было тогда 33 года. По национальности украинец, он происходил из села Заерок Харьковской губернии. Во время первой мировой войны служил на флоте. В 1918 году вступил в Коммунистическую партию. Активно участвовал в гражданской войне, был награжден орденом Красного Знамени. В 1932 году Иван Семенович уехал от нас на курсы усовершенствования начсостава при Военно-воздушной академии имени профессора Н. Е. Жуковского, где приобрел навыки командования воздушно-десантными частями. Участвовал в советско-финляндской войне. Великую Отечественную начал подполковником, командиром воздушно-десантной бригады. Затем последовательно командовал рядом дивизий, 5-м гвардейским корпусом, войну закончил на посту помощника командующего гвардейской армией. К сожалению, в дальнейшем мы с ним не встречались.

Не меньшую роль в моем командирском становлении сыграл Валериан Александрович Фролов, который сначала стал преемником И. С. Безуглого, а затем и Г. А. Ворожейкина. Его жизненный и боевой путь тоже был примечательным. Воевал в первую мировую и гражданскую войнах, под Гродно был ранен. В 1919 году вступил в Коммунистическую партию. В тридцатых годах уехал добровольцем в республиканскую Испанию, где сражался против франкистов. В советско-финляндской войне командовал 14-й армией, сыгравшей существенную роль в сокрушении линии Маннергейма. В Великой Отечественной войне генерал-лейтенант, а затем генерал-полковник Фролов — заместитель командующего и командующий Карельским фронтом. Общепризнаны его заслуги в обороне советского Заполярья и Ленинграда.

Валериан Александрович оказывал мне всестороннюю помощь, в которой не было, однако, ни грана мелочной опеки. Он способствовал и моей закалке как коммуниста, поскольку некоторое время состоял на партийном учете в парторганизации нашей школы.

Работой полковой школы интересовался и комкор М. В. Калмыков. Особенно запомнился его приезд, приуроченный к выпуску курсантов. Это был первый выпуск под моим руководством, и я, естественно, волновался. Все мы хорошо знали замечательную боевую биографию этого ближайшего соратника В. К. Блюхера по беспримерному рейду в тылу врага на Южном Урале, героя знаменитой чонгарской переправы, где он командовал 89-й стрелковой бригадой, входившей в состав 30-й дивизии И. К. Грязнова. Рослый, с широкой грудью потомственного стеклодува, лихими усами, крутым изломом густых бровей, чуть насмешливым взглядом серых глаз, он уже внешностью своей заставлял каждого подтянуться.

После строевого смотра курсанты, четко печатая шаг, шли перед комкором.

— А ну, запевай, молодцы! — крикнул им Михаил Васильевич. В ответ грянула звонкая песня 30-й дивизии:

…Расстались мы с читателями на пути в Могилев. До него я добрался, если мне не изменяет память, без особых приключений. Штаб разыскал там же, откуда уехал 16 июня в Новогрудок. Однако А. В. Петрушевский считал, что управление войсками отсюда будет затруднено из-за частых бомбежек, поэтому было решено перебраться в лес близ села Новый Любуж (12 километров севернее Могилева), где ранее находился один из запасных КП фронта и имелась связь со Смоленском.

Как только первые машины прибыли в Новый Любуж, мы занялись составлением боевого приказа. В это время раздался звонок прямого телефона, соединявшего нас со штабом фронта. Генерал Семенов сообщил печальную весть. Едва выехав из Смоленска, машина с генералом Филатовым подверглась обстрелу немецкого штурмовика. Наш командарм был тяжело ранен, его срочно эвакуировали самолетом в Москву, но, по заключению фронтового хирурга, надежды на спасение Петра Михайловича оставалось очень мало. Признаюсь, это сообщение вывело меня из равновесия. Последние несколько дней мы были с командармом неразлучны. Я хорошо узнал этого сурового на вид, но в сущности совсем не жесткого человека. Особенно мне нравилась в нем полная откровенность. Он говорил, что война будет страшной для нас. Последние события под Борисовом и Березино убеждали, что немецкие войска способны отнюдь не только к легким победам. «Необходимо, — делал вывод генерал, — в корне менять тактику. Надо уводить войска из-под ударов; каким-то образом, маскируясь, научиться противостоять воздушным и танковым ударам с меньшими потерями».

Особенно острой была боль утраты потому, что Петр Михайлович пострадал из-за прихоти Мехлиса, этого мрачного демона тех лет. Что касается неосторожно брошенной командармом фразы, то уже потом Г. К. Маландин подтвердил слова направленца о том, что контрудар танковых корпусов проводился не только с санкции, но и по настоянию Сталина.

Превозмогая печаль, я принялся за работу. Старался успокоить себя тем, что, быть может, железный организм командарма устоит[43], а тем временем армией будет командовать Петрушевский. Прежде всего проанализировал полученные из штабов двух наших корпусов данные. Войска армии занимали оборону на широком фронте, строя боевые порядки в один эшелон. Плотность артиллерии составляла 5–6 орудий на один километр фронта. Создать устойчивую в противотанковом отношении оборону в таких условиях очень трудно. Слабой оставалась противовоздушная оборона. Зенитной артиллерии было мало, армейской авиации пока не имелось вовсе, а фронтовая истребительная авиация не всегда была в состоянии прикрыть наши войска. Отсутствовали в армии и подвижные соединения, маневрируя которыми можно было бы наносить контрудары по вклинившимся группировкам противника. Не подходил для этого и 20-й механизированный корпус, ибо он, как видел читатель, представлял собой фактически стрелковое соединение. Основной же нашей бедой было опять то обстоятельство, что враг упреждал нас и наносил удары по еще не сосредоточившимся полностью войскам.

Большой некомплект в людях, технических средствах связи и автомашинах испытывало и само управление армии. Комсоставом на 9 июля оно было укомплектовано только на 30 процентов. Достаточно сказать, что в нашем оперативном отделе не хватало 6 человек, в отделе связи — 9, а в артиллерийском — 20. Информируя об этом маршала С. К. Тимошенко, А. В. Петрушевский просил его оказать содействие в доукомплектовании управления армии. Семен Константинович на эту просьбу отреагировал, как всегда, быстро. В тот же день на должности начальника артиллерии и командующего бронетанковыми войсками прибыли генералы В. Н. Матвеев и М. А. Королев. В дальнейшем стали прибывать также и командиры-связисты, артиллеристы, танкисты.

Что касается разведданных, то из них стало ясно, что наибольшую угрозу представляет направление Березино, Могилев. Отсюда вытекала необходимость продолжения маневренной обороны в междуречье Березины и Днепра, чтобы выиграть время для сосредоточения основных сил на рубеже Днепра и оборудования предмостных укреплений у Шклова и Могилева.

В соответствии с такой оценкой в проекте боевого приказа предлагалось поставить задачи: 61-му стрелковому корпусу — упорно оборонять рубеж по Днепру на участке Шклов, Могилев, Буйничи, имея предполье с передним краем по реке Друть; 45-му стрелковому корпусу — оборонять рубеж по Днепру на участке Селец, Новый Быхов, имея предполье с передним краем по реке Лохва до местечка Слоневщина[44]. Включенную в этот день в состав армии 137-ю стрелковую дивизию рекомендовалось оставить в резерве. Ей было приказано сосредоточиться восточнее Могилева и с утра 10 июля приступить к подготовке обороны на рубеже реки Реста.

Переписав начисто проект приказа, я пошел к А. В. Петрушевскому. Однако за его столом сидел незнакомый генерал-лейтенант и оживленно беседовал с Александром Васильевичем. Это был моложавый человек с зачесанными назад волнистыми волосами, низко посаженными над глазами бровями и небольшими усиками. Вид у него был, как перед парадом: обмундирование наглаженное, ремни новые, сапоги начищены до блеска, на груди — орден Красного Знамени, медаль «XX лет РККА» и значок депутата Верховного Совета СССР. Я растерялся и хотел закрыть дверь.

— Товарищ подполковник! — услышал я звонкий голос. — Не пугайтесь — я не привидение, а ваш новый командарм.

Оказалось, что пока мы занимались в нашей землянке, расположенной поодаль, неотложными делами, прибыл новый командующий — генерал-лейтенант Ф. Н. Ремезов. Я вошел и представился.

— Что у вас в папке? — спросил командарм.

Я протянул ему проект приказа.

— Почему от руки?

— Так было принято при Петре Михайловиче, — ответил я.

— И панибратство тоже поощрялось? — лукаво улыбнувшись, поинтересовался Ремезов.

— Никак нет, — ответил я, не совсем поняв, шутит он или говорит всерьез.

— Садитесь. Почерк разборчивый, прочту, — продолжал командарм и, быстро пробежав глазами документ, заключил: — Толково, а главное, коротко. Филатову не повезло, а мне не посчастливилось в другом — увидеть в бою войска, которые сам воспитывал. Ведь мой 69-й корпус — гордость Орловского военного округа — остался в 20-й армии.

Тут же было решено, что с целью разъяснить поставленные задачи и оказать на месте помощь в организации обороны утром 9 июля в войска отправятся работники штаба армии. Мне было приказано выехать в 45-й стрелковый корпус, который возглавлял комдив Э. Я. Магон[45]. Этот немногословный, сдержанный военачальник чем-то напомнил мне А. И. Корка. Когда я доложил Эрману Яновичу о цели своего приезда, он сказал, что задача ему ясна, но организовать оборону за Днепром в предполье из-за недостатка сил он не в состоянии. К тому же передовые танковые части Гудериана на отдельных участках не только подошли к Днепру, но и пытаются форсировать его. Командира корпуса особенно беспокоило запаздывание с переброской войск. К этому моменту прибыло 8 эшелонов 148-й стрелковой дивизии, остальные еще находились в пути. Совсем не было сведений о 132-й дивизии С. С. Бирюзова.

Несмотря на то что в полосе корпуса к обороне изготовились лишь части 187-й и несколько подразделений 148-й стрелковых дивизий, Эрман Янович был настроен решительно. Он собрался ехать в район Быхова и пригласил меня с собой. Мы побывали в частях 187-й стрелковой дивизии, которой командовал мой однофамилец Иван Иванович Иванов. Давая указания по организации обороны, Магон сочетал требовательность с отеческой заботой о подчиненных. Не случайно о нем говорили: «С таким командиром пойдешь в огонь и в воду». По просьбе Эрмана Яновича я подробно рассказывал в частях об опыте борьбы с вражескими танками воинов 64, 100 и 162-й стрелковых дивизий. Пропаганда боевого опыта занимала в эти дни решающее место и в работе политорганов, партийных организаций.

В штаб армии я возвратился вечером и сразу же доложил генералу Ремезову и комбригу Петрушевскому о положении дел в 45-м стрелковом корпусе и тех мероприятиях, которые мы с Э. Я. Магоном осуществили. Сообщил при этом о сосредоточении крупных сил противника в районе Быхова и попытках врага форсировать Днепр севернее этого города. Александр Васильевич сказал, что гитлеровцы пытались в тот день форсировать Днепр и в полосе 61-го стрелкового корпуса, в районах Шклова и Денисовки, но и там получили отпор. Однако танкисты Гудериана упорно нащупывали наши слабые места и навалились со всей силой на ослабленные части 20-го механизированного корпуса. Вот как это было.

С рассветом 9 июля на участке 20-го мехкорпуса, обтекая его фланги в направлении Куты и Угалья, враг все же прорвался. Командир 20-го решил сильными отрядами уничтожить вклинившегося противника. Выполняя этот приказ, части корпуса изрядно потрепали полк СС, разгромили мотопонтонный батальон и батальон связи. Но наша оборона на реке Друть оставалась прорванной, и немцы достигли предмостных укреплений перед Днепром. В дальнейшем 20-й механизированный корпус был выведен из боя и сосредоточен в районе Старинки для доукомплектования (он, напомню, участвовал в боях с момента выхода гитлеровцев на подступы к Минску и понес большие потери).

А теперь заглянем в стан врага. Перед нами была 2-я танковая группа Гудериана, три корпуса которой (24, 46 и 47-й танковые) полностью или частично наступали в полосе армии. Из послевоенных воспоминаний этого апологета танковой войны следует, что Гудериан решил, не ожидая подхода своих пехотных соединений, форсировать Днепр, так как его обуревали честолюбивые замыслы стать главным исполнителем плана «Барбаросса». Он вступил даже в полемику со своим непосредственным начальником — командующим 4-й полевой армией фельдмаршалом фон Клюге, которому танковые группы Гота и Гудериана были временно подчинены. «7 июля, — писал Гудериан, — я должен был принять решение: либо продолжать быстрое продвижение, форсировать своими танковыми силами Днепр и достичь своих первых оперативных целей наступления в сроки, предусмотренные первоначальным планом кампании, либо, учитывая мероприятия, предпринимаемые русскими с целью организации обороны на этом водном рубеже, приостановить продвижение и не начинать сражения до подхода полевых армий.

За немедленное наступление говорила слабость в данный момент обороны русских, которая только еще создавалась… Правда, у нас имелись сведения о подходе к противнику подкреплений… Но наша пехота могла подойти не раньше как через две недели[46]. За это время русские могли в значительной степени усилить свою оборону. Кроме того, сомнительно было, удастся ли пехоте опрокинуть хорошо организованную оборону на участке реки и снова продолжать маневренную войну. Еще в большей степени вызвало сомнение достижение наших первых оперативных целей и окончание кампании уже осенью 1941 г. Это-то и было как раз главным.

Я полностью сознавал всю трудность решения. Я считался с опасностью сильного контрудара противника по открытым флангам…»[47]

Несмотря на все это, Гудериан решил безотлагательно готовиться к форсированию Днепра. Он признавался, что ему не удалось взять Рогачев и Могилев с ходу, поскольку русские занимали сильные предмостные укрепления под Рогачевом, Могилевом и Оршей. 47-й танковый корпус готовился форсировать Днепр между Могилевом и Оршей у поселка Копысь, а 46-й — у Шилова. В целях достижения внезапности передвижение немецких войск и выход их на исходное положение совершались только ночью[48].

Учитывая активность вражеской авиации 9 июля в районах Шклова и Старого Быхова, а также попытки наземных войск форсировать Днепр, мы предвидели возможность ударов противника на этих направлениях, но не столь крупными силами, как это оказалось в действительности. Если намерения 46-го танкового корпуса немцев нами были в основном поняты, то появление 24-го корпуса на левом фланге армии стало для нас полной неожиданностью. Штабу армии не удалось предугадать его перегруппировку из-под Рогачева, так как авиации для проведения воздушной разведки у нас не имелось, а подразделений 187-й стрелковой дивизии за Днепром не было. Не смог помочь нам своей информацией и штаб фронта. В его разведсводке на 8.00 10 июля 1941 года указывалось, что «противник в течение 9 июля и ночи на 10 июля продолжал сосредоточение крупных сил 24-го корпуса в составе 3–4 танковых дивизий на западном берегу р. Днепр в 15 км северо-восточнее Рогачева, а также у Жлобина и Проскурни. К исходу 9 июля и в ночь на 10 июля он вел артиллерийский огонь по расположению наших частей и подготавливал переправы на участке Зборово, Задрутье, Жлобин, Проскурни»[49]. А вывод из оценки действий врага гласил: «Основные усилия наблюдаются на лепельско-витебском и бобруйском направлениях, где в ближайшее время возможно форсирование р. Днепр»[50]. Так что штаб фронта тоже ничего не знал о перегруппировке 24-го танкового корпуса в район Быхова.

А Гудериан тем временем в 10 часов 30 минут 10 июля, после мощной артиллерийской и авиационной подготовки, бросил свои передовые танковые подразделения на форсирование Днепра. Завязались упорные бои. К 14 часам танкисты Гудериана овладели плацдармом площадью 7 километров по фронту и до 10 — в глубину. Части 187-й стрелковой дивизии контратаками пытались уничтожить переправившегося противника. Они нанесли ему большой урон, но ликвидировать плацдарм не смогли, так как сами понесли большие потери от не прекращавшихся ни на минуту массированных ударов вражеской авиации.

Оценив сложившуюся обстановку, командующий армией разрешил командиру 45-го стрелкового корпуса Э. Я. Магону отвести 187-ю дивизию на рубеж Кульмицы, Красная Слобода. Одновременно он приказал ему контратаковать противника частями 148-й и 137-й дивизий. Последняя находилась в резерве армии. Боевое распоряжение ее командиру, подписанное А. В. Петрушевским и мною, было отправлено в 14 часов 5 минут[51]. В это время дивизия действовала на правом фланге армии. Ей предстояло срочно перегруппироваться на левый фланг. Генерал Ремезов приказал мне встретить ее передовые подразделения и вывести их в назначенный район.

Около 18 часов мы с командиром 137-й дивизии полковником И. Т. Гришиным уже явились на командный пункт Э. Я. Магона, и Гришин доложил о прибытии своих четырех стрелковых батальонов. На подходе были два артиллерийских дивизиона. Медлить было нельзя. Командир корпуса решил подошедшими подразделениями 137-й дивизии и двумя батальонами 148-й дивизии контратаковать закреплявшегося на плацдарме врага. Вечером разгорелся жаркий бой. Контратакующих поддерживала 11-я авиадивизия, которой командовал дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Г. П. Кравченко. В течение дня она разрушила переправу противника у станции Барсуки. Кроме того, были атакованы с воздуха скопления артиллерии в районе Борколабово. По сведениям летчиков, имелись попадания, были замечены пожары; в воздушном бою наши авиаторы сбили один «Хейнкель-111». Действия авиации, а я, признаюсь откровенно, видел такое количество своих самолетов в воздухе впервые, воодушевляли воинов, повышали их наступательный порыв. Оставив на поле боя десятки трупов и несколько сожженных танков, враг вынужден был отступить. Однако плацдарм в районе Быхова ликвидировать нашими немногочисленными по сравнению с противником силами все же не удалось.

В связи с возникновением опасности на левом фланге армии генерал Ремезов по согласованию с маршалом Тимошенко решил приблизить свой командный пункт к частям 45-го стрелкового корпуса. Штаб армии ночью переехал в район железнодорожной станции Чаусы. Командарм потребовал от штаба уделить максимум внимания встрече железнодорожных эшелонов с войсками и направлению выгрузившихся частей по соответствующим маршрутам.

Встречей войск занималась в те дни большая часть работников управления армии. Вражеская авиация непрерывно бомбила эшелоны в пути и на пунктах разгрузки. Графики движения нарушались, нередко приходилось выгружать войска еще до прибытия на станцию назначения и вести их далее походным порядком.

Утром 11 июля под прикрытием авиации Гудериан бросил в наступление все свои соединения. Части 47-го танкового корпуса форсировали Днепр в районе Копысь в полосе 20-й армии. 46-й танковый корпус нанес удар близ Шклова по 53-й стрелковой дивизии нашей армии, а 24-й — возобновил наступление крупными силами, переправившимися в течение ночи на плацдарм. На обоих флангах 13-й армии развернулись ожесточеннейшие бои. Севернее Шклова 11 июля форсировала Днепр дивизия СС «Райх», южнее — 10-я танковая. Части нашей правофланговой 53-й стрелковой дивизии вначале успешно отражали попытки противника переправиться через реку, но ему все же удалось захватить небольшие прибрежные участки и приступить к наводке наплавных мостов. Чтобы уничтожить вражеские переправы, артиллерия дивизии в течение всего дня вела сильный огонь по ним. Неоднократно наносила бомбовые удары наша авиация.

За правый фланг в связи с упорным сопротивлением, оказываемым противнику 53-й стрелковой дивизией, командование 13-й армии особого беспокойства в тот день не проявляло. Наше внимание было приковано к левому флангу — к частям 45-го стрелкового корпуса, которые вели тяжелые бои с переправившимися ночью и продолжавшими переправляться днем на быховский плацдарм 3-й и 4-й танковыми и 10-й моторизованной дивизиями.

По указанию командарма я в течение дня находился в районе боев. 148, 187 и 137-я стрелковые дивизии делали все возможное, чтобы локализовать успех врага. Все — от бойца до генерала — бились, не щадя своей жизни. Каждая пядь земли была полита их потом и кровью. Большой урон нес и враг, но мощная поддержка авиации и подавляющее превосходство в танках делали свое дело. Штаб армии, однако, не терял надежды на восстановление положения. Да и командующий фронтом в своей директиве вновь приказал войскам 13-й «уничтожить части противника, прорвавшиеся на восточный берег р. Днепр, и прочно оборонять рубеж р. Днепр»[52].

Решено было в ночь на 12 июля измотать врага, а с рассветом нанести ему удар частями корпусов Магона и Бакунина в направлении Сидоровичей и Борколобово. Штаб армии разработал детальный план этого контрудара. 507-му полку 148-й дивизии предписывалось прочно удерживать оборону на рубеже Селище, Стайки; 292-й полк этой дивизии, усиленный артиллерией, получил задачу наступать из района Старой Малеевки на Сидоровичи во взаимодействии с 747-м полком дивизии М. Т. Романова. 160-я дивизия должна была овладеть селами Прибрежье и Перекладовичи. Активная задача была поставлена и 187-й дивизии. А 137-я тем временем подтягивалась в район Старой Малеевки с целью нарастить удар первого эшелона.

Эти действия мы запланировали на 4 часа утра 12 июля, однако в начале пятого Э. Я. Магон сообщил, что раньше 7 часов начать наступление он не сумеет из-за опоздания с подвозом боеприпасов. Раздраженный этим, генерал Ф. Н. Ремезов решил лично разобраться с причинами задержки и самому руководить там боем. Около 6 часов он с адъютантом и двумя работниками штаба — майором В. И. Светличным и старшим лейтенантом Ф. М. Потаповым выехал в Червонный Осовец на КП Э. Я. Магона. В пути, в районе деревни Давидовичи, машина командарма была обстреляна прорвавшимися южнее станции Чаусы автоматчиками из 10-й моторизованной дивизии немцев. Федор Никитич получил пять ранений. Он был быстро доставлен в ближайший медсанбат, где ему оказали первую помощь, а затем организовали перевозку в тыловой госпиталь. Забегая вперед, скажу, что, к счастью, Ф. Н. Ремезова удалось не только спасти, но и быстро поставить на ноги, так что уже в ноябре 1941 года он, командуя 56-й армией, отличился при освобождении Ростова-на-Дону. А сопровождавшие командарма работники штаба отделались царапинами. В командование армией временно вступил А. В. Петрушевский.

Скрупулезно разработанный нами план контрудара, к сожалелению, удалось реализовать лишь частично. Мы овладели Перекладовичами, Сидоровичами и удержали их, невзирая на ожесточенные атаки врага. Это заставило гитлеровцев искать у нас слабые места. В конце концов они нашли брешь, образовавшуюся между Перекладовичами и рекой Ухлясть. Пришлось вновь принимать пожарные меры. Кроме того, танки и мотопехота противника, накануне форсировавшие Днепр у Шклова, в этот день прорвались на участке 53-й стрелковой дивизии в направлении Мстиславля. Часть сил этого соединения оказалась в окружении.

Чтобы исправить положение, мы прибегли к поистине отчаянным мерам. В частности, развернули остатки 20-го мехкорпуса фронтом на север. В предыдущих боях это соединение, проявив самопожертвование, все же не смогло сдержать мощный натиск гитлеровских войск и было вынуждено отойти на юго-восток.

Тем временем немецкий 24-й танковый корпус вышел на кричевское направление и настойчиво стремился прорваться к городу. Я в тот день, как и накануне, находился в частях 45-го стрелкового корпуса. Совместно с Э. Я. Магоном и командирами 148-й и 137-й дивизий полковниками Ф. М. Черокмановым и И. Т. Гришиным мы делали все, чтобы задержать или хотя бы замедлить дальнейшее продвижение танковых соединений противника. Наши войска упорным сопротивлением наносили ему серьезный урон, но и сами под ударами вражеской авиации, артиллерии и танков имели большие потери. 24-й танковый корпус хотя и медленно, но продолжал продвигаться. В середине дня к нам стали прибывать подразделения 160-й и 132-й стрелковых дивизий генералов И. М. Скугарева и С. С. Бирюзова. Обстановка потребовала с ходу вводить их в бой. Контратаками свежих сил удалось на ряде участков остановить врага. Очень хорошо проявил себя как энергичный помощник комкора начальник штаба корпуса полковник Макар Васильевич Ивашечкин.

Вечером в части поступил вышедший 12 июля первый номер армейской газеты «Сын Родины». В ней рассказывалось о боях, которые вели наши соединения, показывался боевой опыт, приводились примеры массового героизма. Газету читали с большим интересом, она поднимала моральный дух воинов. С первых дней и до лета 1942 года в ней систематически сотрудничали поэты Сергей Сергеевич Наровчатов и Михаил Кузьмич Луконин. Помнится, в одном из номеров были помещены такие строки Михаила Луконина:

Конец июля ознаменовался для нас существенными изменениями оперативной обстановки, которые были обусловлены исходом борьбы на днепровском рубеже. Командование Западного фронта вынуждено было сосредоточивать все свое внимание на Смоленске и прилегающих к нему районах, так как именно здесь проходили кратчайшие пути к столице. Руководить же войсками левого крыла, действовавшими на реке Сож, под Бобруйском и Мозырем на стыке с Юго-Западным фронтом, ему становилось все труднее. Учитывая это, Ставка 24 июля создала из войск левого крыла Западного фронта новый фронт — Центральный. Его командование формировалось на базе управления 4-й армии, войска которой, как уже говорилось, были подчинены нам.

Начальник штаба Центрального фронта, бывший начальник штаба 4-й армии полковник Л. М. Сандалов побывал у нас на КП. Леонид Михайлович с похвалой отозвался об организованности и ритмичности в работе штаба, получил в оперативном отделе ряд данных, которые стали для него подлинной сенсацией. Понравились ему узел связи, организация охраны. Помнится, он сказал тогда:

— Ну, у вас действительно порядок. У нас, в штабе 4-й, растерявшем при отступлении большую часть радиостанций и автомобилей, ничего подобного нет.

Между прочим, эта неустроенность штаба, которому и соединениями 4-й армии руководить-то было нелегко, отнюдь не в лучшую сторону сказалась и на всей боевой деятельности войск нового фронта, особенно на организации взаимодействия с соседями.

Кроме нашей армии в состав Центрального фронта вошла еще 21-я. Стоит сказать о ней несколько слов, ибо в последующем ей выпала весьма драматическая участь. Первоначально объединение было хорошо укомплектовано. В составе его 63-го, 66-го стрелковых и 25-го механизированного корпусов имелись артиллерийские и все другие положенные по штату части. Можно напомнить, что эта армия, особенно ее 63-й корпус под командованием генерала Л. Г. Петровского, отличилась на Западном фронте, нанеся стремительный контрудар через Днепр и вернув на некоторое время города Рогачев и Жлобин. Командовал объединением после перевода к нам генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко генерал-полковник Ф. И. Кузнецов. Это был весьма заслуженный военачальник. Перед войной он возглавлял Прибалтийский Особый военный округ, а затем Северо-Западный фронт. Войска фронта упорно дрались с врагом, но понесли невосполнимые потери и отошли на юго-восток. Федор Исидорович, переведенный с поста командующего фронтом на должность командарма, видимо, пережил, в большей или меньшей степени, психологический кризис, ему требовалось время для вхождения в обстановку, но не успел он это сделать, как его назначили командующим Центральным фронтом. 21-ю армию принял генерал-лейтенант М. Г. Ефремов, а затем генерал-майор В. Н. Гордое. Такая частая смена командующих, думается, не могла положительно сказаться на действиях войск.

Надо добавить, что вскоре после создания Центрального фронта его командование испросило у Ставки разрешение на воссоздание 3-й армии из левофланговых соединений 21-й армии. В командование этого, по существу нового, объединения вступил только что вышедший с частью своего штаба из окружения генерал-лейтенант Василий Иванович Кузнецов. Войска его 3-й армии, как упоминалось, были окружены врагом и понесли большие потери.

Ретроспективно оценивая тогдашнюю оперативную ситуацию, приходишь к выводу, что создание Центрального фронта не смогло оправдать тех надежд, которые на него возлагались, и не случайно он просуществовал всего лишь один месяц. Не имея достаточно работоспособного штаба, а главное, очень слабо укомплектованный войсками, он оказался в той самой полосе боевых действий, где развернулись решающие события конца лета — начала осени 1941 года.

Итак, командующим Центральным фронтом был назначен генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, членом Военного совета — П. К. Пономаренко, а начальником штаба — полковник Л. М. Сандалов. Фронт, по расчетам Ставки, должен был сыграть большую роль в решении общей задачи, стоявшей перед войсками Западного направления: срыва вражеского наступления на Москву. В директиве генералу Ф. И. Кузнецову, направленной 28 июля за подписями И. В. Сталина и Г. К. Жукова, указывалось: «Нам крайне необходимо на Центральном фронте действовать как можно активнее, чтобы активными действиями сковать как можно больше сил противника»[62].

Однако обстановка явно не благоприятствовала выполнению активных, то есть наступательных, задач. Разведывательные данные штабов армий и самого Центрального фронта свидетельствовали о сосредоточении и подготовке к удару крупных сил гитлеровцев на гомельском направлении. Оживилась разведка врага на флангах корпуса генерала Л. Г. Петровского — у Рогачева и Жлобина, а также под Гомелем и на участках ослабленных бригад 4-го воздушно-десантного корпуса А. С. Жидова восточнее Кричева. Сюда в быстрых темпах немцы и стягивали крупные силы. Участились налеты самолетов противника на войска Центрального фронта и важные объекты в его полосе, особенно в Гомеле и Унече.

Что касается нашей, 13-й, армии, то, несмотря на проявленный ее войсками героизм при обороне Могилева, С. К. Тимошенко по указанию Ставки снял с должности генерала В. Ф. Герасименко. На замену прибыл генерал-майор К. Д. Голубев — бывший начальник пехотной школы имени М. Ю. Ашенбреннера, где я учился, и бывший командующий 10-й армией, в которой я служил накануне войны. За несколько дней до приезда к нам он с большой группой командиров и бойцов вышел из окружения и временно находился в резерве командующего фронтом.

Радость встречи с моим любимым командиром омрачалась его крайне подавленным состоянием — он, видимо, опасался репрессий за то, что побывал в окружении. В первые дни по прибытии командарм в обстановку не вникал, всецело положившись на Петрушевского. Правда, он информировал нас, что в районе Рославля (в 40–50 километрах от правого фланга армии) вела активные наступательные действия группа войск во главе с командующим 28-й армией генерал-лейтенантом В. Я. Качаловым. Эти действия вылились во встречное сражение с частью сил двух армейских корпусов (7-го и 9-го), подчиненных Гудериану. В конечном итоге группа Качалова была окружена, а сам он пал смертью храбрых. Слева от нас из-под Жлобина на Бобруйск наступала 21-я армия. На этом же направлении по тылам противника совершала рейд кавалерийская группа под командованием генерал-полковника О. И. Городовикова. Одна кавалерийская дивизия (52-я) не успела своевременно прибыть в эту группу и вечером 30 июля была включена в состав нашей армии.

Мы, в свою очередь, сообщили новому командарму малоутешительные сведения о том, что все наши соединения сильно измотаны боями, некоторые еще не вышли из окружения или оказались в полосах других армий. Так, укомплектованность 132-й стрелковой дивизии генерала С. С. Бирюзова составляла не более 30 процентов, но этими силами ей приходилось сдерживать натиск частей немецких 24-го танкового, 13-го и 12-го армейских корпусов.

Так совпало, что в день прибытия К. Д. Голубева, чтобы сломить сопротивление наших войск под Кричевом, Гудериан ввел в бой на стыке своих 3-й и 4-й танковых дивизий 7-ю пехотную. С целью локализовать этот удар и не допустить прорыва гитлеровцев в тыл нашей кричевской группировке было решено перебросить в этот район все войска, в том числе еще остававшуюся на левом фланге часть сил 6-й стрелковой дивизии. Во время этой перегруппировки прорвавшаяся восточнее Кричева 7-я пехотная дивизия немцев окружила 84-й стрелковый полк. На помощь ему был брошен Коммунистический батальон, действовавший в составе 6-й дивизии. Бойцов-партийцев повел в бой командир батальона старший лейтенант И. П. Прянишников. Гитлеровцы не выдержали решительного натиска и, бросая оружие, пустились в бегство. Атакующие совместно с выходившими к ним навстречу из окружения товарищами из 84-го полка уничтожили 2-й батальон 2-го пехотного полка противника, а штаб его захватили в плен.

Подобных примеров в те дни было немало. Однако в целом обстановка все более осложнялась. Вражеское командование не останавливалось ни перед чем, чтобы сломить сопротивление наших войск и прорваться, в частности, в Рославль. 1 августа 24-й танковый и 7-й армейский корпуса после мощной авиационной и артиллерийской подготовки обрушили удар громадной силы по правому флангу нашей армии. Там на широком фронте занимали оборону переброшенные к нам четыре батальона 6-й стрелковой дивизии во главе с ее командиром полковником М. А. Попсуй-Шапко и части 148-й стрелковой дивизии полковника Ф. М. Черокманова. На помощь им командарм направил только что прибывшую 52-ю кавалерийскую дивизию полковника Н. П. Якунина. Юго-восточнее Мстиславля конники с ходу ринулись в бой. Они отсекли прорвавшуюся вражескую пехоту от танков и начали лихо расправляться с ней. Но вскоре немецкие самолеты обрушили на боевые порядки кавалеристов массированный удар, не пощадив при этом и своих пехотинцев. Танки противника под прикрытием авиации возобновили напор. Неся потери, наши стрелковые и кавалерийские части под нажимом многократно превосходящих сил гитлеровцев отошли.

2 августа немецкая 4-я танковая дивизия, наступавшая на острие главного удара Гудериана, сломила сопротивление группы В. Я. Качалова и ворвалась в Рославль. Подразделения нашей 6-й стрелковой дивизии, действовавшие на правом фланге, оказались в окружении. Командарм приказал полковнику М. А. Попсуй-Шапко, с которым мы установили связь, нанести удар в южном направлении и вывести свои подразделения из кольца. В ночь на 4 августа они внезапно атаковали гитлеровцев и пробились к своим войскам[63].

На рассвете того же драматического 2 августа был получен приказ командующего фронтом: во взаимодействии с 28-й армией нанести удар во фланг ворвавшейся в Рославль вражеской группировке. Для выполнения этой задачи нам дали пополнение. Это были ранее выводившиеся в резерв дивизии С. С. Бирюзова и И. Т. Гришина. Кроме них в состав фронта вошли побывавшая в тяжелых оборонительных боях 121-я стрелковая дивизия генерал-майора П. М. Зыкова и только что прибывшая на фронт 21-я кавалерийская дивизия полковника Я. К. Кулиева. Было решено подчинить все эти соединения испытанному в сражениях командиру 45-го стрелкового корпуса Э. Я. Магону. Этими силами нам и предстояло выполнять поставленную задачу.

Генерал Ф. И. Кузнецов настаивал на немедленном нанесении удара. Но обещанные армии пополнения сосредоточились в исходном районе лишь к утру 6 августа, тогда же и начались их наступательные действия. Эрман Янович, как всегда, сумел организовать удар в самых неблагоприятных условиях. Его войска в первый день успешно атаковали врага северо-восточнее Кричева, а 7 августа смогли прорваться на Рославльское шоссе на участке Шумятичи — Хотвиж, то есть поставили под угрозу тылы 2-й танковой группы Гудериана. Это не на шутку всполошило гитлеровского генерала, и он выдвинул сюда, в помощь 7-й пехотной, еще и 78-ю пехотную дивизию. Однако 8 августа, поскольку давление нашего 45-го стрелкового корпуса нарастало, Гудериан посчитал, что и этих сил недостаточно, чтобы снять угрозу правому флангу и тылам своей танковой группы. Потом он написал в мемуарах:

«Перед тем как перейти в наступление на Москву или предпринять какую-либо другую операцию, нам необходимо было предварительно выполнить еще одно условие: обеспечить свой правый фланг у Кричева, расположенный глубоким уступом назад. Очистка этого фланга от войск противника была необходима еще и для того, чтобы облегчить 2-й армии наступление на Рогачев»[64].

Реализуя этот замысел, Гудериан уже на следующий день утром нанес сильный удар своими 24-м танковым и 7-м армейским корпусами, поддержанными авиацией, по правому флангу нашей армии. 3-й и 4-й немецким танковым дивизиям удалось прорваться к Милославичам и Родне. Теперь 45-й стрелковый корпус сам оказался под угрозой окружения.

По распоряжению командарма я 6 августа находился в частях Э. Я. Магона, непрерывно информируя генерала Голубева об изменениях в обстановке. Он советовался со мной и ставил боевые задачи войскам. В связи с прорывом танков противника южнее Милославичей командующий приказал отвести части 45-го стрелкового корпуса на юг за реку Ложбянка, а мне вернуться на КП армии. Я успел проскочить, но основной массе войск 45-го корпуса благополучно отойти не удалось. Нетрудно понять, что танковые и моторизованные дивизии Гудериана значительно превосходили наши стрелковые части в подвижности и маневренности. Танки врага вышли на все коммуникации. В кольце вместе с подчиненными войсками оказались все командиры дивизий и Э. Я. Магон, которому 7 августа было присвоено звание генерал-майора.

На КП армии делалось все возможное, чтобы вызволить ставший всем нам родным 45-й корпус и не допустить дальнейшего прорыва танков Гудериана в юго-западном направлении, а также создания противником плотного внутреннего и внешнего фронтов окружения вокруг соединения Э. Я. Магона. Нам удалось развернуть фронтом на север часть сил 4-го воздушно-десантного корпуса, 6-й и 148-й стрелковых и 52-й кавалерийской дивизий. Оптимизм вселяло и то, что армии накануне придали 50-ю танковую дивизию, имевшую в своем составе боевые машины Т-34. Полковнику Б. С. Бахарову, командовавшему этим соединением, было приказано прорваться в район Милославичей и обеспечить условия для выхода войск и штаба 45-го стрелкового корпуса из окружения.

Как раз в это время сменилось командование фронта. Ф. И. Кузнецова вызвали в Ставку, а на смену ему прибыл генерал-лейтенант М. Г. Ефремов. Надо отдать должное его оперативности. В первый же день командования фронтом он приехал в нашу армию. Это был очень импульсивный, энергичный военачальник. У него была фигура, как у профессионального спортсмена, — вся налитая мышцами. Решение командарма он одобрил, но гут же устроил ему разнос. Утверждал, что КП армии якобы слишком далеко от войск и что нам следовало быть там, где находится сейчас Магон.

Командир 50-й танковой дивизии создал небольшую подвижную группу, включив в нее до 30 танков Т-34 и несколько бронемашин. Ей предстояло протаранить боевые порядки гитлеровцев, что могло существенно помочь деблокаде окруженных. Несколько танков и бронемашин прорвались к подвижному командному пункту генерала Э. Я. Магона, которому мы передали в тот день утром по радио поздравления с награждением его орденом Красного Знамени.

Эрман Янович принял на себя командование теми силами окруженных, которые были поблизости, и, сев в один из танков, повел подчиненных на прорыв. Многие из них вырвались, но доблестный комкор пал смертью героя. Его головной танк был взорван прямым попаданием вражеского снаряда. Часть войск и управления корпуса во главе с полковником М. В. Ивашечкиным вырвалась из кольца. Она отходила от рубежа к рубежу за реку Ипуть, на линию Мглин, Сураж. К. Д. Голубев в переговорах по радио приказал Макару Васильевичу вступить в командование корпусом.

Другая часть сил, в том числе основное ядро 132-й и 137-й стрелковых дивизий, вышла гораздо позднее. Погибли героические командир 6-й стрелковой дивизии полковник Михаил Антонович Попсуй-Шапко и комиссар 132-й стрелковой дивизии полковой комиссар Павел Иванович Луковкин. Все мы тяжело переживали эти невосполнимые потери.

А фон Бок и Гудериан вводили в сражение все новые войска и расширяли фронт наступления. С утра 12 августа с рубежа реки Сож мощный удар в южном направлении нанес немецкий 13-й армейский корпус 2-й полевой армии. Ему противостояли обескровленные части нашего 28-го стрелкового корпуса генерала В. С. Попова. Правее развивал наступление в юго-западном направлении 24-й танковый корпус противника. Натиск вражеских танковых и пехотных соединений сдерживали на рубеже Голичи, Костюковичи части 4-го воздушно-десантного корпуса, 6-й, 148-й и только что вышедшей из окружения 137-й стрелковых дивизий. Вместе с ними оборонялись подразделения 50-й танковой и 52-й кавалерийской дивизий. Все эти соединения лишь номинально считались таковыми — это зачастую были не более чем батальонные или полковые группы, располагавшие минимумом вооружения и боеприпасов. Поскольку управление 45-го корпуса, который возглавил полковник Ивашечкин, оставалось работоспособным, оно объединило большинство этих войск, имея КП во Мглине. Их передовой рубеж проходил по реке Судость, а в тылу силами особенно ослабленных дивизий, выведенных во второй эшелон, и местным населением готовились еще два рубежа — промежуточный и тыловой — для придания обороне устойчивости. Танковая и кавалерийская дивизии составляли подвижный резерв для локализации возможных прорывов противника. Наш армейский штаб размещался в Унече.

Читатель может подумать, что только в полосе «невезучей», 13-й, армии так скверно обстояло дело. Однако в действительности 13 августа не менее кризисная ситуация сложилась и в полосе 21-й армии. Фон Бок переправил почти всю 2-ю полевую армию за Днепр и нацеливал основной удар из района Довска в междуречье Днепра и Сожа. К исходу дня войска правого фланга 21-й армии вынуждены были начать отход к югу. С помощью выведенной за Днепр одной дивизии удалось задержать врага у Меркуловичей на шоссе Довск — Гомель и у Чечерска на реке Сож. Однако вскоре мотоциклисты и бронемашины противника прорвались к размещавшемуся здесь КП 21-й армии. Во время боя под Чечерском был ранен исполнявший обязанности командующего армией генерал-майор В. Н. Гордов. Нависла угроза полного окружения корпуса Л. Г. Петровского. Переправы через Днепр удалось отстоять лишь близ Жлобина.

Генерал М. Г. Ефремов и член Военного совета дивизионный комиссар Ф. И. Шлыков прибыли на КП 21-й армии и вызвали к себе Л. Г. Петровского с целью назначить его командармом 21. Для этого к нему был послан У-2. Но самолет возвратился с корпусного КП с тяжелоранеными воинами. Петровский прислал записку: «Оставление в такой тяжелой обстановке войск корпуса равносильно бегству». Невзирая на все трудности, и прежде всего на массированные авиационные и артиллерийские удары, Леонид Григорьевич сумел к вечеру 14 августа организовать форсирование Днепра. Однако гитлеровцы к этому моменту уже вышли к Гомелю, и войска Л. Г. Петровского оказались в новом кольце. Необычайная командирская предприимчивость, умение вдохнуть в подчиненных веру в свои силы помогли замечательному военачальнику с честью выйти и из этой, казалось бы безысходной, ситуации.

Удар 63-го стрелкового корпуса, предпринятый на рассвете 17 августа после эффективного артиллерийского налета, явился внезапным для врага. Полки его 134-й пехотной дивизии, противостоявшие корпусу, дрогнули, тем более что штаб дивизии был быстро разгромлен. Спустя час после начала атаки наших частей заслоны гитлеровцев были смяты, и основное ядро 63-го корпуса присоединилось к войскам, оборонявшим Гомель. С чувством глубокой горечи мы узнали, что самому Леониду Григорьевичу, двигавшемуся в арьергардном отряде, не удалось вырваться из окружения — он пал смертью героя[65]. С несколько меньшими трудностями ушли за Днепр конная группа О. И. Городовикова и части 3-й армии генерала В. И. Кузнецова.

Так складывалась обстановка, когда наша армия вошла в состав нового, Брянского, фронта, созданного на стыке Центрального и Резервного фронтов.

16 августа командующий фронтом генерал А. И. Еременко и член Военного совета дивизионный комиссар П. И. Мазепов прибыли в Брянск. КП фронта был оборудован в 14 километрах юго-восточнее города в лесистом районе. Мне в дальнейшем довелось неоднократно бывать там. Наиболее важные отделы штаба фронта расположились в довольно ветхом одноэтажном здании. Второе здание меньших размеров заняло политуправление, а все остальные службы разместились в палатках и землянках. Начальником штаба фронта стал генерал-майор Г. Ф. Захаров, отличавшийся необычайной требовательностью и суровостью, начальником политического управления — дивизионный комиссар А. П. Пигурнов, заместителем командующего — генерал-майор А. Н. Ермаков, командующим ВВС фронта — генерал-майор авиации Ф. П. Полынин. Штаб фронта формировался на базе штабов 20-го стрелкового и 25-го механизированного корпусов, оказавшихся к этому времени без войск. Надо сказать, что управление фронта было сразу же крепко сколочено и поддерживало с войсками надежную связь, поэтому мы хорошо знали всех его должностных лиц.

Первоначально в Брянский фронт включались всего две армии — 50-я и 13-я. 50-я развертывалась из двух корпусов в составе восьми стрелковых (217, 258, 260, 269, 278, 279, 280, 290-й) и одной кавалерийской (55-й) дивизий. Управление армии формировалось на базе управления 2-го стрелкового корпуса. Штаб армии разместился в районе Выгоничей. Командармом был назначен генерал-майор М. П. Петров, с которым я познакомился в Барановичах, членом Военного совета — бригадный комиссар Н. А. Шляпин, начальником штаба — полковник Л. А. Пэрн. О составе нашей армии и положении ее войск читатель уже знает.

При формировании фронт получил некоторое количество авиации. В частности, в его состав перешла из Центрального фронта 11-я смешанная авиадивизия. Она имела материальную часть и обстрелянных летчиков. Номинально числились и другие соединения, но они фактически не располагали техникой. В конце августа, правда, начали прибывать самолеты из тыла, однако это были не только новые Пе-2 и Як-1, но и морально устаревшие — И-15, И-16, Р-5, СБ, производство которых уже прекратилось.

Полоса действий Брянского фронта достигала в ширину 230 километров. Правым соседом был Резервный фронт, левым — Центральный. Местность в основном лесисто-болотистая со значительным числом рек. Более открытым являлся треугольник Брянск — Мглин — Почеп. Главное внимание командование фронта уделяло 50-й армии, ибо Ставка ориентировала, что враг после овладения Рославлем предпримет попытку развить успех ударом на Брянск в полосе именно этой армии. Однако данное предположение не оправдалось: немецкий 24-й танковый корпус повернул на юг, на Унечу. Перед фронтом нашей 13-й армии находились 258-я и части 34-й пехотной дивизии, 3-я, 4-я и части 17-й танковой дивизии. Эти соединения 13-я армия сдерживала с большим трудом, тем более что противник глубоко вклинился на нашем правом фланге.

Командующий новым фронтом поначалу стремился решать вопросы, связанные не только с боевыми действиями, но и с повышением боеспособности войск, организацией их учебы. Вскоре мы получили весьма пространный приказ, в котором делалась небезуспешная попытка в какой-то мере обобщить опыт первых недель войны. Например, указывалось на слабые стороны врага: неумение сражаться ночью, стремление избегать ближнего, особенно штыкового, боя мелкими подразделениями, привязанность пехоты к танкам. Говорилось о необходимости научить артиллеристов уверенно поражать танки, добиться, чтобы на каждое орудие и каждую батарею кроме основных огневых позиций имелись и запасные, пригодные для стрельбы по танкам прямой наводкой, косоприцельным, фланговым огнем с дистанции 500–800 метров. Речь шла также о важности массирования огня. Приказ требовал научить весь личный состав отрывать окопы одиночные и на отделение, щели, противотанковые ловушки и препятствия, использовать средства маскировки; повседневно и настойчиво вести работу по укреплению воинской дисциплины. Содержались и другие требования[66]. В приказе были, конечно, и общеизвестные истины, но он отличался от предыдущих тем, что вместо голого призыва не отступать давал практические рекомендации, причем более спокойным тоном.

А враг тем временем продолжал активно действовать, пытаясь в первую очередь окружить нашу 13-ю армию. 17 августа его танки и мотопехота, прорвав фронт армии и выйдя на ее тылы, перерезали железную дорогу Брянск — Гомель и заняли Унечу. 13-я оказалась в чрезвычайно тяжелом положении, но дралась упорно, нанося противнику немалый урон.

Войска вермахта развивали успех в направлении Стародуб, Новгород-Северский и Почеп. Сухая погода и хорошее состояние дорог благоприятствовали им. 18 августа противник захватил Стародуб, а 21 августа сильной атакой танков с мотопехотой — Почеп.

Двумя днями раньше, 19 августа, мы получили приказ нанести контрудар войсками нашей армии, усиленной 55-й кавалерийской дивизией из 50-й армии. Предстояло действовать в направлении Мглин, Унеча, Клинцы. Выполнить поставленную задачу армия не смогла, поскольку сил у нее было крайне мало, а времени на подготовку фактически вообще не имелось. И вот когда мы в довольно просторной землянке оперативного отдела бились над тем, чтобы с помощью средств связи заполучить данные о положении войск, в нее не без труда вошел А. И. Еременко. После встречи в Борисове я сразу узнал его и четко доложил о нашей работе. Он тоже узнал меня, пожал мне руку и, приказав подробнее рассказать о положении войск, развернул перед нами карту с нанесенной обстановкой. Я без каких-либо прикрас доложил о том, что знал, пользуясь своей картой.

Еременко взял карандаш и в трех местах сделал исправления на моей карте. Оказывается, прежде чем приехать к нам, он побывал в наиболее горячих точках сражения, познакомился с ситуацией на месте.

— Позови сюда командарма и начальника штаба, — распорядился Дндрей Иванович.

Когда вошли Голубев и Петрушевский, Еременко строго посмотрел на них и сказал:

— Побывал в ваших войсках. Они дерутся храбро, но взаимодействие между дивизиями крайне слабое. Артиллерийская поддержка недостаточна. Многие командиры полков нетвердо знают свои задачи. Сейчас, когда обстановка так резко и часто меняется, от командарма и его штаба требуется гибкое и конкретное руководство. Командование армии должно быть как можно ближе к своим дивизиям, иначе управление войсками нарушается.

Командующий фронтом стал с пристрастием спрашивать К. Д. Голубева и А. В. Петрушевского об истинном положении дел в соединениях и частях. Они, конечно, не могли знать всех деталей.

— Отсюда и проистекают многие беды, — сделал вывод Еременко. — Ваш командный пункт находится в нескольких десятках километров от передовой! В нынешней обстановке, когда корпусное звено ликвидировано, при таком удалении от войск управлять ими крайне трудно.

Константин Дмитриевич на это резонно возразил, что в нашей армии — видимо, учитывая специфику ее действий на широком фронте, — командование Центрального фронта корпуса не упразднило и, в частности, 45-й корпус по-прежнему существует и действует под командованием полковника Ивашечкина.

Андрей Иванович, в свою очередь, парировал этот аргумент командарма, заметив, что временное сохранение корпусного звена в 13-й армии не уменьшает, а увеличивает ответственность армейского руководства. Вместе с тем Еременко сказал, что он понимает трудности армии и постарается нам помочь, организовав рейд 55-й кавалерийской дивизии по тылам врага, а также подбросив свежие стрелковые соединения, как только они прибудут.

И действительно, в следующие же дни на рубеж реки Десна были выдвинуты только что прибывшие части 307-й и 282-й стрелковых дивизий. Они имели также задачу обеспечить сосредоточение войск, перебрасывавшихся для 3-й армии, которая действовала рядом с нами.

Как выяснилось, командующий фронтом не ограничился нагоняем, который он учинил руководству армии. Еременко сделал представление в Ставку, и в итоге нам пришлось расстаться с Константином Дмитриевичем.

Что можно сказать о снятии К. Д. Голубева, которого я не только глубоко уважал как своего учителя, но и любил как душевного человека? Можно напомнить, что он перед этим пережил поистине драматические события при выходе с остатками 10-й армии из белостокского выступа и был очень переутомлен. Вместе с тем он отличался осмотрительностью, обстоятельностью и в данном случае действительно стремился не подвергать штаб армии излишнему, с его точки зрения, риску. Думается, что А. И. Еременко проявил поспешность, правда, объяснимую в тех суровых условиях. Во всяком случае, в октябре 1941 года Голубев был назначен командармом 43-й и возглавлял ее до мая 1944-го, когда его тяжело ранило.

Вскоре к нам прибыл генерал-майор А. М. Городнянский. Это был выше среднего роста, начавший седеть брюнет с выразительным, волевым лицом. Ровесник Константина Дмитриевича (родился тоже в 1896 году), он выглядел гораздо моложе, так как сохранил стройность. Голубев же был тучноват. Авксентий Михайлович прославился при обороне Смоленска, командуя 129-й стрелковой дивизией. Вот что о нем писал член Военного совета 16-й армии генерал А. А. Лобачев: «Если вспоминать добрым словом героев Смоленска, то первым среди них нужно назвать самого Авксентия Михайловича Городнянского. Мне приходилось в этот период много раз встречаться с генералом Городнянским и наблюдать его за работой (гражданским словом «работа» легче передать свойственный ему командирский стиль). Подчиненные командиры, особенно из молодых, попросту обожали его, бойцы считали отзывчивым начальником, на опытность которого можно положиться. Когда фронт запросил позднее достойного кандидата на армию, наш Военный совет выдвинул генерала Городнянского. Комдив всегда с людьми — то среди истребителей танков, команды которых были созданы во всех батальонах, то в ударных группах. Он передвигался по переднему краю во весь рост, не сгибая под пулями свою седеющую голову; идет, опираясь на палочку, и, как говорили бойцы, «пуля его не берет»[67].

К этой характеристике я полностью присоединяюсь. Он ее безукоризненно подтверждал на всем протяжении нашей совместной службы, а расстались мы с ним в самом конце 1941 года, когда меня назначили начальником штаба 38-й армии.

Между тем противник активизировался. 21 августа на направлении Жуковка, Почеп сосредоточивались части 47-го танкового корпуса из группы Гудериана (18-я и 17-я танковые и 29-я моторизованная дивизии). Одновременно 24-й танковый корпус также повел наступление на Почеп и к исходу дня овладел им. Положение нашей армии становилось все более угрожающим.

23 августа по войскам фронта был отдан приказ, предписывавший 50-й армии прочно оборонять занимаемый ею участок западнее Брянска, а нам, удерживая рубеж по восточному берегу реки Судость, Погар, Борщево, Лужки, нанести удар на Почеп, Стародуб и Унечу с целью вернуть их[68].

В районе Погар, Стародуб разгорелись упорные бои. Понеся ощутимые потери, враг был выбит из Почепа и отброшен на линию Красный Рог, Пьяный Рог. Но овладеть Стародубом и Унечей мы не смогли, так как гитлеровцы успели укрепиться на выгодных позициях по берегу Судости.

Самоотверженно действовали летчики фронтовой авиации. Так, при налете на танковую колонну врага один из самолетов СБ был подожжен зенитным снарядом. Тогда летчик направил свою горящую машину на скопление техники противника и уничтожил ее. Сержант Сковородин, командир этого самолета, летчик-наблюдатель лейтенант Ветлужский и стрелок-радист младший сержант Черкашин удостоились высоких наград (посмертно).

В боях 23 августа нам удалось захватить нескольких пленных. Из их показаний следовало, что немецкая 3-я танковая дивизия, овладевшая Стародубом, получила приказ наступать строго на юг, а 4-я танковая — двигаться правее. Об этом мы тотчас же доложили А. И. Еременко, а тот затем проинформировал Верховного Главнокомандующего, тем более что наши сведения подтвердились авиаразведкой. Летчики обнаружили мотомеханизированную колонну врага (свыше 500 машин), которая двигалась по шоссе Унеча — Стародуб и далее на юг. К глубокому сожалению, эти и некоторые другие факты были истолкованы у нас в том смысле, что будто бы противник сильными передовыми частями при поддержке мощных танковых средств ведет активную разведку, имея, вероятно, ближайшей целью нанести удар на Брянск. Но такого удара не последовало. Тогда штаб фронта предположил, что Гудериан узнал о создании на подступах к Брянску нашей трехполосной обороны с противотанковыми рвами. На самом же деле 47-й танковый корпус немцев, наступления которого на Брянск так опасались, решал другую задачу. Он должен был обеспечивать фланг танковой группы Гудериана, которая наносила глубокий удар на юг И имела приказ Гитлера совместно с соединениями Клейста (1-я танковая группа), наступавшими на север, окружить войска нашего соседа — Юго-Западного фронта.

Однако в некоторых военно-исторических трудах это обстоятельство, к сожалению, трактуется по-иному, примерно так: замысел врага был известен, но Брянский фронт не справился с задачей разгрома группы Гудериана, и в связи с этим дальнейшие события развивались столь неблагоприятно для нашей стороны. Чтобы пролить свет на эти два вопроса — был ли разгадан новый план врага и мог ли Брянский фронт разгромить группу Гудериана, — я отвлекусь от последовательного изложения событий и, быть может, не совсем в мемуарном стиле, проанализирую тогдашнюю обстановку на основании документов и ряда публикаций.

Посмотрим, что происходило в стане врага, конечно, по послевоенным данным. Из них будет понятно, в каких трудных условиях формировался и начал действовать Брянский фронт, сколь сложный, поистине гордиев узел сплелся здесь из-за того, что гитлеровское руководство вынуждено было именно в тот момент коренным образом изменить развитие боевых действий в полосе группы армий «Центр», к чему вынуждало его самоотверженное сопротивление здесь советских войск, и прежде всего в Смоленском сражении. Гитлер и его приспешники в конце июля — начале августа стали лихорадочно искать такое решение, которое позволило бы до начала зимы все же достичь кардинальных целей плана «Барбаросса». Советское руководство не могло, конечно, тогда знать, что надумает враг, ибо сама верхушка вермахта и рейха довольно долго колебалась. Это наложило отпечаток на все последующее развитие событий на советско-германском фронте.

Возможно, что первоначально у противника возникала идея взять советскую столицу обходным маневром с юга, то есть со стороны Брянска. В этом смысле может быть истолковано донесение командующего группой армий «Центр» фон Бока в ОКХ[69] от 24 июля 1941 года. Имея в виду ранее полученные из Берлина указания, он писал: «Войска, наступающие в юго-восточном направлении на Брянск, не раньше 4 августа, а 46-й и 47-й корпуса даже после окончания сражения у Смоленска, должны сначала быть сменены и выведены с фронта (не раньше 2 августа), лишь затем может последовать их поворот в южном направлении…»[70]

Главные силы группы Гудериана действовали тогда на фронте от Быхова до Смоленска, поэтому движение на Брянск для них также означало поворот на юг. В то время (в конце июля) речи о повороте на Киев еще не было. Об этом как возможном замысле впервые было упомянуто на созванном Гитлером 4 августа совещании в Борисове. Район Брянска интересовал и Гудериана. Он отмечал, что в начале августа его разведка не обнаружила там наших войск[71].

Но когда врагу удалось прорваться в район Рославля, у части немецкого генералитета появилась надежда прямо отсюда ударить на Москву. По свидетельству Гудериана, на упомянутом совещании высшего комсостава вермахта, состоявшемся 4 августа в Борисове в штабе группы армий «Центр», все присутствовавшие генералы единодушно заявили о необходимости развивать наступление на Москву. Наиболее рьяным сторонником этого плана был Гудериан. Гитлер же колебался. Он понимал, видимо, что Москва будет обороняться советской стороной особенно упорно и на ее подступах вермахт понесет большие потери. В результате в ближайшее время ни одна из целей плана «Барбаросса» не будет достигнута. Гитлер считал, что необходим неожиданный маневр силами, и, вернее всего, удар на юг, ибо группа армий «Центр» нависала над советскими войсками, оборонявшимися на Украине. Это позволяло заполучить богатства Украины и показать немцам реальные плоды войны на востоке, а также занять Крым, который считался естественным авианосцем Красной Армии в борьбе против использования Германией румынской нефти.

У оппонентов Гитлера тоже были свои козыри; Они утверждали, что Москву надо брать сейчас, летом, при благоприятных климатических условиях, бросок же крупных сил группы армий «Центр» на юг, по их мнению, ослабит ее настолько, что она не сможет в дальнейшем, да еще при неблагоприятных условиях осени, овладеть советской столицей.

Так что вопрос об ударе частью сил группы армий «Центр» на юг решался в ходе беспримерной полемики среди немецко-фашистского командования. Насколько крепко идея немедленного удара на Москву сидела в головах гитлеровского генералитета, доказывает и то, что даже верный сторонник фюрера Йодль в составленной им оперативной сводке от 10 августа указал, что по сравнению с важнейшей целью — уничтожением сильнейшего противника перед фронтом группы армий «Центр» и захватом Москвы — все остальные довольно заманчивые возможности соседних групп армий отступают на задний план. Он предложил предпринять в конце августа общее наступление на Москву, имея полевые армии в центре, а танковые группы — на крыльях[72].

А вот рассуждения генерала Типпельскирха, несколько пространные, но в полной мере дающие ключ к рассматриваемой нами проблеме. Он писал, что на советско-германском фронте от танковых клиньев на основании опыта войны в Европе ожидали гораздо больших результатов. Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали, и Гитлер считал, что применявшаяся до сих пор тактика требует слишком много сил и приносит мало успеха. Ход боев в районах Умани и Смоленска укрепил у него это мнение. После взятия Смоленска обострились принципиальные расхождения во взглядах Гитлера и Браухича на ведение дальнейших операций. «Захват хлебородной Украины, нефтяных районов Кавказа и Крыма ему (Гитлеру. — Авт.) казался важнее или, по крайней мере, более необходимым в данное время, чем военная победа, — констатировал Типпельскирх. — Его требования можно было бы выполнить только в том случае, если бы группа армий «Центр» после завершения боев в районе Смоленска прекратила наступление и отдала значительную часть своих сил двум соседним группам армий.

Мысли Гитлера вызывали глубокие сомнения у работников его собственного штаба, а еще больше — у главного командования сухопутных сил. Вплоть до второй половины августа на совещаниях, в новых директивах, которые часто не могли быть осуществлены и подвергались все новым и новым изменениям, а также во взаимных докладных записках велась борьба за решение, имеющее коренное значение для исхода войны (Разрядка моя. — Авт.)»[73]. Тут же Типпельскирх писал, что Браухич и Гальдер упорно боролись за то, чтобы после необходимой передышки немедленно возобновить наступление на Москву, прежде чем противник сможет существенно усилить перед ней оборону. Далее они, как и Гудериан, опасались снижения боевой мощи подвижных соединений, если эти соединения сначала должны были бы продвинуться на сотни километров на юг и на север. Наконец, сомнение вызывала потеря времени, необходимого для главной операции, в связи с приближением осени. В резерве совершенно не оставалось времени на случай непредвиденных задержек[74].

Таким образом, ясности у немецкого руководства относительно дальнейших операций в середине августа, когда создавался наш Брянский фронт, не было. Могла ли она быть у советского руководства?

Главным аргументом в пользу того, что вражеские планы якобы были своевременно вскрыты советским командованием, является письмо Г. К. Жукова (он возглавлял тогда Резервный фронт), направленное 19 августа 1941 года И. В. Сталину. Я позволю себе привести его более полно, чем это обычно делается.

«Москва, товарищу Сталину.

1. Противник, убедившись в сосредоточении крупных сил наших войск на путях к Москве, имея на своих флангах Центральный фронт и великолукскую группировку наших войск, временно отказался от удара на Москву и, перейдя к активной обороне против Западного и Резервного фронтов, все свои ударные подвижные и танковые части бросил против Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов.

Возможный замысел противника:

Разгромить Центральный фронт и, выйдя в район Чернигов, Конотоп, Прилуки, ударом с тыла разгромить армии Юго-Западного фронта. После чего — главный удар на Москву в обход Брянских лесов и удар на Донбасс…

2. Для противодействия противнику и недопущения разгрома Центрального фронта и выхода противника на тылы Юго-Западного фронта считаю своим долгом доложить свои соображения о необходимости как можно скорее собрать крепкую группировку в районе Глухов, Чернигов, Конотоп. Эшелон прикрытия сосредоточения сейчас же выбросить на р. Десна.

В эту группировку необходимо включить:

1) До 1000 танков, которые собрать за счет мехкорпуса ЗакВО, танков РГК и в дальнейшем танков 300 взять с ДВФ.

2) До 10 стрелковых дивизий.

3) 3–4 кавалерийские дивизии.

4) 400–500 самолетов, собранных за счет ЗакВО, ВВС Морского флота, ВВС Московской зоны ПВО.

Если ставить себе более активный способ противодействия этому очень опасному действию противника, всю предлагаемую группировку нужно срочно собирать в районе Брянска, откуда и нанести противнику удар во фланг.

Сейчас, не ожидая окончания сосредоточения брянской группировки, целесообразно усилить правое крыло Западного фронта еще 4–5 стрелковыми дивизиями, 8—10 тяжелыми полками РГК и перейти немедленно в наступление с целью выхода на фронт Полоцк, Витебск, Смоленск.

Удар правым крылом Западного фронта с целью выхода на фронт Полоцк, Витебск, Смоленск будет очень полезен и при действии наших войск на реке Десна.

Жуков 19.8.41 г.»[75]

Помнится, в конце второй декады октября, когда мы только что вышли из окружения, нам удалось расположить командный пункт в сравнительно сносных условиях — в деревеньке, которая пряталась на дне довольно глубокого оврага и лишь потому, видимо, и уцелела.

Мы собрались вечером в небольшом домике сельской школы на первый после многих дней скитаний и боев во вражеских тылах товарищеский ужин. Хотя застолье по тем временам было вполне приличное, даже с трофейным коньяком, лица у всех были довольно понурые. Тогда Авксентий Михайлович Городнянский, предлагая тост, сказал:

— Не унывайте, наступит час, когда мы с вами, товарищи, засадим гитлеровцев в котел, да так, что они оттуда не выберутся.

Александр Васильевич Петрушевский, как бы размышляя вслух, заметил:

— Засадить-то засадим, только когда это будет?

Тем не менее все выпили за грядущие Канны для захватчиков. Я, правда, по своему обыкновению лишь пригубил чарку, поскольку никогда не употреблял спиртного. Откровенно говоря, мало кто из нас надеялся тогда, что такое может случиться с гитлеровцами всего через каких-то полтора месяца после нашего собственного избавления из Брянского котла.

И вот в конце ноября — начале декабря у нас действительно затеплились кое-какие надежды, хотя враг по-прежнему яростно атаковал войска армии. В те дни на южном фланге 13-й, которая вошла в состав Юго-Западного фронта, начали сосредоточиваться соединения, выдвигавшиеся после отдыха и доукомплектования. Нам пришлось их встречать и выводить в назначенные районы вблизи Березовки, Касторного и Погожевки, километрах в 60–80 от Задонска, где располагался штаб армии. Дело было нелегким, так как предстояло в короткий срок незаметно для противника подтянуть войска, удаленные от мест сосредоточения на 150–200 километров. Железнодорожный транспорт был перегружен, поэтому с его помощью можно было перевезти лишь минимум резервов. Войска передвигались походным порядком, исключительно под покровом темноты, чему благоприятствовали долгие зимние ночи.

Днем, когда марши категорически запрещались, воины укрывались в рощах и оврагах, принимая самые строгие меры маскировки. Этим мы, как показало дальнейшее развитие событий, ввели фон Вейхса, командовавшего противостоявшей нам 2-й полевой армией врага, в заблуждение относительно наших планов.

Невзирая на трудности передвижения в темные зимние ночи, войска шли быстро, чему способствовала тщательная разработка штабом армии удачных маршрутов. Используя многочисленные грунтовые дороги, части двигались параллельно друг другу. Кавалеристы преодолевали за сутки в среднем 40 километров, мотопехота и танки — до 100–140. Часть пехоты все же удалось перебросить по железной дороге, а остальная двигалась в основном в пешем строю, иногда ее выручал гужевой транспорт.

Помню, как я верхом подъехал к колонне 1-й гвардейской стрелковой дивизии (бывшей 100-й). С пригорка на пригорок при лунном свете змеилась темная лента, двигавшаяся в полном безмолвии. Пригляделся. Вот молоденький боец ткнулся лбом в алюминиевый котелок шедшего впереди высоченного товарища. Протирая глаза, он почти беззвучно чертыхнулся. Оказалось, что боец спал на ходу, да и не только он один. Невольно подумалось, как тяжело нашим воинам. Весь день они находились где-то на лесной поляне, не разжигая костров, а ночью начался марш. Какой же заботы заслуживал личный состав, и наш Военный совет требовал от всех командиров и политработников постоянно держать в центре внимания вопросы снабжения и отдыха подчиненных.

Я поехал в голову колонны и нагнал также ехавшего верхом генерала И. Н. Руссиянова. Иван Никитич в белом полушубке с пушистым воротником и в такой же ушанке был трудноузнаваем. Ведь я видел его последний раз в боях под Минском, в прокопченной пороховым дымом, в жухлой от пыли и пота гимнастерке.

После взаимных теплых приветствий я предложил дать отдохнуть людям, сделать привал. Он посмотрел на часы и сказал:

— Да, время.

По* колонне шепотом передавали команду на привал. Люди ничком ложились на рыхлый снег и тут же засыпали…

Дружески беседовали мы с комдивом и комиссаром дивизии К. И. Филяшкиным. Пользуясь доверительными отношениями, сложившимися между нами, я спросил Руссиянова, для какой цели, по его мнению, предназначается сейчас дивизия.

— Ничего не ведаю, — отшутился комдив, — радуюсь лишь тому, что опять попал в 13-ю армию. Хотел у тебя, Семен Павлович, узнать, в какое пекло вы нас двинете.

Я дипломатично умолчал о том, что мы сами знаем об этом не больше, чем он. Из дальнейшей беседы с Иваном Никитичем убедился, что его дивизия является едва ли не лучшим соединением фронта. В состав 1-й гвардейской входило четыре полнокровных стрелковых полка (85, 331, 355 и 1098-й), в ней насчитывалось почти 9 тысяч человек, 37 минометов, 26 орудий, 12 станковых, 55 ручных пулеметов, она была усилена дивизионом гвардейских минометов («катюш»), пушечным артиллерийским полком и танковой ротой[88].

Отдохнули люди минут 10–15, и снова марш…

Вскоре же состоялось мое знакомство и с командиром 5-го кавалерийского корпуса генералом В. Д. Крюченкиным. Это соединение я выводил к селу Орехово. Василий Дмитриевич выглядел так, будто шла гражданская, а не Великая Отечественная война: лицо его было отмечено глубоким шрамом, как видно, от сабельного удара, на голове — лихо заломленная кубанка, на плечах косматая бурка, из-под которой выглядывал серебряный эфес казачьей шашки. Василий Дмитриевич родился в нищенской крестьянской семье близ Бугуруслана. В первую мировую войну сражался в гусарском полку, поэтому кавалерийская выправка у него была отменная. В гражданскую войну воевал в 1-й Конной армии. Это был одаренный военачальник — и не только кавалерийский. В дальнейшем он небезуспешно командовал общевойсковыми, а также танковой армиями.

Генерал Крюченкин уверенно выразил предположение, что его корпус предназначается для наступательной операции.

— Как же может быть иначе?! — сказал он. — В октябре — ноябре 1919 года я громил под Касторным деникинцев, а теперь на том же месте буду громить гитлеровцев!

И действительно, конники Крюченкина бились здесь умело, самоотверженно, и 5-й кавкорпус был преобразован в 3-й гвардейский.

Другие работники нашего штаба вывели на левый фланг армии также 32-ю кавалерийскую дивизию, 34-ю мотострелковую и 129-ю танковую бригады, 4-й гвардейский минометный и 642-й пушечный артиллерийский полки. Правда, большинство из этих соединений и частей были укомплектованы довольно скупо. Так, в 129-й танковой бригаде было всего 16 легких машин устаревших конструкций[89].

Сосредоточение резервов было в полном разгаре, когда Авксентия Михайловича 20 ноября вызвали в штаб фронта. Я тоже, участвовал в поездке. По прибытии в Воронеж мы надеялись встретиться с маршалом Тимошенко, но его на месте не оказалось, он находился под Ростовом, где шли ожесточенные бои за возвращение в наши руки жемчужины Дона, как несколько высокопарно выразился принявший нас без промедления начальник штаба Юго-Западного фронта П. И. Бодан. Это был сухощавый, собранный генерал. Правда, с его подтянутой фигурой и несколько хмурым лицом контрастировали по-детски любопытные голубые глаза. Он внимательно, не прерывая, выслушал Городнянского, сообщившего о ходе боевых действий и прибытии резервов, затем задал несколько уточняющих вопросов, а после этого сказал:

— Не исключено, что в ближайшее время будет нанесен мощный контрудар по врагу, рвущемуся к столице. Как подсказывает логика, главную роль в нем сыграют Западный и Калининский фронты, а на флангах им должны будут, надо полагать, содействовать Северо-Западный и наш, Юго-Западный, фронты[90].

— Сил у нас, — продолжал Павел Иванович, — мало, всего три армии: 3, 13 и 40-я. Судьба распорядилась так, что именно вашей многострадальной 13-й армии доведется, видимо, сыграть существенную роль в этом деле… Вы изучаете войска, прибывающие в район Касторного? Как будете использовать их, когда они перейдут в ваше подчинение и вы получите активную задачу?

Здесь Авксентий Михайлович допустил ошибку. Он ответил, что небольшую часть новых войск употребит для упрочения обороны под Ельцом, а остальные будет готовить к контрудару в тыл 34-му армейскому корпусу генерала Метца, наседающего сейчас на армию. Как оказалось, в последующем смысл этой неосторожно брошенной командармом фразы был доложен главкому. И Тимошенко[91], опасаясь, что с таким трудом сколачиваемая ударная группировка может оказаться раздерганной для внутренних нужд армии, принял не очень-то приятное для нас решение сохранить сосредоточиваемые в районе Касторное, Тербуны войска в своих руках.

Но тогда, при беседе в Воронеже, из слов Бодина явствовало, что касторненская группировка переходит в наше подчинение. Более того, Бодин передал распоряжение С. К. Тимошенко нашему штабу в срочном порядке разработать план наступательной операции. Он подчеркнул, что и правый фланг 13-й будет усилен.

— Севернее Ельца главком поможет вам создать еще одну ударную группировку. Обдумайте кандидатуру ее командующего, — закончил Павел Иванович вводную часть беседы. Затем он поднялся, дал знак следовать за ним и провел нас в кабинет главкома, где на одной из стен висела большая оперативная карта полосы действий войск всего Юго-Западного направления.

Обращаясь ко мне, Бодин попросил высказать мнение о наиболее эффективном использовании сосредоточиваемых на флангах армии войск. На карте четко была видна вмятина, образовавшаяся в линии нашего фронта между Ефремовом и Касторным. Центр ее приходился примерно на подступы к Ельцу. Напрашивался концентрический удар на Ливны, отстоявшие на запад от Ельца по прямой на 70 километров, двумя фланговыми ударными группировками, которым предстояло пройти до этого города примерно равные расстояния. Одновременно в центре своего оперативного построения армия должна была оказать сильное фронтальное давление на противника, чтобы приковать его внимание к Ельцу.

Бодан вопросительно взглянул на Городнянского.

— Что же, — отозвался командарм, — такой замысел вполне логичен в сложившейся обстановке. Но при этом правофлаговая группировка должна быть сильнее левофланговой, ибо на севере враг имеет больше войск.

— Мыслим мы все, что называется, в унисон, — подытожил Павел Иванович. — Я придерживаюсь того же мнения. Уверен, что главком также поддержит этот замысел.

— Разрешите один вопрос, товарищ генерал? — спросил я у Бодина.

— Догадываюсь, о чем вы хотите узнать, — с доброй усмешкой сказал Павел Иванович. — Срок вас, конечно, интересует. К сожалению, я сам не знаю его, но, думаю, надо спешить изо всех сил.

Очертив на карте почти правильный квадрат в районе Ефремова, Ельца, Касторного и Ливен, который в натуре имел площадь примерно 5000 квадратных километров, Бодин попросил нас подробно проинформировать его о местности, на которой предстояло действовать.

Я доложил, что район предполагаемой операции степной, безлесный, среднепересеченный, допускающий применение всех родов войск; реки Кшень и Любовша могут быть использованы для обороны обеими сторонами. Обратил также внимание на реку Сосна, приток Дона, протекавшую с запада на восток и рассекавшую район боевых действий:

— Река и находящиеся неподалеку глубокие балки, овраги представят известное препятствие для взаимодействия двух наступающих группировок. Вместе с тем они могут быть использованы и для маскировки сосредоточения войск…

Доклад мой вежливо прервал Бодин, сказав, что этот район имеет большое оперативное значение, так как через него проходят железные дороги Москва — Донбасс и Москва — Ростов-на-Дону, которые питают не только фронт, но и центр страны нефтью, углем и хлебом.

— Имеются здесь железные дороги, ведущие и с востока на запад: Елец — Орел и Воронеж — Курск. Немало также шоссейных и грунтовых дорог. Удержание всех этих транспортных коммуникаций имеет важное оперативное значение, — заключил Павел Иванович.

Генерал Городнянский, со своей стороны, обратил внимание на густонаселенность района, наличие большого количества населенных пунктов, в том числе городов — небольших, но с много-численными каменными зданиями.

— Ведь города-то здесь, — заметил Авксентий Михайлович, — все больше древние: Елец, Ливны и наш Задонск были крепостями чуть ли не со времен Батыя, а немцы умеют быстро модернизировать старые укрепления.

Возвращались мы в Задонск окрыленные. Авксентий Михайлович шутил:

— Ну, что я говорил тогда октябрьским вечером? Загоним врага в котел — пока, правда, в не очень-то вместительный, но корпус, а то и два в нем уместятся. — А потом произнес задумчиво: — Два армейских корпуса — это то, что имеет сейчас наш основной противник, фон Вейхс, в его 2-й полевой армии как раз два армейских корпуса: 34-й и 35-й. Жаль, что Бодин не сказал, какие же силы и когда поступят на наш северный фланг.

Когда мы приехали на КП, обычно очень сдержанный Александр Васильевич Петрушевский, как только мы зашли в помещение, торопливо спросил:

— Что нового?

Городнянский попросил карту и, вызвав разведчика полковника Волокитина, подробно рассказал обо всем, что мы узнали в Воронеже. Начальник штаба армии долго смотрел на карту, затем, измерив расстояние по дорогам курвиметром, поинтересовался:

— А когда примерно мы должны начать?

— Бодин не назвал конкретного срока, — ответил Городнянский, — но можно было понять, что скоро. Наверное, недели через две-три.

— Придется разработать два варианта, — сказал Александр Васильевич, — один — с учетом существенных пополнений войск нашего северного фланга, а другой — без таковых. План-максимум пошлем Бодину, а план-минимум оставим себе. Потому что срок, как видно, очень жесткий, а подойдут эти силы или нет, еще не известно.

— Я согласен, — сразу же откликнулся Городнянский. — При первом варианте — удар на Ливны, при вотором, — он пристально посмотрел на карту, — на Никитское, так, что левая группировка пойдет почти строго на север, а правая — на северо-запад. Это сократит расстояние примерно вдвое, хотя появится опасность, что враг начнет быстрый отход и ускользнет из котла.

— Не думаю, — уверенно сказал Волокитин. — Не приучены еще немцы к отходам. Как показывают пленные, фашистское командование считает, что мы полностью выдохлись.

Работа в штабе закипела. С большой радостью и энтузиазмом мы трудились над этой нашей первой настоящей наступательной операцией. Дело осложнялось тем, что мы одновременно готовили не один, а два варианта. При этом если один документ выполнялся по всем правилам оперативной графики, так как его, по словам Бодина, должны были послать в Генштаб, то другой делался как бы вчерне, но вместе с тем не менее основательно, поскольку ударным группам предстояло действовать на довольно значительном удалении друг от друга и согласовать их усилия нужно было до деталей.

Может быть, иному читателю покажется, что такие штабные занятия напоминали подобие шахматной игры, в которой наши фронтовые соратники — бойцы и командиры, эти непосредственные исполнители всех замыслов военачальников, — представлялись нам некими бессловесными фигурками на клетчатой доске. Это было бы большой ошибкой. Штабы, и наш в частности, очень тесно соприкасались с воинами передовой линии. Все наши наметки, как правило, исходили из стремления добиться успеха малой кровью и малым потом, но, к сожалению, в тех условиях это удавалось далеко не всегда. Если говорить о себе, то, занимаясь штабной работой, я всегда помнил, что мой старший брат сражается рядовым, а два других — боевые летчики, и уже поэтому как-то абстрагироваться от воинской массы было невозможно. Однако штабной командир при работе над планами операций конечно же не может давать волю эмоциям. «Настоящий солдат умеет держать сердце зажатым в кулаке», — сказал кто-то из моих учителей. Тем не менее все же наступала минута, когда кулак разжимался и сдерживавшиеся чувства выплескивались наружу. Но это бывало почти всегда наедине с собой, и об этом мы, участники войны, по большей части молчим.

…Много времени отняла у нас организация вспомогательного пункта управления. Направили на него оперативных работников штаба с таким расчетом, чтобы ВПУ обеспечивал действия южной группы войск, создавал условия для гибкого руководства операцией на решающем для нашей армии направлении. Нам удалось хорошо оснастить его средствами связи, в том числе автомашинами и самолетами У-2. Был продуман и план материального обеспечения. Основные силы армии должны были снабжаться через базу в Задонске, а для южной подвижной группы следовало организовать базу около станции Касторной. Доставка грузов с первой базы проводилась бы по шоссейной дороге Воронеж — Елец, а со второй — по железной дороге Воронеж — Касторная. К началу операции все части, в первую очередь кавалерию, нужно было снабдить зимним обмундированием, продовольствием, фуражом и, естественно, боеприпасами, а танковые и механизированные — еще и горючесмазочными материалами.

Весьма тщательно продумывались вопросы взаимодействия с учетом разобщенности районов наступления двух ударных групп, которая усугублялась наличием глубокой долины реки Сосны. Всесторонне рассматривался вопрос о командующих группами. Южную решил возглавить сам Городнянский, имея заместителем В. Д. Крюченкина. В этой группе, по наметке командарма, следовало находиться также А. В. Петрушевскому с несколькими операторами и начальнику политотдела армии бригадному комиссару П. И. Крайнову с рядом политработников. За правый фланг группы должна была отвечать 121-я стрелковая дивизия генерала П. М. Зыкова.

В северную группу вошли: 307-я стрелковая и 55-я кавалерийская дивизии, 150-я танковая бригада, которыми, соответственно, командовали полковники Г. С. Лазько, К. В. Фиксель и Б. С. Бахаров. Все эти соединения понесли потери в предыдущих боях. Например, в бригаде Бахарова насчитывалось всего 12 исправных танков: девять Т-26 и три Т-34.

В отношении кандидатуры командующего северной группой мнения разделились. Городнянский склонен был назначить туда командира 307-й стрелковой дивизии полковника Г. С. Лазько, а Петрушевский — полковника Я. К. Кулиева. Григория Семеновича Лазько командарм знал хорошо, ибо сам назначил его командиром дивизии вместо раненого полковника В. Г. Терентьева. Лазько был до этого дивизионным разведчиком и принял на себя в тяжелые сентябрьские дни руководство соединением, когда после выбытия из строя В. Г. Терентьева управление войсками было потеряно. В ноябре Григория Семеновича утвердили в должности комдива.

Остановились все же на кандидатуре Я. К. Кулиева, фактически исполнявшего роль заместителя командарма, поскольку у него был опыт руководства подобным же временным объединением — сводной кавгруппой в составе 21, 52 и 55-й кавдивизий. Якуб Кулиевич, ветеран 13-й армии, был очень колоритной фигурой. Смуглое лицо этого темпераментного кавказца одушевляли живые и умные угольно-черные глаза. И вся его жизнь была, можно сказать, темпераментной, боевой. Выходец из бедной крестьянской семьи, он за свои сорок с небольшим лет многое повидал и испытал. С весны 1918 года Кулиев навсегда сроднился с Красной Армией. Он отважно сражался на Закаспийском фронте против белогвардейцев и английских интервентов, а потом участвовал в борьбе с басмачами в Каракумах. За доблесть и мужество был награжден орденом. В предвоенные годы успешно окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и курсы усовершенствования высшего комсостава при Военной академии Генерального штаба.

В начале Великой Отечественной войны он командовал 21-й горнокавалерийской дивизией 13-й армии. Его конники наносили дерзкие и стремительные удары по врагу. В честь геройски погибших воинов 21-й кавдивизии у станции Понятовка сооружен памятник.

Еще не раз отличался в боях Якуб Кулиев. В последующем он был удостоен ордена Красного Знамени, звания генерал-майора и назначен заместителем командира 4-го кавалерийского корпуса. С дерзновенной храбростью дрались с гитлеровцами воины его соединения, состоявшего в основном из посланцев среднеазиатских республик. В одном из боев под Сталинградом, находясь в авангардном полку 61-й кавалерийской дивизии, генерал Я. К. Кулиев был смертельно ранен. Посмертно он награжден орденом Ленина.

А тогда, в конце ноября 1941 года, Кулиев сразу же с присущим ему азартом принялся за сколачивание своей оперативной группы.

Правый фланг этой группы должна была обеспечить 132-я стрелковая дивизия, которой после ранения генерала С. С. Бирюзова командовал полковник М. М. Мищенко.

Действия центра оперативного построения армии — 148-й и 143-й стрелковых дивизий и 38-го мотоциклетного полка — поручалось координировать мне, но, как увидит читатель, в дальнейшем все произошло по-другому. Центральная группировка получила задачу фронтальными атаками приковать к себе основные силы врага и наступать строго на запад.

6-я стрелковая дивизия оставалась в обороне на рубеже Слепухи.

Свое решение о конкретных действиях трех этих группировок мы нанесли на карту, которую со всей документацией, включая и проект приказа войскам армии на наступление, мой заместитель отвез П. И. Бодину. Работы для нашего штаба оставалось, однако, еще немало: предстояло конкретизировать взаимодействие по рубежам, довести до войск планы материального и технического обеспечения, подготовить таблицы радиосигналов, закончить кодирование карт для штабов соединений.

В самый разгар этой работы обстановка в полосе северного соседа — 3-й армии резко обострилась. Нам позвонил генерал А. С. Жидов и сообщил, что противник, занявший еще 26 ноября Ливны и Ефремов, по-прежнему отчаянно наседает и, видимо, вот-вот предпримет удар и против нашей, 13-й, армии.

Гитлеровцы, как нам стало ясно, продолжали остервенело рваться к Москве с юга, через Тулу. Фон Вейхс, в задачу 2-й полевой армии которого входило обеспечить южный фланг 2-й танковой армии Гудериана, совершавшей последнюю отчаянную попытку достичь советской столицы, до предела усилил свои удары. Образовался разрыв между Западным и Юго-Западным фронтами. К 27 ноября его ширина достигла уже полусотни километров. Ряд участков совершенно не был прикрыт войсками, поэтому враг без особых помех двигался на Михайлов, Скопин и Ефремов. Противнику удалось создать серьезную угрозу правому флангу и тылу 3-й армии Я. Г. Крейзера и обеспечить себе, по существу, оперативную свободу действий против левого крыла Западного фронта, особенно после захвата городов Ефремов и Ливны. Правда, Крейзер, обнаружив переброску немецкой 25-й моторизованной дивизии в полосу Западного фронта, 1 декабря нанес внезапный контрудар двумя стрелковыми и одной кавалерийской дивизиями, которые прорвались на рубеж Шаховское, Софьино, Куркино.

Взбешенный фон Вейхс решил тогда окончательно расправиться и с 3-й, и с 13-й армиями или хотя бы отбросить их далеко на восток. Это мы почувствовали на другой же день после контрудара Крейзера. Не считаясь с потерями, 134-я пехотная дивизия врага 2 декабря ворвалась в Становую, Казаки и вскоре вышла к подступам Ельца. Одновременно к южным окраинам города прорвалась 45-я пехотная дивизия, 262-я захватила Грунин Варгол. Все внимание пришлось сосредоточить на контрмерах. Главным было вывести 148-ю стрелковую дивизию, 38-й мотоциклетный полк и 132-ю стрелковую дивизию из-под возможного флангового удара с севера, что угрожало бы им окружением. Организуя сильными арьергардами бои за Елец, мы в то же время выводили основную массу войск в Олыпанец и Архангельское.

В 21 час 4 декабря генерал Городнянский приказал оставить Елец, но ни в коем случае не допустить продвижения противника на север, чтобы не лишиться удобного исходного района для будущего контрудара. Вот тогда-то и проявились отличные бойцовские качества Я. К. Кулиева. Чтобы предотвратить прорыв гитлеровцев на север, командарм приказал Якубу Кулиевичу нанести удар в общем направлении на Тросну, и он подготовил его буквально в несколько часов. Соединения группы вклинились в боевые порядки врага довольно глубоко. Правда, к вечеру им пришлось отойти, но командир немецкого 34-го армейского корпуса был напуган и не решился на фланговый удар из-под Ельца. Кроме того, кулиевцы выявили опорные пункты, районы сосредоточения танков, раскрыли систему огня противника, что помогло им успешно действовать в последующем.

В эти дни, как и раньше, наши воины проявляли стойкость и мужество, искусно строили оборону на основных и промежуточных рубежах. На атаки гитлеровцев бойцы отвечали контратаками, на огонь — огнем. Так, 148-я стрелковая дивизия выбила врага из населенного пункта Казаки. Фашисты бежали, оставив более 100 человек убитыми, 3 орудия и 10 автомашин.

Еще 21 ноября противник овладел Щиграми и Тимом, где оборонялись части 160-й стрелковой и 2-й гвардейской стрелковой дивизий полковников М. Б. Анашкина и А. 3. Акименко. Создалась опасность дальнейшего прорыва немцев и охвата войск армии с ее левого фланга. Полковник А. 3. Акименко собрал все резервы в сводный полк под командованием подполковника А. X. Бабаджаняна (военком полка — батальонный комиссар М. П. Скирдо). Решительной контратакой сводный полк отбросил гитлеровцев к Тиму и удержал занятый рубеж до перегруппировки наших войск.

Нельзя не отметить подвиг башенного стрелка 150-й танковой бригады М. М. Крохмаля. Прикрывая отход пехоты, боевая машина получила 8 пробоин. Механик-водитель и командир танка были убиты, а Крохмаль тяжело ранен. Жители села Озерки оказали ему помощь, но гитлеровцам удалось захватить танкиста. Они учинили ему жестокий допрос. Воин молчал. Начались пытки. М. М. Крохмаль скончался, не произнеся ни слова. Он был посмертно награжден орденом Ленина.

Глубокое чувство восхищения вызывали беспримерные подвиги воинов всех родов войск. Например, 27 ноября самолет лейтенанта В. Н. Челпанова штурмовал вражеские колонны на подходе к Ливнам. Машина была подбита огнем зенитной артиллерии. Тогда летчик направил ее на колонну противника. Вместе с Челпановым погибли штурман лейтенант П. И. Ковальков и стрелок-радист комсорг эскадрильи старший сержант Н. Г. Кувшинов. Уже после освобождения города Ливны останки героического экипажа были найдены в разбитом самолете среди обломков вражеской техники. Посмертно Василию Николаевичу Челпанову присвоено звание Героя Советского Союза, а П. И. Ковальков и Н. Г. Кувшинов награждены орденом Красного Знамени.

…Поздно ночью 5 декабря к нам на КП позвонил Бодин. Заслушав доклад об обстановке и выразив Городнянскому неудовольствие маршала С. К. Тимошенко в связи с оставлением Ельца, он сообщил, что главком в целом одобрил наш замысел контрудара, но некоторые наметки не принял. Южная ударная группировка была подчинена непосредственно фронту, ее командующим стал заместитель Тимошенко генерал Ф. Я. Костенко. Северная группа осталась в нашем подчинении, но ее командующим был назначен находившийся в распоряжении главкома после выхода из окружения генерал К. С. Москаленко, который немедленно из района действий 3-й армии направлялся на КП Кулиева в поселок Колодезские. Затем Павел Иванович проинформировал о других решениях, принятых главкомом, и приказал А. В. Петрушевскому немедленно прибыть в Касторное, где уже находился Ф. Я. Костенко.

— О подкреплениях для северной группировки не было сказано ни слова, — с ноткой разочарования в голосе оповестил нас Городнянский.

— Как же не сказано? — мрачно сострил Волокитин. — Она получает пополнение в составе одного человека — генерала Кирилла Семеновича Москаленко.

— Значит, это достойное пополнение, — серьезно сказал Петрушевский, не очень-то жаловавший подобные шутки подчиненных при начальстве.

Указания главкома не могли не вызывать у всех нас двойственного чувства. Мы испытывали удовлетворение в связи с тем, что наш план одобрен, но к этому примешивались крупицы досады из-за того, что нам не доверили руководство всей операцией, хотя, между прочим, Бодин сказал, что за выполнение задачи по окружению врага ответственность в целом будет нести командование 13-й армии. Начало операции было назначено на 6 декабря. Генерал Городнянский, не давая прорваться нашим эмоциям, тотчас же наделил всех конкретными поручениями. Мне он сказал, чтобы я связался с Кулиевым и передал ему приказание завтра, с рассветом, возобновить наступление на Тросну.

Я тут же приказал связистам соединить меня с поселком Колодезские, где находились Я. К. Кулиев и его начальник штаба полковник К. Н. Ильинский. Это удалось не сразу, но наконец связь установилась. К своему удивлению, однако, вместо по-восточному гортанного голоса и характерного акцента Якуба Кулиевича я услышал совершенно другой голос с украинским акцентом, правда, не менее темпераментный. Оказалось, что К. С. Москаленко уже прибыл и вступил в свои обязанности. Кулиев стал его надежным заместителем. Так я познакомился со своим будущим командармом Кириллом Семеновичем Москаленко. Это был генерал, отнюдь не отличавшийся плотным телосложением, но сколько было энергии в его худощавой фигуре, порывистых движениях, пристальном взгляде!

Я передал К. С. Москаленко приказ Городнянского, на что он ответил, что они с Кулиевым и Ильинским сейчас как раз занимались планированием и организацией завтрашнего удара, и выразил надежду, что удастся добиться больших успехов, чем вчера.

И действительно, К. Н. Ильинский на следующий день докладывал мне, что врагу нанесен урон и заняты населенные пункты Подхорошее и Малый Белевец. Из поступившей затем сводки мы узнали, что дивизия полковника Г. С. Лазько (307-я) нанесла удар на Хмеленец в 7 часов утра. Отряд спешенных кавалеристов полковника К. В. Фикселя (55-я кавдивизия) одновременно двинулся на Тросну. Другой отряд в конном строю во взаимодействии с танкистами Б. С. Бахарова наступал по маршруту Хрипуновка, Подхорошее, Хмеленец, Александровка. Один кавполк прикрывал правый фланг наступающих.

Эти действия носили предварительный и отвлекающий характер. Начало наступления планировалось на 6 декабря, но нам пока не было известно, какой из двух вариантов нашего замысла станет реализовываться. А. В. Петрушевский, уезжая к Костенко, сказал, что будет настоятельно рекомендовать ему действовать по плану-минимуму, то есть наступать не на Ливны, а на Никитское. Это обусловливалось тем, что теперь в пользу такого варианта кроме недостатка сил у северной группы появился новый, весьма основательный аргумент: враг захватил Елец и для его окружения достаточно было выйти именно в район Никитского. К большому удовлетворению, Александр Васильевич сумел убедить генерала Костенко. Наша задача несколько облегчалась, но все же была весьма трудной. Ведь перед фронтом 13-й армии действовала наиболее сильная группировка противника в составе трех полнокровных пехотных дивизий: 262-й (на участке Бродки, Хрипуновка), 134-й (Троена, Елец) и 45-й (от Ельца до Климентьева). Командование немецкой группы армий «Центр» рассматривало только что захваченный Елец в качестве трамплина для броска к Воронежу и Липецку, поэтому делало все для упрочения обороны как самого Ельца, так и флангов. Непосредственно для обороны города были выделены два усиленных артиллерией и танками пехотных полка (446-й из 134-й дивизии и 134-й — из 45-й). Они быстро создали прочный заслон, опираясь на многочисленные капитальные каменные строения. Надежно прикрывался и северный фланг, где действовала оперативная группа К. С. Москаленко.

Посмотрим, каково было общее соотношение сил сторон перед Елецкой, или Елецко-Ливенской, как ее иногда называют, операцией. Правому флангу 3-й армии генерала Крейзера, нашей 13-й армии и группе генерала Костенко противостояла 2-я полевая армия фон Вейхса, состоявшая из двух армейских корпусов: 35-го (262-я, 293-я пехотные и 18-я танковая дивизии) и 34-го (45, 95 и 134-я пехотные дивизии). Мы уступали врагу в танках в 2,4 раза, в артиллерии — почти в 2 раза и имели небольшое превосходство в личном составе — всего в 1,3 раза[92]. При таком соотношении сил наступать с точки зрения канонов военного искусства было бесцельно, но мы надеялись на успех, ибо знали, что советские воины умеют творить невозможное.

На следующий день, 6 декабря, мы получили радостное сообщение об успехе начавшегося вчера контрнаступления Западного фронта под Москвой. Это совпало с включением в контрнаступление главных сил армии. Им надлежало к исходу дня перерезать шоссе Ефремов — Елец и выйти на рубеж Воронец, Долгоруково. Группа К. С. Москаленко должна была прорваться к реке Варгол и лишить гитлеровцев возможности ухода из Ельца на запад. К нашему большому огорчению, за несколько часов до рассвета мы получили шифротелеграмму о том, что группа Костенко и армия Крейзера не готовы к наступлению и нанесут удар позднее: группа Костенко — лишь спустя сутки, а 3-я армия — даже двое. Так что нам предстояло действовать в одиночестве, давая фон Вейхсу полную свободу маневра силами и средствами. Правда, маршал Тимошенко выделял в наше распоряжение авиационную дивизию.

Светает в декабре поздно, поэтому авиационную и артиллерийскую подготовку мы смогли начать лишь после 10 часов утра. 61-я авиадивизия полковника В. П. Ухова нанесла точный бомбовый удар по сосредоточению артиллерии и танков противника. Наши батарейцы также не подвели, и атака пехоты увенчалась успехом.

Всю первую половину дня соединения продвигались вперед, хотя и встречали ожесточенное сопротивление гитлеровцев. Танкистам Бахарова даже удалось ворваться в Елец и выйти на окраины села Пищулино. Во второй половине дня наши войска почти повсеместно были контратакованы подвижными частями врага. Особенно яростно они действовали против группы Москаленко. В результате к вечеру пришлось оставить часть освобожденной территории и вывести танки из Ельца.

Не прекращались бои и ночью. Наоборот, в темноте они достигли еще большего накала: такие пункты, как Троена, Пищулино, Телегино, Рогатово, по нескольку раз переходили из рук в руки.

Невеселой выдалась для нас та бессонная ночь. Однако Городнянского скромные итоги действий не обескураживали. Он говорил, потирая руки:

— Посмотрим, что запоет Метц после того, как Костенко врежется в его южный фланг!

Александр Васильевич, находившийся на КП Костейко, днем в 11.30 позвонил оттуда и сообщил:

— Фронтовая группа перешла в наступление на рассвете и продвигается на северо-запад в направлении Гатищево, Успенское. Сейчас вводятся в прорыв конники Крюченкина.

Значит, «врезался» Костенко! Наступлению его группы сопутствовал успех. Главной причиной была полная внезапность, а также то, что внимание фон Вейхса и командира 35-го армейского корпуса Метца было приковано к Ельцу, в район которого днем бив ночь на 7 декабря перебрасывались крупные силы, в то время как перед фронтом Костенко оставлялось слабое прикрытие. Кроме того, еще раньше одна из группировок 2-й полевой армии, наступавшая на Касторное, была остановлена на реке Тим контратаками правофланговых дивизий 40-й армии. Тем не менее бесспорный успех нашего южного соседа — группы Костенко не сразу изменил поведение врага. Он по-прежнему изо всех сил цеплялся за Елец. Пришлось нам в штабе помозговать, как сломить упорное сопротивление гитлеровцев. Решено было охватить город с двух сторон: частями Ф. М. Черокманова (148-я дивизия) — с севера и частями Г. А. Курносова (143-я дивизия) — с юго-запада. При этом Черокманов перерезал дороги из города на запад и северо-запад. Другие полки этих дивизий наносили фронтальный удар с востока.

В течение 7 декабря бои шли на северной и восточной окраинах Ельца. Филипп Михайлович Черокманов, недавно вернувшийся в родную дивизию, доложил, что его передовые подразделения вышли к железнодорожной станции Елец и завязали бои на окраине города.

На следующий день, 8 декабря, полк 148-й дивизии, наступавший с севера, овладел Хмеленцем и достиг шоссе Елец — Ефремов, а части Курносова, действовавшие с юга, заняли район близ села Лавы и повели наступление на Пажень. Полки центра боевого порядка ворвались на восточную окраину Ельца, где закипели ожесточенные уличные схватки. Два наших полка, уничтожая засевших в домах гитлеровцев, овладели Красными казармами и кожевенным заводом, третий прорвался в центр города и завязал бой около собора. К исходу дня елецкий гарнизон был уже полуокружен.

Так что 8 декабря стало переломным днем. Телефоны и аппараты Бодо не умолкали. Первым позвонил К. Н. Ильинский. Он радостно сообщил, что шоссе Елец — Ефремов окончательно перерезано. Занята не только Троена, но и Климентьево. Затем К. В. Фиксель доложил, что его части совместно с танкистами Бахарова ведут неравный бой за село Казаки. Это был пункт, откуда нам предстояло поворачивать либо на Ливны, либо на Никитское для соединения с войсками Костенко. Полковник Мищенко (132-я стрелковая дивизия) известил, что находится в Плотах.

Особенно отрадными были сообщения полковника Черокманова о том, что его дивизия освобождает квартал за кварталом в центре Ельца.

Озаботило командарма отставание дивизии Курносова. Городнянский позвонил Георгию Алексеевичу, но, не застав его, стал говорить с находившимся на командном пункте старшим батальонным комиссаром В. В. Петровым.

— Почему замешкались? — довольно резко спросил Авксентий Михайлович. — Подводите Черокманова, который один вынужден брать Елец!

Политработник ответил, что комдив выехал в войска, которые выходят к северо-восточной окраине города.

Таким образом, Елец оказался в полуокружении. Поздно вечером оттуда вернулся член Военного совета М. А. Козлов. Он рассказал, что самое яростное сопротивление гитлеровцы оказали в районе Красных казарм, а также близ почтамта и собора, превращенных в прочные опорные пункты. Там наступали воины 496-го стрелкового полка подполковника П. В. Дергунова. Марк Александрович увлеченно говорил о боевой активности, инициативе наших командиров и бойцов. Чтобы овладеть укрепленными зданиями, они сковывали врага лобовыми атаками и одновременно незаметно обтекали объекты атаки, заходили противнику в тыл и оттуда внезапным ударом расправлялись с гарнизонами домов. Особо выделял М. А. Козлов взвод лейтенанта В. Н. Мартынова, который таким методом уничтожил несколько десятков фашистов, два станковых пулемета, захватил много оружия и боеприпасов, нарушил связь одного из наиболее опасных очагов сопротивления с командованием. Добрые слова были сказаны и в адрес лейтенанта В. М. Морозова. Бронепоезд под его командованием, умело маневрируя на пристанционных путях и поддерживая связь с пехотой, метким огнем сокрушал огневые точки врага.

Но самое интересное Марк Александрович припас к концу своего рассказа. Он достал из полевой сумки представление к награждению орденом Красной Звезды Алексея Сотникова. В графе «Возраст» значилось «12 лет», а в графе «Звание и должность» — «Пионер города Елец, разведчик-доброволец». Алеша бесстрашно разведывал огневые точки гитлеровцев, доносил о расположении фашистских орудий и танков, проводил наших бойцов в тыл дотов одному ему лишь ведомыми путями — через дворы, пустыри и подвалы.

— Завтра Елец будет полностью очищен, — уверенно сказал в заключение член Военного совета. И оказался прав — так оно и получилось.

8 декабря стало для нас радостным и потому, что, используя наш успех, в этот день перешли в наступление левофланговые соединения северного соседа — 3-й армии генерала Я. Г. Крейзера. Его 52-я кавалерийская и 283-я стрелковая дивизии ударили по флангу 45-й пехотной дивизии немцев, которая, видимо, шла на помощь тем, кто отражал удары группы генерала Москаленко. Обрадовал нас и звонок генерала Бодина, который сообщил, что в 13-ю армию передается 57-я бригада войск НКВД, состоящая из пограничников и полностью укомплектованная всеми видами вооружения и боеприпасами. По вопросу, где ее лучше использовать, разногласий не было — решили передать бригаду К. С. Москаленко, но пока ничего ему об этом не говорить.

Вечером 8 декабря, поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и опасаясь полного окружения, комендант Елецкого гарнизона решил» в ночь на 9 декабря вывести свои войска, прикрываясь арьергардами. Днем 9 декабря город был полностью освобожден от оккупантов. Основную роль при этом сыграла 148-я дивизия, но большую помощь ей оказали 307-я дивизия полковника Григория Семеновича Лазько из группы генерала К. С. Москаленко, зашедшая в тыл врагу с севера, и 143-я стрелковая дивизия полковника Георгия Алексеевича Курносова, охватившая город с юга, а также 61-я авиадивизия полковника В. П. Ухова.

В боях за Елец враг потерял более 12 тысяч человек убитыми и ранеными[93].

Пошли дела на лад и в группе генерала К. С. Москаленко. Помню, сколько радости было в голосе полковника К. Н. Ильинского, когда он 9 декабря сообщил, что в действиях группы наступил перелом, враг сломлен, освобождены Телегино, Хмеленец, Садыкино, Александровка, продвижение на Казаки идет полным ходом.

— В нащи руки, — продолжал он, — попали богатые трофеи. Среди них много автомашин, мотоциклов, пулеметов, боеприпасов. Мы взяли немало пленных, в том числе несколько офицеров. Направляем их к вам.

— К каким частям принадлежат пленные? — спросил я.

— Они из 445-го и 486-го полков, — ответил Ильинский.

Когда пленных привезли к нам, я вместе с начальником разведотдела полковником П. М. Волокитиным допросил их подробно. Оказалось, что их полки принадлежали не только к разным дивизиям — 134-й и 262-й, но и к разным корпусам — 35-му и 34-му армейским. Следовательно, удар Москаленко пришелся по стыку двух корпусов армии фон Вейхса. Отчасти этим объяснялся и успех северной группы, но главным, несомненно, явился переход в наступление войск центра нашей армии и особенно группы генерала Ф. Я. Костенко, которая состояла из свежих сил.

Подводя итоги, генерал Городнянский сказал:

— В сражении за Елец противник, особенно его 134-й и 446-й полки, понес большие потери. Жаль, что все же часть фрицев ускользнула от нас. Курносов мог бы действовать более целеустремленно. Правда, у него нет ни одного танка, да и артиллерия слабовата. Как свидетельствуют факты, освобождением Ельца мы нанесли удар, нарушивший оперативную устойчивость 2-й полевой армии. Ведь еще 7 декабря враг, парируя наши атаки, продолжал двигаться на Задонск. 8 декабря он частыми контратаками пытался остановить наше наступление, но 9 декабря фон Вейхс вынужден был начать отвод своих войск на целом ряде участков. А действия войск Костенко становились все напористее и стремительнее. Получилось так, что вначале мы помогали соседу, приковав внимание Вейхса и Метца к Ельцу, а теперь он помогает нам, и мы быстрее движемся вперед.

В это время адъютант генерала Городнянского известил, что прибыли командир и военком 57-й бригады — полковник М. Г. Соколов и полковой комиссар П. А. Бабкин.

В комнату вошли два ладно сбитых, в белых полушубках, офицера. Они, как видно, настолько хорошо сработались, что даже чем-то походили один на другого. Соколов доложил, что его бригада выгружается близ Задонска, и сообщил о ее составе. Познакомившись с прибывшими, Авксентий Михайлович'сказал:

— Ну, вот и долгожданные пограничники прибыли. Направим их к Москаленко, как решили, но надо сразу определить, куда именно, фронт его группы растянут. Семен Павлович, — обратился командарм ко мне, — дайте карту с последними данными обстановки.

Когда взглянули на карту, стало ясно, что бригаду нужно направить на стык группы К. С. Москаленко со 132-й дивизией, поскольку в ходе наступления между ними образовался разрыв. К тому же появление свежих сил на крайнем правом, заходящем фланге делало более реальным окружение врага. Это мнение горячо поддержал и член Военного совета Марк Александрович Козлов.

Потерев по своей привычке высокий, с залысинами, лоб, командарм приказал полковнику И. Ф. Ахременко соединить его с генералом Москаленко. Как это ни удивительно, на сей раз Кирилл Семенович, проводивший большую часть времени в войсках, оказался на КП в Колодезских.

— По вашей жалобе приняты меры, — шутливо сказал Городнянский. — Вам высылается недостающее имущество, принимайте его и соединяйтесь с Мищенко, которого также подчиняю вам. Высылайте автомашины и санный транспорт в Задонск.

После этого все мы тепло распрощались с Соколовым и Бабкиным, пожелав им боевых успехов.

Надо отдать должное К. С. Москаленко — он оперативно принял и перебросил бригаду полковника М. Г. Соколова на стык со 132-й дивизией.

Стоит, полагаю, подробнее ознакомить читателя с действиями группы генерала Ф. Я. Костенко, о которых немного выше было приведено буквально несколько строк. Войска группы нанесли свой внезапный удар на рассвете 7 декабря и быстро преодолели очаговую оборону врага. В прорыв был введен кавалерийский корпус генерала В. Д. Крюченкина. К исходу 9 декабря он отбросил части немецкой 95-й пехотной дивизии за рубеж Вязовое, Круглое. Успеху конников содействовала наша испытанная 6-я стрелковая дивизия полковника М. Д. Гришина, овладевшая несколькими населенными пунктами.

После этого удара обстановка в полосе 13-й армии в целом и группы К. С. Москаленко в частности стала меняться, ибо, опасаясь окружения, фон Вейхс, как я уже говорил, разрешил своим 95-й и 134-й дивизиям отход на северо-запад. Части же Москаленко наступали на юго-запад. Создалась опасность, что противник выскользнет из подготовляемого нами котла, если своевременно не изменить направление главного удара группы Москаленко, — так сказать, с крутого юго-западного на более пологое.

А. М. Городнянский приказал мне срочно выехать в штаб Москаленко. Моя задача сводилась к тому, чтобы посвятить Кирилла Семеновича в разгаданные нами намерения гитлеровцев, помочь ему и полковнику Ильинскому перенацелить войска, наносившие главный удар, примерно на Измалково, а также проследить за вводом в бой 57-й бригады пограничников.

Кирилл Семенович сразу понял, в чем дело. Полковник же Ильинский, попросив разрешения изложить свое мнение, сказал:

— Наступая на юго-запад, мы быстрее встретимся с генералом Костенко и тем самым завершим в срок операцию, а перенацеливание на запад затянет ее.

К. С. Москаленко резонно разъяснил ему, что цель отнюдь заключается не просто в быстрейшей встрече с частями Костенко, а прежде всего в том, чтобы окружить возможно более крупные силы врага.

Взяв карту, я графически изобразил задуманный нами вариант плана. Тогда Ильинский признал, что недодумал все до конца и согласился с нами.

После этого я принялся за выполнение второй части своей задачи и направился на стык бригады Соколова со 132-й дивизией. Здесь сложилась острая ситуация: 712-й стрелковый полк этого соединения наступал на деревню Васильевку. Рота старшего лейтенанта Н. Г. Севастьянова ринулась в штыковую атаку. Противник открыл шквальный огонь и бросил в бой полнокровный батальон, поддержанный бронемашинами. Отразив контратаку, рота Севастьянова заняла круговую оборону около деревни Васильевки, чем приковала к себе новые подразделения фашистов. Своим самопожертвованием она обеспечила продвижение не только 712-го полка, но и ввод в сражение 57-й бригады. Старший лейтенант Севастьянов пал в этом бою смертью храбрых, погибло и большинство из шести десятков героических воинов его роты.

Мы вместе с Мищенко и Соколовым организовали новую атаку, в которой отлично показали себя пограничники. В результате удалось вернуть Васильевку. Здесь мы с воинскими почестями похоронили павших героев.

Этот эпизод был умело использован политорганами для усиления наступательного порыва личного состава. Пехотинцы Мищенко и пограничники Соколова прочно сомкнули фланги и пошли в наступление на запад, перерезая коммуникации отходящих войск фон Вейхса. Моя миссия была закончена. Мы с Кириллом Семеновичем тепло попрощались, не скрывая взаимной симпатии, сразу же возникшей между нами.

Я вернулся в штаб армии, где ознакомился с последними данными обстановки. Они говорили о том, что, продолжая наступление, войска армии к исходу 10 декабря вышли на линию Сергеевка, Стегаловка, продвинувшись за пять дней от 6 до 26 километров.

Группа Костенко силами 1-й гвардейской дивизии нанесла поражение 278-му пехотному полку фашистов и прошла с боями в северном направлении 15 километров; Кавалеристы Крюченкина, разгромив 280-й полк гитлеровцев, преодолели примерно такое же расстояние. Части 45-й и 95-й пехотных дивизий немцев оказались отброшенными к северу на рубеж Никитское, Стрелецкое, Прилепы.

К этому моменту создалась неблагополучная ситуация на стыке нашей армии с группой Костенко, где действовала входившая ранее в нашу армию 121-я стрелковая дивизия генерала П. М. Зыкова. Случился, можно сказать, казус, подобного которому я ни раньше, ни позже не встречал: перед началом операции по указанию П. И. Бодина 121-я вошла в состав фронтовой подвижной группы, но это обстоятельство… выпало из поля зрения малочисленного импровизированного штаба группы. Последнее приказание, которое я передал Зыкову в письменной и устной форме, было: перейти в подчинение генерала Костенко и до получения распоряжений от него прочно обороняться северо-восточнее Волово. Комдив неукоснительно выполнял эту задачу. Но когда главные силы подвижной группы ушли вперед, враг начал опасные атаки из Волово на Захаровку, угрожая флангу и тылу корпуса В. Д. Крюченкина. Раздался звонок из штаба фронта, куда пожаловался Василий Дмитриевич. Бодан спрашивал, почему мы не обеспечиваем стык. Городнянский резонно ответил, что 121-я дивизия нам более не подчиняется.

— Это так, — подтвердил Павел Иванович. — Но положение надо поправить, у вас есть связь с Зыковым?

— Да, конечно, — ответил командарм.

— Тогда передайте ему от имени Тимошенко указание, чтобы он организовал атаку на Волово совместно с 32-й кавалерийской дивизией.

По распоряжению командарма я связался с П. М. Зыковым, который несказанно обрадовался.

— Понимаете, Семен Павлович, — возбужденно говорил он, — я сижу здесь как в забытой деревне, никто мною не интересуется, а враг под носом. Я все подготовил к атаке на Волово, был момент, когда этот опорный пункт сам шел в наши руки, так как гарнизон его сильно сократился, а сейчас занять Волово будет труднее.

И действительно, пришлось затратить три дня на овладение этим опасным для нас опорным пунктом врага.

Но основное наше внимание сосредоточивалось после взятия Ельца, конечно, на ускорении продвижения группы генерала Москаленко. Тем более что ей предстояло теперь взаимодействовать не только с войсками Костенко, но и с северным соседом, 3-й армией, которая перешла в наступление левофланговыми соединениями. Штаб нашей армии получил личное указание маршала Тимошенко оказать содействие войскам генерала Крейзера правофланговыми частями группы Москаленко. Поэтому мы вынуждены были в какой-то мере рассредоточить усилия группы на два направления. В частности, в боевом приказе от 10 декабря 1941 года указывалось: «Группе генерала Москаленко решительно и энергично преследовать противника, обходя его опорные пункты и выходя на пункты его отхода: 132-й стрелковой дивизией и 57-й стрелковой бригадой наносить удар в направлении Грунин Варгол, Ключики по флангу и тылу 262-й пехотной дивизии немцев, отбрасывая ее под удары частей 3-й армии. 55-й кавалерийской, 307-й стрелковой дивизиями и 150-й танковой бригадой наступать в направлении Сергеевка, Измалково и к исходу дня 11 декабря овладеть рубежом Мокрые Семенки, Измалково, встав на пути отхода противника»[94].

Принятие этого решения не было для нас легким, и мы докладывали П. И. Бодину, что приходится распылять силы группы Москаленко на два расходящихся направления, и просили у него подкреплений. В резерве армии находилась одна лишь крайне ослабленная в предыдущих боях 143-я дивизия, пополнявшаяся в Ельце. Подкрепления были обещаны, но, как видно, у самого С. К. Тимошенко свободных соединений не имелось. Павел Иванович успокаивал нас тем, что Костенко очень силен и непременно разгромит врага, наша же задача, по его словам, — не упустить гитлеровцев при их отходе.

Так или иначе фронтовая конно-механизированная группа к вечеру 12 декабря вышла к железной дороге Елец — Орел в районе станции Верховье. Это ставило под угрозу главные коммуникации немецкой 2-й полевой армии, и она ускорила отход.

Основные силы группы генерала Москаленко 11 и 12 декабря успешно преследовали противника. Обойдя Измалково с севера, они форсировали реку Варгол и вышли на реку Семенек. Теперь стала реальной одна из главных задач операции — выход 55-й кавалерийской дивизии и 57-й бригады НКВД на рубеж Хомутово, Верховье, с тем чтобы во взаимодействии с кавкорпусом Крюченкина и гвардейцами Руссиянова окружить и уничтожить вражескую группировку. Остальные соединения нашей армии создавали внешний фронт окружения.

34-й корпус генерала Метца и часть войск 35-го корпуса оказались зажатыми в треугольнике Измалково, Успенское, Россошное. Их маневр был до крайности стеснен.

13 декабря Москаленко радостно доложил, что кольцо окружения замкнулось, его части соединились с кавалеристами Крюченкина и гвардейцами Руссиянова.

Городнянский с Петрушевским занялись конкретизацией плана разгрома окруженных, а в это время позвонил И. X. Баграмян и сообщил, что 3-я и 32-я кавалерийские дивизии оказались в тяжелом положении: под неожиданным ударом гитлеровцев они отошли на рубеж Верхняя Любовша, Горки, где самоотверженно отбивали наскоки противника, ощущая острую нехватку в боеприпасах.

— Я говорил с главкомом, он обещал помочь авиацией, но генерал Фалалеев[95] ссылается на нелетную погоду, — сказал Иван Христофорович. — Подумайте, пожалуйста, как выручить из беды кавалеристов, иначе враг может уйти.

Я связался с полковником Ильинским, так как Кирилл Семенович уже уехал в передовые части, и попросил начальника штаба группы оказать всю возможную помощь конникам Крюченкина. Ильинский заверил, что организует удар на Россошное и Шатилово.

А произошло вот что. Когда около Измалково было окружено до четырех немецких полков, они, теснимые с востока частями нашей армии, сосредоточились в районе Шатилово, Россошное и контратаковали части Крюченкина. Кавалеристы, уставшие после длительных напряженных боев в условиях ограниченного снабжения, не смогли остановить напор более многочисленной и лучше оснащенной пехоты противника. Оставив оба населенных пункта, конники вынуждены были отойти на юго-запад. Они заняли оборону на рубеже Верхняя Любовша, Зыбино, Горки, ведя бой с перевернутым фронтом — в сторону северо-востока. На следующее утро гитлеровцы продолжали упорными контратаками пробивать себе путь, стремясь обойти фланги кавалеристов с севера и юга. Им удалось выйти на коммуникации частей наших конников и совершенно прервать и без того скудное снабжение боеприпасами.

Кавалеристы оказались в самый ответственный момент операции в крайне опасном положении. Непрерывные восьмидневные зимние бои измотали и людей, и лошадей. Боеприпасы, продовольствие и фураж были на исходе, а возможность их пополнения свелась к нулю. Но, невзирая на это, славные конники упорно сопротивлялись. Они понимали, что от их стойкости зависит конечный результат всей операции, проводившейся с таким трудом.

Генерал Костенко бросил на выручку кавалеристам 34-ю мотострелковую бригаду полковника А. А. Шамшина и стрелковую часть. Они помогли конникам удержаться и не допустили дальнейшего прорыва врага на запад, но вернуть Шатилово и Россошное не удалось. Вот тогда-то И. X. Баграмян и попросил Городнянского помочь Крюченкину.

Бригада Соколова, дивизия Фикселя, другие наши части усилили темп наступления, который достиг 18 километров в сутки. Ускорила продвижение и центральная группа. Взаимодействуя с гвардейцами Руссиянова, она погнала арьергардный полк противника вдоль железной дороги на северо-запад и вновь овладела Шатиловом, Россошным, Рахманиновом.

Тяжелая ситуация со снабжением в некоторых соединениях группы Костенко сложилась по следующей причине. Первоначально оно было возложено на нашу армию, конкретно — на начальника тыла генерал-майора Г. А. Халюзина. Он неплохо выполнял это поручение, иной раз и в ущерб дивизиям самой армии. В дальнейшем, когда коммуникации группы Костенко более или менее приблизились к полосе действий 3-й армии, эта функция была передана ей. Такая задача для тыла 3-й армии оказалась неожиданной, и он не сразу справился с ней.

А теперь интересно посмотреть, что делалось у врага. Командование группы армий «Центр», обеспокоенное создавшимся положением под Ливнами, приступило к переброске в угрожаемый район довольно крупных наличных резервов и, кроме того, запросило дополнительную помощь у главного командования сухопутных сил. Это свидетельствовало о том, что наступление Юго-Западного фронта в районе Ельца имело исключительно важное значение[96].

Если же обратиться к атмосфере внутри окруженной группировки гитлеровцев, то мы увидим, что там царила растерянность, а порой и паника. Думаю, можно сказать, что это была своего рода модель в миниатюре той обстановки, которая сложилась потом в Сталинградском котле. Узнать подробности нам позволили два обстоятельства: во-первых, захват бригадой Соколова штаба 134-й немецкой дивизии и, во-вторых, отчаянный поступок командира 445-го пехотного полка этой дивизии генерал-майора Вильгельма Кунце. Видимо понимая, что ситуация безвыходная, и желая оправдаться перед начальством, он отправил фон Вейхсу открытым текстом подробнейший отчет о событиях, разыгравшихся в котле. Копия его донесения стала трофеем наших разведчиков, и мы получили возможность увидеть то, что творилось в котле, как бы изнутри. Вот отрывки из этого донесения.

«14 декабря 134-я пехотная дивизия двинулась тремя полковыми колоннами на запад в район Россошное, где генерал Метц отдал приказ на выход из окружения в районе Верх. Любовша…

446-й и 445-й пехотные полки должны были прорываться в районе Верх. Любовша, а 439-й пехотный полк — в 6 км севернее. В 18 часов в полной темноте при двадцатиградусном морозе и снежном покрове в 40 см начался прорыв.

Несмотря на двукратную атаку, прорваться через р. Любовша не смогли, и командир 134-й пехотной дивизии приказал прекратить бой, а на следующее утро повторить атаку… В ночь на 15 декабря в своей машине на дороге застрелился командир дивизии генерал-лейтенант фон Кохенгаузен. Командир 445-го пехотного полка принял временное командование дивизией и приказал тремя батальонами 446-го пехотного полка начать на узком фронте атаку, чтобы прорвать кольцо хотя бы в одном месте.

При первых проблесках зари советские пулеметы открыли огонь по немецким батальонам, предназначенным для прорыва. Моральное впечатление от разрывов мин нового оружия («катюши» — реактивные минометы, которые также открыли огонь по голодным, замерзшим и переутомленным немецким частям) было очень велико в результате шума, воя и сплошных попаданий…

Обрывистая, глубоко прорезанная долина р. Любовша стала роковой для многочисленных автомашин и повозок дивизии. Голодные и истощенные лошади просто не могли больше вытянуть орудия и остальную технику, которые были оставлены. Материальные потери были очень тяжелые: дивизия потеряла почти все машины, противотанковые орудия и аппаратуру связи…

Положение с подвозом ежедневно ухудшалось… Сбрасываемое с отдельных самолетов количество продуктов питания и бензина было незначительно. Вследствие этого 445-й пехотный полк при отступлении из Измалково вынужден был бросить 10 моторизованных противотанковых орудий и большое количество грузовых машин. С каждым днем ухудшалась связь и затруднялось руководство войсками… 13 декабря моторизованная часть Советов напала а штаб 134-й пехотной дивизии в Шатилово и разгромила его»[97].

Далеко не с лучшей стороны проявил себя командир 34-го армейского корпуса генерал Метц: бросив свои войска, он «упорхнул» из котла на самолете. Это, конечно, усугубило разброд, воцарившийся среди окруженных, и сопротивление приобрело лишь очаговый характер. Благодаря этому потребовалось всего четверо суток для полного разгрома в районе Россошное, Верхняя Любовша, Зыбино основных сил 45-й и 134-й пехотных дивизий. Лишь небольшим группам, в общей сложности до полка, удалось прорваться под Верхней Любовшей.

В итоге этого этапа Елецкой операции враг потерял только убитыми 8700 солдат и офицеров. Было взято в плен 557 человек, захвачено в качестве трофеев свыше 100 орудий, около 200 пулеметов, 700 автомашин, 500 лошадей, 325 повозок, а также много другого вооружения, боеприпасов и различного имущества, в том числе и награбленного фашистами у местного населения. Все это отмечалось в оперативной сводке, направленной 16 декабря нашим штабом главкому Юго-Западного направления[98].

В целом в результате наступления на правом крыле Юго-Западного фронта было нанесено серьезное поражение 2-й немецкой армии в районе Ельца. Наши соединения с 6 по 16 декабря продвинулись здесь на запад на 80—100 километров, освободили от захватчиков большое число населенных пунктов, сорвали планы противника прорваться к Дону и отвлекли на себя часть сил 2-й танковой армии врага. Все это способствовало выполнению общего плана контрнаступления советских войск под Москвой.

С завершением Елецкой операции наступательные действия наших войск отнюдь не прекратились. Группа Ф. Я. Костенко, усиленная за счет частей нашей армии, развила удар на северо-запад, на Верховье. Нам же поручили наступать на Ливны, хотя сопротивление противника тут возросло. Разведка установила, что на этом направлении действовали 221-я охранная, 168-я и 299-я пехотные дивизии и 1-я пехотная бригада СС. Состав же 13-й армии значительно уменьшился. В ней остались только 6, 121, 132, 143, 148 и 307-я малочисленные стрелковые дивизии. Активных штыков насчитывалось у нас тогда всего 10 340 при 34 пулеметах и 29 минометах[99].

Тем не менее 19 декабря к Ливнам прорвалась 148-я стрелковая дивизия полковника Ф. М. Черокманова и завязала бои с частями 299-й пехотной дивизии. В этих боях смертью храбрых пал командир 496-го стрелкового полка подполковник П. В. Дергунов. К 25 декабря город был освобожден.

В дальнейшем соединения армии с боями вышли на рубеж Скородное, Колпны и закрепились. Противник многократно пытался отбросить наши войска, но безуспешно. Фронт на этом участке стабилизировался, стороны перешли к обороне.

Если говорить об итогах Елецкой операции в более общем плане, то следует подчеркнуть, что в результате ее проведения положение на правом фланге Юго-Западного фронта было восстановлено, а намерение врага выйти на Дон сорвано. Наши войска, с учетом действий армии Я. Г. Крейзера, очистили от гитлеровцев территорию площадью около 8000 квадратных километров, освободили более 400 населенных пунктов, в том числе города Елец, Ефремов, Ливны, и заняли выгодный оперативно-тактический рубеж. Он был использован в январе 1943 года при нанесении удара на Касторную, Курск.

Противник понес значительный урон. Только убитыми он потерял около 16 тысяч солдат и офицеров. Основные силы 45, 95, 134 и 262-й немецких пехотных дивизий были разгромлены, а некоторые полки, как 278-й и 280-й, почти полностью уничтожены. Для восстановления своего фронта на участке Верховье, Ливны фашистскому командованию пришлось бросить в бой из оперативных резервов 55-ю пехотную дивизию, полк 168-й пехотной дивизии, 1-ю бригаду СС и несколько армейских саперных батальонов. Таким образом, оттягивая на себя резервы врага, наши соединения, участвовавшие в Елецкой операции, содействовали разгрому войсками Западного фронта армии Гудериана под Тулой.

Успешно завершенная операция еще более повысила боевой дух наших воинов, их уверенность в окончательной победе над захватчиками. Личный состав на деле убедился, что даже при равенстве сил он может решительно громить противника, что главное в бою — умение воевать.

Если говорить о выводах по Елецкой операции, то они таковы.

Успех операции объяснялся прежде всего тем, что она была проведена внезапно для врага. Подготовка контрудара осуществлялась скрытно и очень тщательно. Гитлеровцы просто не могли себе представить, что мы способны организовать наступление, и поэтому не приняли заблаговременно контрмер. Скрытный выход в исходное положение подвижной группы генерала Костенко и ее удар по наиболее слабому месту противника в сочетании с действиями войск нашей и 3-й армий в значительной степени нарушили устойчивость вражеской елецкой группировки и обеспечили успех операции в целом. Повторяю, что достижение внезапности во многом определилось полной неожиданностью перехода наших войск от обороны к наступлению; немецкое командование, привыкшее к своим успехам, не допускало такой возможности. В дальнейшем подобные случаи были крайне редки. В подготовке операции, организации взаимодействия войск и управлении ими имелось немало недочетов, о них говорилось выше, но в целом командование и штабы справились с задачей.

Другим важным фактором явилась стремительность действий. Она была достигнута правильным использованием подвижных сил, особенно на флангах. Стремительность наступления и мощь удара подвижных войск не дали врагу возможности перегруппироваться, чтобы парировать наш натиск и восстановить свое нарушенное управление. Необходимо также сказать, что советские воины были более привычны, а техника более приспособлена к суровым зимним условиям, чем немцы и их техника.

Елецкая операция подтвердила исходный принцип организации наступления: сосредоточивать основные силы там, где наносится главный удар. Имея лишь незначительное численное превосходство в людях и уступая противнику в технике, наше командование сумело создать на решающих направлениях две мощные ударные группы. Это обеспечило перевес сил в нашу пользу на данных направлениях и в конечном итоге обусловило общий успех операции. С началом наступления обе группы действовали компактными массами, что способствовало непрерывному наращиванию мощи удара и повышению темпа продвижения.

Командование удачно выбрало направления ударов и правильно использовало войска. На более трудном участке, там, где группировка противника была плотнее, где имелось больше населенных пунктов и враг мог оказать сильное сопротивление, задача прорыва возлагалась главным образом на пехоту, а конница применялась в ограниченной мере. Соответственно и задачи ей были поставлены меньшие. На направлении главного удара, нацеленного во фланг немецкой группировке, действовали подвижные войска. Пехота же, входившая в состав подвижной группы, использовалась на внутреннем фланге подвижной группы, где ей тоже были поставлены меньшие задачи. Пехоте предстояло прочно запереть кольцо окружения, создаваемое подвижной группой, и отвести от конницы удары противника, стремившегося вырваться из окружения. Главная задача подвижной группы состояла в дезорганизации управления, разгроме тыла, деморализации живой силы врага, перехвате путей отхода его войск. Группа должна была создать заслон в тылу у гитлеровцев, чтобы они не могли пробиться из кольца до подхода нашей пехоты, на которую возлагалось уничтожение окруженного противника. С этими задачами подвижные войска справились. Опыт Елецкой операции подтвердил их решающее значение в операциях на окружение.

Вместе с тем надо сказать, что в то время из опыта Елецкой операции был сделан и ошибочный вывод, будто конница остается перспективным родом войск. Дальнейшее развитие событий не подтвердило этого.

…Закончилась Елецкая операция, и у нас произошли, как принято говорить, кадровые перемещения. Первым убыл Кирилл Семенович Москаленко. Его назначили заместителем командующего 6-й армией. Затем, 30 декабря, уехал я — на должность начальника штаба 38-й армии. А через несколько дней отправился в путь и А. М. Городнянский, ставший командармом 6-й вместо Р. Я. Малиновского, который был выдвинут на пост командующего Южным фронтом. Каждого из нас ожидали новые события, новые заботы, но со ставшей для нас родной 13-й армией расставались мы с грустью.

Новый, 1942 год я встретил в пути, пробираясь на полуторке по заснеженным дорогам в Купянск на КП 38-й армии. Перед отъездом я беседовал в Воронеже с вновь назначенным командующим Юго-Западным фронтом Ф. Я. Костенко. Дело в том, что во второй половине декабря произошла реорганизация Юго-Западного направления. В его состав вошли три фронта: восстановленный вновь Брянский (командующий генерал Я. Т. Черевиченко), Южный (генерал Р. Я. Малиновский) и Юго-Западный, командовать которым и было доверено генералу Ф. Я. Костенко. С. К. Тимошенко возглавлял теперь лишь направление, а ранее, как помнит читатель, одновременно с этим он командовал и Юго-Западным фронтом.

Федор Яковлевич — рослый, плотный мужчина с коротко стриженными и на косой пробор расчесанными волосами — сообщил мне, что И. В. Сталин высоко оценил итоги Елецкой операции и все ее непосредственные организаторы так или иначе отмечены по службе. В частности, генерал Городнянский примет самую сильную в составе Юго-Западного фронта 6-ю армию, генерал Москаленко будет его заместителем, Петрушевскому присвоено звание генерал-майора.

— Я занят сейчас всецело делами армий правого крыла фронта — 40-й и 21-й. Они в ближайшие дни поведут наступление на курском и обоянском направлениях, — продолжал Костенко. — Армиям левого крыла — 38-й и 6-й — предстоит взаимодействовать с Южным фронтом, который, видимо, будет наносить глубокий удар в Донбассе.

О 38-й армии Федор Яковлевич отозвался положительно. Мне он сердечно пожелал успехов на новой, более ответственной должности.

Добравшись до цели моего нелегкого путешествия, я довольно быстро разыскал по проводам линий связи одноэтажный аккуратный домик, где размещался командарм — генерал-майор технических войск А. Г. Маслов. Приехал я поздно, но застал его склонившимся над оперативными документами. Из-за стола поднялся высокий сухощавый мужчина лет 50. Выслушав доклад, он крепко пожал мне руку и назвал себя по имени и отчеству — Алексей Гаврилович. Осведомился в свою очередь о том, как зовут меня. Потом, спросив о моей предыдущей службе, сказал:

— Хорошо, что у вас непрерывный, почти полугодовой боевой опыт. Повезло вам и с помощником: начальник оперативного отделения полковник Прихидько — искушенный штабник. Чтобы войти в курс наших армейских дел, времени очень мало. Давайте я сразу вас и познакомлю с обстановкой. Наши правофланговые соседи — армии генералов К. П. Подласа и В. Н. Гордова — сегодня, 1 января, с утра начали наступление на курском и обоянском направлениях. Они содействуют Брянскому фронту, нацеленному на Орел. 6-я армия — левый сосед — будет содействовать Южному фронту в наступлении на юго-запад. А наша, 38-я, оказалась на стыке между двумя операционными направлениями и должна быть готовой, как сказал мне генерал Бодин, помогать и Гордову, и Москаленко, который сейчас, до прибытия Городнянского, исполняет обязанности командующего 6-й армией. Так что ожидают от 38-й многого, а силенок у нас мало. Вот, смотрите сами, — и Алексей Гаврилович положил передо мной сводную ведомость по численности и вооружению армии. Оказалось, что армия насчитывала всего 36 с половиной тысяч бойцов и командиров. На их вооружении состояло 25 тысяч винтовок, 270 орудий, в том числе 135 противотанковых, 24 танка (из них не более 10 исправных), 100 минометов, 790 станковых и ручных пулеметов[100]. Автотранспорта фактически не было, а лошадей имелось 12 тысяч.

— Если бы нам поставили одну конкретную задачу, — говорил командарм, — то была бы возможность маневра и сосредоточения сил на каком-то узком участке, но при нынешней ситуации мы вынуждены растянуть войска в ниточку на 90-километровом фронте. Взгляните, — Маслов указал на карту, — нам противостоят три немецкие пехотные дивизии: 294, 257 и 44-я, еще две находятся в резерве под Харьковом. Все они хорошо укомплектованы, имеют по 10–12 тысяч солдат и офицеров, все средства усиления — артиллерию и танки. К сожалению, более точных данных об этом собрать нам не удалось. Это будет одна из ваших первостепенных задач. Имея перед собой такую группировку при отсутствии конкретной задачи, мы стремимся быть сильными всюду, а это, как вы знаете, невозможно.

Далее Алексей Гаврилович доверительно сказал, что пробудет в 38-й армии, очевидно, недолго, так как подал рапорт о переводе на свою прежнюю должность.

— Надеюсь вернуться в свой родной 9-й мехкорпус, который довелось возглавлять после убытия на Западный фронт Константина Константиновича Рокоссовского.

Опережая события, скажу, что А. Г. Маслов не ошибся — он действительно пробыл у нас недолго, но был назначен не командиром своего прежнего мехкорпуса, а начальником штаба 28-й армии. Однако в дальнейшем он все же добился своего и стал командовать танковым корпусом. И мы с ним встретились, когда он в этом качестве сражался под Сталинградом. Мне трудно оценить, «потянул» или «не потянул» Алексей Гаврилович на должности командарма — работали мы с ним недолго. Но, безусловно, душа его лежала к механизированным войскам и, видимо, как командир танкового корпуса он был более на месте.

Сказав еще, что конкретно во все детали армейской жизни меня введет мой заместитель, командарм приказал своему адъютанту проводить меня в штаб армии.

Н. Я. Прихидько оказался старше меня и по званию, и по возрасту. Он был полковником[101], и ему уже перевалило за 40. Это был ладно сбитый, среднего роста командир, правда, он слегка сутулился. У него были довольно правильные черты лица, выпуклый лоб и вьющиеся волосы. Особенно привлекали его внимательные, умные карие глаза, смотревшие одновременно испытующе и поощрительно. Прихидько настолько располагал к себе, что, взглянув друг другу в глаза, мы вместо каких-либо официальных приветствий крепко обнялись.

Николай Яковлевич был родом из станицы Чесноковская Краснодарского края. В 1925–1926 годах он участвовал в борьбе с басмачами в Средней Азии. Затем окончил Военную академию химической защиты в Москве.

Мой новый сослуживец развернул тщательно отработанную оперативную карту. На ней была подробно нанесена оперативная обстановка в полосе действий армии и соседей. Николай Яковлевич, водя по карте остро отточенным карандашом, доложил, что оборона армии простирается более чем на 100 километров. Она тянется от Мясоедова до Семеновки через Волчанск и Богородичное. В полосе 38-й — Белгород, Харьков, Балаклея и другие города, превращенные гитлеровцами в мощные опорные пункты. В составе армии всего пять стрелковых дивизий, размещающихся с севера на юг в следующем порядке: 76-я полковника Г. Г. Воронина, 300-я полковника С. П. Меркулова, 47-я полковника В. Г. Чернова, 199-я комбрига Д. В. Аверина и 304-я полковника И. В. Хазова. На каждую дивизию приходилось более 20 километров фронта. Из средств усиления имелись 133-я танковая бригада, 555-й пушечный артиллерийский полк РГК и 764-й противотанковый артполк. При обороне армия справлялась со своими задачами…

— Есть данные, — заключил Николай Яковлевич эту первую, официальную часть своего доклада, — что мы получим пополнение и нам будут поставлены наступательные задачи.

Затем я попросил Прихидько кратко ознакомить меня с наиболее знаменательными событиями боевого пути армии. В одной беседе, конечно, всего он поведать не мог, но в дальнейшем мы постоянно обменивались с ним сведениями: я ему рассказал многое о 13-й армии, а он мне — о 38-й. Эта армия была сформирована в начале августа 1941 года. Ею последовательно командовали такие испытанные военачальники, как генералы Д. И. Рябышев, Н. В. Фекленко и В. В. Цыганов. После сформирования объединение заняло оборону в районе Черкасс и с 8 августа участвовало в Киевской операции, отличившись при обороне Киева и Кременчуга. Под ударами превосходящих сил 1-й танковой группы генерала Клейста, а затем 6-й и 17-й полевых армий 38-я вынуждена была отходить.

Особо памятным для Прихидько были бои за Харьков и прилегающий промышленный район, который стал в октябре главным объектом обороны Юго-Западного фронта в целом и 38-й армии в частности. Тогда Николай Яковлевич выполнял обязанности начальника штаба Харьковского военного округа, а затем — Харьковского гарнизона.

Я был не единственным новым человеком в руководстве 38-й армии. Несколькими днями раньше прибыл член Военного совета бригадный комиссар Н. Г. Кудинов. Он сменил на этом посту Н. К. Попеля, убывшего в 21-ю армию. Попель был, по словам Прихидько, испытанным в боях политическим руководителем. С нескрываемым восхищением отозвался Николай Яковлевич и о генерале В. В. Цыганове, тоже недавно убывшем по болезни в Москву. Он, говорил Прихидько, зарекомендовал себя смелым, умеющим брать на себя ответственность командармом. Возглавляя перед приходом на эту должность кафедру тактики высших соединений в Харьковской военно-хозяйственной академии, Цыганов не раз проводил учения в полосе будущих действий армии, так что прекрасно знал местность и умело использовал ее.

На следующий день, хорошо выспавшись с дороги, я познакомился с другими моими ближайшими соратниками, прежде всего — с начальником отдела связи полковником С. Н. Кокориным. Он трудился неутомимо, со знанием дела, благодаря чему была налажена устойчивая связь с войсками во всей более чем 100-километровой полосе армии и с соседями. Не менее энергичным и, я бы сказал, дотошным был начальник разведотдела полковник Д. П. Пленков, который досконально знал все виды войсковой разведки и умел четко организовать ее. Правой рукой Прихидько был майор С. Д. Акулов — молодой, но широко мыслящий оператор, поражавший всех своей собранностью и трудолюбием. Я кратко побеседовал также с майорами — однофамильцами И. А. и М. Ф. Зайцевыми, П. А. Новичковым, В. С. Скульским, капитанами В. П. Злобиным, М. И. Трактуевым и другими. Особенно интересным получился разговор с майором П. К. Шматком и капитаном А. Л. Андриановым, поддерживавшими связь с партизанами. В итоге этих бесед и изучения текущей документации я получил довольно ясное представление о положении войск армии и противнике.

В ближайшие дни я познакомился со всем руководящим составом армии, в частности, с заместителем командарма генерал-майором Г. И. Шерстюком, членами Военного совета бригадными комиссарами Н. Г. Кудиновым и В. М. Лайоком, заместителем командующего по тылу генерал-майором П. Л. Корзуном, командующим артиллерией генерал-майором Д. Е. Глебовым, начальником автобронетанкового отдела генерал-майором С. М. Тимофеевым, командующим ВВС армии генерал-майором А. Е. Златоцветовым, начальником инженерных войск полковником Е. И. Кулиничем, начальником политотдела бригадным комиссаром И. С. Калядиным, редактором армейской газеты батальонным комиссаром С. И. Жуковым. Этих моих коллег постараюсь представить читателю, насколько позволит память, в дальнейшем повествовании.

Как мне рассказали товарищи, перед моим приездом в полосе армии было относительное затишье, когда велись в основном оборонительные действия. Однако здесь, как и в 13-й армии, довольно часто и в эти недели наносились короткие удары по отдельным вражеским объектам силами не более батальона, чтобы не оставлять оккупантов в покое, изматывать их морально и физически. Подразделения скрытно проникали в расположение противника и уничтожали его солдат, офицеров и технику. Большую помощь в этом оказывали партизаны.

Знакомясь с армейскими делами, я услышал и узнал из оперативных сводок, направленных в штаб фронта, немало поучительного. Запомнился, например, рассказ Николая Яковлевича Прихидько о действиях истребительного отряда под командованием старшего лейтенанта А. В. Пунтуса из З00-й стрелковой дивизии. В рождественскую ночь группа партизан во главе с жителем Старого Салтова И. Р. Яковлевым помогла отряду незаметно просочиться через боевые порядки противника и проникнуть в село Хотомля. Бойцы бесшумно сняли вражеских часовых. Затем по сигналу в окна домов, где расположились гитлеровцы, полетели гранаты. Уничтожив почти весь фашистский гарнизон, отряд еще до рассвета возвратился в свое расположение.

Во время этого ночного налета особо отличились старший лейтенант С. И. Струков, старшина В. Г. Ревякин, сержанты А. Н. Гришин, Т. Н. Лысов, ефрейтор И. Г. Васильченко, рядовой М. В. Ефремов.

Столь же дерзко действовал этот отряд и в новогоднюю ночь. Хотя на этот раз гитлеровцы оказали более организованное сопротивление, оно было сломлено, когда одной из контратакующих групп врага путь преградил рядовой Халим Муратов. Его пример увлек остальных. Фашисты были истреблены. До десятка захватчиков уничтожил Муратов, но и сам пал, пронзенный несколькими пулями.

Отважно бился в ту ночь и заместитель политрука красноармеец Андрей Баглик. Обойдя с тыла пулемет противника, боец гранатой уничтожил его расчет. Увидев, что несколько гитлеровцев кинулись в укрытие, Андрей поразил их другой гранатой. В тот момент Баглик и сам был ранен. Но это не остановило комсомольца. Он тут же вступил в схватку еще с одним фашистом и вновь вышел победителем[102].

Рассказали мне также, что в той же 300-й дивизии служил 45-летний рядовой Семен Тихонович Опария. Он был из села Шевченково Волчанского района Харьковской области, и родное село ему довелось освобождать в составе своего 1049-го стрелковой полка. Выбивая оккупантов из домов, сараев и погребов, он оказался рядом со своей хатой, подожженной фашистами. Вблизи нее стояли жена и дети. Семен Тихонович увидел их. Сердце сжалось от боли. Он махнул им рукой и опять ринулся на врага. Немало гитлеровцев нашли гибель от его руки. И лишь после боя смог Опария навестить свою семью. За храбрость в бою при освобождении родного села его наградили орденом Красной Звезды[103].

Мне называли еще десятки фамилий тех, кто проявил доблесть в схватках с противником. В их числе были стрелки Василий и Иван Барабаш, Иван Кочкурин, снайперы Алексей Дыкань и Николай Журавлев, артиллеристы старшие лейтенанты В. Е. Ананьев и М. И. Лабус, сержанты В. М. Кочерга и В. Я. Мальцев. Спасая раненых, бесстрашно действовали на поле боя военфельдшер В. Г. Лазников, медсестры Валя Сушкова, Тоня Шевченко и многие другие.

О боевых делах авиаторов поведал мне командующий ВВС армии генерал А. Е. Златоцветов. Среди летчиков 75-й авиадивизии выделялись мастерством майоры А. И. Буколов и П. А. Глебов, капитаны М. 3. Гребень и Ф. А. Устинов, лейтенанты П. Г. Ведерников, В. Г. Калинин, В. А. Новиков и другие. Они внезапно наносили удары по обнаруженным вражеским батареям, складам боеприпасов, транспортам, боевым машинам.

Начальник разведотдела полковник Д. П. Пленков и начальник политотдела бригадный комиссар И. С. Каля дин рассказали о большой помощи со стороны партизан. Движение народных мстителей, охватившее почти все временно оккупированные гитлеровцами области, быстро разрасталось и на Харьковщине. Обстановка сложилась так, что после захвата врагом Харькова в районах к западу от Северского Донца до 20 партизанских отрядов оказались непосредственно у линии фронта. Они действовали по прямым указаниям нашего штаба. Связь с ними осуществляли работники как разведотдела, так и политотдела. Всестороннюю помощь партизанам оказывали руководящие работники республики и области. Так, в Печенежском отряде побывали Председатель Президиума Верховного Совета Украинской ССР М. С. Гречуха и первый секретарь Харьковского обкома партии А. А. Епишев.

В партизанском отряде, возглавляемом Е. И. Никитченко, одной из лучших разведчиц была уроженка села Верхнеберезово Шебекинского района Елена Яковлевна Литвинова. Она несколько раз переходила линию фронта, доставляя нам ценные сведения о противнике. Бесстрашная партизанка погибла от рук фашистских извергов[104].

Партизаны нередко взаимодействовали с соединениями и частями 38-й армии. К примеру, 76-й стрелковой дивизии активно помогал партизанский отряд имени Н. А. Щорса во главе с бывшим инструктором райкома партии И. А. Шепелевым. Партизанский отряд Старосалтовского района успешно взаимодействовал с частями 300-й стрелковой дивизии. 25 декабря он помог ее батальонам уничтожить штаб фашистской части в Хотомле. В тот день гитлеровцы потеряли там убитыми и ранеными до 260 солдат и офицеров.

^{М. Н. Тухачевский К. Д. Голубев А. И. Корк В. С. Тамручи П. М. Филатов А. В. Петрушевский Контратака. Западный фронт, июль 1941 г. Г. К. Маландин В. И. Кузнецов А. С. Жидов Ф. Н. Ремезов Я. К. Кулиев В. Д. Крюченкин Взаимодействие А. М. Василевский Г. К. Жуков В. А. Юшкевич И. Ф. Ахременко И. М. Чистяков И. А. Плиев Выходят из окружения А. П. Белобородов Г. С. Родин Я. Г. Крейзер И. Н. Руссиянов Ф. А. Бакунин Э. Я. Магон М. Т. Романов В. Ф. Герасименко Д. Т. Козлов Командование Юго-Западного фронта наблюдает за воздушным боем. В центре — С. К. Тимошенко и Н. С. Хрущев. Декабрь 1941 г. А. М. Городнянский И. X. Баграмян А. И. Родимцев А. В. Горбатов Л. М. Сандалов К. С. Москаленко Е. Г. Пушкин Н. Я. Прихидько Т. И. Танасчишин Я. Н. Федоренко Г. Д. Стельмах А. Г. Кравченко А. И. Еременко и К. К. Рокоссовский в госпитале. 1942 г. Дуэль завершилась Н. Ф. Ватутин А. С. Желтов На передовую с горячей пищей Г. А. Ворожейкин А. Г. Родин П. Л. Романенко С. И. Руденко Г. Н. Филиппов Заседание Военного совета Юго-Западного фронта. Слева направо: В. М. Лайок, Н. Ф. Ватутин, А. С. Желтов, С. А. Красовский, С. П. Иванов, В. И. Вознюк, С. П. Чернобай, А. И. Шебунин. 1943 г.}

Наряду с организацией партизанского движения коммунисты Харьковской области оказывали всестороннюю помощь армии. Это стало главным содержанием деятельности переехавшего в Купянск обкома партии, возглавлявшегося А. А. Епишевым.

Таким образом, моя новая армия была боевая, обстрелянная, крепкими нитями связанная с населением Харьковщины, где ей довелось действовать.

Время моего ознакомления с делами армии, как и предсказывал командарм, оказалось недолгим. В те дни начинался новый этап боевых действий, вылившихся в наступление советских войск на всех фронтах. Сейчас нам совершенно ясно, что проведение такого широкомасштабного комплекса операций было преждевременным. Для этого не хватало сил и средств, как и опыта крупных наступательных операций, не были достаточно полно выявлены возможности Германии[105].

Но хочется хотя бы в какой-то степени раскрыть тогдашнее психологическое состояние советских воинов, чтобы было понятно, почему мы взвалили на себя столь непомерную ношу. Наши сердца терзали горечь потерь, боль из-за того, что мы отдали врагу столько родной земли, где наши близкие подвергались неслыханным мучениям. На карту были поставлены не только их человеческое достоинство, но и сама жизнь. Наши сердца жгла досада: ведь вместо того чтобы бить агрессора на его собственной территории, как предполагалось до войны, мы вынуждены были уйти в глубь своей страны. И вот первая большая победа — разгром захватчиков под Москвой. Мы убедились, что можем опрокинуть противника, заставить его не только обороняться, но подчас и бежать в панике. Нам представлялось, что если мы не ослабим усилий, то враг будет обескровлен. К тому же подспудно нас согревала надежда, что если советские войска будут наступать на противника, то союзники ударят по нему с запада и войну удастся победоносно завершить весьма скоро.

3 января вечером из штаба фронта командарма 38 информировали, что войскам соседней справа армии генерала В.Н. Гордова, начавшим 1 января наступление одновременно с 40-й армией, удалось выйти на шоссе Белгород — Курск и завязать бои за город Обоянь.

Я только что прилег на часок вздремнуть, как адъютант разбудил меня. Генерал Маслов вызывал нас с Прихидько и Пленковым к себе. Оказывается, только что генерал Ф. Я. Костенко передал нам распоряжение главкома во взаимодействии с 21-й армией овладеть через сутки, то есть в ночь на 5 января, Белгородом.

— Свяжитесь немедленно со штабом Гордова, — сказал мне Маслов, — и увяжите вопросы взаимодействия.

Прихидько и Пленкову было приказано подготовить все имеющиеся у нас данные об обороне Белгорода — крупного опорного пункта немцев на нашем крайнем правом фланге, на стыке с 21-й армией.

После нескольких безуспешных попыток я наконец-то соединился с начальником штаба 21-й генералом А. И. Даниловым. На мой вопрос он ответил весьма лаконично:

— Мы целиком поглощены организацией штурма Обояни. Вот возьмем ее — это и будет самой лучшей помощью вам.

Я ответил, что между Обояныо и Белгородом около 70 километров и обстановка в районе Обояни может лишь косвенно влиять на бои за Белгород.

— Кроме того, — добавил я, — главком прямо указал, что нам должна содействовать ваша 226-я стрелковая дивизия.

— Тогда переговорите с нашим командармом, — предложил Данилов.

Разговор с Гордовым получился еще менее удачным. Гордое был крайне резок.

— За частную операцию по захвату Белгорода, как меня проинформировали сверху, отвечает Маслов. Пусть у него и голова болит. Наша 226-я дивизия задействована и нам очень нужна для обеспечения фланга, но мы ее передадим вам, так что слава освободителей Белгорода будет целиком ваша, — с иронией закончил командарм 21.

Я доложил А. Г. Маслову о результатах своих переговоров. Он, подумав, сказал, что надо как можно тщательнее подготовиться к атаке и подтянуть в помощь 76-й дивизии единственную имевшуюся у нас 133-ю танковую бригаду (она располагала не более чем десятком исправных танков). После этого Алексей Гаврилович переговорил с Бодиным и получил от него разрешение несколько оттянуть срок начала удара.

С большим трудом я связался с командиром 226-й стрелковой дивизии генералом А. В. Горбатовым. Это был замечательный человек, совершенно чуждый формализма. Он сказал мне, что, хотя из штаба Гордова пока никаких указаний не получил, постарается частью сил оказать содействие в ударе на Белгород. Вместе с тем Александр Васильевич также высказал мнение, что к подобной операции следовало бы подготовиться бопее основательно.

Затем мы обсудили план действий, который сводился к тому, что пехота дивизий Воронина и Горбатова скует врага на подступах к Белгороду фронтальными атаками, а в это время 133-я танковая бригада обойдет город с юга и нанесет удар в тыл гитлеровцам.

Весьма озадачил доклад командующего артиллерией генерала Д. Е. Глебова, сообщившего, что основная масса орудий и минометов сосредоточена на противоположном от Белгорода фланге, смежном с 6-й армией, на взаимодействие с которой ориентировал ранее штаб фронта.

— Тем не менее, — сказал он, — все, что можно, сделаем.

Сообщение полковника Пленкова тоже не радовало — Белгород был хорошо укреплен, имел многочисленный гарнизон, вблизи располагались резервы. Всего один день, 4 января, мы в спешке готовились к удару. Главная надежда возлагалась на внезапность и наступательный порыв воинов. Наш комиссар Кудинов и Кулинич выехали в части 76-й и 226-й дивизий. Туда же отправились Прихидько, Акулов и большинство работников штаба. Им предстояло на месте помочь командованию и партполитаппарату мобилизовать все силы на выполнение нелегкой задачи. Начальник автобронетанкового отдела генерал Тимофеев направился в 133-ю танковую бригаду, чтобы вывести ее на исходный рубеж для атаки. Командующий ВВС армии генерал Златоцветов организовывал воздушную разведку и удар ночных бомбардировщиков.

Атаку удалось начать лишь в 10 часов утра, до этого видимость была крайне ограничена. Погода стояла пасмурная, с низкой облачностью, снегопадами и дождями. При поддержке небольшого количества орудий и станковых пулеметов воины дивизий Воронина и Горбатова пошли вперед по раскисшей почве. Их встретил плотный прицельный огонь вражеской артиллерии. Вскоре показались и немецкие танки, а наша 133-я танковая бригада к назначенному сроку не успела выйти на исходный рубеж. Во избежание неоправданных потерь было решено приостановить наступление.

Штаб Юго-Западного направления посчитал, что в неудачном ударе на Белгород повинен генерал Маслов. Он-де замешкался и упустил выгодный момент. Мне же, как непосредственному участнику событий, думается, что решение взять Белгород без надлежащей подготовки, наряду с изложенной выше слишком оптимистической оценкой общей обстановки на советско-германском фронте, объяснялось и особенностями стиля руководства войсками со стороны маршала С. К. Тимошенко. Чего греха таить, были у него моменты, когда память о боевой молодости брала верх над здравым расчетом умудренного опытом военачальника. В гражданскую войну, когда бои шли преимущественно вдоль дорог, при перехвате коммуникаций можно было лихой кавалерийской атакой взять тот или иной крупный населенный пункт. В пору же Великой Отечественной войны условия боевых действий, как известно, резко изменились. В данном же конкретном случае мы не имели практически подвижных войск, чтобы осуществить молниеносный налет на город.

Да и имел ли успех 21-й армии столь серьезное значение, какое ему придало командование Юго-Западного направления? Как мне удалось установить по архивным документам, отнюдь нет. Это эпизодическое достижение играло лишь тактическую роль, и его надлежало всесторонне развить, чтобы придать ему оперативную значимость. Судите сами. Возобновив 1 января наступление с рубежа Ржава Плота, Вихровка, правофланговая 169-я стрелковая дивизия (командир С. М. Рогачевский) с приданной 10-й танковой бригадой за день продвинулась на 10–15 километров. 3 января эти соединения овладели селом Кулига в 4 километрах севернее Обояни и начали обходить город с северо-запада. Одновременно 227-я стрелковая дивизия (командир Г. А. Тер-Гаспарян), действовавшая левее 169-й, блокировала в Нижней Ольшанке гарнизон гитлеровцев и частично выдвинулась на рубеж реки Псел. Один из ее батальонов и перерезал в районе Зорские Дворы шоссейную дорогу Белгород — Обоянь — Курск, но основные силы дивизии, как и остальные соединения 21-й армии, оказались скованными упорным сопротивлением противника на рубеже Прохоровка, Лески, Савинино. Это вынудило 227-ю дивизию, как отмечалось в отчете штаба Юго-Западного фронта, разбросать свои части и замедлить темп продвижения, в результате чего левый фланг 169-й дивизии оказался открытым. Мало того, одновременно обнажился и ее правый фланг: отстали соседние части 40-й армии, имевшие задачу овладеть Курском и натолкнувшиеся, как и мы, на упорное противодействие врага.

Тем не менее 5 и 6 января 169-я стрелковая дивизия продолжала наступать на Обоянь, но сил для овладения городом у нее не хватало, а соседи, скованные контратаками противника, помочь ей не могли. Тогда из резерва фронта была выдвинута 8-я мотострелковая дивизия НКВД. 8 января она вошла в бой, но Обоянь осталась в руках оккупантов. В отчете Юго-Западного фронта так оценивались причины этой неудачи: «Бой за город, начиная с 4 по 10 января, ни к каким результатам не привел потому, что должной разведки системы обороны города не было произведено. 8 января была попытка овладеть городом ночной атакой, но вследствие того, что план атаки не был достаточно серьезно продуман, попытка эта не увенчалась успехом. Так, например, 2-й батальон 566-го стрелкового полка 169-й дивизии и батальон 16-го стрелкового полка 8-й мотострелковой дивизии в 23.00 8 января ворвались в город с севера и продвинулись почти до центра, причем атака была настолько неожиданной и стремительной, что немцы даже не успели открыть огонь, и только в центре города части были встречены огнем из домов.

Ворвавшиеся в город батальоны управления не имели, действовали без всякого плана, поэтому, попав в сложную обстановку и не имея руководства свыше, вынуждены были отойти»[106].

Этот документ упрощает картину и сводит все к деталям. В действительности же дело здесь в том, что планировался не разгром определенной группировки врага, а лишь захват города без учета собственных реальных возможностей и сил противника, без всесторонней подготовки операции, организации взаимодействия и т. д.

Еще менее объективна в этом отчете оценка действий нашей армии при попытке овладеть Белгородом: «В связи с успешным продвижением правофланговых частей 21-й армии на Обоянь 3 января главнокомандующий Юго-Западным направлением приказал силами 226-й стрелковой дивизии 21-й армии и 76-й стрелковой дивизии 38-й армии подготовить удар в направлении Белгорода и в ночь на 5 января налетом (подчеркнуто мною. — Авт.) овладеть городом. Общее руководство этой частной операцией возложено на командующего 38-й армией генерал-майора Маслова. В указанный срок генерал Маслов не сумел перегруппировать дивизии и подготовить внезапный налет на Белгород и только 5 января в 10.00 начал осуществлять эту задачу. Удобный момент был упущен, а противник, видимо разгадав готовящийся удар, изготовился к его отражению, в результате чего удар успеха не имел»[107].

Эта неаргументированная оценка затем перекочевала в некоторые послевоенные работы, хотя нетрудно было понять, что суть состояла не в медлительности Маслова или поспешности Гордова. Главное заключалось в том, что нарушался принцип последовательного сосредоточения сил: трем армиям, которые по составу едва равнялись стрелковым корпусам без средств усиления, были поставлены задачи одновременно овладеть Курском, Обоянью, Белгородом — и это при существенном превосходстве противника, наличии у него организованной обороны, системы артиллерийского огня и, наконец, при самых неблагоприятных условиях погоды. Успеха можно было добиться лишь, видимо, при умелом маневрировании нашими ограниченными силами и средствами, их последовательном сосредоточении для достижения сначала одной, а затем других оперативных целей.

Этим я, конечно, не хочу сказать, что уже тогда, в январе 1942 года, мы все это так отчетливо понимали. Основным чувством в те дни была неудовлетворенность исходом наступления. Мы надеялись, что нам будут поставлены новые, более реальные задачи и, разумеется, что поступят подкрепления. И эти надежды в какой-то мере оправдывались. 7 января я был вызван на КП Юго-Западного фронта. Здесь в приемной генерала Костенко встретил начальника штаба 6-й армии генерала А. Г. Батюню. Почти двухметрового роста, рыжеватый, нос с горбинкой, Александр Григорьевич говорил с заметным белорусским акцентом. Мы познакомились и довольно оживленно обсудили последние события. Настроение у начальника штаба 6-й армии было приподнятое, так как объединение, будучи самым сильным среди армий фронта, вновь получало довольно щедрое по тому времени пополнение. Генерал Батюня передал мне привет от Кирилла Семеновича Москаленко. Вскоре нас пригласили в кабинет. Здесь кроме командующего и П. И. Бодина находился незнакомый мне генерал-майор. Это был Л. В. Ветошников — начальник оперативного отдела штаба Юго-Западного направления. Он привез с собой директиву главкома от 6 января.

Леонид Владимирович, стоя у повешенной на стене большой оперативной карты, сообщил нам, что наряду с Болховско-Орловской операцией Брянского фронта, Курской и Обоянской операциями правого фланга нашего фронта (40-я и 21-я армии) готовится Донбасская операция Южного фронта, которому будут содействовать левофланговые армии нашего фронта, то есть 38-я и 6-я.

— Директивой от 29 декабря прошлого года, — продолжал Ветошников, — главнокомандующий Юго-Западным направлением поставил командующему Южным фронтом задачу подготовить операцию с целью разгрома 17-й немецкой армии, группы Шведлера и остатков восстанавливаемого танкового объединения генерала Клейста с последующим выходом на средний Днепр. Замысел этой операции в том, чтобы ударом превосходящих сил с фронта Изюм, Нырково в общем направлении на Павлоград прорваться во фланг и глубокий тыл врага, занимающего Донбасс и район Таганрога, отрезать ему путь отхода на запад и, прижав главную группировку противника к берегам Азовского моря, окружить и уничтожить его во взаимодействии с нашими остальными силами, наступающими с востока.

В операции предстояло участвовать пяти армиям Южного фронта (57, 37, 12, 18 и 56-й). Главная роль отводилась 57-й, поэтому в полосе ее действий и на стыке с 37-й армией для развития успеха приказано было иметь два кавалерийских корпуса трехдивизионного состава с приданными им по одной танковой бригаде. В резерве оставалась 9-я армия. Приказывалось также иметь в резерве за стыком 18-й и 56-й армий одну стрелковую дивизию и кавалерийский корпус трехдивизионного состава.

Далее Леонид Владимирович зачитал директиву по нашему, Юго-Западному фронту. Армиям его левого крыла — 38-й и 6-й — предстояло, нанеся главный удар от Богородичное, Изюм в общем направлении на Красноград в обход Харькова с юга, овладеть районами Харькова и Краснограда и обеспечить операцию войск Южного фронта с северо-запада. Одновременно остальным армиям нашего фронта приказывалось продолжать наступление с целью освобождения районов Курска, Обояни и Белгорода. Кроме того, генерал Ветошников сказал, что, поскольку части 40-й армии успешно продвигаются к Курску, 21-я окружила Обоянь, а ударная группировка 38-й армии наступает па Белгород, целесообразно нанести удар частями правого крыла армии Маслова в общем направлении на Богодухов для взаимодействия с остальными силами 38-й и 6-й армий по освобождению Харькова.

После сообщения Ветошникова слово взял Ф. Я. Костенко.

— Коль скоро директива объявлена, — говорил он, — командование и войска фронта приложат все усилия, чтобы ее выполнить. Но все же должен сказать, что одновременное овладение такими крупными городами, как Курск, Обоянь, Белгород и Харьков, — задача очень трудная, а времени отпущено крайне мало, пополнения поступают пока довольно скупо и лишь в 6-ю армию. Прошу проинформировать об этом маршала Тимощенко.

— Командармов мы вызывать не стали, — продолжал Федор Яковлевич, — дел у них сейчас невпроворот. А что скажут начальники штабов?

Я вынужден был доложить, что боевые действия на белгородском направлении не завершены и нет уверенности, что город удастся взять. Поэтому удар, согласно требованию директивы, из района Белгорода на Богодухов, Харьков, к сожалению, весьма проблематичен.

Александр Григорьевич Батюня высказался более оптимистично, но тоже подчеркнул, что овладеть Харьковским промышленным районом соединениями двух армий — задача бопее чем сложная. После этого генерал П. И. Бодин сообщил решение командующего Юго-Западным фронтом, составленное в спешном порядке. Вынужденный исходить из того, что к началу общего наступления должны успешно завершиться боевые действия на обоянском и белгородском направлениях, командующий фронтом приказал объединить правофланговые дивизии 38-й армии (76, 226 и 124-ю) в оперативную группу под командованием генерала Руссиянова и нанести ею удар от Белгорода, Волчанска в общем направлении на Дергачи, охватывая район Харькова с севера. Левофланговыми дивизиями 38-й армии (47, 304 и 199-й) наступать от Юрченкова, села Полтавы на Чугуев и Безлюдовку. Рубеж Волчанск, Юрченково прикрывался 300-й стрелковой дивизией.

На участке 6-й армии решено было оставить по одной дивизии на флангах, а четырьмя стрелковыми дивизиями и двумя танковыми бригадами нанести удар с фронта Дудниковка, Купянка в направлении Шевелевка, Алексеевское.

6-му кавалерийскому корпусу генерала Бычковского приказывалось находиться в готовности войти в прорыв на участке Балаклея, Левковка для развития успеха в направлении Алексеевское, станция Власовка.

Согласно плану операции на втором ее этапе 38-я армия силами группы генерала Руссиянова овладевала районом Казачья Лопань, Дергачи, Липцы, а своим центром и левым флангом выходила в район Непокрытое, Запорожье, Чугуев, Змиев, станция Беспаловка; 6-я армия главными силами достигала рубежа Алексеевское, Краснопавловка, а 6-й кавалерийский корпус — района станций Власовка, Лозовая, Тарановка. Генералы Костенко и Бодин проявили гибкость и оговорили в плане, что если до начала общего наступления Белгород не будет освобожден, то группа Руссиянова, выполняя свою основную задачу, оставит против Белгорода заслон.

К исходу третьего этапа войска должны были выйти: 38-я армия группой Руссиянова — на рубеж Богодухов, Люботин, центром и левым флангом — на линию Люботин, станция Власовка; 6-я армия — на рубеж станция Власовка, Красноград, Бузовка; 6-й кавкорпус — в район Диканька, Марьевка, Рублевка с целью создать угрозу гарнизону города Полтавы с севера.

Директивами Юго-Западного направления все перегруппировки войск Южного и Юго-Западного фронтов приказано было закончить 12 января. Но большие снегопады и заносы задержали железнодорожные перевозки. Своевременно не прибыли танки и боеприпасы. Войска не смогли к этому сроку завершить перегруппировку. Поэтому переход в общее наступление был перенесен с 15 на 18 января.

Однако к этому времени обстановка на курском и обоянском направлениях начала развиваться совершенно не так, как предполагалось. 40-я и 21-я армии не только не взяли этих городов, но под ударами врага отошли на исходный рубеж. Поэтому наступление правого крыла нашей армии было отложено, управление оперативной группы генерала Руссиянова передислоцировалось в район Корочи, а 124-я и 226-я стрелковые дивизии были возвращены в 21-ю армию. В итоге и без того весьма скромный состав нашей армии еще более сократился, а правое ее крыло из активного превратилось в пассивное.

Произошли и другие изменения. Чтобы сосредоточить внимание генерала Костенко на курско-обоянском направлении, руководство нашей и 6-й армиями взял на себя главком маршал Тимошенко, создав вспомогательный пункт управления в Сватово. Задача же 40-й и 21-й армий стала гораздо ограниченней. Речь шла теперь не о взятии Курска и Обояни, а просто о наступлении против щигро-яковлевской и прохоровской группировок врага. Однако и эту задачу выполнить им не удалось, так как сил явно не хватало, а противник сумел создать устойчивую оборону.

Прежде чем говорить о Барвенковско-Лозовской операции, в которую вылились приведенные выше планы и расчеты нашего командования, стоит сказать о соотношении сил сторон. По после-военным данным, Юго-Западный и Южный фронты на 1 января 1942 года насчитывали 868,4 тысячи человек, 3430 орудий и минометов, 187 танков, из них 134 — легких и только 53 — средних и тяжелых. Нам противостояла группа армий «Юг» (командующий фельдмаршал Ф. фон Бок). В группе было 1169 тысяч человек, свыше 9 тысяч орудий и минометов, 240 исправных танков современных для того периода конструкций. Таким образом, преимущество во всех отношениях было у врага, хотя он в то время в основном оборонялся, а мы наступали. На участке же между Артемовском и Таганрогом превосходство вермахта было еще большим. Здесь 16 дивизиям Южного фронта противостояло 26 немецких. Это позволяло гитлеровскому командованию перебрасывать часть своих соединений в места, где назревала опасность. Кроме того, группа армий «Юг» получила в январе 5 дивизий из резерва[108]. Чуть ли не тройной перевес фашистских войск в артиллерии делал их оборону особенно труднопреодолимой.

Командование Юго-Западного направления тогда не имело, конечно, столь точных данных о противнике, но понимало, что враг силен, поэтому оно запросило 50 тысяч человек из маршевого пополнения, а также 10 полнокровных стрелковых дивизий, 24 артиллерийских и 25 авиационных полков и 15 танковых бригад[109]. Ставка не смогла удовлетворить эту просьбу, так как накопленные резервы распределялись по всем трем стратегическим направлениям, но предпочтение отдавалось Западному.

Итоги боевых действий в январе на Южном крыле советско-германского фронта очень наглядно подтвердили ту истину, что без создания хотя бы минимального превосходства над противником успех маловероятен.

Результативными оказались действия лишь двух армий: свежей 57-й, выдвинутой из резерва, и хорошо пополненной 6-й. 57-я армия, начав наступление 18 января, продвинулась к 22 января на 25 километров и создала условия для ввода в прорыв 5-го кавалерийского корпуса. Конники 24 января овладели важным узлом коммуникаций — Барвенковом, 6-я армия и 6-й кавалерийский корпус к 27 января перерезали железнодорожную линию Харьков — Запорожье и освободили Лозовую.

Наша 38-я наносила вспомогательный удар своим левым флангом с рубежа Новониколаевка вдоль железнодорожной линии Буланцеловка — Чугуев. Две дивизии — 199-я комбрига Д. В. Аверина и 304-я полковника И. В. Хазова — начали наступление также 18 января. Им вначале удалось продвинуться, они подошли к Анновке, хуторам Николаевка и Гавриловка и завязали бой за укрепленный населенный пункт Волохов Яр, стремясь обойти его с севера. Ожесточенные бои продолжались четыре дня. Глубокий снежный покров, заносы на дорогах затрудняли действия до крайности, подвоз боеприпасов автотранспортом стал невозможен. Даже два легких танка, отремонтированные с огромным трудом, тоже застревали в снегу, а большой расход ими горючего заставил вообще отказаться от их использования. 133-я танковая бригада других боевых машин не имела, их прибытия ждали с часу на час, но так и не дождались.

21 января генерала Маслова вызвал по аппарату Бодо от имени маршала Тимошенко генерал Ветошников. Он потребовал ускорить продвижение и овладеть Волоховым Яром. Мы попросили ограничить участок прорыва с севера хутором Кисловка, а с юга разгранлинией с 6-й армией. Однако нам отказали и посоветовали сосредоточить огонь всей артиллерии и танков, а также дивизиона «катюш» на участке прорыва. Но мы имели-то всего 85 стволов артиллерии, танков фактически совсем не было, а дивизион «катюш» располагал боеприпасами только на один залп. Велик был некомплект в людях и вооружении также и в стрелковых частях.

Тем не менее 23 января 47-я дивизия полковника В.Г. Чернова была выведена в исходное положение для наступления в район Богодаровки и Мартовки, а 304-я дивизия заняла рубеж южнее Богодаровки. 24 января мы вновь нанесли удар, использовав почти все оставшиеся у нас боеприпасы.

Враг укрепил все населенные пункты, хорошо развил систему артиллерийского и минометного огня, был щедро снабжен боеприпасами. Наши воины проявили большое мужество, но решающего успеха добиться не смогли, хотя и приковали к себе значительные силы противника, чем облегчили положение 6-й армии.

Стоит отметить, что в ходе Барвенково-Лозовской операции войска 6-й и 57-й армий сделали довольно глубокую вмятину в обороне группы армий «Юг», но горловина этой вмятины оказалась весьма узкой, ограниченной мощными опорными пунктами немцев в Балаклее на севере и Славянске на юге. Задача состояла в том, чтобы расширить эту горловину, улучшить оперативное положение войск в барвенковском выступе, ибо он сулил возможность развития успеха как на харьковском, так и на донбасском направлениях. При сохранении же такой тесной горловины мешок легко мог быть «завязан» противником и две наши армии оказались бы в ловушке.

Вызволить их можно было бы лишь ударом извне, для чего потребовались бы крупные подвижные силы и авиация.

Итак, удар на Славянск было приказано нанести 57-й и 9-й армиями Южного фронта, а на Балаклею — нашей и 6-й армиями Юго-Западного фронта.

30 января мы получили новую директиву главкома Юго-Западного направления. По ней нам передавались из 6-й армии 253-я стрелковая дивизия полковника Александра Андреевича Неборака и еще небольшие подкрепления. В этом документе перед нами и смежными правофланговыми дивизиями 6-й армии ставилась задача разгромить врага в районах Волохов Яр, Яковенково, Балаклея. Директива строго регламентировала наши действия. Так, главный удар предписывалось нанести в полосе от южной окраины Волохова Яра до высоты с отметкой 84,5, то есть на фронте 9 километров, силами трех дивизий (304, 47 и 253-й). При этом на километр фронта мы могли сосредоточить менее 400 штыков и 10 орудий. Кроме того, удар приходился по сильно укрепленному рубежу. Мы вынуждены были сузить полосу главного удара, направив его в промежуток между Волоховым Яром и соседним, несколько менее укрепленным пунктом Борщево. Но и в этом случае мы могли сосредоточить на участке прорыва всего до 13 орудий на километр фронта.

Были предприняты две настойчивые попытки наступать: 1 и 11 февраля. Вторая попытка принесла лишь небольшой тактический успех — было захвачено несколько дзотов, уничтожены их гарнизоны, оттеснены вражеские танки. Скромных успехов добилась и 6-я армия. В связи с этим по нашему предложению дальнейшее наступление было отменено. Штаб, однако, работал с большим напряжением, ибо, кроме всего прочего, нам стоило немалых трудов обосновать перед главкомом свою точку зрения.

20 февраля от нас убыл А. Г. Маслов. В командование армией временно вступил Г. И. Шерстюк. Он накопил немалый боевой опыт. 45-я стрелковая дивизия, которой он командовал до ноября 1941 года, проявила себя как образцовое соединение с первых же дней войны. Маршал И. X. Баграмян, вспоминая те дни, писал: «Командир 45-й стрелковой дивизии опытный и хладнокровный генерал-майор Г. И. Шерстюк, экономя снаряды и патроны, приказывал подпускать фашистские цепи как можно ближе, расстреливать их в упор, а затем поднимал бойцов в штыки. Противник нес большие потери, но заметного продвижения не добился»[110].

Гавриил Игнатьевич Шерстюк очень располагал к себе. Он умел без нажима мобилизовать любой воинский коллектив на выполнение самого сложного и ответственного задания. Никогда не забуду, как весь он, до рыжеватой щетинки на бритой голове, светился доброжелательностью, разъясняя наилучший путь решения той или иной трудной задачи. Генерал Шерстюк мало бывал на КП. Максимум времени он проводил в войсках, помогая командирам дивизий готовить свои части к новым боям, ибо был уверен, что вскоре мы вновь получим приказ на наступление. И не ошибся. Накануне Дня Красной Армии нас с ним вызвали в Сватово. Я, откровенно говоря, думал, что получу крепкий нагоняй за отправленный мною накануне отчет по предыдущей операции, где говорилось о том, в чем, по моему и полковника Прихидько мнению, крылись причины неудачи. Там в выводах было прямо сказано: «Времени для подготовки войск отведено недостаточно, сил и средств для выполнения задачи явно не хватало; задачи дивизиям были поставлены не по силам, при слабой обеспеченности пехоты артиллерией. Зима в расчетах оказалась не учтенной: снегопад и метели значительно затруднили даже выход наших частей в исходное положение. В директиве Юго-Западного направления настолько все было регламентировано, будто штаб армии существует только для передачи войскам готовых решений»[111].

Однако я был приятно удивлен тем, что принял нас сам маршал Тимошенко и при этом весьма благожелательно. Начал он с моего отчета, самокритично признав, что директива в столь категорической форме была составлена по его настоянию, поэтому-де ответственность за неуспех ложится прежде всего на него самого. Далее он сказал, что пора начать готовиться к летней кампании, а для этого необходимо освободить Харьков. Но прежде всего нужно захватить и укрепить плацдарм на западном берегу Северского Донца, в районе Старого Салтова. Я попросил разрешения задать вопрос, на что Семен Константинович ответил:

— Знаю, о чем спросишь — о силах и средствах. На сей раз 38-я будет именинницей. Поскольку все попытки Гордова прорвать укрепления немцев на обоянском направлении оказались тщетными, решено в полосе 21-й армии перейти к обороне. Вот, почитайте, — и он пододвинул нам с Шерстюком проект боевого распоряжения 21-й армии, в котором указывалось:

«В целях выполнения новых оперативных задач приказываю:

1. Командарму 21 отправить в распоряжение командарма 38 следующие части и соединения: 226, 227, 124, 81 и 1-ю гвардейскую стрелковые дивизии, 5, 7-й гвардейские и 594-й артиллерийские полки и 10-ю танковую бригаду без танков КВ.

2. Наступление войск 21-й армии приостановить и перейти к обороне, выведя 169-ю стрелковую дивизию в армейский резерв в район Кощеево. План обороны представить к 1 марта 1942 года. Принять решительные меры для отвода соединений и скрытности передвижения. Использовать маскировочную роту для обозначения ложного передвижения войск на север. Продолжать попытки наступления мелких частей и подразделений перед фронтом 293-й и 297-й пехотных дивизий с целью маскировки отвода соединений.

3. Передаваемые в 38-ю армию соединения направить ночными маршами»[112].

Итак, 38-й армии дополнительно передавались пять стрелковых дивизий, три артиллерийских полка и танковая бригада. На сей раз Гавриил Игнатьевич не удержался и сказал:

— Товарищ главком, но ведь дивизии Гордова такие же ослабленные, как и наши.

— Перед наступлением, — заверил Тимошенко, — каждая дивизия получит не менее 500 человек маршевого пополнения, в том числе лыжников, а также оружие и боеприпасы.

После этого Семен Константинович сказал, что разъяснения по плану наступления даст начальник штаба направления генерал Баграмян.

Иван Христофорович подчеркнул, что штаб направления постарался извлечь уроки из неудавшейся февральской операции в двух отношениях: во-первых, в необходимости усиления армии, во-вторых, в переносе полосы наступления прямо в лоб Харьковскому оборонительному району.

— Разведка выявила неожиданное обстоятельство, — продолжал он. — Оказывается, Харьков с фронта прикрыт слабее, чем с ближних флангов, ибо там мы неоднократно наносили удары. Видимо, командование 6-й немецкой армии не ждет фронтального удара. Поэтому мы переносим полосу наступления на юг в отличие от февральского наступления.

Далее И. X. Баграмян изложил общие цели операции, которая должна была состоять из двух этапов: первый — форсирование Северского Донца и овладение плацдармом; второй — удар на Харьков совместно с 6-й армией.

— Мы не будем связывать вашу инициативу, спланируйте операцию сами. Проект доложите в последних числах февраля, — сказал, вставая из-за стола, маршал Тимошенко.

Вернувшись в Купянск, я собрал руководящий состав штаба армии и кратко разъяснил задачу. Затем заслушали майора С. Д. Акулова, ведавшего агентурной разведкой, а также операторов П. К. Шматка и А. Л. Андрианова, поддерживавших связь с партизанами. Они сообщили данные о противнике. Главная полоса его обороны проходила по западному берегу Северского Донца по рубежу Огурцово, Старица, Рубежное, Верхний Салтов, Печенеги и далее на юг до Балаклеи. Здесь закрепились части из трех пехотных дивизий (297, 44 и 294-й), в резерве находилась 3-я танковая дивизия. В Харькове дислоцировались части артиллерии большой мощности. Вражеская оборона состояла из взводных опорных пунктов, представлявших собой достаточно прочные узлы сопротивления. Они оборудовались в наиболее капитальных постройках поселков, сел и деревень, имели свои секторы обстрела и систему наблюдательных пунктов, с которыми, как и с ротными и батальонными командными пунктами, поддерживалась телефонная и радиосвязь. Взводные узлы сопротивления имели не только крупнокалиберные станковые пулеметы, но и минометы, противотанковые орудия. В секторах обстрела были заблаговременно пристреляны рубежи для сосредоточения огня, в том числе косоприцельного, флангового и перекрестного. Опорные пункты вне поселков, сел и деревень были редки из-за суровых условий зимы. Они располагались на высотах, опушках леса, перекрестках дорог. В них были вырыты окопы полного профиля, укрытия для личного состава. Опорные пункты прикрывались проволочными заграждениями и минными полями. Возможно, подумалось мне, Баграмян прав и у командующего 6-й полевой армией противника генерал-полковника танковых войск Паулюса здесь, в центре, оборона слабее, чем на флангах, но все же она достаточно крепкая.

Горячее обсуждение вызвал вопрос о направлении и ширине полосы главного удара. В конечном итоге пришли к выводу о целесообразности нанести главный удар на правом фланге на 12-километровом участке в направлении Огурцово, Рубежное, Старый Салтов четырьмя стрелковыми дивизиями — 1-й гвардейской, которой командовал И. Н. Руссиянов, 227-й (Г. А. Тер-Гаспарян), 226-й (А. В. Горбатов), 124-й (А. К. Берестов). На третий день наступления они должны были достигнуть рубежа Терновая, Непокрытое, Песчаное, Большая Бабка. Относительно широкая полоса была выбрана с тем, чтобы боем прощупать слабые места в обороне врага. Туда, где наметится наибольший успех, мы предполагали ввести обещанную нам 10-ю танковую бригаду и свой резерв — 81-ю стрелковую дивизию. Вспомогательный удар решили нанести южнее, между опорными пунктами Пятницкая и Печенеги, силами 300-й стрелковой дивизии. В обоих случаях предстояло форсирование Северского Донца.

Дальнейшую задачу, рассчитанную на последующие шесть дней, мы могли сформулировать лишь в общих чертах. Она состояла в том, чтобы, повернув на юго-запад и разгромив противника, выйти на линию Веселое, река Роганка, Змиев. Там нам предстояло соединиться с продвигающимися навстречу частями 6-и армии, которые наносили удар на Лиман, Шелудьковка, и совместно с ними замкнуть кольцо вокруг вражеской группировки в районе Чугуева и Балаклеи.

В штабе мы подготовили предложения по плану действий. Их рассмотрели генерал Г. И. Шерстюк и бригадный комиссар Н. Г. Кудинов. Они одобрили наши соображения.

Со всеми документами я направился в Сватово. Здесь С. К. Тимошенко и И. X. Баграмян внесли свои коррективы: они рекомендовали еще более расширить участок прорыва, доведя его до 22 километров. Мне сообщили также, что сосредоточение 10-й танковой бригады и 81-й стрелковой дивизии запаздывает. Эти соединения прибудут уже в ходе операции и смогут принять участие лишь на завершающем ее этапе. Вводимые на правом фланге, они должны были взаимодействовать с частями генерала Городнянского при окружении балаклеевско-змиевской группировки гитлеровцев.

В целом в штабе направления нашими наметками остались довольны. Иван Христофорович сказал, что, положив их в основу, он в ближайшие дни разработает проект директивы. И действительно, 27 февраля мы ее получили и сразу же приступили к подготовке операции.

Нам предстояло познакомиться с новыми дивизиями, перешедшими в 38-ю из 21-й армии, поставить им задачи, сориентировать в обстановке. Сложность состояла в том, что эти соединения ранее действовали гораздо севернее и не имели данных о противостоящем враге. Кроме того, маршал Тимошенко приказал передовыми отрядами дивизий первого эшелона овладеть рядом опорных пунктов на восточном берегу Северского Донца, чтобы улучшить исходное положение для наступления. Мы с И. X. Баграмяном дипломатично возражали ему в том смысле, что это насторожит немецкое командование и внезапности последующего удара достигнуть не удастся. Однако Семен Константинович заметил, что он учитывает эти минусы, но они будут перекрыты тем, что войска начнут действия с более выгодных рубежей, да и огневая система гитлеровцев раскроется.

Это требование маршала доставило нам много хлопот. Силами вновь прибывающих в 38-ю армию дивизий выполнить его было невозможно — это раскрыло бы их появление в полосе объединения. Поэтому пришлось взвалить данную задачу на 300-ю дивизию полковника С. П. Меркулова, растянутую почти на 50-километровом участке — от Волчанска до Базалеевки. В ночь на 4 марта ее передовые отряды атаковали противника в опорных пунктах Красный, Задонецкие хутора, Задонец, Петровское. Воины проявили максимум самоотверженности, но силы оказались слишком неравными. К тому же артиллерийская поддержка была минимальной, так как приходилось экономить боеприпасы. В итоге, нанеся врагу потери и выявив его огневую систему, отряды отошли в исходное положение.

Одновременно мы готовились обеспечить бесперебойное управление войсками в предстоящем наступлении. Для этого в Петропавловке спешно оборудовался вспомогательный пункт управления, где хорошо потрудились связисты и инженеры. Утром 5 марта сюда выехала группа работников штаба во главе с майором С. Д. Акуловым. Она имела задачу готовить вывод правофланговых дивизий в исходное положение, а затем помочь обеспечить их взаимодействие. Параллельно в Верхней Писаревке с теми же целями готовился еще один, но поменьше, ВПУ для левофланговых дивизий ударной группы. Туда тоже отрядили нескольких работников штаба. И наконец, два оператора выехали на КП комбрига Д. В. Аверина, в 199-ю дивизию. Там следовало помочь обеспечить сначала упорную оборону, а затем и наступление на нашем левом фланге, в котором участвовала также 304-я дивизия полковника И. В. Хазова.

Особенность предстоящих наступательных действий состояла в том, что их приходилось начинать с форсирования Северского Донца, ширина которого достигала у нас 80—120 метров. Правда, река была покрыта льдом, но гарантии, что он выдержит артиллерию и особенно танки, не имелось. Поэтому мы должны были ориентироваться на захват двух мостов, расположенных на расстоянии 7 километров друг от друга — около сел Рубежное, Верхний и Старый Салтов. У врага же были превосходные условия для обороны. Например, Верхний Салтов вытянулся по западному берегу Северского Донца более чем на 2,5 километра, и многие его основательные постройки противник превратил в дзоты. За селом находилась возвышенность, где был оборудован наблюдательный пункт, имевший телефонную связь с наиболее крупными очагами сопротивления. Район Старого Салтова враг укрепил еще сильнее. А именно тут мы надеялись ввести в сражение танковую бригаду — она могла преодолеть реку по мостам и двигаться по имевшимся дорогам. По снежной целине боевые машины шли бы слишком медленно.

На этом участке должны были наступать 227-я и 226-я стрелковые дивизии полковника Геворка Андреевича Тер-Гаспаряна и генерала Александра Васильевича Горбатова. 227-я наносила удар на Рубежное и далее на Непокрытое, а 226-я — через Верхний Салтов на Песчаное с целью обхода Старого Салтова с севера и запада. Правее изготавливалась атаковать с юго-западных окраин Волчанска на Старицу, Избитское и далее на Терновую 1-я гвардейская дивизия моего старого знакомого генерала И. Н. Руссиянова. Правда, она запаздывала с сосредоточением. 124-я дивизия получила приказ обойти с севера обширный лесной массив между Хотомлей и Чугуевом, тоже ударить на Старый Салтов и далее — на Большую Бабку. О задачах наших старых дивизий я уже упоминал выше.

5 марта, когда завершались приготовления, прибыл новый командарм генерал К. С. Москаленко. Признаться, я опасался, что он не одобрит какие-либо наши решения и придется в большой спешке многое делать заново. Однако он посоветовал:

— Действуйте так, как спланировали, я войду в курс дела сам. С директивой я знаком. В ней, на мой взгляд, имеется один существенный изъян — темпы наступления низкие, мы не успеем еще прорвать оборону врага на всю глубину, как он начнет подводить резервы. Я докладывал об этом главкому, но он сказал, что 10-я танковая бригада пока только получает боевые машины. Это означает, что мы введем ее в бой не ранее третьего-четвертого дня наступления.

Новый командарм был недоволен также мерами маскировки при перегруппировке дивизий из 21-й армии. Они действительно были недостаточными, так как, с одной стороны, у нас не хватало для этого средств, а с другой — не удалось избежать очевидных упущений: мы не смогли наладить комендантскую службу, были случаи переброски войск и материалов в дневное время, кое-где артиллеристы начинали пристрелку сразу же по прибытии в исходное положение.

Но Кирилл Семенович был объективен. Он похвалил нас за безупречную организацию связи, оперативность и точность в постановке задач соединениям, качественное оформление всей оперативной документации.

Погода эти дни, по обычным представлениям, была скверная: шел густой колючий снег, временами налетал порывистый северный ветер. Мы же были довольны, надеясь, что пурга ослепит врага, поможет нашим войскам скрытно преодолеть реку и внезапно ворваться в оборону противника. Имелись, конечно, и свои минусы: тяжело было передвигаться, затруднялись действия артиллеристов, исключалась поддержка авиации.

6 марта, когда войска под прикрытием снежной завесы стали занимать исходное положение, прибыла основная масса пополнения, всего 1341 человек. По 500 с лишним бойцов мы направили в 1-ю гвардейскую и в 226-ю дивизии, остальных — в 227-ю. Особую радость доставили нам 300 лыжников, которых определили в дивизию А. В. Горбатова, так как у Руссиянова лыжники были. Забот у направленных в соединения работников штаба прибавилось. Теперь, выводя части на исходные рубежи, они на марше вливали в них пополнение. Политработники знакомились с воинами, распределяли коммунистов и комсомольцев так, чтобы в каждое отделение обязательно попадал хотя бы один из них. Все же некомплект в частях оставался до 60 процентов.

Наконец забрезжил рассвет 7 марта. В 9.00 началась артиллерийская подготовка. Стреляли в основном по ранее засеченным целям.

Я находился на ВПУ в Петропавловке, когда поступили данные о том, что пехота пошла в атаку. Противник встретил ее сильным, но, к счастью, неприцельным из-за плохой погоды огнем. Северский Донец преодолели повсеместно. Воины на заранее подготовленных полозьях или лыжах везли орудия, минометы, станковые пулеметы. Правый берег был крутым и довольно высоким, огонь врага стал более действенным, но выручали нередкие здесь овраги и балки. Первой позицией удалось овладеть в начальный, самый трудный день наступления.

…Оперативности и подвижности нового командарма можно было позавидовать. Он побывал почти во всех дивизиях. Вернулся усталый, возбужденный и недовольный: не взяли ни одного населенного пункта. По его мнению, командиры соединений и частей проявляли излишнюю осторожность, к тому же наступление началось неодновременно, так как не все полки и батальоны вышли на исходные рубежи в назначенный им срок.

— Это правильно, — согласился генерал Шерстюк, также вернувшийся из войск. — Ведь 1-я гвардейская дивизия лишь приняла участие в артподготовке, а не наступала. Это дало возможность противнику сманеврировать, поэтому так трудно было действовать Тер-Гаспаряну и Горбатову.

Кирилл Семенович сказал также, что для некоторых дивизий исходное положение следовало бы наметить за Северским Донцом, поскольку начертание немецкого переднего края не всюду соответствовало конфигурации русла реки. С этим генерал Шерстюк не согласился, возразив, что все пространство между первой позицией врага и берегом простреливалось еще более плотно, чем русло, поэтому войска, выходившие в исходное положение походным порядком, понесли бы большие неоправданные потери. Кирилл Семенович остался, однако, при своем мнении.

То обстоятельство, что Северский Донец был форсирован, а местами его западный берег оказался свободным от врага, позволяло совершить маневр, хотя и весьма ограниченный.

В те дни я познакомился с генералом Александром Васильевичем Горбатовым, командиром 226-й стрелковой дивизии. Это был замечательный по военной одаренности, своеобычности, оригинальности тактического мышления военачальник. Его непоколебимая честность, прямота суждений, смелость и боевая предприимчивость сделались впоследствии легендарными.

Горбатов был высоким, стройным, безукоризненно сложенным человеком. Особенно привлекало в нем то, что лицом и осанкой он был похож в какой-то мере на своего великого тезку — А. В. Суворова. Во всяком случае, когда я встречался с ним, у меня всегда ненароком возникала эта мысль.

Дивизия А. В. Горбатова появилась у нас 4 марта, а через три дня началось наступление. За это короткое время Александр Васильевич успел досконально изучить противостоявшего врага.

Результат, которого добилась 226-я дивизия в первый день наступления, был ничуть не хуже, чем у соседей. Но если все они оценили форсирование Северского Донца как успех, то Александр Васильевич в 18 часов доложил, что его дивизия наступает безуспешно. Вспыльчивый командарм довольно резко выговорил ему свое неудовольствие, однако внимательно выслушал его предложения. Затем Москаленко приказал мне побывать ночью у Горбатова и Тер-Гаспаряна, чтобы более тесно увязать взаимодействие их соединений и внести необходимые коррективы в план на следующий день.

Вот тогда-то я впервые и увидел Александра Васильевича и сразу же проникся к нему уважением. Особенно поражали его голубые глаза, из которых так и лучилась народная сметка. На нем были новые генеральская шинель и папаха, видно впервые полученные, хотя по моим представлениям той поры это был уже очень немолодой человек[113]. Мне стало как-то неловко за командарма, который недавно довольно резко говорил с этим умудренным опытом военачальником, и я постарался, насколько смог, сгладить возникшую неприятность.

Александр Васильевич прямо мне сказал, что попытка взять в лоб Верхний Салтов чревата неоправданными потерями.

— Ведь противник занимает очень выгодное положение, имея на участке в два с половиной километра в каждой из ста пятидесяти хат своих стрелков, автоматчиков и пулеметчиков. Мы вынуждены будем подставить себя под их огонь, — убежденно проговорил комдив 226-й и предложил совместными усилиями с соединением Тер-Гаспаряна овладеть прежде всего Рубежным.

— Оттуда, — продолжал Горбатов, — Тер-Гаспарян будет наступать в первоначально указанном ему направлении, а мы — на юг, во фланг и тыл врагу, занимающему Верхний Салтов. В этом случае мы наверняка встретим огонь не из ста пятидесяти, а лишь из нескольких крайних хат. Овладев же Верхним Салтовом, без лишних потерь поможем левому соседу взять Старый Салтов.

Вместе с Александром Васильевичем мы проехали на КП Г. А. Тер-Гаспаряна, который внешне был полной противоположностью Горбатову: очень подвижный брюнет, говоривший громко и темпераментно с заметным кавказским акцентом. Без труда мы пришли к согласию о перегруппировке войск в течение следующего дня — 8 марта. Я обрадовал своих собеседников, сообщив, что 9 марта, закончив сосредоточение, нанесет удар и 1-я гвардейская дивизия, так что Рубежное будет обойдено и с севера.

— Очень не хватает нам танков, — посетовал Геворк Андреевич.

Я сказал, что нам обещана 10-я танковая бригада, но пока она получает технику.

— А вы попросите генерала Тамручи[114],— посоветовал ТерГаспарян. — Пусть он для начала пошлет хотя бы один батальон из этой бригады.

Как меня обрадовало это сообщение! Ведь я продолжал думать, что мой бывший наставник по-прежнему в заключении или даже погиб.

Немного позже, как только представилась возможность, я последовал совету Тер-Гаспаряна. Наш телефонный разговор с главным танкистом направления был очень душевным. В результате 9 марта одна танковая рота бригады подошла к нам, а через сутки появился и командир бригады полковник В. А. Бунтман, доложивший о сосредоточении соединения на восточном берегу Северского Донца.

А тогда, в ночь на 8 марта, я тут же, на КП Тер-Гаспаряна, написал боевое распоряжение. Суть его состояла в том, что 226-я и 227-я дивизии совместно овладевают Рубежном, а потом, взаимодействуя с 1-й гвардейской стрелковой дивизией и танкистами Бунтмана, обходят Старый Салтов и наносят удар по его гарнизону с севера и запада. С юга же через Большую Бабку, как и было указано в первоначальном приказе, этот мощный опорный пункт обходит, а затем атакует 124-я стрелковая дивизия.

9 марта 226-я и 227-я дивизии нанесли совместный удар на Рубежное. Первоначальный их успех был малообнадеживающим: они заняли всего 15 домов. Кирилл Семенович был крайне расстроен и стал выговаривать мне за то, что я согласился во всем с Горбатовым. Он даже послал Александру Васильевичу две записки довольно резкого содержания. Эта нервозность К. С. Москаленко объяснялась, видимо, тем, что он только что вступил в должность командарма и конечно же не хотел начинать на новом поприще с неудачи. Однако к полудню 10 марта в наших руках была уже большая часть Рубежного, включая церковь, которую враг превратил в особенно опасный узел сопротивления.

Делу помогли два обстоятельства. Во-первых, подошла танковая рота, во-вторых, противник подвергся удару дивизии И. Н. Руссиянова. Теперь все эти силы могли начать подготовку к овладению Старым Салтовом.

7 марта через Северский Донец переправился первый эшелон 1-й гвардейской стрелковой дивизии — 7-й гвардейский стрелковый полк подполковника В. А. Когана. Продвинувшись лесом, он в тот же день внезапным ударом овладел Варваровкой, расположенной в 4–5 километрах к северо-западу от Рубежного. Вслед за тем генерал И. Н. Руссиянов ввел в бой свой второй эшелон — 16-й гвардейский стрелковый полк майора 3. С. Багдасарова. В последующем гвардейцы значительно расширили плацдарм, продвинувшись на 6–8 километров к северо-западу от реки. В итоге появилась возможность атаковать Рубежное с севера и юга. Вместе с тем стрелковые части могли сейчас обеспечить оба фланга заканчивавшей сосредоточение 10-й танковой бригады полковника В. А. Бунтмана..

Надо сказать, что передовая рота танкистов хорошо помогла пехоте уже в боях за Рубежное. Особо отличился командир этой роты старший лейтенант Ф. А. Гоков, чья тридцатьчетверка была головной. Огнем и гусеницами своей боевой машины он уничтожил задерживавшие продвижение пехоты 2 вражеских дзота, 3 станковых пулемета, миномет и 75-миллиметровое орудие[115]. Столь же решительно, отважно действовали и другие танкисты. Так, экипаж младшего лейтенанта Я. Е. Могилы уничтожил десятки гитлеровцев и несколько орудий[116].

Совместным ударом стрелковые части Горбатова и Тер-Гаспаряна, взаимодействуя с танкистами, выбили врага из Рубежного. Тем самым они увеличили в глубину плацдарм на правом берегу реки и теперь могли обойти Старый Салтов с севера. Но предварительно, 11 марта, дивизия А. В. Горбатова овладела сильно укрепленным Верхним Салтовом, а также селом Петровское.

Настойчиво преодолевала сопротивление противника и 124-я стрелковая дивизия полковника А. К. Берестова. Она действовала к югу от Старого Салтова и наступала через село Молодовое на Большую Бабку. В первый день, форсировав реку, передовой отряд соединения был встречен контратакой превосходящих сил фашистов и окружен. Но вскоре переправился второй эшелон дивизии — 622-й стрелковый полк подполковника Ю. Ю. Кокоря. Гитлеровцы контратаковали и кокоревцев, но те сумели дать отпор и вызволили окруженных товарищей. Сначала при поддержке артиллерии в Молодовое проникла рота автоматчиков лейтенанта А. И. Понина. Затем противника атаковал с другого направления батальон 781-го полка во главе со старшим лейтенантом А. Н. Велижалиным. В итоге этих ожесточенных боев наши воины не только выручили передовой отряд дивизии, но и зажали в клещи, а затем разгромили немецкий 514-й полк, захватили его штаб, знамя и много трофеев.

Так Старый Салтов был обойден с трех сторон. Кирилл Семенович выехал в войска и с присущей ему энергией организовал взаимодействие соединений во время штурма Старого Салтова. Он воочию увидел, как слаженно и дерзко сражались 226-я дивизия и танкисты бригады Бунтмана. Среди особо отличившихся снова были танкисты старшего лейтенанта Ф. А. Гокова и младшего лейтенанта Я. Е. Могилы. Ф. А. Гоков удостоился звания Героя Советского Союза, а Я. Е. Могила — ордена Ленина.

Продолжая тесное взаимодействие с танкистами, стрелковые дивизии вышли ко второй оборонительной полосе врага, тянувшейся по реке Большая Бабка. Вскоре они прорвали эту полосу, сокрушив до десятка опорных пунктов, а том числе расположенных в Федоровке, Октябрьском, Песчаном, Драгуновке. 226-я дивизия, поддерживаемая танковым батальоном 10-й бригады, своим продвижением оказывала существенную помощь соседям. 14 марта она овладела деревнями Червона Роганка, Сороковка, хутором Приволье, совхозом имени К. Г. Стеценко и, что особенно важно, перехватила шоссе Чугуев — Харьков, правда, сначала одним батальоном, оказавшись местами впереди соседей на 30 и даже 50 километров.

Все это не на шутку встревожило командование 6-й армии противника. 14 марта в полдень Паулюс бросил пехотные части, снятые с пассивных участков фронта, в ожесточенную контратаку из района села Непокрытое. Она щедро поддерживалась танками и авиацией 4-го воздушного флота. Завязались упорные бои. Сдержать напор врага помогли артиллеристы. Первыми открыли счет уничтоженных фашистских танков расчеты Н. К. Механова, Г. Мустакова, М. Д. Орлова, С. Ф. Сударова. Не отставали и другие батарейцы. В эти же дни впервые в нашей армии вступили в схватку с гитлеровцами роты противотанковых ружей. Они зарекомендовали себя надежной силой. Попытка отбросить наши войска уже во время первой контратаки стоила противнику десятка танков и нескольких сот убитых солдат и офицеров.

В последующие дни вражеские контратаки повторялись с нарастающим ожесточением. С большим трудом удавалось локализовать их, используя все, что можно было взять с других участков. Выручала нас и авиация, которая активизировала свои действия в связи с улучшением погоды. Так, семерка капитана Б. Н. Еремина из 296-го истребительного полка смело вступила в бой с 25 фашистскими самолетами. Лейтенанты Александр Мартынов, Михаил Седов, Алексей Соломатин и старший сержант Дмитрий Король сбили по одному, а лейтенант Василий Скотный — два гитлеровских бомбардировщика. Двадцать третий самолет противника записал на свой личный счет сам Еремин, который летал на истребителе, построенном на средства своего земляка — председателя одного из колхозов Саратовщины Ф. П. Головатого. Сбив семь вражеских самолетов, наша эскадрилья вынудила остальные бомбардировщики повернуть назад и сбросить свой смертоносный груз на территорию, занятую немецкими войсками. Советские истребители потерь не имели[117].

Героически сражались и летчики 282-го истребительного авиаполка майора А. В. Минаева. 15 марта при отражении контрудара противника лейтенанты П. Е. Бетевой, А. И. Кулаков, М. В. Рыков, С. А. Степин и А. Н. Толстов во главе с майором А. И. Вуколовым атаковали большую группу фашистских бомбардировщиков. Они сбили два самолета и повредили один. В тот день наши летчики обратили вспять еще две эскадрильи «юнкерсов», причем звено лейтенанта В. А. Новикова сбило один бомбардировщик, а остальных заставило отбомбиться по своим войскам. Был уничтожен также один из истребителей, прикрывавших «юнкерсов».

Однако, несмотря на отвагу наших воинов всех родов войск, инициатива стала постепенно переходить к врагу. Причина состояла в том, что немецко-фашистское командование имело большую свободу маневра — ведь наступление велось лишь нами и 6-й армией. Паулюс же, поставив своей целью во что бы то ни стало ликвидировать наш старосалтовский плацдарм, который реально угрожал харьковской группировке гитлеровцев, методически накапливал для этого силы. Сначала он перебросил из-под Белгорода два полнокровных пехотных батальона 79-й пехотной дивизии, затем 429-й пехотный полк 168-й пехотной дивизии из Обояни, после чего прибыли части 299-й и 62-й пехотных дивизий и, наконец, 3-я танковая дивизия.

Нельзя сказать, что не подкреплялась и наша армия, но это делалось всякий раз в последний момент, когда положение становилось критическим. Мы заранее не знали, что именно нам дадут и как скоро подкрепления прибудут. К. С. Москаленко справедливо писал после войны: «… острота обстановки сказалась во время нашего наступления и в том, что подходившие резервы не сосредоточивались для создания мощного ударного кулака, а немедленно бросались в бой на различные участки фронта. Конечно, этого можно было избежать, если бы резервы прибывали быстро. Но, к сожалению, получилось иначе. В результате на участке 38-й армии 34-я мотострелковая бригада была введена в бой 14 марта, 169-я стрелковая дивизия— 16 марта, 6-я гвардейская танковая бригада — 17 марта, 3-й гвардейский кавалерийский корпус — 25 марта.

Главная же беда 38-й армии заключалась в отсутствии танков и недостаточном артиллерийском обеспечении наступающих войск»[118].

В результате 38-й армии пришлось оставить многие взятые опорные пункты противника. Положение несколько облегчилось, когда юго-восточнее Волчанска был сосредоточен 3-й гвардейский кавалерийский корпус генерала В. Д. Крюченкина. Он, правда, был в большом некомплекте. Мы усилили его переданной нам ранее 6-й гвардейской танковой бригадой полковника А. М. Хасина, которая с ходу ринулась в бой. Среди отличившихся здесь был танковый взвод гвардии младшего лейтенанта Н. Р. Андреева, позднее ставшего Героем Советского Союза. 24 и 25 марта он подбил пять вражеских боевых машин. Гитлеровцы вынуждены были отойти, бросив два исправных танка.

25 марта кавалерийский корпус, используя лесистую местность и овраги, вышел к Северскому Донцу, переправился через него и нанес удар на запад, в направлении Байрака. Развивая успех танкистов, он сначала атаковал противника в конном строю. Но вскоре кавалеристы достигли открытой местности, и активность немецкой авиации заставила их действовать только в спешенных боевых порядках. Наступление замедлилось также вследствие непрерывно возраставшего сопротивления гитлеровцев.

Конники Крюченкина сражались героически. Приезжавший к нам в Петропавловку на армейский ВПУ военком кавкорпуса бригадный комиссар Ф. П. Лучко рассказал следующий эпизод о ночной атаке 26 марта западнее Байрака. Наступавший тут 18-й гвардейский кавалерийский полк, раненого командира которого замещал полковой комиссар П. С. Ильин, в бою за опорный пункт в деревне Викнино натолкнулся на губительный огонь врага. Атака застопорилась. Тогда раздался звонкий голос 18-летней Дуси Сытник:

— Вперед, за Родину!

Дуся добровольно ушла на фронт в сентябре 1941 года. Вначале была санитаркой. В бою приняла командование сабельным взводом. Вскоре вступила в партию. Участвовала в боях под Харьковом, Ельцом и Белгородом. Ее самоотверженность и доблесть всегда вдохновляли воинов. Вот и теперь она первой ринулась в атаку. Увлеченные ее примером, обрушились на врага и ее однополчане.

Приближалась околица деревни, крепчал огонь противника. Но наша артиллерия и минометы хорошо поддерживали дружную атаку спешившихся конников. По-прежнему впереди была Дуся Сытник со своим взводом. Однако этот бой оказался для нее последним, ее сразил осколок мины. Е. Ф. Сытник удостоилась ордена Красного Знамени (посмертно).

Действия кавалеристов Крюченкина несколько разрядили обстановку, укрепив правый фланг плацдарма. Но в центре, где бились воины 226-й дивизии, положение было тяжелым. Из сводок, поступивших из ее штаба, я знал, что она ослаблена до предела, и просто поражался тому, что генерал Горбатов не просит помощи. Однажды я напрямик спросил у него об этом. Он ответил так:

— Думаю, что и в армии с резервами негусто. Надеюсь, что, если будет возможность, сами поможете.

Я доложил об этом Кириллу Семеновичу. Ему ответ комдива не понравился.

— Вот дипломат, — сказал Москаленко, — поезжай-ка, Семен Павлович, к нему и выясни, сколько он продержится.

Александр Васильевич и на этот раз произвел на меня самое благоприятное впечатление. Это был человек во всех отношениях самобытный, но отнюдь не «дипломат», — если надо, он умел говорить самую горькую правду. Я побывал на позициях дивизии. Поражала продуманность всей системы обороны. Здесь каждый боец действовал как бы за троих, ибо он мог вести огонь попеременно с нескольких точек, создавая у врага впечатление многочисленности защитников Старого Салтова. Остроумно использовались и укрепления, оставшиеся от немецкого гарнизона. Но положение все же было тяжелым, воины действовали на пределе человеческих возможностей. Некомплект по рядовому составу перевалил за 60 процентов, а по младшим командирам — за 70. Этим людям просто требовалась передышка. Они были основной силой при овладении плацдармом, они же сыграли главную роль и в его удержании. Я обещал Александру Васильевичу, что буду добиваться переброски на плацдарм свежих войск. Он ничего не ответил, лишь благодарно пожал мне руку.

Возвратившись в Петропавловку, я сказал Кириллу Семеновичу напрямик о своих впечатлениях. Он согласился с моим предложением и тут же позвонил И. X. Баграмяну. Иван Христофорович попросил подождать у телефона — видно, хотел сразу доложить Тимошенко. Через несколько минут он вернулся и сказал, что для обороны и расширения плацдарма нам выделяется достойное подкрепление.

— Посылайте своих представителей на станцию Большой Бурлук и встречайте там эшелоны 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерала Родимцева.

Тогда же Военный совет армии по моему докладу решил на некоторое время вывести 226-ю дивизию с плацдарма, дать людям отдых, пополнить ее, а затем вернуть на боевые позиции. Мне было поручено и встретить соединение Родимцева.

Не успел я собраться в путь, как раздался звонок от С. К. Тимошенко. Главком требовал, чтобы 13-я гвардейская с ходу нанесла удар по врагу с целью расширения плацдарма в западном направлении навстречу кавалеристам генерала В. Д. Крюченкина. Командарм принял приказ, не высказав никаких собственных соображений, хотя сказать было что. Когда разговор окончился, я напомнил Кириллу Семеновичу, что без отдыха личного состава и предварительной подготовки удар будет стоить больших жертв. На это Москаленко бросил раздраженно:

— Звони сам Баграмяну, может быть, он переубедит главкома. Его приказ был слишком категоричен, чтобы я осмелился возразить.

Иван Христофорович ответил мне, что главком согласился выделить дивизию Родимцева лишь при условии ее немедленных активных действий. Как выяснилось потом, незадолго до этого эпизода Тимошенко и Хрущев получили большой нагоняй от Верховного за то, что они якобы сидят сложа руки.

Взяв с собой нескольких операторов, чтобы попытаться на ходу помочь штабу 13-й гвардейской спланировать удар, я выехал к Родимцеву. Александр Ильич, герой боев в Испании, произвел на меня самое благоприятное впечатление. Небольшого роста, крепкий, белокурый, он отличался необычайной подвижностью. Впоследствии оказалось, что Родимцев, как и Горбатов, был прекрасным тактиком, в совершенстве владел всеми видами стрелкового оружия.

Выводили дивизию на боевые позиции в условиях тяжелейшей распутицы. Людям то и дело приходилось чуть ли не на руках выносить из засасывающей грязи полевых дорог автомашины и конные упряжки. Дивизионные артиллерия и тылы безнадежно отстали. Все же в ночь на 22 марта два полка переправились через реку и сменили 226-ю дивизию. На марше политработники оповестили воинов о награждении дивизии орденом Ленина. Это ободрило всех.

…Выполняя приказ главкома, 34-й и 39-й гвардейские стрелковые полки атаковали противника, устремившись к деревне Кут и вдоль дороги Старый Салтов — Байрак в направлении Купьевахи и далее навстречу кавалеристам Крюченкина. Враг небольшими подразделениями (взвод — рота) с тремя — пятью танками, используя пересеченную местность, цеплялся за каждый естественный рубеж.

34-й полк завязал бой за деревню Кут. Умело приспособленная противником к обороне, она преграждала пути к выгодным высотам. Передовым двигался 2-й батальон гвардии старшего лейтенанта П. Д. Мудряка. Он сам повел свои стрелковые роты в атаку. Гитлеровцы отвечали яростным огнем и контратаками. Деревня дважды переходила из рук в руки. Гвардейцы уничтожили четыре немецких танка и несколько десятков солдат и офицеров, но закрепиться в деревне так и не смогли.

Тем временем 39-й гвардейский стрелковый полк наступал на Купьеваху. Тут местность была не лучше: густые рощи и глубокие овраги затрудняли взаимодействие подразделений.

Здесь, как и под Кутом, стремясь не допустить расширения плацдарма, противник танками и пехотой контратаковал наши боевые порядки, но расстроить их не смог. Удар врага приняла на себя 6-я стрелковая рота гвардии лейтенанта Петра Мощенко, ее поддерживал взвод противотанковых ружей гвардии лейтенанта Николая Машкова. Вот на опушке дубовой рощи появилйсь два фашистских танка, за ними двигались автоматчики. Они шли прямо на позиции взвода ПТР. Воины приготовились к бою, но танки остановились в полукилометре и открыли огонь. Это был не новый прием — выдвинуть танки из-за гребня высоты, подавить огнем противотанковые средства и пулеметы, а затем совместно с пехотой захватить новый рубеж. Наша артиллерия отстала. Уничтожить боевые машины на таком расстоянии из противотанковых ружей нечего было и думать, а подойти к ним ближе мешали автоматчики. Тогда на помощь бронебойщикам пришли пулеметчики. Плотным огнем они заставили фашистских автоматчиков отойти за гребень высоты. Гвардеец Рыбкин с противотанковым ружьем пополз к танкам, продолжавшим обстреливать наши боевые порядки с места. Приблизившись, Рыбкин выстрелил по головной машине, и она загорелась. Второй танк повернул назад и скрылся в роще.

В это время с фланга вдоль лощины на взвод двигались пять вражеских танков. Гвардии лейтенант Машков не растерялся. Он взял противотанковое ружье и вместе с комсомольцем Вилковым, действовавшим вторым номером, занял позицию в воронке от снаряда. Бронебойщики подпустили танки на 200 метров и открыли огонь. Три машины были подбиты, а остальные поспешили ретироваться.

За проявленные мужество и отвагу многие воины взвода противотанковых ружей во главе с гвардии лейтенантом Машковым были удостоены государственных наград.

Ночью личному составу дали короткий отдых, кухни подвезли горячую пищу, а с рассветом 1-й батальон 39-го гвардейского стрелкового полка начал штурм кургана с отметкой 2,6. Когда пехотинцы поднялись в атаку, слева, с опушки леса, заработали немецкие пулеметы, и наступающие залегли. Опасаясь, что атака захлебнется, командир полка, находившийся на КП 1-го батальона, приказал взводу полковых разведчиков гвардии младшего лейтенанта И. Я. Подкопая внезапным ударом с фланга уничтожить огневые точки врага. И вот пять разведчиков, маскируясь, поползли к опушке леса, где из укрытия безостановочно строчили два станковых пулемета и один ручной. Пять гранат, брошенных гвардейцами, точно накрыли цели. Наши пехотинцы снова поднялись в атаку.

1 апреля в бой был введен второй эшелон дивизии — 42-й гвардейский стрелковый полк. В 8 часов утра соединение продолжило наступление. Гитлеровцы, укрепившись на высотах, упорно оборонялись, огнем преграждая путь наступающим. Батальон гвардии майора К. А. Завалина из 42-го полка атаковал высоту 183,3. Воины ринулись вперед за своим командиром и на плечах отходящего врага ворвались на высоту, уничтожив до 200 фашистов.

В этом бою гвардии майор К. А. Завалин погиб, но тяжелая потеря оказалась ненапрасной: гвардейский стрелковый полк штурмом овладел деревней Кут.

К сожалению, полностью выполнить задачу по соединению с конниками генерала Крюченкина не удалось — сказалась поспешность при организации нашего наступления.

…Восемнадцать дней части 13-й гвардейской стрелковой дивизии во взаимодействии с соединением А. В. Горбатова, вскоре вернувшегося сюда, вели ожесточенные бои не только за удержание, но и за расширение плацдарма на правом берегу Северского Донца. Важным результатом было то, что армия расширила и прочно укрепила плацдарм перед вскрытием льда на реке. Это позволило навести переправы в сравнительно благоприятных условиях. Вскоре, невзирая на половодье, начали регулярно действовать паромы. Сноровисто и самоотверженно потрудились 19-й понтонно-мостовой, 516-й и 8-й гвардейский саперные батальоны под командованием майоров И. П. Соболева, Н. Д. Пелевина, капитана В. П. Горлова, а также другие инженерные подразделения и части. Плацдарм жил, и войска, завоевавшие его, готовились к новым боям.

Я нередко бывал на плацдарме в те дни и наблюдал, как дружно вели боевую работу А. В. Горбатов и А. И. Родимцев. Они часто посещали друг друга на командных пунктах, обменивались опытом, совместно решали нелегкие задачи упрочения обороны, а случалось, выкраивали и время сыграть в шахматы.

Старосалтовский плацдарм, создание которого в тех условиях было явлением незаурядным, использовать для серьезных оперативных целей нам не удалось, но какой бесценный опыт приобрели командиры, штабы, все воины! Этот опыт, который дался нам с таким трудом, сторицей окупился в дальнейшем при захвате и удержании плацдармов на Днепре и Буге, Немане и Западной Двине, Нареве и Висле.

Каковы же были итоги наших действий ранней весной 1942 года? К. С. Москаленко по этому поводу писал: «Потери врага в полосе наступления 38-й армии составляли 7735 убитых солдат и офицеров, 456 пленных. Были уничтожены 61 фашистский танк, 52 орудия разных калибров. 38 минометов, 82 пулемета, сбито 23 самолета. Кроме того, мы взяли трофеи: 58 орудий, 51 миномет, 1 34 пулемета, 737 винтовок. Число раненых, контуженых и обмороженных солдат и офицеров противника мы, конечно, не могли определить, но, по-видимому, оно не менее чем в три раза превышало число убитых»[119].

Существенным результатом операции 38-й и 6-й армий явилось нарушение оперативной устойчивости войск вермахта в широкой полосе от Орла до Харькова. Враг вынужден был не только задействовать свои соединения первой линии обороны для локализации наших ударов, но и преждевременно использовать оперативные резервы, в том числе и 16 дивизий, выделенных Гитлером для усиления группы армий «Юг». Это задержало ее подготовку к летней кампании 1942 года, ибо лишь в середине мая 6-я армия Паулюса смогла предпринять активные действия с решительными целями, да и то благодаря дополнительно полученным резервам.

Как видел читатель, освобождение Харькова было давнишней целью боевых действий Юго-Западного фронта. Это стремление, бесспорно, санкционировалось Ставкой Верховного Главнокомандования. Поэтому тот факт, что в мае 1942 года нашим войскам вновь пришлось вступить в сражение за Харьков, меня не удивило. Мы знали, что главком вынашивал еще более масштабную задачу — освобождение Донбасса, но сил для этого явно не хватало.

Я не буду говорить сейчас о тех мыслях и ощущениях относительно харьковской драмы, которые пришли к нам позднее, а расскажу о том, чем жили мы перед операцией. Подготовка к Харьковскому сражению принесла нам много разочарований, но отнюдь не потому, что мы предчувствовали его драматический финал, а по иным причинам. Начать с того, что завоеванный и удержанный армией с таким трудом старосалтовский плацдарм оказался в полосе соседа. На стык нашей и 21-й армий выдвигалась 28-я армия, к ней и перешел плацдарм. 28-ю возглавлял генерал Д. И. Рябышев. Это был герой гражданской войны, заслуженный военачальник, пользовавшийся неограниченным доверием маршала Тимошенко. В Барвенково-Лозовской операции он командовал 57-й армией Южного фронта, наносившей главный удар. Теперь его 28-й вместе с 6-й армией предстояло сыграть решающую роль в большом наступлении Юго-Западного фронта.

Управление и некоторые дивизии 28-й армии были сформированы в Московском военном округе, но к началу операции она не была достаточно сколочена как единый боевой организм и продолжала формироваться, что называется, на ходу. Это ощутимо сказалось на нашей армии. 10 апреля мы получили директиву командующего Юго-Западным фронтом, по которой 38-я должна была передать 28-й армии четыре стрелковые дивизии, кавалерийский корпус, мотострелковую бригаду с их полосами действий и почти все наличные средства усиления. Наш южный сосед — 6-я армия взамен передавала нам всего две свои дивизии. На 38-ю армию, ставшую весьма миниатюрной, возложили сугубо оборонительную задачу. Сформулирована она была предельно лаконично: «Прочно оборонять занимаемый рубеж и особенно направления Чугуев — Купянск и Балаклея — Изюм. С началом наступления 28-й и 6-й армий активизировать оборону с целью сковывания противостоящих сил противника»[120].

Тяжело было расставаться с соединениями А. В. Горбатова, А. И. Родимцева, В. Д. Крюченкина, их командирами и политработниками, с которыми мы по-настоящему породнились в мартовских боях. Особенно был обескуражен таким оборотом дела командарм. Москаленко ходил темнее тучи, но молчал. Наконец, во время рекогносцировки новой полосы действий, когда мы остались с ним вдвоем, его «прорвало». Глядя на север, в сторону старосалтовского плацдарма, который он исходил много раз вдоль и поперек, Кирилл Семенович сказал:

— За месяц наступательных боев мы узнали в старой полосе действий буквально каждую кочку, досконально изучили систему обороны противника, его сильные и слабые стороны, могли руководить войсками конкретно и целеустремленно… Я глубоко уважаю и Рябышева, и его соратников, это деловые и опытные генералы, но им трудно будет одновременно отладить взаимоотношения с новым командным составом и войсками, изучить противостоящего врага и освоиться на местности. — И тут же, махнув рукой, как бы подводя черту, командарм заключил: — Не переживай, Семен Павлович, давай создавать образцовую оборону.

Не возвращаясь более к печальным размышлениям, во всяком случае так выглядело это со стороны, Москаленко с головой ушел в организаторскую работу. Ведь необходимо было коренным образом переоборудовать передний край обороны и подготовить промежуточный рубеж. Зима была на исходе, и все имевшиеся сооружения под воздействием обильной талой воды пришли в негодность. По указанию командарма штаб совместно с инженерами и артиллеристами разработал план оборудования местности, расположения боевых позиций, конфигурации траншей. Большую помощь в осуществлении этого плана оказало местное население, благо первый секретарь находившегося в Купянске Харьковского обкома КП (б) У А. А. Епишев, в недавнем прошлом сам военный, прекрасно понимал наши нужды.

Однако обстоятельства вновь сложились так, что участок с созданной нами обороной от Балаклеи на запад, которому было отдано больше всего сил, пришлось опять передавать соседям, на сей раз 6-й армии. Впрочем, теперь мы, как станет видно ниже, не огорчились очередной потерей.

27 апреля у нас побывал С. К. Тимошенко. Он сказал, что решил лично проверить состояние обороны армии. Кирилл Семенович и я сопровождали его. Мы выехали на двух легковых машинах, хотя грязь была несусветная. На полпути, как и следовало ожидать, застряли. Хорошо, что недалеко стояли тылы 13-й танковой бригады. Послали туда гонца, и к нам на подмогу прибыл танк. С его помощью добрались до командного пункта 199-й стрелковой дивизии южнее Базалеевки. Оборона проходила по гряде высоток, где почва уже подсохла. Маршал побывал в траншеях и задушевно поговорил с бойцами. Среди множества вопросов, которые он задавал, был и такой: к чему больше лежит душа — к обороне или наступлению? Ответ был однозначный: к наступлению, и только к наступлению.

За инженерное оборудование позиций и организацию огня маршал похвалил недавно принявшего дивизию полковника Федора Андреевича Веревкина. После этого наш путь лежал в 124-ю дивизию, в район Балаклеи. Ехали по низине, где грязь опять была непролазной. Тимошенко потребовал верховых лошадей, и через полчаса появился коновод с десятком если не первоклассных, то, во всяком случае, сносных строевых коней.

— Ну, пехота, — шутливо обратился ко мне Семен Константинович, — придется набить шенкеля.

Вот тогда-то я с благодарностью вспомнил нашу школу имени М. Ю. Ашенбреннера, где нас так настойчиво учили конному делу. Когда мы тронулись, маршал посмотрел на мою посадку и сказал одобрительно:

— Вижу, что наша пехота может сражаться и в конном строю.

После возвращения в Купянск, на командный пункт армии, главком почти на целый час уединился с командармом в его кабинете.

После отъезда С. К. Тимошенко Кирилл Семенович вошел в штаб какой-то весь просветленный. Обычно очень сдержанный, сейчас, не скрывая удовлетворения, он сообщил, что главком принял решение подключить к наступлению и нашу армию, вернув ей часть сил, переданных ранее генералу Рябышеву. Мы с Николаем Яковлевичем Прихидько подумали, что командарм доложил маршалу свои соображения о целесообразности такого шага, но генерал Москаленко упредил нас, сказав, что ни единым словом не обмолвился об этом — Семен Константинович принял решение еще до приезда в нашу армию.

В составе 38-й теперь оказалось шесть стрелковых дивизий: 81, 124, 199, 226, 300 и 304-я. Количество танковых бригад выросло до трех (13, 36 и 133-я). Кроме того, мы получили в качестве средств усиления шесть артиллерийских полков РГК и шесть инженерных батальонов. Ширина полосы наших действий на фронте Мартовая, Базалеевка, Богодаровка, Ольховатка достигла 75 километров.

Посмотрим, какой становилась роль нашей армии в достижении общих целей Харьковской операции. План ее в целом предусматривал, как известно, два сходящихся удара. Один — силами 21-й (наступала тремя дивизиями), 28 и 38-й армиями с севера; другой — 6-й армией с юга. Причем главным считался удар 6-й армии А. М. Городнянского, так как он выводил непосредственно к Харькову.

Новая задача нашей армии по директиве от 28 апреля 1942 года состояла в следующем. Четырьмя стрелковыми дивизиями и тремя танковыми бригадами с рубежа Драгуновка, Большая Бабка нанести удар в направлении Лебединка, Зарожное, Пятницкое и овладеть этими пунктами к исходу третьего дня наступления, одновременно прикрывая войска 28-й армии от ударов с юга и юго-запада. В дальнейшем, при развитии наступления на Рогань, Терновое и с выходом ударной группировки в район Введенского, Чугуева, нам предстояло во взаимодействии с 6-й армией завершить окружение и разгром группировки врага восточнее Харькова и затем участвовать в овладении городом. Дело в том, что усиленная стрелковая дивизия 6-й армии с выходом на рубеж Бутовка, Мерефа, Ракитное должна была нанести удар от Змиева на Терновую, в тыл группировке немцев юго-восточнее Харькова.

Задачи у нас, как очевидно из сказанного, были не менее сложные, чем у двух соседних армий, а условия их выполнения — более трудные. Во-первых, хотя мы и получили пополнение, оно не шло ни в какое сравнение с тем, чем располагали 28-я и 6-я армии. Так, 28-я армия имела шесть стрелковых и три кавалерийские дивизии, пять танковых и мотострелковых бригад, девять артполков РГК и шесть инженерных батальонов. Это означало, что у правого соседа на одну стрелковую дивизию приходилось 2,5 километра фронта прорыва, а у нас — 6,5. Количество орудий и минометов на километр фронта составляло в 28-й армии в среднем 59,5 единицы, а в нашей — 18,7, танков, соответственно, 12 и 5. Силы 6-й армии были еще более солидными. В частности, в ее состав входили два вновь сформированных танковых корпуса (восемь танковых и мотострелковых бригад) кроме пяти отдельных танковых бригад, а участок прорыва был такой же, как и у нашей армии. Во-вторых, мы начали готовиться к наступлению на 18 суток позже. В-третьих, 38-я была лишена свободы маневра — она наносила удар в полосе, где до этого непрерывно шли ожесточенные бои и враг все время уплотнял свои боевые порядки. Именно здесь, перед центром Юго-Западного фронта, гитлеровцы располагали наиболее развитой системой укреплений и помимо главной полосы соорудили отсечную позицию, вторую и третью полосы обороны. Вторая оборонительная полоса проходила на удалении 10–15 километров от переднего края главной полосы, а третья, тыловая оборонительная полоса находилась в глубине 20–25 километров. Все три оборонительные полосы опирались на тщательно подготовленные к боям населенные пункты, а также господствующие высоты и водные преграды. При этом в отличие от нас противник имел свободу маневра живой силой, огневыми средствами и техникой как по фронту, так и глубине.

До 1 апреля немецко-фашистское командование после оборонительных боев, развернувшихся ранней весной, приводило свои соединения в порядок и сосредоточивало резервы, прибывавшие с запада, на линии Гомель, Киев, Полтава, Днепропетровск. Группировка вермахта перед Юго-Западным фронтом состояла главным образом из войск 6-й армии Паулюса (29, 17, 51 и 8-й армейские корпуса). На южном участке имелся также румынский корпус, входивший в 17-ю немецкую полевую армию.

Против наших войск, находившихся на барвенковском плацдарме, действовали части пяти пехотных дивизий, в том числе румынской и венгерской. Здесь же были три боевые группы — каждая по составу нечто промежуточное между дивизией и полком. Восточнее Краснограда и в Змиеве на тыловом оборонительном рубеже располагались корпусные резервы (одна пехотная дивизия, а также строительные батальоны). На чугуевском плацдарме и севернее него оборонялись семь пехотных дивизий. Мало того, в полосе действий нашего фронта командование вермахта, как я уже упоминал, имело крупные оперативные резервы. В Харькове находились танковая (23-я), охранная дивизии и заканчивала сосредоточение 71-я пехотная. В район Липцы, Русские Тишки выводилась в резерв 3-я танковая дивизия. С запада подтягивались еще некоторые соединения.

Таким образом, вермахт имел на харьковском направлении в общей сложности 17 пехотных и 2 танковые дивизии с общим количеством 370 танков, 856 орудий калибра 75—210 миллиметров и 1024 миномета. Средняя оперативная плотность равнялась одной дивизии на 18,5 километра. Это — сегодняшний подсчет, а тогда, из-за недоработки разведки мы не имели данных о прибывавших дивизиях врага и полагали, что перед нашим фронтом обороняются только 12 пехотных и одна танковая дивизии.

Чтобы оценить серьезность обстановки, необходимо учитывать, что группировка противника перед Южным фронтом была еще мощнее. Она состояла примерно из 34 дивизий, насчитывала до 350 танков и 1600 орудий. Эти силы (группа Клейста) угрожали нашим войскам на барвенковском плацдарме, напоминавшем, по оценке вражеского командования, оперативный мешок, который нетрудно было отсечь. Непосредственно 57-й и 9-й армиям Южного фронта там противостояли 13 дивизий.

С нашей стороны для участия в Харьковской операции в общей сложности привлекались 28 дивизий. Однако существенного количественного превосходства над противником у нас не было. Численность советских дивизий составляла в среднем не более 8–9 тысяч человек, а немецких— 14–15 тысяч. Общее соотношение сил и средств на Юго-Западном направлении было для нас невыгодным. В танках существовало арифметическое равенство, в людях враг превосходил нас в 1,1 раза, в орудиях и минометах — в 1,3, в самолетах — в 1,6 раза. Только в полосе наступления Юго-Западного фронта удалось достичь полуторного перевеса в людях и двукратного в танках. Но многие наши боевые машины представляли собой легкие танки со слабыми броней и вооружением. По артиллерии и авиации силы были примерно одинаковые, но люфтваффе обладали подавляющим количественным и качественным превосходством в бомбардировщиках[121].

Наши воины в моральном отношении превосходили гитлеровцев, но большинство их было необстрелянными, прошедшими лишь ускоренную подготовку в тылу. Обучать их в канун операции было некогда, ибо почти все отпущенное нам время ушло на перегруппировку войск, которая отличалась большими трудностями — значительное число соединений пришлось перемещать вдоль фронта. Для нашей армии положение усугублялось тем, что мы дважды производили перегруппировку: в первый раз передали в 28-ю армию четыре дивизии, а две получили из 21-й, затем передали две дивизии 6-й армии и получили взамен две из 28-й.

Сложность перегруппировки обусловливалась также ограниченным количеством переправ через Северский Донец и весенней распутицей. Разлив рек и отсутствие оборудованных дорог (маршрутов) затягивали выход частей в назначенные районы. От войск требовались огромные физические усилия, а от штабов — напряженная до предела работа по наметке наиболее коротких маршрутов, контролю за движением и выходом соединений на указанные им рубежи.

Совершенно недостаточная сеть шоссейных и даже грунтовых дорог, существование лишь одной рокадной железнодорожной линии с пропускной способностью всего 10–12 пар поездов в сутки, ограниченное число переправ через реки потребовали от нас, как и от других армейских штабов, четкого планирования движения войск, правильной эксплуатации маршрутов, переправ, организации их надежного прикрытия с воздуха. Пришлось изыскивать немалые материальные средства и рабочую силу на прокладку, содержание и ремонт дорог. Беда наша заключалась и в том, что мы не могли составить единый план предстоящих передвижений, так как узнавали о поступлении маршевых пополнений и материалов, как правило, непосредственно перед их прибытием.

В условиях таких моральных и физических перегрузок избежать сбоев в работе было крайне трудно, поэтому скрыть от врага перегруппировку войск мы не смогли. Однако неправы те авторы ряда послевоенных трудов, которые утверждают, будто гитлеровское командование досконально знало о наших намерениях. Мне удалось в одном из западногерманских изданий обнаружить записи из служебного дневника генерал-фельдмаршала Ф. фон Бока, командовавшего тогда группой армий «Юг» (в нее входили 6-я армия Паулюса, 17-я и 1-я танковая немецкие армии). Поскольку эти документы, представляющие несомненный интерес, на русском языке не публиковались, я приведу здесь и далее несколько выдержек из них.

Так, 8 мая, то есть за четыре дня до начала нашего наступления, фон Бок записал: «Из 6-й армии поступила просьба об использовании 113-й дивизии в полосе 8-го армейского корпуса и одного полка 305-й дивизии, которая только что прибыла в Харьков, в районе Волчанска, в связи с тем, что на обоих этих участках возможны удары русских. Я отклонил запросы Паулюса, основываясь на необходимости как можно тщательнее подготовиться к операции «Фридерикус-1». Еще более симптоматична запись от 9 мая: «Я сообщил фюреру, что, по донесениям штаба 6-й армии, уже несколько дней наблюдаются оживленные передвижения русских юго-восточнее и восточнее Славянска. Неспокоен противник также близ северо-западного фаса изюмского выступа и в районе Волчанска. Является ли это свидетельством подготовки русских к наступлению — определить пока нельзя»[122].

Из этого следует, что командование группы армий «Юг» не в полной мере разделяло опасения Паулюса и не предоставило ему заблаговременно резервов. Паулюс вынужден был обходиться тем, что уже имел. А имел он немало. И. X. Баграмян сообщил нам перед началом наступления, что в 6-ю немецкую армию входят двенадцать пехотных и одна танковая дивизии, усиленные десятью артиллерийскими полками среднего калибра и двумя — большой мощности. Это, по его словам, означало, что в начале наступления войска нашего фронта встретят сопротивление примерно 105 пехотных батальонов при 650–700 орудиях калибра 75—210 миллиметров и 350–400 танков.

Как вскоре выяснилось, Паулюс с 1 по 11 мая все же уплотнил оборону в главной полосе и разместил в глубине резервы. Разведчики 38-й армии заметили появление полка новой дивизии в полосе нашего наступления. Это был полк 71-й пехотной дивизии. А харьковская агентура, с которой у нас поддерживался хороший контакт, сообщила о прибытии туда этой дивизии. Там же находилась 3-я танковая дивизия и туда же начинала прибывать 23-я танковая (ранее нам противостояла 294-я дивизия). Эти данные мы, конечно, сообщили в штаб фронта. Там тоже знали о наращивании вражеских сил, но подчеркнули, что на ударных направлениях у нас имеется достаточное преимущество. В частности, наша армия на участках прорыва превосходила гитлеровцев по пехоте в 2,6 раза, по артиллерии — в 1,4, по танкам — в 1,3 раза. 28-я и 6-я армии имели более чем двукратное преимущество. Но напомню, что среди наших танков было много устаревших.

Разведчики и партизаны доносили и о том, что неприятель тоже готовится к наступлению. Правда, эти сведения были крайне отрывочными и противоречивыми. Как стало известно после войны, Главное разведуправление располагало довольно точными данными о целях и масштабах готовившегося тогда наступления врага. Знало об этом и командование Юго-Западного фронта, но надеялось, что наше наступление подрубит расчеты противника буквально на корню.

Я уже упоминал об операции «Фридерикус-1». Немецко-фашистское командование готовилось начать ее 18 мая. Позднее Паулюс писал: «Эта операция должна была в первую очередь устранить непосредственную опасность коммуникациям немецкого южного фланга в районе Днепропетровска и обеспечить удержание Харькова с разместившимися там большими складами и лазаретами 6-й армии. Далее, необходимо было овладеть местностью западнее реки Сев. Донец, юго-восточнее Харькова для последующего наступления через эту реку на восток. Для этого нужно было концентрированными ударами с юга и с севера уничтожить продвинувшиеся через Донец в направлении Барвенково советские войска»[123].

Проведение операции «Фридерикус-1» возлагалось на 6-ю армию Паулюса и армейскую группу «Клейст». Им предстояло нанести встречные удары из-под Балаклеи и Славянска в общем направлении на Изюм. Преследовалась цель овладеть районом, из которого выгодно было затем начать выполнение стратегической задачи, поставленной вермахту на лето 1942 года. Ведь директиву № 41, где формулировались эта задача и методы ее осуществления, Гитлер подписал еще 5 апреля. Иначе говоря, уже тогда группа армий «Юг» готовилась захватить исходные позиции для броска на Кавказ и к Волге.

Но в те дни все мы были преисполнены веры в успех. Боевой дух войск был высок, о нем постоянно заботились все командиры, политорганы, партийные и комсомольские организации. И мне думается, что коль никакие неудачи не сломили его, то в этом — убедительнейшее подтверждение высокой действенности нашей колоссальной воспитательной работы.

…В ночь на 12 мая войска армии заняли исходное положение для наступления: на правом фланге ударной группировки развернулись 226-я и несколько южнее 124-я стрелковые дивизии. Они получили участки прорыва протяженностью 4,5 и 6 километров. Их поддерживали 36-я и 13-я танковые бригады полковника Т. И. Танасчишина и подполковника И. Т. Клименчука. За стыком этих соединений для наращивания мощи удара расположился второй эшелон — два полка 81-й стрелковой дивизии. На левом фланге ударной группировки изготовилась к наступлению на 15-километровом участке 300-я стрелковая дивизия с полком 81-й стрелковой дивизии, без танков. На остальном фронте протяженностью 50 километров действовали 199-я и 304-я стрелковые дивизии с задачей сковывать силы противника.

На правом фланге была создана артиллерийская группа. Ejo руководили командующий артиллерией армии генерал Б. П. Лашин и его штаб во главе с полковником М. И. Горбуновым. Всего вместе с артиллерией соединений насчитывалось 485 орудий и минометов. В трех наших танковых бригадах было 125 боевых машин.

Я говорил уже, что 38-я армия имела значительно меньше плотности артиллерии и танков, чем 6-я и 28-я. Так было и с авиационным обеспечением, которое поручалось восьми полкам, насчитывавшим 100 самолетов (49 истребителей, 37 бомбардировщиков, 10 штурмовиков и 4 разведчика).

Перед наступлением командарм приказал мне выехать на КП А. В. Горбатова, а сам направился в 124-ю дивизию полковника А. К. Берестова. На КП армии остался полковник Прихидько.

Можно было только поражаться, с какой тщательностью подготовил Александр Васильевич свое соединение к наступлению. У него действительно каждый боец знал свой маневр. Тактическое взаимодействие пехоты, танков и артиллерии было отработано филигранно.

В 6 часов 30 минут 12 мая началась артиллерийская подготовка, продолжавшаяся целый час. Танки выдвинулись к сделанным саперами проходам в минных полях. С наблюдательного пункта дивизии мы с начальником ее штаба майором П. В. Бойко хорошо видели, как взметнулись сигнальные ракеты. Сразу же танки с десантами автоматчиков на броне ворвались в расположение гитлеровцев. Огнем и гусеницами они громили фашистов, уничтожали их пулеметы, орудия, минометы. Автоматчики меткими очередями очищали от противника окопы и ходы сообщения. Однако тут же выяснилось, что артиллерия не полностью разрушила огневую систему врага. Ожили многие его огневые точки. Введя в бой второй эшелон, гитлеровцы ринулись в контратаку. Давала себя знать нехватка у наших войск танков непосредственной поддержки пехоты.

В этой трудной обстановке самоотверженно действовали артиллеристы дивизии под командованием полковника В. М. Лихачева. Они умело поддерживали огнем стрелковые полки. Вызывала восхищение решительность танкистов 36-й бригады (командир полковник Т. И. Танасчишин, военком старший батальонный комиссар Д. Л. Черненко). Ее 1-й танковый батальон во главе с капитаном М. Д. Шестаковым без потерь переправился через реку Большая Бабка и стремительно обошел высоту 199,0 — ключевой опорный пункт противника на подступах к селу Непокрытое. Здесь у фашистов имелось свыше 30 орудий, десятки минометов и батальон пехоты, однако внезапное появление наших танков в тылу обороняющихся решило исход схватки. Впереди шла боевая машина комбата. Ее вел отважный комсомолец бывший горняк из города Антрацит старший сержант П. Л. Перепелица. Умело маневрируя, он вывел танк на западную окраину села и с тыла неожиданно обрушился на вражескую тяжелую батарею, раздавил ее гусеницами. Но гитлеровцы развернули находившееся неподалеку орудие другой батареи и поразили танк. Перепелица погиб, а Шестаков успел выбраться через люк и вступил в бой с расчетом орудия. Но фашистская пуля сразила и его. Оба воина посмертно были удостоены звания Героя Советского Союза.

Отличился и комсомолец-москвич лейтенант Евгений Федосеев. Он уничтожил две противотанковые пушки и много пехоты противника, поджег его склады боеприпасов и горючего. В атаке Федосеев был ранен, но не покинул поля боя. За этот подвиг его наградили орденом Красного Знамени.

Батальон Шестакова вынудил фашистов бросить пушки, боеприпасы и в беспорядке отходить. Но далеко уйти им не удалось. Только пленными враг потерял здесь до 300 солдат и офицеров. Это позволило генералу Горбатову активизировать продвижение 985-го стрелкового полка майора П. Ф. Осинцева, а за ним и других частей своей дивизии. К вечеру вслед за танкистами они ворвались в село Непокрытое и овладели важным узлом сопротивления противника. На исходе дня мы с Александром Васильевичем докладывали командарм, что 226-я дивизия при поддержке танков продвинулась вперед на 10 километров и расширила прорыв в стороны флангов.

Ночью я вернулся на армейский КП. Полковник Прихидько сообщил мне парадоксальный факт. Оказалось, что наибольшего успеха добились наша и 21-я армия. Подразделения 76-й стрелковой дивизии из армии В. Н. Гордова захватили небольшие плацдармы на западном берегу Северского Донца, около деревень Безлюдовка, Новая Таволжанка, и затем соединили их. Одновременно 293-я и 227-я дивизии овладели тремя населенными пунктами, продвинувшись в северном направлении на 10 и в северо-западном — на 6–8 километров. Войска же самой мощной, 28-й, армии прошли, к сожалению, всего 2–4 километра. Им не удалось сломить сопротивление врага в ключевых опорных пунктах Варваровка и Терновая.

С утра следующего дня мы стали получать от разведподразделений 124-й дивизии, а также от авиаторов сведения о сосредоточении в полосе нашей армии значительного количества немецких танков и пехоты. Командарм поставил вопрос перед С. К. Тимошенко о необходимости серьезно усилить 38-ю и перенести в полосу наших действий основной удар, но получил отказ. Ему предложили держать во втором эшелоне три танковое бригады на случай удара противника. Семен Константинович считал, что настойчивое выполнение первоначального плана вскоре принесет ожидаемые результаты. Особые надежды он по-прежнему возлагал на действия 28-й и 6-й армий.

— Как только они более энергично поведут наступление, врагу будет не до контрударов, — заключил он.

Тем временем, хотя войска нашей армии и продолжали довольно успешно продвигаться вперед, Александр Васильевич Горбатов все настойчивее сигнализировал о скоплении немецких танков на старосалтовском направлении. Кирилл Семенович отсутствовал — он уехал в войска, и я решил переговорить с Баграмяном. Иван Христофорович понял меру опасности и, вздохнув, сказал, что не разделяет оптимизма главкома, однако не может его переубедить. Он добавил, что постарается задержать ввод в сражение второго эшелона 28-й армии (162-й стрелковой дивизии и 6-й гвардейской танковой бригады), с тем чтобы в случае обострения обстановки передать эти соединения нам. Одновременно И. X. Баграмян сообщил, что войска генерала А. М. Городнянского, обтекая фланги особо мощных опорных пунктов противника в Верхней Береке и Верхнем Бишкине, прорвали оборону врага на всю ее тактическую глубину. Ширина участка прорыва достигла 50, а глубина — 10–16 километров.

Продвигались вперед и войска нашей армии, причем на всем фронте, и тем неожиданнее было, что после полудня 13 мая забил тревогу и полковник А. К. Берестов. Он доложил о резком изменении обстановки в своей полосе, об ожесточенных контратаках крупных сил немецких танков и пехоты из района Приволья и Зарожного в общем направлении на Старый Салтов.

Кирилл Семенович, вернувшийся к тому времени на КП, тотчас же сообщил И. X. Баграмяну о происходящем, а также о том, что наши резервы — 81-я стрелковая дивизид и 133-я танковая бригада — уже использованы. Реакция Ивана Христофоровича была мгновенной. Он попросил генерала Москаленко подождать у телефона, а сам пошел к главкому и через пять минут передал от его имени приказ перейти к обороне с задачей удерживать восточный берег реки Большая Бабка, прикрыв старосалтовское направление. Для парирования вражеского удара нам передали 162-ю стрелковую дивизию полковника М. И. Матвеева и 6-ю гвардейскую танковую бригаду, но они могли прибыть из 28-й армии лишь на следующий день.

А пока что в стыке нашей и 28-й армий активизировались не менее двухсот фашистских танков с пехотой прц нараставшей поддержке авиации. Так, боевые порядки 124-й стрелковой дивизии были атакованы с юга 80 танками с автоматчиками. Но наши воины не дрогнули. Выезжавший в дивизию Берестова член Военного совета армии бригадный комиссар Н. Г. Кудинов рассказывал потом, что бронебойщики 622-го стрелкового полка майора В. А. Мамонтова и батареи 46-го артиллерийского полка майора Ф. Г. Степащенко подбили 12 вражеских танков. Отличился наводчик орудия Иван Кавун. На его орудие двигалось 6 танков, однако он не растерялся, а сосредоточенно выбирал подходящий момент для выстрела. Как только стальная махина выползала из оврага или воронки, показывала днище или поворачивалась бортом, немедленно следовал меткий выстрел. Так четыре танка один за другим вывел из строя искусный наводчик.

Врагу, однако, все же удалось в двух местах прорваться через боевые порядки дивизии. Ее 622-й и 781-й полки оказались в окружении южнее села Песчаное. На помощь к ним подоспела 133-я танковая бригада (командир подполковник Н. М. Бубнов, военком полковой комиссар С. Ф. Завороткин, начальник штаба подполковник М. К. Шапошников). Вражеское кольцо было прорвано. Умело управлял огнем начальник артиллерии дивизии подполковник В. Г. Воскресенский. Он смело выдвигал батареи на открытые огневые позиции. Части 3-й немецкой танковой дивизии не досчитались в этих схватках 32 боевых машин. Но немалыми были и наши потери.

Враг нервничал. 12 мая 1942 года фон Бок записал в своем дневнике: «В полосе 6-й армии противник перешел в наступление крупными силами при поддержке многочисленных танков из северо-западного фаса изюмского выступа и из района Волчанска. Еще до полудня стало ясно, что на обоих участках он достиг глубоких прорывов. Я запросил разрешения на использование 23-й танковой дивизии и получил его, но с условием, что соединение сохранит полностью боеспособность для участия в операции «Фридерикус-1»[124]. После полудня я установил, что прорыв в полосе 8-го армейского корпуса приобрел весьма угрожающие формы… Вечером противник был в 20 км от Харькова. Я позвонил Гальдеру и сказал, что о начале операции «фридерикус-1» в ранее назначенный срок не может быть и речи. Гальдер возразил, что приказ фюрера не подлежит обсуждению.

— Недопустимо, — сказал он, — расходовать силы для косметических целей, они необходимы для решающей операции.

Я ответил, что речь идет отнюдь не о косметике, а о жизни и смерти, и продолжал, что считаю необходимым собрать резервы в один кулак, ни в коем случае не распылять их и использовать самым энергичным образом для восстановления положения.

— В таком духе, — заключил я, — и будут поставлены задачи Паулюсу».

13 мая фон Бок отмечал: «Перед полуднем я информировал фюрера о ситуации в полосе 6-й армии, которая продолжала оставаться весьма серьезной. Я доложил, в частности, что прорыв у Волчанска по сравнению со вчерашним днем значительно углубился на север и что 23-я и 3-я танковые дивизии в 9 ч. 30 мин. начали вводиться в сражение». Далее фон Бок высказал Гитлеру свое пожелание оттянуть срок начала операции «Фридерикус-1», взять часть сил из армейской группы Клейста с целью нанести с их помощью удар в тыл советским войскам, прорвавшим фронт армии Паулюса под Волчанском, то есть в полосе действий нашей армии. Гитлер ответил, что требуемые фон Боком войска из группы Клейста следует подготовить к переброске, но с самой перегруппировкой пока обождать[125].

Таким образом, Паулюс, фон Бок и сам фюрер не на шутку напугались развитием событий в районе Харькова. Да и было отчего. Ведь переброска двух танковых дивизий поначалу не дала фашистам желаемых результатов. В ночь на 14 мая части А. В. Горбатова, взаимодействуя с танкистами Т. И. Танасчишина, вновь выбили гитлеровцев из Непокрытого, стремясь пробиться к Михайловке 1-й. Но враг использовал ночное время для вывода 23-й танковой дивизии в исходное положение и в 10 часов утра 14 мая нанес удар уже двумя танковыми клиньями в направлениях, сходящихся на Перемогу. Чтобы сберечь силы, Александр Васильевич с разрешения командарма оттянул к реке Большая Бабка части, только что занявшие Непокрытое. На этом рубеже во всю силу проявилось мужество и беспримерная стойкость воинов дивизии Горбатова. Они не отступили ни на шаг, невзирая на огромное численное превосходство противника.

А как развивались события у соседей? Генерал Д. И. Рябышев, используя успех нашей армии, 13 мая стал настойчиво активизировать наступление своих левофланговых соединений в юго-западном направлении. 13-я гвардейская и 224-я стрелковые дивизии, поддержанные 57-й и 90-й танковыми бригадами, продвинулись на 9 километров в сторону Петровского, вышли на линию высот и окружили мощный опорный пункт в Терновой.

Когда я 14 мая докладывал генералу Баграмяну о тяжелом положении, он сообщил, что оперативная ситуация осложнилась в полосе всей северной ударной группы. Мы сами почувствовали это, ибо в течение всего дня Паулюс стремился развить успех своей1 танковой группировки на стыке нашей армии с армией Рябышева, нанося главный удар от Непокрытого в направлении Перемоги. Одновременно северо-восточнее Песчаного два вражеских батальона форсировали реку Большая Бабка. Авиация противника вновь захватывала господство в воздухе и наносила сосредоточенные удары по вторым эшелонам нашей и 28-й армий, а также по переправам и дорогам, ведущим из тыла к фронту.

— Откуда у немцев опять взялось столько самолетов? — удивился заместитель командующего по тылу генерал А. Д. Кулешов.

— Видимо, перебросили сюда бомбардировщики из Крыма, — ответил командующий ВВС армии генерал А. Е. Златоцветов. — Я уже говорил с Федором Яковлевичем Фалалеевым, он обещал просить главкома перенацелить авиацию из полосы 6-й армии к нам. У Городнянского и Бобкина небо сегодня почти чистое.

Так или иначе, своевременно принятыми мерами удалось укрепить стык между нашей и 28-й армиями, и дальше Непокрытой враг не продвинулся.

Вечером 14 мая я имел телефонный разговор с генералом Рябышевым. Он сказал, что не атакованные гитлеровцами соединения 28-й армии неплохо продвинулись вперед, особенно 13-я гвардейская стрелковая дивизия А. И. Родимцева. При поддержке авиации, переброшенной маршалом Тимошенко с юга, войска армии достигли тылового рубежа обороны противника, проходившего по реке Харьков. Когда я говорил с командующим 28-й армии, он был всецело поглощен попытками ввести в прорыв кавалерийский корпус В. Д. Крюченкина. Однако сделать это не удалось — гвардейцы-конники сумели сосредоточиться в исходном районе только в ночь на 15 мая.

Тем не менее мы не без гордости подводили итоги боев с 12 по 14 мая. Ведь общий фронт прорыва 21-й, 28-й и нашей армий составил 56 километров. Войска, действовавшие в центре оперативного построения северной ударной группировки, продвинулись в глубину немецкой обороны на 20–25 километров.

Аналогичных успехов добилась и южная ударная группировка. В те дни, как свидетельствовал маршал Василевский, Верховный Главнокомандующий бросил резкий упрек Генштабу в том, что он чуть было не отменил столь удачно развивающуюся операцию[126].

В стане врага наши действия тоже были расценены как серьезный успех. Об этом свидетельствовал фон Бок. «Утром 14 мая, — писал он, — ситуация в полосе 6-й армии характеризовалась тем, что противник прорвался на правом фланге 8-го армейского корпуса и стремится развить успех на Красноград введением в прорыв кавалерии. 454-я охранная дивизия отступила. Ее подразделения удерживают отдельные малочисленные позиции. Нашими танковыми контрударами в районе Волчанска в первой половине дня мы не достигли существенного изменения в обстановке. Возникла необходимость в перегруппировке с тем. чтобы возобновить и усилить удары»[127].

И действительно, не имея на этом направлении крупных резервов, фон Бок и Паулюс вынуждены были создавать их за счет переброски частей с других, менее активных участков фронта. Днем 14 мая начались вывод и переброска автотранспортом по дорогам, идущим вдоль фронта к Белгороду и далее на юг, 168-й пехотной дивизии, оборонявшейся против правого фланга армии В. Н. Гордова. Оживленное движение войск противника засекла наша авиаразведка, но воспрепятствовать ему удалось далеко не в полной мере. Помог бы удар 21-й армии, и она получила соответствующие указания, однако из-за недостатка сил ее действия не достигли цели.

Попытались помешать перегруппировке гитлеровцев и мы сами, выделив для удара отряд 301-й стрелковой дивизии, но желаемых результатов это тоже не дало. Враг сумел плотно прикрыться с воздуха, хотя его положение оставалось неопределенным. Фон Бок по-прежнему сомневался в возможности своевременного начала операции «Фрпдерпкус-1». Вот что писал по этому поводу командующий группой армий «Юг»: «14 мая удар наших танков в районе Волчанска, ди^ьшийся ДО вечера, принес лишь небольшой территориальный успех. В целом 6-я армия потеряла 16 артиллерийских батарей. Перед полуднем я позвонил Гальдеру и сообщил, что едва ли после прорыва русских запланированное наступление Клейста наличными силами даст необходимые результаты. Если же Клейста с самого начала ожидает неуспех, то это весьма отрицательно скажется на всех действиях верхмата на Восточном фронте. Я заявил, что отказываюсь один нести ответственность за последствия такого развития событий. Верховное командование само должно принять решение, либо дать нам необходимые наземные и воздушные подкрепления немедленно, либо смириться с полумерами, которые лишь только и можем мы предпринять…

Вскоре позвонил фюрер и сообщил, что перенацеливает на угрожаемые участки 4-й воздушный флот Рихтгофена полностью. С его помощью мы должны сдерживать противника в полосе действий Паулюса, пока Клейст не нанесет удар, а этот последний необходимо максимально ускорить. У меня гора свалилась с плеч, ибо это означало, что фюрер принял всю ответственность на себя»[128].

Итак, Гитлер оказывал фон Боку поддержку, по существу, стратегического масштаба, ибо 4-й воздушный флот насчитывал до 700 боевых самолетов. И все же операция «Фридерикус-1» становилась, можно сказать, однобокой. Удар с юга не поддерживался одновременным ударом с севера, и планы врага нарушались. К сожалению, не в меньшей, а в большей степени нарушались и наши планы. Причем Юго-Западный фронт не получил никаких подкреплений.

15 мая войска генерала Рябышева должны были охватить Харьков с севера и северо-запада для последующего окружения и разгрома всей харьковской группировки противника во взаимодействии с 6-й армией. Нашей армии в этот день было приказано, развивая успех и взаимодействуя с войсками генерала Городнянского, выйти к реке Уды около Терновой, чем обеспечить окружение Чугуевской группировки немцев. Фактически же наступательные задачи в полном смысле слова получила на 15 мая только 21-я армия, игравшая вспомогательную роль в обеспечении северного фланга армии генерала Рябышева. Мало того, в течение всего 15 мая обстановка в полосах нашей и 28-й армий продолжала ухудшаться. К 12 часам в район Зиборовки, Черемошного прибыли передовые части 168-й пехотной дивизии немцев и сейчас же начали контратаки в направлении Мурома. Одновременно перешли в наступление 3-я и 23-я танковые дивизии и три полка пехоты противника. Возобновились атаки гитлеровцев восточнее Петровского и в стыке между нашей и 28-й армиями. Враг решил во что бы то ни стало деблокировать свой окруженный гарнизон в Терновой. В 15 часов девять его транспортных самолетов выбросили северо-западнее Терновой парашютный десант численностью 300 человек. Одновременно возросла активность противника перед фронтом дивизий А. В. Горбатова и А. К. Берестова. До двух батальонов пехоты с танками пытались форсировать Большую Бабку у Песчаного. Немецкие наземные войска все более мощно поддерживались авиацией, которая, по подсчетам генерала Златоцветова, произвела более 300 пролетов над боевыми порядками двух армий. Наши летчики действовали также активно и сбили три десятка фашистских стервятников.

Успокаивало в какой-то мере то, что враг, потеряв до 50 танков, не смог потеснить войска нашей армии. Хуже обстояло дело у соседа — 28-й армии. Для ликвидации прорвавшегося противника генерал Рябышев использовал все тактические резервы. Продвижение танков у Непокрытого в стыке наших армий было остановлено на рубеже Красный, Драгуновка. Однако положение левофланговых 244-й и 13-й гвардейских дивизий 28-й армии оставалось напряженным. Два полка 244-й дивизии были сильно потеснены, а один оказался в окружении. Отошла и 13-я гвардейская дивизия.

На следующий день, 16 мая, интенсивность боевых действий несколько уменьшилась, обе стороны производили перегруппировки. Вечером мы получили боевой приказ командующего Юго-Западным фронтом на 17 мая. Задача подтверждалась прежняя — уничтожить вклинившиеся танки врага, но методы ее выполнения были детально конкретизированы. Главная роль отводилась 28-й армии, а нам предписывалось обеспечить ее фланг и полностью очистить Чугуевский выступ. За несколько оставшихся часов наши войска не смогли бы занять исходные районы и подвезти боеприпасы. Кирилл Семенович приказал мне связаться с И. X. Баграмяном и попросить через него разрешение у маршала Тимошенко отложить наступление на 18 мая. Убедительно обоснованная просьба была удовлетворена.

В 28-й армии было примерно такое же положение, но генерал Рябышев, как видно, не решился доложить об этом начальству и, не получив времени на перегруппировку, изготовил дивизии к действиям в прежних полосах. Однако не успела армия начать наступление, как в 6 часов утра подверглась ряду одновременных ударов. Танки и пехота врага прорвались к Терновой, деблокировали свой окруженный гарнизон и развили успех в восточном направлении. Отошла на 5–8 километров к северу и 162-я стрелковая дивизия полковника М. И. Матвеева, примкнув к боевым порядкам находившейся во втором эшелоне 5-й гвардейской кавалерийской дивизии. Здесь дальнейшее наступление гитлеровцев на Муром было остановлено, чему содействовала фланговая контратака 162-й стрелковой дивизии. При этом противник понес значительные потери в танках.

Наши 226-я и 124-я дивизии в этот день не допустили прорыва врага на Старый Салтов. А поздно вечером полковник Пленков принес захваченные разведчиками документы: сведения о готовящейся операции «Фридерикус-1». Они касались наступления 6-й армии Паулюса в промежутке от 15 до 20 мая в юговосточном направлении на Савинцы и далее на Изюм. Содержание документов вызвало у нас оживленное обсуждение. Первоначальными были оптимистические высказывания: своим наступлением мы, дескать, сорвали замысел врага и он израсходовал на оборону те силы, которые предназначались для удара. Но полковник Прихидько справедливо предположил, что коль скоро гитлеровское командование замышляет крупное наступление, то, очевидно, оно имеет в достатке резервы, которые могут скоро подойти. А если так, то противник, хотя и с запозданием, но способен предпринять запланированное наступление. К. С. Москаленко и Н. Г. Кудинов согласились с этим предположением. Было решено активизировать действия войск армии, чтобы помешать замыслу гитлеровцев. Приказ на завтра, 18 мая, был уже доведен до войск, поэтому Москаленко приказал штабу разработать дополнительные мероприятия и отдать соответствующие распоряжения всем командирам дивизий.

Участвуя в беседе, я продолжал внимательно изучать графическую схему, приложенную к захваченному документу. Сравнивая ее с нашей картой, пришел к выводу, что враг стремится нанести удар по глубоким тылам армии Городнянского и группы генерала Бобкина, захватить мосты через Северский Донец и перерезать их коммуникации на севере. Получался, однако, удар по одному флангу барвенковского выступа. Логично было предположить, что с юга, со стороны армейской группы Клейста, готовится встречный удар с целью взять в кольцо все наши войска, находящиеся в этом выступе, то есть 6-ю армию Юго-Западного фронта, а также 57-ю и 9-ю — Южного.

Я обратил внимание присутствующих на это. Кирилл Семенович немедленно позвонил в штаб фронта. Маршал Тимошенко был занят, разговор состоялся с И. X. Баграмяном. Иван Христофорович прежде всего выразил сожаление, что мы только сейчас получили конкретные сведения о замысле врага. Затем он одобрил те дополнительные меры, которые мы приняли на завтра. Лишь после этого начальник штаба фронта проинформировал генерала Москаленко, что войска Клейста при поддержке танков и авиации еще утром нанесли мощные удары под основание барвенковского выступа с юга и что им уже удалось достичь серьезного успеха. Иван Христофорович также не сомневался в том, что данные, добытые нашими разведчиками, относились к встречному удару с севера.

На следующий день мы получили из штаба фронта документ, в котором указывалось, что гитлеровское командование, как видно, стремится поскорее сломить боеспособность 21, 28 и 38-й армий, чтобы высвободить и перебросить для удара на изюмском направлении 3-ю и 23-ю танковые дивизии. В связи с этим нашей и 28-й армиям ставилась задача разгромить эти дивизии. Армии Рябышева предстояло наступать в юго-западном направлении, а нашей — нанести удар на стыке с 28-й армией по опорным пунктам врага в Непокрытом, Песчаном и Большой Бабке.

Сузив полосу армии, мы передвинули 226, 124 и 81-ю стрелковые дивизии, уплотнили оперативное построение на ударном направлении и поставили А. В. Горбатову, А. К. Берестову, Ф. А. Пименову задачу во взаимодействии с танковыми бригадами наступать в направлении Червоной Роганки. Чтобы не допустить переброски подкреплений противника с других участков армейской полосы, 199-й и 300-й дивизиям приказывалось атаковать гитлеровцев на чугуевском и балаклейском направлениях.

В последующие дни мы стремились добиться успеха, но непрерывные контратаки вражеских танков с пехотой при массированной и необычайно активной поддержке авиации всякий раз сводили на нет усилия армии. С нашей стороны, бесспорно, имели место недочеты в планировании действий и управлении войсками.

Итак, главные события Харьковского сражения переместились в полосу Южного фронта. В отличие от нашего, Юго-Западного, он находился в обороне, имея задачу обеспечить наше наступление, но не располагал оперативными резервами. А противник, как мы знаем, готовился здесь к крупномасштабному наступлению. Благодаря этому Клейст с разрешения Гитлера смог использовать для удара по 9-й армии Южного фронта одиннадцать дивизий (восемь пехотных, две танковые и одну моторизованную). Эти силы при мощной поддержке артиллерии и авиации за пять дней (с 17 до 22 мая) смогли рассечь и дезорганизовать 9-ю армию, выйти к Северскому Донцу и форсировать его на участке Изюм, Петровское. Развивая удар в общем направлении на Балаклею, они соединились в чугуевском выступе с 6-й армией Паулюса, которой потребовался для этого минимум усилий. В итоге наши 6-я, 57-я и частично 9-я армии оказались в плотном кольце окружения. Следствием этого и явилась харьковская катастрофа.

Проследим кратко, как развивались события после вражеского удара по барвенковскому выступу с юга.

К сожалению, С. К. Тимошенко лишь спустя два дня после начала удара Клейста — во второй половине 19 мая — принял решение приостановить наступление на Красноград, закрепиться частью сил на достигнутых рубежах, а основную группировку войск вывести из боя и ее ударами разгромить прорвавшегося в наши тылы противника. Одновременно группировке в составе пяти стрелковых, трех кавалерийских дивизий и трех танковых бригад в основном из армии Городнянского поставили задачу прочной обороной обеспечить с запада удар по войскам Клейста.

Нашей 38-й армии приказывалось оперативно подготовить удар с востока в направлении Чепель, Лозовенька навстречу тем войскам, которым предстояло пробиваться из окружения. Для этой цели предназначалась 242-я стрелковая дивизия полковника А. М. Кашкина, а также 114-я танковая бригада, саперные и разведывательные подразделения. Возглавил эту группу заместитель командарма генерал Г. И. Шерстюк. Одновременно четыре левофланговые дивизии продолжали наступление в направлении Волохов Яр, Змиев.

Однако улучшить оперативную ситуацию 20 и 21 мая не удалось. А враг по-прежнему непрерывно наносил удары танками и пехотой при чрезвычайной активности авиации. По всему периметру барвенковского выступа шли ожесточенные бои. Напряжение достигло критической отметки 22 мая, когда войска Клейста, предельно нарастив темп своего продвижения, соединились с передовыми подразделениями 3-й и 23-й танковых дивизий армии Паулюса, которые начали движение с Чугуевского выступа. В этот день главком разрешил нам использовать для деблокирующего удара также и те силы, которые ранее наступали на Волохов Яр и Змиев. Но, чтобы их перенацелить, требовалось время. Поэтому навстречу нашим окруженным войскам выступила одна лишь группа Г. И. Шерстюка. Она успешно переправилась через Северский Донец, где в ее состав влились остатки 64-й танковой бригады и некоторые другие ослабленные в боях части. Все эти силы стремительной атакой овладели Чепелем, однако обещанные нам маршалом Тимошенко две танковые бригады из резерва фронта своевременно не подошли. А в это время противник сосредоточил свои усилия и отбросил группу генерала Шерстюка за реку. Дальнейшее продвижение гитлеровцев удалось локализовать, но наш деблокирующий удар не получил развития.

23 и 24 мая напряжение на плацдарме не ослабло. Враг стремился расширить коридор, отделяющий наши окруженные войска от переправ через Северский Донец. Полагая, что их действия станут организованнее при едином командовании, главком приказал генералу Ф. Я. Костенко возглавить 6-ю, 57-ю армии и группу генерала Л. В. Бобкина. Целью этого сводного объединения оставался прорыв внутреннего фронта окружения. Нам же приказывалось войсками левого крыла армии прорвать встречным ударом внешний фронт окружения.

Всю ночь на 25 мая я провел на наблюдательном пункте в районе Савинцов, организуя с группой операторов и разведчиков взаимодействие войск. Как только забрезжил рассвет — словно грозовая туча, налетела на нас вражеская авиация. Хорошо, что мы не успели вывести из укрытий части первого эшелона. Об атаке нечего было и думать.

Вечером мы получили грозный разнос от маршала Тимошенко. Он обещал, что утром приедет сам на наш НП и будет лично руководить наступательными действиями. Однако эта попытка оказалась тщетной. Не доезжая Савинцов, у моста через Северский Донец, маршал с сопровождающими попал под яростную бомбежку. Весь день они провели в укрытии у переправы. Лишь когда начали сгущаться сумерки и активность люфтваффе спала, главком вернулся на свой командный пункт.

Утром следующего дня — 26 мая — вражеские бомбардировщики почему-то замешкались. Это позволило генералу Ф. Я. Костенко нанести сильный удар по противнику частями дивизий Я. Д. Чанышева, Д. Г. Егорова и Д. П. Яковлева при поддержке танков. Своими активными встречными действиями мы помогали костенковцам вырваться из котла.

Ожесточенные схватки продолжались и в ночь на 27 мая. Ударная группа в составе названных выше соединений преодолела пятикилометровую толщу вражеских боевых порядков и выбила фашистов из Лозовеньки. Несколько тысяч наших воинов соединились со своими соратниками. А с утра вновь стала свирепствовать авиация, вновь открыла губительный огонь артиллерия. Лозовеньку пришлось оставить, тем не менее опять образовавшееся здесь кольцо все же было не столь плотным, как раньше, и в последующие два дня небольшие отряды косте нковцев почти непрерывно просачивались к нам.

В ночь на 29 мая благодаря согласованным ударам по внешнему и внутреннему кольцам окружения большая группа войск вышла в расположение нашей армии близ Чепеля. Не забыть, как двигавшиеся плотными, сомкнутыми рядами свыше 20 тысяч воинов, имея впереди и на флангах тридцатьчетверки, слились со спешившими им навстречу подразделениями. Эту группу вели генерал А. Г. Батюня и дивизионный комиссар К. А. Гуров.

Навсегда останутся в памяти и те, кто заплатил за этот успех своей жизнью. В боях пал Авксентий Михайлович Городнянский. Затем мы узнали, что погибли ставший заместителем главкома генерал-лейтенант Федор Яковлевич Костенко, командующий 57-й армией генерал-лейтенант Кузьма Петрович Подлас, командующий армейской группой генерал-майор Леонид Васильевич Бобкин, члены Военных советов 6-й и 57-й армий бригадные комиссары И. А. Власов и А. И. Попенко, начальник штаба 57-й армии генерал-майор А. Ф. Анисов и многие, многие другие…

Еще несколько дней длилась ранящая душу харьковская трагедия окруженных войск. Мы не могли тогда знать, да и по сей день не знаем точной цифры всех наших потерь. Они составляли, думаю, по меньшей мере две сотни тысяч человек. Трудно передать наше душевное состояние в те дни. Ведь мы совсем недавно предполагали, что наступил коренной перелом в войне, что никогда уже более враг не овладеет инициативой. И вот вновь тяжелейшее поражение, которое не могло не повлечь за собой самых мрачных последствий.

Однако предаваться тяжелым раздумьям было некогда. Для врага события под Харьковом явились лишь вступлением в летнюю кампанию 1942 года. Для того чтобы начать ее, штаб фон Бока спланировал две частные операции. Первая, получившая название «Вильгельм», должна была проводиться на волчанском направлении основными силами 6-й армии. Ко второй операции — «Фридерикус-2» — привлекались 1-я танковая армия и остальные дивизии 6-й армии с задачей нанести удар из района юго-восточнее Чугуева на Купянск и захватить плацдарм на восточном берегу Оскола.

К началу наступления фашистских войск на волчанском направлении, подготовка к которому завершилась 10 июня, в составе немецких 6-й и 1-й танковой армии насчитывалось 33 дивизии, включая 7 танковых и моторизованных. Враг имел полуторное численное превосходство над занимавшими этот участок поредевшими войсками Юго-Западного фронта. Еще более неблагоприятное соотношение сил для нас было под Купянском — на направлении главного удара противника, который предстояло отражать 28-й и 38-й армиям.

Командование Юго-Западного направления, опасаясь развития удара гитлеровцев на восток, предприняло меры по укреплению обороны Юго-Западного фронта. Оценивая обстановку на 29 мая 1942 года, соотношение сил и намерение врага прорваться на Кавказ, оно пришло к выводу, что фашистское наступление в полосе Юго-Западного фронта начнется в ближайшие 5—10 дней. Наиболее вероятными считались главный удар с Чугуевского плацдарма на Купянск и вспомогательный — от Изюма на Старобельск.

Расскажу, что было предпринято для упрочения обороны на купянском направлении. Полоса нашей армии была сокращена со 100 до 60 километров за счет передачи 28-й армии старосалтовского плацдарма. Вместе с ним к правому соседу перешли оборонявшиеся там три стрелковые дивизии — 124, 226 и 300-я, взамен же мы получили четыре — 162, 242, 277 и 278-ю. Это позволило разместить две дивизии в глубине обороны: 162-ю — на отсечной позиции по южному берегу излучины реки Великий Бурлук, а 242-ю — на второй полосе, проходившей от Новониколаевки до Волосской Балаклейки. Удвоилось число танковых бригад в созданном к этому времени 22-м танковом корпусе. В конце мая в нашу армию поступили еще три танковые и две мотострелковые бригады, три артиллерийских и гвардейский минометный полки. Левым соседом стала 9-я армия, которой сначала командовал генерал В. Н. Гордое, ас 18 июня — генерал Д. Н. Никишев.

При совершенствовании обороны возводились тыловой рубеж по восточному берегу Оскола и Купянский обвод западнее города.

Повысилась плотность артиллерии. В полосе армии она достигла 19 орудий и минометов на километр фронта, в Том числе от 3 до 6 противотанковых пушек. В дивизиях были созданы противотанковые рвы, а также опорные районы на особо угрожаемых направлениях, где на прямую наводку поставили не только полковые и противотанковые пушки, но и более мощные орудия. 277-я и 278-я стрелковые дивизии, оборонявшиеся по обе стороны железной дороги Харьков — Купянск, были усилены шестью из десяти пушечных артиллерийских полков РГК, имевшихся у нас.

Уже в ходе боев на Купянский оборонительный обвод из резерва фронта выдвинулась 101-я истребительно-противотанковая артиллерийская дивизия, что в какой-то мере послужило созданию противотанкового артиллерийского резерва. Все это потребовало огромных усилий от штаба и всего управления армии, а времени на подготовку к парированию нового вражеского удара было в обрез.

10 июня немецко-фашистские войска приступили к операции «Вильгельм». Паулюс двинул в наступление моторизованный корпус Макензена и пехоту. Удар пришелся по нашему правому флангу, где действовали 277-я и 278-я дивизии, и стыку с 28-й армией. Едва забрезжил рассвет, как началась мощная часовая артподготовка. Затем на передний край и глубину обороны обрушился бомбовый град люфтваффе. Как выяснилось позже, на нас наступали три танковые дивизии, одна моторизованная и две пехотные. Острие танкового клина, как мы и предполагали, нацеливалось вдоль железной дороги Харьков — Купянск. Его мощь испытали прежде всего 277-я и 278-я дивизии.

Командир 277-й стрелковой дивизии полковник В. Г. Чернов умело и результативно использовал огонь артиллерии и средств пехоты для борьбы с танками, но превосходство врага было многократным. Даже лучше других усиленный артиллерией левофланговый 852-й стрелковый полк майора Д. Т. Филатова, приняв на себя тяжелый удар боевых машин, стал отходить, обнажив фланг соседей. Что касается правофланговых полков этой дивизии под командованием майоров М. И. Петрова и Д. А. Подобеды, то они, предельно исчерпав возможности противотанковых опорных районов, отошли за реку Великий Бурлук под прикрытием 133-й танковой бригады подполковника Н. М. Бубнова.

278-я стрелковая дивизия полковника Д. П. Монахова оборонялась в районе Волхов Яр, Богодаровка, Новостепановка, имея на правом фланге 853-й стрелковый полк майора Р. Л. Стурова, на левом — 855-й под командованием майора А. 3. Федорова, а между ними — 851-й, возглавляемый майором А. И. Доколиным. Все они сражались стойко, с высокой огневой активностью.

День 10 июня запомнился еще и потому, что командарм вел переговоры с Верховным Главнокомандующим. Начальник связи армии полковник С. Н. Кокорин пригласил меня к аппарату Бодо, так как его предупредили, что будет вызов из Генерального штаба. Через некоторое время последовало сообщение, что у аппарата заместитель начальника Генштаба генерал Н. Ф. Ватутин. Когда я доложил, что готов к переговорам, Николай Федорович в несвойственной ему резкой форме потребовал к аппарату командарма.

Москаленко был здесь же и сразу приступил к переговорам, но говорил он не с Ватутиным, а со Сталиным. Выслушав доклад об обстановке, Верховный, как потом рассказывал Кирилл Семенович, подчеркнул, что противник проявляет в данный момент активность лишь в полосе нашего фронта, а потому-де можно локализовать его успехи. Кирилл Семенович, конечно, не мог не заверить, что войска армии сделают все возможное, чтобы не допустить дальнейшего прорыва врага к Купянску. Стоит ли говорить, что было сделано все возможное и невозможное для выполнения этого заверения.

В первый день боев наши воины уничтожили 60 фашистских танков из 150, участвовавших в атаках. Западнее станции Булацеловка во встречном бою разгорелась схватка между двумя десятками танков из корпуса Макензена и танковым батальоном 133-й танковой бригады, в который входила рота тяжелых КВ под командованием коммуниста старшего лейтенанта И. И. Королькова. Сражаясь с первого дня войны и накопив богатый опыт, он сумел передать его своим подчиненным. Дерзко и предприимчиво действовала рота, и противник был отброшен от Булацеловки. В этом бою экипаж Ивана Ивановича Королькова уничтожил 8 фашистских танков, а экипаж командира другой танковой роты — старшего лейтенанта И. Д. Данилова — 5.

И все же, несмотря на наше ожесточенное сопротивление, к вечеру 10 июня враг прорвался в междуречье Северского Донца и Великого Бурлука. Командарм использовал свой резерв — 162-ю стрелковую дивизию полковника М. И. Матвеева, подчинив ей 168-ю танковую бригаду. Но и этого оказалось недостаточно, и Москаленко решил с утра 11 июня попытаться организовать контрудар из района Булацеловки на запад вдоль железной дороги силами 22-го танкового корпуса генерала А. А. Шамшина, двух стрелковых дивизий и двух танковых бригад. Возглавил эту группу новый начальник автобронетанковых войск армии генерал Н. А. Новиков.

Немало трудов положили работники штаба армии. Под проливным дождем они стремились к назначенному сроку, к 3.00, вывести войска в исходные районы, а главное, снабдить танкистов горючим, но своевременно сделать это не удалось, и войска вступили в бой разрозненно.

Противник же в то утро начал форсирование Великого Бурлука. Он сумел заблаговременно скрытно сосредоточить для этого войска и инженерные средства. В результате создалась угроза обхода правого фланга нашей армии и изоляции ее от соседа.

Положение становилось критическим. Москаленко пришлось обратиться к маршалу Тимошенко с просьбой дать пополнение. Он оперативно откликнулся и усилил армию 9-й гвардейской стрелковой дивизией генерала А. П. Белобородова. Сформированная на Дальнем Востоке и именовавшаяся тогда 78-й стрелковой дивизией, она уже в битве под Москвой проявила героизм и боевое мастерство. Афанасий Павлантьевич Белобородов отличался необыкновенной реакцией, он на лету схватывал детали обстановки. Его крупное лицо с карими глазами, в которых нет-нет да и проскальзывала лукавинка, светилось оптимизмом и уверенностью в успехе. Говорил он неожиданным для его небольшой фигуры звучным раскатистым баритоном. Позднее я узнал, что мой новый соратник шестнадцатилетним подростком во время гражданской войны вступил в отряд иркутских партизан, а затем добровольцем пошел в Красную Армию. Перед Великой Отечественной войной руководил боевой подготовкой войск Дальневосточного фронта, а когда вступил в командование дивизией, умело использовал свой большой опыт для совершенствования ее боеспособности. Под стать командиру были штаб дивизии во главе с полковником А. И. Витевским и коллектив политработников, руководимый полковым комиссаром М. В. Бронниковым.

Мы с Белобородовым были давними друзьями — одновременно учились в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Прибыв в штаб армии, он зашел ко мне расстроенный, так как мало что понял из отрывочных указаний Кирилла Семеновйча, которого беспрестанно отрывали телефонные вызовы. Я нанес на карте обстановку в полосе его дивизии, графически изобразил задачу, показал силы противника по имевшимся у нас данным и рассказал о соседях. Мы условились с Афанасием Павлантьевичем об обмене текущей информацией. Выделил ему несколько толковых командиров из армейского резерва. Тепло распрощались с ним, пожелав друг другу ни пуха ни пера.

Белобородовцы сменили очень ослабленную 227-ю дивизию и уже во второй половине дня 11 июня с ходу вступили в бой южнее села Средний Бурлук. Они остановили врага и отбросили его пехоту и танки за реку Великий Бурлук. Противник вновь попытался прорваться, введя в бой 45 танков, но успеха не добился. Тогда он предпринял еще одно наступление, теперь уже силами до 100 танков и штурмовых орудий, но опять без особого результата.

Стойко отражала атаки гитлеровцев соседняя 162-я стрелковая дивизия полковника М. И. Матвеева, поддерживаемая 22-й мотострелковой бригадой полковника К. И. Овчаренко и 648-м пушечным артиллерийским полком майора В. М. Бачманова. Я говорил по телефону с начальником штаба мотострелковой бригады майором Н. К. Володиным. Он заверил, что их позиция у села Аркадиевка прочна и враг не переправится здесь через Великий Бурлук. Так оно и было.

Вскоре Паулюс убедился, что фронтальный удар на Купянск более не сулит удачи. Тогда он изменил тактику и решил взять город обходным маневром с севера, через Гусинку и Двуречную.

Генерал И. X. Баграмян посоветовал организовать новый контрудар силами 22-го танкового корпуса генерала А. А. Шамшина, но на этот раз на юг, вдоль реки Великий Бурлук. Мы вняли этому совету, однако полного успеха эти действия не принесли, хотя противник и понес ощутимые потери. Только 168-я танковая бригада подполковника В. Г. Королева 11 и 12 июня вывела из строя 57 немецких танков. А всего за две недели боев на этом направлении она при содействии артиллерии и минометов уничтожила 91 танк, 8 самолетов, 36 орудий, свыше 2 тысяч вражеских солдат и офицеров[129].

Итак, операция «Вильгельм», проводившаяся с 10 по 14 июня, не достигла цели. Гитлеровцы были остановлены на рубеже реки Великий Бурлук, а 81-я стрелковая дивизия удержала плацдарм за Северским Донцом южнее села Савинцы. И это несмотря на превосходство противника не только на земле, но и в воздухе — ведь люфтваффе совершали ежедневно в среднем до 1500–1800 самолето-вылетов.

Не могу не сказать теплых слов благодарности нашим авиаторам, в частности летчикам 282-го авиаполка (командир майор А. В. Минаев, военком батальонный комиссар И. С. Попандопуло, начальник штаба майор В. И. Титов). К 10 июня 1942 года на боевом счету полка с начала войны было уже 3800 самолетовылетов, 55 уничтоженных самолетов, 36 танков, 266 автомашин с грузами и пехотой. Лучшими воздушными бойцами здесь были летчики майор. А. И. Вуколов, лейтенанты Б. И. Коровкин, В. А. Орешин и другие.

В совершенствовании обороны серьезную помощь оказала 21-я саперная бригада подполковника И. И. Габера.

А сколько забот инженерам и нам, работникам штаба, доставило оборудование переправ через Оскол! Полковник Е. И. Кулинич и начальник политотдела армии И. С. Калядин с нескрываемым восхищением рассказывали о дружных, самоотверженных усилиях отдельных инженерных батальонов майора С. Ф. Мозгова, капитанов Н. А. Шаповалова и С. Д. Науменко, построивших мосты у Купянска, станции Купянск-Узловая и поселка Двуречная.

Запомнился опыт использования собак — истребителей танков. Специально обученные, они у станции Староверовка подорвали 6 вражеских танков.

В течение следующей недели противник завершил подготовку операции «Фридерикус-2». Гитлеровское командование начало ее в первую годовщину нападения на нашу страну — в 4 часа утра 22 июня 1942 года. Целью операции было рассечь на несколько частей 38-ю и 28-ю армии, окружить их и уничтожить, а затем, захватив плацдармы на Осколе, продолжить наступление на восток и юго-восток. В операции участвовали соединения 6-й армии Паулюса и 1-й танковой армии. Ударная группировка насчитывала тринадцать дивизий. Из них шесть действовали против 28-й и 9-й армий, а другие, включая три танковые и одну моторизованную, нанесли удар по правому флангу и центру оперативного построения нашей армии. Вспомогательный удар силой трех пехотных дивизий с танками был предпринят из района Балаклея в направлении Савинцы, Кунье.

Особенно сильный удар враг нанес по нашей правофланговой 9-й гвардейской. Две немецкие дивизии при поддержке сотни танков непрерывно до полудня атаковали ее позиции. Ценой больших потерь противнику удалось потеснить наши части на 1–4 километра и захватить плацдарм за рекой Великий Бурлук.

Командарм двинул на помощь соединению генерала Белобородова 6-ю гвардейскую танковую бригаду подполковника М. К. Скубы. Взаимодействуя с 22-м гвардейским стрелковым полком полковника Н. Г. Докучаева, она ринулась в решительную контратаку, и плацдарм гитлеровцев на восточном берегу Великого Бурлука был ликвидирован.

Правее гвардейцев стойко держались 162-я стрелковая дивизия, 22-я мотострелковая, 168-я и 156-я танковые бригады. Генерал Новиков, координировавший действия танкистов, рассказал о подвиге командира 2-го батальона 156-й танковой бригады старшего лейтенанта И. Ф. Селедцова. Экипаж его машины уничтожил восемь вражеских танков, два противотанковых орудия и роту пехоты. Отважному командиру, погибшему в этом бою, посмертно присвоено звание Героя Советского Союза[130].

После полудня, убедившись, что наличными силами нашего сопротивления не сломить, Паулюс запросил у своего командования помощи. К удару наземных вражеских войск были подключены воздушные пираты Рихтгофена. Они буквально засыпали бомбами нашу оборону на всю ее глубину. После этого танкам и пехоте противника удалось вклиниться в стыке 162-й стрелковой дивизии и 168-й танковой бригады. За свое продвижение гитлеровцы заплатили 60 танками и большим количеством пехоты, но это был крайне опасный прорыв, и нам пришлось отвести все правофланговые соединения армии на промежуточный рубеж обороны. Часть сил 278-й стрелковой дивизии оказалась в окружении.

В этот день совершил подвиг командир батальона 851-го стрелкового полка 248-й стрелковой дивизии младший лейтенант К. Т. Першин. Он с пятью воинами подразделения оказался отрезанным на наблюдательном пункте. Организовав оборону, комбат и сам встал за пулемет. Огонь его «максима» косил цепи гитлеровцев. Отбросив атакующих, Першин ринулся на прорыв и увлек за собой весь свой маленький отряд. Расчищая дорогу огнем автоматов и гранатами, младший лейтенант с пятью бойцами пробился к батальону. Все они были награждены. Константин Тимофеевич Першин стал Героем Советского Союза.

В дальнейшем борьба еще более ожесточилась. Фашистское командование готовило условия для операции под кодовым наименованием «Блау» («Синяя»), для чего необходимо было выйти на реку Оскол, и Гитлер не жалел резервов для Паулюса.

Как рассказал мне позднее Афанасий Павлантьевич Белобородов, его дивизия оказалась в поистине критической обстановке, когда противник обошел ее опорные пункты сначала в селе Гусинка, а затем в селе Самборовка. Однако сломить гвардейцев ему не удалось. Бой достиг предельного накала. Комдив особо отметил героизм и мастерство воинов 18-го гвардейского полка гвардии полковника Д. С. Кондратенко. Стойкость и непоколебимость проявили батальон гвардии майора Н. С. Гальпина, минометная рота гвардии лейтенанта И. И. Крука, автоматчики гвардии старшего лейтенанта И. А. Медкова и гвардии младшего лейтенанта А. В. Бурлакова.

Восточнее Новониколаевки и Волосской Балаклеевки мужественно боролись 162-я и 242-я стрелковые дивизии. Они сражались и после того, как танки гитлеровцев создали угрозу их флангам. Но вот последовал еще один удар врага — с юга, из района Савинцы на Староверовку. Возникла опасность отсечения основных сил армии западнее Купянска, и лишь тогда К. С. Москаленко отдал приказ на отвод войск. В течение двух ночей — на 24 и на 25 июня — основные силы армии отошли за Оскол.

Войска отводились организованно. Этот маневр прикрывали 1-я истребительная противотанковая артиллерийская и возвращенная в армию из резерва фронта 277-я стрелковая дивизии. Они выполняли свою архитрудную задачу, находясь на купянском оборонительном рубеже. Противник, имея подавляющее превосходство, оказывал на соединения прикрытия жесточайший нажим, но наши воины не дрогнули. Так, батарея, где командира заменил политрук Н. М. Гордеев, за один день уничтожила до 15 немецких танков и 8 автомашин с пехотой. Весь ее личный состав пал в бою, но не пропустил фашистов. За совершенный подвиг политруку Н. М. Гордееву и командиру огневого взвода старшему сержанту С. И. Медведеву посмертно присвоено звание Героя Советского Союза[131].

До конца исполнив свой долг, 1-я истребительная противотанковая артиллерийская и 277-я стрелковая дивизии оставили Купянск и тоже переправились на восточный берег Оскола.

Оккупировав город, войска Паулюса вознамерились с ходу форсировать реку, но здесь проявилось искусство наших артиллеристов. Маневрируя огнем и колесами, они целые сутки держали врага на почтительном расстоянии от уреза воды.

9-я гвардейская стрелковая дивизия, оставленная командармом на рубеже Нижнедвуречная в стыке 38-й и 28-й армий, двое суток успешно отбивала атаки гитлеровцев, после чего отошла на восточный берег. По свидетельству А. П. Белобородова, неоценимую помощь его соединению оказал 51-й гвардейский минометный полк гвардии майора А. Д. Никонова-Шаванова. «Катюши» в полную меру показали противнику, на что они способны. Метко разила врага и артиллерия дивизии. Только батареи гвардии старшего лейтенанта К. Ф. Панкратова и гвардии капитана С. П. Кузнецова из 18-го гвардейского стрелкового полка за два дня подбили шесть фашистских танков.

10 суток сражались войска армии на Осколе. Они сорвали замысел гитлеровцев уничтожить 38-ю западнее Купянска и захватить плацдармы на реке до развертывания большого летнего наступления. Паулюсу пришлось включиться в это наступление отнюдь не в наилучших условиях, что способствовало в целом планомерному отходу основной массы противостоявших ему наших войск.

28 июня противник начал летнее наступление. 5 июля генерал Гальдер записал в своем военном дневнике: «…наступление группы армий «Юг» развивается вполне успешно. Наши войска вышли к Дону на широком фронте западнее и южнее Воронежа»[132]. Это означало, что превосходящие силы врага прорвали оборону на смежных флангах Юго-Западного и Брянского фронтов, большинство войск которых оказалось в кризисном положении. В их числе был и наш сосед, 28-я армия, в командование которой только что вступил мой старый знакомый — генерал В. Д. Крюченкин. Ввиду угрозы окружения дивизии армии были отведены от Оскола за реку Черная Калитва. 6 июля Ставка приняла дальновидное решение отвести также остальные войска Юго-Западного и правого крыла Южного фронта от Оскола на укрепленный рубеж Чуприн, Новая Астрахань, Попасная.

Мы получили приказ об отводе главных сил армии на 35–40 километров и занятии ими части фронтового тылового рубежа от Нагольной до Белокурянина, где начал оборудовать оборону вновь прибывший 118-й укрепленный район полковника А. Г. Яцуна. Этот приказ армия выполнила за сутки, оставив на рубеже Оскола необходимое прикрытие.

Мы с начальником штаба укрепрайона В. Н. Порфирьевым подготовили для командарма предложение о размещении дивизий, чтобы максимально уплотнить нашу оборону.

Если подводить итоги закончившегося сражения, имея в виду 38-ю армию, то следует сказать, что расчеты врага не оправдались в самом существенном, хотя он и овладел довольно значительной территорией. Паулюсу и Клейсту не удалось уничтожить наши войска западнее Купянска. Противник не захватил в нужный момент исходные плацдармы за Осколом. Это, казалось бы, малозначительное обстоятельство привело к задержке развития начавшейся главной операции летней кампании 1942 года. Гальдер писал 6 июля: «Командование группы армий, которому была четко поставлена задача наступать в южном направлении, не сумело выработать единой линии, чтобы направить этих разбредшихся во все стороны чертей (Гота и Паулюса. — Авт.) на выполнение общей задачи»[133]. Эта задержка облегчила нашей Ставке переброску резервов в большую излучину Дона, на дальние подступы к Сталинграду. Помогла она и отводу войск Юго-Западного фронта. Не случайно в тот же день в дневнике Гальдера появилось изложение следующей тирады Гитлера: «Дело идет о нескольких часах. Тим(ошенко) уходит из-под удара. Бросить вслед за ним моторизованные (соединения)!»[134].

38-я армия оказалась в арьергарде войск Юго-Западного фронта. Естественно, что на нее обрушились особенно сильные удары врага. 40-й танковый корпус противника, наступавший в сторону Кантемировки, к 8 июля расширил брешь между нашей и 28-й армиями. Возникла опасность выхода немецких танков и мотопехоты в тылы соседей и наши собственные. Потребовалось выдвинуть на рубеж Кантемировка, Ровенки поредевшие части 304-й, 9-й гвардейской, 199-й стрелковых дивизий и 3-й танковой бригады. Они сдержали яростный напор не только танков 40-го корпуса, но и подошедшей пехоты из 8-го армейского корпуса вермахта. Этим 38-я вновь помогла соседям, но сама оказалась в критическом положении, ибо угроза отсечения тылов нависла еще реальнее.

10 июля ночью я передал в арьергардные дивизии приказ командарма немедленно начать отход на промежуточный рубеж северо-западнее Черткова в верховьях реки Деркул, а затем на линию железной дороги Кантемировка — Миллерово. Здесь мы намеревались закрепиться, но брешь между нашей и 28-й армиями настолько расширилась, что вскоре пришлось отойти на реку Калитва.

Действиями разведки мы установили, что часть войск нашей армии и соседней слева 9-й отрезаны севернее Миллерово от главных сил Юго-Западного фронта. Дело в том, что Гитлеру наконец удалось направить в намеченных направлениях «разбредшихся в разные стороны чертей», и танки Клейста вышли южнее Миллерово, то есть почти соединились с 6-й армией Паулюса. Генерал П. И. Бодан, сменивший 26 июня И. X. Баграмяна, вначале успокоил нас, сказав, что 24-я армия Д. Т. Козлова спешит на помощь, но вскоре она сама попала в сложный оперативный переплет. Тем не менее наши части, оказавшиеся под угрозой окружения, 15 июля прорвали заслоны врага и вместе с остальными войсками армии достигли Дона.

Вышло сюда и подавляющее большинство других войск Юго-Западного фронта. Нового «грандиозного котла», который готовило гитлеровское командование, не получилось. Бывший 1-й адъютант 6-й армии (начальник службы офицерских кадров) В. Адам в своих послевоенных мемуарах написал: «… надежда на успех не сбылась. С первых же дней мы вынуждены были признать, что сражались только с численно слабым, но хорошо вооруженным арьергардом. Его яростное сопротивление причинило нам большой урон. Главные силы советских войск смогли избежать угрожавшего им уничтожения… Если бы мы одержали победу, то на таком огромном фронте это выразилось бы в сотнях тысяч пленных, поля сражения были бы усеяны убитыми и ранеными, мы имели бы горы трофейного оружия и разного военного снаряжения. В действительности же картина была совсем иная. Только у Оскола удалось взять несколько тысяч пленных. Остальные же данные, сообщенные дивизиями о количестве пленных, можно было не принимать в расчет. На поле боя мы обнаружили мало убитых и раненых бойцов Красной Армии. А тяжелое оружие и транспорт советские войска увели с собой»[135].

Как следует из ряда других источников, немецко-фашистское командование полагало, что сумеет окружить крупные силы Красной Армии, якобы сосредоточенные на южном крыле советско-германского фронта, в районе Воронежа и западнее Дона. В действительности — и это теперь широко известно — наиболее многочисленная группировка советских войск находилась на центральном, московском направлении. В работах некоторых западных авторов, использующих сводки верховного командования вермахта, указывается, что западнее Дона было взято в плен 88 689 наших воинов, захвачено или уничтожено 1007 танков и 1688 орудий[136].

В заключение хотел бы высказать несколько соображений о Харьковской операции.

Оценка причин нашего поражения претерпела в советской историографии три этапа. Вначале в закрытой литературе вина за него возлагалась на командование Юго-Западного направления и входивших в него фронтов. В открытой литературе эта операция тогда просто замалчивалась. После XX съезда КПСС ее оценка изменилась. Вину за неудачу поделили поровну между Ставкой и командованием Юго-Западного фронта. Правда, в шеститомной истории Великой Отечественной войны имеется натяжка: утверждается, будто Н. С. Хрущев 18 мая 1942 года требовал прекращения операции, но Ставка не согласилась с этим. После 1965 года постепенно началось выгораживание Ставки и перекладывание всей ответственности на Юго-Западное направление. В ряде работ стали утверждать, что Военный совет Юго-Западного направления «выпросил» у Ставки эту операцию и в итоге произошла катастрофа.

Попробуем внести ясность. 10 января 1942 года Ставка направила военным советам фронтов директивное письмо принципиального характера, в котором ставилась задача в том же году закончить войну и утверждалось, что весной у нас будут «новые большие резервы, а у немцев их не будет»[137]. В письме указывалось, что в предстоящем наступлении войскам Северо-Западного направления во взаимодействии с Балтийским флотом предстоит разгромить главные силы группы армий «Север» и ликвидировать блокаду Ленинграда, а войскам Западного направления — разгромить главные силы группы армий «Центр». Фронты Юго-Западного направления получили задачу нанести поражение группе армий «Юг» и освободить Донбасс. Кавказскому фронту предстояло освободить Крым.

Что изменилось весной, в марте и апреле? Когда наше зимнее наступление заглохло, Генштаб, по свидетельству А. М. Василевского, был за переход к активной стратегической обороне, чтобы измотать врага, а затем перейти в наступление. Сталин тоже был за это, но вместе с тем «полагал целесообразным провести частные наступательные операции в Крыму, в районе Харькова (подчеркнуто мною. — Авт.), на льговско-курском и смоленском направлениях, а также в районах Ленинграда и Демянска»[138],— короче говоря, почти по всему фронту.

Книга А. М. Василевского вышла первым изданием в 1973 году. Мог ли Александр Михайлович в то время, когда царил застой, откровенно изложить свои мысли? Нет, конечно. В устных беседах он высказывался более откровенно и определенно. В частности, маршал констатировал, что в тот период Генеральный штаб не в состоянии был в достаточной мере влиять на выработку крупных решений. Б. М. Шапошников, по его словам, был жестоко травмирован репрессиями, которым подверглись все его соратники; находилась в цепких руках Берии и одна из ближайших его родственниц. Само отношение Сталина к Генштабу было скептическим, он называл его канцелярией. Известно, что очень часто разработки Генштаба докладывал Верховному генерал Ф. Е. Боков — военный комиссар, затем заместитель начальника Генштаба по оргвопросам. Этот несомненно одаренный человек был в 1937 году, едва закончив учебный курс Военно-политической академии, назначен ее начальником. В оперативных вопросах он разбирался весьма посредственно и фактически не мог иметь по ним своего мнения.

Время после победы под Москвой, по оценке А. М. Василевского, явилось периодом головокружения от успехов. Немцы были отброшены от столицы на 250 километров, и Сталин, его ближайшее окружение вообразили, что можно закончить войну в 1942 году. Этой эйфории, конечно, не разделяли реально мыслившие военачальники, в том числе не только в центре, но и на фронтах, например, И. X. Баграмян и П. И. Бодин, которые готовили план Харьковской операции. Ведь в этом документе наряду с оптимистическими формулировками, сделанными в угоду оценкам Ставки, ясно указывалось, что враг начиная с середины мая предпримет на юге крупные наступательные операции с целью овладеть нижним течением Дона, вторгнуться на Кавказ, а также взять Воронеж. Приводились расчеты возможных сил противника в полосе Юго-Западного направления к началу активных действий. Силы эти были весьма солидными: 102 дивизии, из них танковых — 9, моторизованных — 7, СС — 3; более 3100 танков, почти 3000 орудий, около 1000 боевых самолетов. Иван Христофорович Баграмян, лично писавший от руки план Харьковской операции, говорил мне, что он с особой тщательностью, даже более крупным шрифтом вывел все эти данные, стремясь обратить внимание Генштаба на несоответствие реальной ситуации замыслу наступления. Ведь далее в плане Юго-Западного направления было сказано: «Независимо от этого (то есть от громадного превосходства противника. — Авт.) войска Юго-Западного направления в период весенне-летней кампании должны стремиться к достижению основной стратегической цели, поставленной Верховным Главнокомандованием, — разгромить противостоящие силы врага и выйти на средний Днепр (Гомель, Киев, Черкассы) и далее на фронт Черкассы, Первомайск, Николаев»[139].

Исходя из того, что Верховный в директивном письме от.10 января 1942 года утверждал, что у советской стороны резервов будет много, в упомянутом плане Харьковской операции запрашивалось выделение 32–34 стрелковых дивизий, 27–28 танковых бригад, 19–24 артиллерийских полков, 756 боевых самолетов; кроме того, доукомплектование войск личным составом до 80 процентов и вооружением до 100 процентов. Испрашивалось людское пополнение численностью свыше 200 тысяч человек, а также большое количество стрелкового оружия, вспомогательной техники (тракторов, автомашин и т. п.), лошадей. Учитывая огромную роль авиации в предстоящих боевых действиях, Военный совет Юго-Западного направления делал вывод: «При получении 756 самолетов общее количество авиации ЮЗН будет равно 1562 самолетам, что по всем расчетным данным является минимально необходимым для выполнения боевых задач»[140].

П. И. Бодин и И. X. Баграмян понимали, что эти запросы нереальны, и предполагали, что Ставка, не имея таких ресурсов, возможно, не будет настаивать на проведении наступательной операции.

К сожалению, С. К. Тимошенко был настроен в этом вопросе оптимистически. Он считал, что определенный успех, достигнутый в Барвенково-Лозовской операции в крайне трудных зимних условиях, может быть всесторонне развит в более благоприятной летней обстановке, ведь май на Харьковщине — фактически лето.

Заинтересован был в возможно более широкомасштабной операции и Н. С. Хрущев, мысливший не столько военными, сколько политико-экономическими категориями. После возвращения солидной части Украины, полагал он, появится возможность поставить ее ресурсы на службу фронту, а ему самому вернуться к привычной деятельности первого секретаря ЦК КП (б) Украины. Однако он все же более здраво, чем Тимошенко, смотрел на вещи.

— Надо признать, — говорил мне И. X. Баграмян, — что Никита Сергеевич внимательно прислушивался к нашим с Бодиным аргументам и нередко соглашался с нами. По-иному вел себя Тимошенко. Ведь после того как он добился успеха наших войск в войне с Финляндией, сменил Ворошилова на посту Наркома обороны и по совету компетентных военачальников вернулся в ряде случаев к линии Тухачевского, Тимошенко подвергся испытанию лестью со стороны подхалимов. В результате у него сложилось преувеличенное представление о собственных способностях, которое не уменьшилось и после многочисленных неудач в начальном периоде войны. Он питал надежду стяжать лавры победителя в планируемом сражении и вернуться в Москву на должность если не Наркома обороны, то хотя бы первого заместителя Верховного, потому что при всей своей преданности Сталину считал его «штафиркой», то есть сугубо штатским деятелем.

И. X. Баграмян, с которым мы были близки, особенно на протяжении последнего десятилетия его жизни, пояснял, что эта надежда Тимошенко наиболее отчетливо выявилась в первые дни операции, когда обозначился явный успех войск Юго-Западного фронта и Сталин прислал в адрес Военного совета хвалебную телеграмму. В ней Сталин с несвойственным ему восторгом оценивал достигнутые результаты и одновременно громил руководство других фронтов, не сумевших в тот период добиться успеха.

Однако, подчеркивал Иван Христофорович, Тимошенко и Хрущев ни в коем случае не стали бы настаивать на проведении операции, если бы Сталин отнесся к ней отрицательно.

Жестоко сокрушался мой старший товарищ из-за того, что не смог в своих трудах изложить собственные подлинные мысли и оценки по ряду вопросов минувшей войны, так как в годы выхода его книг существовало множество ограничений. Зная, что я задумал готовить к печати воспоминания, он говорил:

— Ты, Семен Павлович, на целых десять лет моложе меня и, наверное, доживешь до того времени, когда, наконец, позволено будет писать о войне более правдиво. Так постарайся же тогда поправить невольные искажения и умолчания тех, кто ушел из жизни слишком рано.

О Харьковской операции он говорил также:

— Нам в штабе Юго-Западного направления удалось добыть множество данных о том, что именно здесь развернутся главные события весенне-летней кампании 1942 года. Но сказать об этом ясно и четко фактически запрещалось. Сомнение в правильности «гениального предвидения вождя», будто враг вновь станет всеми силами рваться к нашей столице, расценивалось как политическая ошибка, граничащая с вредительством. В то время еще никто из военачальников, включая и Г. К. Жукова, не имел у Сталина достаточного авторитета. А представление Сталина о намерениях врага в обеих летних кампаниях (1941 и 1942 годов) было просто фатально искаженным. В первом случае он считал главным Юго-Западное направление, а во втором — Западное, тогда как в действительности было наоборот. Поэтому мы, приведя в плане операции имевшиеся в штабе сведения, вынуждены были делать из них противоположный их смыслу вывод. Аукнулось это и много позже, в 1976–1977 годах, когда готовилась к печати рукопись моей книги «Так шли мы к победе». Ее пришлось местами буквально искорежить, чтобы втиснуть «аргументы» в подтверждение того, будто у Сталина имелись достаточные основания полагать, что враг, как и осенью 1941 года, станет и в 1942 году наносить главный удар на Москву. Правда, я постарался в этой книге сказать более или менее ясно, что первоначальный план Харьковской операции был отвергнут исключительно из-за того, что Ставка не располагала достаточными резервами и наш с Бодиным маневр в какой-то мере удался. Своими огромными запросами Юго-Западное направление фактически подвело Сталина к необходимости ограничить цели наступления овладением районом Харькова, Днепропетровска и Синельникова. Не исключено, что, если бы наши запросы были скромнее, операцию утвердили бы в гораздо более крупном масштабе. Мы выклянчивали не широкомасштабную операцию, а силы и средства для того, чтобы укрепить войска Юго-Западного направления. И если бы нам дали просимые резервы, а не держали их вблизи Москвы, то, возможно, на юге не разразилась бы катастрофа. Во всяком случае, размеры ее были бы гораздо меньшими.

Харьковская операция была памятна для Ивана Христофоровича и тем, что она едва не стоила ему ареста и предания суду военного трибунала, так как именно на него Сталин решил возложить главную ответственность за ее провал. С. К. Тимошенко находился в родственных отношениях со Сталиным (его дочь была тогда замужем за сыном Сталина — Василием), а Н. С. Хрущев не был военным специалистом. Обвинения против П. И. Бодина отвел сам Иван Христофорович, взявший на себя всю полноту ответственности за подготовку плана. Складывалась ситуация, характерная для периода культа личности: свалить вину на того, кто по долгу службы обязан был документально оформлять порочный замысел самого Сталина. Довод был один: кто-то должен нести ответственность за жертвы и потери, так пусть несет ее Баграмян, тем более что он служил в свое время в армии дашнакской Армении и по этому поводу, а также из-за близости с целым рядом «врагов народа», включая Г. Д. Гая, уже подвергался гонению в 1937 году. Спас Ивана Христофоровича, как и в первый раз, Г. К. Жуков. Он заявил, что опытных военачальников не хватает, и поручился за своего старого друга. Достойно проявили себя в этом случае также Н. С. Хрущев и С. К. Тимошенко.

Ныне стали известными некоторые документы, относящиеся к этому делу. В частности, генерал-полковник Д. А. Волкогонов привел в своих публикациях в журнале «Октябрь» (№ 7 за 1989 год, стр. 61) письмо Сталина Военному совету Юго-Западного фронта от 26 июня 1942 года, в котором кара Баграмяну ограничивалась понижением его в должности до начальника штаба 28-й армии. Как свидетельствовал сам Иван Христофорович, это был первый этап наказания. В дальнейшем, при явно критической обстановке в полосе данной армии, последовала бы роковая развязка И. X. Баграмяна по ходатайству Г. К. Жукова откомандировали на Западный фронт. Он стал заместителем командующего 61-й армией. Вскоре, однако, Г. К. Жуков добился его повышения по службе — Баграмян возглавил легендарную 16-ю армию, когда ее командующему — К. К. Рокоссовскому — был доверен Брянский фронт.

Выше я говорил преимущественно об ответственности за провал Харьковской операции. Необходимо сказать несколько слов и о причинах этой трагедии.

Начнем с того, что при проведении операции командование Юго-Западного направления допустило немало ошибок. Главная из них — слабая обеспеченность обороны южного фаса барвенковского выступа. Находившиеся здесь войска Южного фронта располагали минимумом подвижных резервов. А те, которые имелись, к самому опасному моменту оказались, к сожалению, задействованными для частной наступательной операции близ населенного пункта Маяки. В результате вражеских ударов 17 мая 9-я армия генерала Ф. М. Харитонова лишилась управления.

Роковую роль сыграло и то, что южная группировка Юго-Западного фронта и после 17 мая еще два дня продолжала движение на север и северо-запад, вместо того чтобы сразу перевернуть фронт и попытаться парировать наступление войск генерала Клейста. Были и другие ошибки, но все они перекрываются принципиальным просчетом нашего Верховного Главнокомандования, которое держало основные резервы вблизи Москвы, полагая, что там развернутся решающие события летней кампании 1942 года. В действительности же к началу Харьковской операции перед полосой действий Юго-Западного и Южного фронтов заканчивала сосредоточение группировка вермахта стратегического масштаба с целью выхода летом 1942 года к Главному Кавказскому хребту и Волге. В частности, у южного фаса барвенковского выступа находилось девять пехотных, три танковые и моторизованные дивизии из армии Клейста. Они-то, как помнит читатель, и нанесли сильнейший удар.

Попробуем представить себе, как развивались бы события, если бы Юго-Западный фронт оставался в обороне, не получив существенных подкреплений. В этом случае Барвенковский котел все равно был бы, думается, неизбежен, ибо, не ликвидировав опасный выступ в районе Изюма, немецкое командование не смогло бы начать большое наступление. О наличии такого плана недвусмысленно свидетельствуют не вызывающие сомнения источники. Так, в своей директиве от 5 апреля 1942 года Гитлер требовал отрезать и уничтожить наши вклинившиеся войска, и сил для этого у противника было достаточно.

Наше наступление под Харьковом командование группы армий «Юг» восприняло как попытку упреждающим ударом сорвать готовящееся немецкое наступление. Фон Бок и начальник его штаба генерал фон Зоденштерн были напуганы им. Ставка же вермахта считала, что возникший кризис может быть локализован частью сил 6-й армии генерала Паулюса. Однако удар нашей южной группы на стыке армий Паулюса и Клейста создал угрозу выхода советских войск к Полтаве. Это заставило призадуматься и Гитлера, тем более что фон Бок поставил вопрос о возможности эвакуации Харькова и Полтавы. Лишь после этого Гитлер принял решение использовать войска, предназначавшиеся для широкомасштабной операции.

Ход летней кампании 1942 года и, не исключено, всей войны пошел бы по иному руслу, если бы Сталин здраво учел данные нашей разведки, а также информацию западных держав и в соответствии с этим сосредоточил основные резервы на южном крыле советско-германского фронта, снабдив их в возможно большем количестве авиацией и зенитными средствами. Но потребовалось еще немало времени и жертв, прежде чем Сталин постиг требования военной стратегии. Лишь к началу сталинградского контрнаступления он научился наконец прислушиваться к мнению компетентных военных деятелей. А прислушаться и раньше было к чему. Даже, скажем, в докладе командования Юго-Западного фронта, который лег в основу плана Харьковской операции, указывалось: «На юге следует ожидать наступления крупных сил противника между течением р. Северский Донец и Таганрогским заливом с целью овладения нижним течением р. Дон и последующим устремлением на Кавказ к источникам нефти.

Этот удар, вероятно, будет сопровождаться наступлением вспомогательной группировки войск на Сталинград и десантными операциями из Крыма на Кавказское побережье Черного моря»[141].

Наверное, стоило бы над этим задуматься Генеральному штабу и постараться убедить Верховного не держать без пользы резервы в центре страны. Но, к сожалению, этого не произошло.

Стратегическая обстановка, аналогичная той, которая существовала весной 1942 года под Харьковом, сложилась под Курском летом 1943 года. Вот тогда мы поступили правильно: выждали, пока ударные группировки врага не сломали зубы о нашу оборону, а затем умело применили заблаговременно сосредоточенные поблизости крупные стратегические резервы для решительного контрнаступления.

Минуло несколько дней после того, как наша 38-я армия с упорными боями, стоившими немалых жертв, отошла к Дону, в район Клетской и Серафимовича. Войскам пришлось переправиться на левый берег реки. Нелегко было на сердце — не думалось никогда, что так глубоко вторгнется враг в пределы нашей Родины. Ведь Серафимович, бывшая станица Усть-Медведицкая, находился всего менее чем в двухстах километрах северо-западнее Сталинграда.

Измотавшиеся во время отхода работники штаба буквально денно и нощно трудились над тем, чтобы войска сразу же после переправы были собраны, заняли выгодные для обороны рубежи, привели себя в порядок и оборудовали в инженерном отношении небольшие плацдармы на правом берегу Дона. Решение множества текущих оперативных вопросов лежало на плечах штаба, располагавшегося на хуторе Клетско-Почтовский. Командарм К. С. Москаленко, его заместитель Г. И. Шерстюк и член Военного совета В. М. Лайок почти постоянно с группами штабных работников находились в дивизиях.

Мы знали уже, что наш Юго-Западный фронт 12 июля упразднен и на базе его управления создан Сталинградский фронт, который сейчас спешно пополняется резервами Ставки. Фронтовое руководство оставалось прежним: командующий — Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, член Военного совета — Н. С. Хрущев, начальник штаба — генерал П. И. Бодин. С ним у нас установились очень хорошие деловые взаимоотношения. Мы ждали подкреплений. О том, какова главная задача армии в ближайшем будущем, двух мнений быть не могло: отступать дальше явно некуда. Врага предстояло остановить на донском рубеже и сделать все возможное, чтобы не допустить к Сталинграду. И вот 22 июля Кирилла Семеновича Москаленко и Владимира Макаровича Лайока вызвали на КП фронта.

Каждый из нас в штабе с нетерпением ожидал их возвращения, стремясь поскорее получить исчерпывающую информацию о положении дел на сталинградском направлении и конкретных задачах армии. Но наши надежды оправдались не полностью. Лишь поздно вечером Кирилл Семенович позвонил нам по телефону. Выслушав его указания, генерал Шерстюк передал трубку мне. Я услышал голос командарма с явственными нотками взволнованности. Он сказал:

— Семен Павлович, готовь штаб, управление и части армейского подчинения[142] к передислокации, а как закончишь, немедленно следуй во главе штаба в Калач-на-Дону. Выдели генералу Шерстюку несколько операторов и рацию — он останется на месте и организует передачу наших войск командующему 21-й армией, который должен вскоре прибыть в Клетско-Почтовский. Об остальном узнаешь при встрече в Калаче, мы с Владимиром Макаровичем находимся уже здесь. Изучаем обстановку, знакомимся с людьми, наметили место для КП в самом городе.

Нелегкое это дело — армейскому штабу и его начальнику так вот, неожиданно, оставить войска и отправиться в неизвестность. Правда, можно было догадываться, что нам предстоит формирование нового объединения, но ставшую родной 38-ю армию оставлять было все равно больно. Я ведь связал с ней свою фронтовую судьбу с января 1942 года, хорошо сработался с большинством командиров дивизий и их начальниками штабов. Мы понимали друг друга с полуслова. Соединения армии были хорошо сколоченными, закаленными в боях. Думалось, что с ними доведется сражаться и под Сталинградом. Но получилось иначе — пришлось, даже не попрощавшись, расставаться с боевыми друзьями. Грусть и сожаление скрашивала лишь уверенность, что наши старые дивизии покажут себя с наилучшей стороны и в новой обстановке. Ведь, отходя с рубежа Северского Донца, они проявили организованность, стойкость, умение маневрировать. Управление войсками не прерывалось ни на час, ни одно соединение, ни одна часть не остались в окружении — хотя и с потерями, но вышли к главным силам армии.

С трудом я отогнал грустные мысли, чтобы целиком сосредоточиться на выполнении приказа командарма. И в первую очередь взглянул на карту, прикидывая наш маршрут. В глаза прежде всего бросились две широкие голубые ленты, обозначавшие Дон и Волгу. Причудливо изогнув свои русла, обе они очень близко сошлись здесь друг с другом, а Калач оказался той точкой в излучине Дона, которая ближе всего подходила к изгибу Волги. Так что Калач и Сталинград разделяли всего каких-нибудь семь десятков километров. «Да, — подумалось мне, — нам, как видно, предстоит прокалиться в самом пекле надвигающихся боев».

В организации сборов в дорогу энергично помогали начальники отделов и служб. Работа была в самом разгаре, когда в Клетско-Почтовском появился генерал А. И. Данилов. Я знал его как своего коллегу — начальника штаба 21-й армии, но он отрекомендовался уже как ее командующий. Обычно замкнутый, на сей раз Алексей Ильич был весьма оживлен и без каких-либо моих вопросов поделился новостями. Первая из них — В. Н. Гордое вызывался в Ставку, где был назначен командующим нашим фронтом вместо маршала С. К. Тимошенко. Такая весть, признаюсь, меня огорчила. Заметив это, генерал Данилов сказал:

— Не расстраивайся. Вам с Москаленко, как и моему бывшему командарму, тоже явно повезло: будете формировать первую в наших Вооруженных Силах танковую армию. Надо думать, ее ждут большие дела.

Если учесть, как я любил танковые войска и как был убежден в необходимости их массированного применения, то нетрудно понять мою искреннюю радость по поводу этой второй новости, сообщенной Алексеем Ильичом. В тот момент мы оба не могли знать, что танковая армия, в которой мне предстояло служить, была первой по нумерации, но третьей по времени образования. Дело в том, что по неизвестному нам тогда решению Ставки в мае — июне 1942 года две первые танковые армии (3-я и 5-я) были уже сформированы в районе Тулы и Ефремова, поскольку И. В. Сталин ошибочно считал, что главные события летом 1942 года развернутся на московском стратегическом направлении. Когда же стала явно обозначаться угроза мощного удара врага на юге, решено было создать следующие две танковые армии в районе Сталинграда.

Больше Алексей Ильич мне ничего не сказал, а стал с необычайной дотошностью выспрашивать сведения о составе наших дивизий и рубежах, ими занимаемых. Но вот появился генерал Шерстюк, за которым был послан адъютант, и я смог вернуться к руководству нашими сборами, однако так и не сумел побороть волнение, вызванное новым, столь ответственным предназначением нашего штаба.

Только перед рассветом 23 июля закончили мы сборы, снялись с места и двинулись к Калачу. Провести нашу колонну по кратчайшему и наиболее безопасному пути согласился местный житель. Его фамилия, к сожалению, в моей памяти не сохранилась, а звали его, помнится, Егором Ивановичем. Этот седоусый потомственный донской казак сразу был замечен нашими разведчиками, как только мы прибыли на Дон. Его видавшую виды гимнастерку украшал орден Красного Знамени, полученный за храбрость в гражданской войне именно здесь, на Дону, где он сражался в составе легендарного кавкорпуса Думенко. В межвоенный период Егор Иванович, коммунист с 1919 года, возглавлял один из крупных придонских колхозов. Он был для нас просто кладом, потому что знал местность до самых мельчайших подробностей на сотни километров вокруг. На первый взгляд может показаться, что в открытой степи все маршруты ясны. Но в то время в небе господствовала вражеская авиация, дороги подвергались интенсивной бомбежке, многие мосты были взорваны, а при помощи опытного проводника, знавшего все балочки и овражки, можно было проехать ближайшим путем и скрытно, избегая ударов с воздуха.

Как оказалось в дальнейшем, это путешествие по донской степи стало для меня вдвойне полезным, так как потом мы дрались здесь почти полгода не только в обороне, но и в ходе сталинградского контрнаступления. Причем именно от Серафимовича на Калач устремились войска нового Юго-Западного фронта в бытность мою начальником оперативного отдела его штаба, а затем и начальником штаба. На местность память у меня неплохая, и личные впечатления вместе с прочно отложившимися в сознании дельными пояснениями Егора Ивановича сослужили хорошую службу.

Я держал перед собой недавно полученную карту района и сравнивал ее с тем, что видел. Иногда на карте обнаруживались неточности, и я тут же исправлял их.

Егор Иванович по дороге рассказал мне, что население Сталинграда и области самоотверженно потрудилось при строительстве оборонительных рубежей.

— Знаешь ли ты, товарищ командир, — спросил он, — что траншеи-то мы начали рыть еще осенью сорок первого? Много тогда разговоров среди казаков было. «Неужто, — тревожились они, — немец дойдет до Дона и замутит Волгу?» Наш станичный старожил дед Яким, что еще под Шипкой воевал, ответил на это коротко и веско: «Береженого бог бережет!» И люди перестали зря судачить, а цепко взялись за лопаты да ломы.

Подъезжая к Калачу, мы и сами убедились, что по левому берегу Дона протянулась разветвленная оборонительная полоса. Впоследствии мне стало известно, что решение о создании оборонительных рубежей на подступах к Сталинграду ГКО принял в середине октября 1941 года, и в то время, когда враг нанес удар на Донбасс, инженерные работы в междуречье Дона и Волги уже > велись саперной армией с широким привлечением местных строительных организаций и населения. Почти 200 тысяч человек, имея около тысячи тракторов и автомашин и несколько тысяч подвод, ежедневно вгрызались в твердый степной грунт, невзирая сначала на необычно дождливую осень, а потом и морозную многоснежную зиму. Весенний паводок 1942 года нанес большой ущерб сооруженным с огромным трудом оборонительным рубежам, но люди не отчаялись: сталинградцы, жители окрестных станиц и поселков проявили подлинный героизм и восстановили разрушенное. До начала битвы было подготовлено три обвода, а когда бои уже разгорелись, в срочном порядке началось строительство четвертого, сооружавшегося на окраинах Сталинграда исключительно его жителями. Без этих оборонительных рубежей оборона города, гибко сочетавшая позиционный и маневренные методы, оказалась бы многократно труднее и потребовала бы больше жертв. Поэтому мы, участники Сталинградской битвы, не раз со словами благодарности и восхищения вспоминали самоотверженный труд тех, кто соорудил их, особенно женщин и школьников.

Заключая рассказ о местности и оборонительных рубежах, нелишним будет привести такую деталь. Перед началом боев под Сталинградом фашистские стратеги, прилежно изучив здешнюю местность по картам и аэрофотоснимкам, сочли ее идеальной для такого стремительного танкового маневра, когда «двигатель танка является не менее грозным оружием, чем его пушка» (слова Гудериана). Кстати, Паулюс, хотя и командовал полевой армией, был искушенным танкистом. В 1935–1939 годах, в период становления германских танковых войск, он занимал пост начальника их штаба, да и по количеству танков 6-я армия Паулюса не уступала немецкой танковой армии. Можно представить себе, как рассуждали фашистские военачальники, оправдывавшиеся перед Гитлером за невыполнение его приказов о взятии Москвы и Ленинграда «неподходящими» для действий танков условиями местности и климата. Они, видимо, потирали руки, полагая, что реабилитируют себя в донских и приволжских степях, на этом «естественном танкодроме», в июльскую и августовскую сушь. А потом, когда фашистские полчища были остановлены у стен волжской твердыни, в устах геббельсовских пропагандистов, а за ними и на страницах многих западных органов прессы наши полевые оборонительные сооружения вдруг превратились в неприступные крепостные бастионы и форты, а сам Сталинград — в первоклассную крепость типа Вердена или Кенигсберга! То, что это — пропагандистский трюк, вынуждены были признать даже некоторые бывшие гитлеровские генералы. Один из них, Г. Дёрр, писал о Сталинградских оборонительных сооружениях: «Немецкая пропаганда называла эти полевые позиции «внутренним и внешним крепостным поясом» и вызвала у многих впечатление о Сталинграде как а крепости. Этот термин даже часто применялся к Сталинграду. * Это все не соответствовало действительности…»[143]

…23 июля после полудня, преодолев по прокаленным знойным солнцем степным дорогам не менее двухсот километров, мы наконец прибыли в Калач. Колонна шла компактно, никто* не отстал. На северно-западной окраине города в одном из капитальных строений отыскали Кирилла Семеновича и Владимира Макаровича. Они оживленно беседовали. Выслушав доклад о прибытии штаба и армейских управлений, К. С. Москаленко проинформировал меня довольно официальным тоном о решениях Верховного Главнокомандующего, а затем сказал:

— Приказ Ставки требует сформировать армию к 24 часам 28 июля, но в связи с ухудшением обстановки к западу от Дона командующий фронтом сократил этот срок на двое суток. Таким образом, армии надлежит быть готовой к боевым действиям не позднее 24 часов 26 июля. Иначе говоря, в нашем распоряжении остается менее четырех суток.

В состав армии должны были войти два танковых корпуса, три стрелковых дивизии, четыре артиллерийских полка (два противотанковых и два ПВО) и один гвардейский минометный. Фактически же нам передали 13-й и 28-й танковые корпуса, 131-ю стрелковую дивизию, два артиллерийских полка противовоздушной обороны и один противотанковый. Вместо недостающих двух стрелковых дивизий, противотанкового артиллерийского и гвардейского минометного полков придавалась 158-я тяжелая танковая бригада.

— После того как сформируем армию, — продолжал Кирилл Семенович, — мы должны будем во взаимодействии с 4-й танковой и соседними общевойсковыми армиями нанести мощный контрудар с целью не только восстановить пошатнувшуюся в последние дни оперативную устойчивость обороны 62-й армии, но и кардинально изменить в нашу пользу всю обстановку в большой излучине Дона. Предстоит разгромить по меньшей мере пять вражеских дивизий.

Я спросил, откуда перебрасывается 4-я танковая армия.

— Ниоткуда она не перебрасывается, — отрезал командарм, — а так же, как и наша, только начала формирование в районе Иловли. Занимается этим наш бывший сосед, командующий 28-й армией Василий Дмитриевич Крюченкин, со своим штабом и армейским управлением.

— Надо полагать, — спросил я, — что, пока формируются наши две армии, генерал Колпакчи примет меры, чтобы хотя бы локализовать наметившиеся прорывы обороны его 62-й армии?

— Да, конечно, — отозвался Москаленко. — Вот как раз сейчас ан организует довольно сильную контратаку. Я собираюсь вскоре съездить к нему и узнать, чем дело закончилось.

На вопрос о направлении нашего удара я получил ответ, что все будет зависеть от обстановки к моменту его начала. Если 62-я армия восстановит свое положение, то удар будет нацелен на северо-запад, а если нет, то тогда — строго на север. Когда речь зашла о том, где в настоящее время расположены подчиненные нам войска и в каком они состоянии, Кирилл Семенович сказал:

— С этим разберись сам и доложи мне. Я в курсе лишь по 28-му танковому корпусу. Он находится в районе Сталинградского тракторного завода. Я вызвал сюда командира этого корпуса полковника Г. С< Родина, он должен с минуты на минуту подъехать. Кстати, Семен Павлович, посмотри, по какому маршруту от СТЗ удобнее перебросить корпус в окрестности Калача.

Я развернул карту: наиболее коротким был бы путь через город, но он не годился, так как туда, несомненно, проникли вражеские лазутчики. Надежным представлялся маршрут через Разгуляевку, Гумрак, Воропоново, Карповскую. Я прочертил его на карте карандашом и показал генералу Москаленко.

Тут же в комнату вошел Родин. Кирилл Семенович без предисловия объяснил ему, что с сегодняшнего дня его корпус входит в 1-ю танковую армию.

— Вы должны в ночь на завтра скрытно перебросить соединение в район Калача. Марш проводить в предвидении возможности встречного сражения. Обязательны тщательная разведка, надежное охранение, искусная маскировка. Сталинград обойдете северо-западнее, чтобы вражеские шпионы не сообщили своему командованию о передвижении танкового соединения к фронту. Маршрут и пункты сосредоточения бригад получите у начальника штаба армии. О дальнейших задачах корпуса поговорим в машине — через 15–20 минут вместе съездим в Камыши на временный пункт управления к генералу Колпакчи, чтобы уточнить обстановку перед его армией. Докладывайте о составе корпуса.

Родин четко доложил, что имеет 178 новых, сохранивших, что называется, заводскую смазку, боевых машин, в том числе 88 тридцатьчетверок, 60 Т-70 и 30 Т-60. Но личный состав только что прибыл, это в основном молодые, необстрелянные бойцы, не успевшие по большей части обкатать свои танки.

Пока Кирилл Семенович отдавал распоряжение начальнику тыла армии полковнику Д. Т. Гаврилову о скорейшем налаживании снабжения войск всем необходимым, мы с Родиным согласовали маршрут движения и пункты размещения его бригад. Георгий Семенович оказался очень дотошным человеком, ничего не принимающим на веру. Схватывал он все быстро и, соглашаясь или отрицая мои предложения, аргументировал вслух каждое «за» и «против». В итоге решили разместить 56-ю танковую бригаду на юго-восточной окраине Калача, 39-ю — на хуторе Кустовский, близ Камышей, 55-ю — в Черкасове, чуть южнее города, а 32-ю мотострелковую — в Ильевке, еще чуть юго-восточнее Калача.

Комкор, глядя на мою общевойсковую форму, сказал явно со значением:

— В моем корпусе очень опытный и знающий начальник штаба Александр Адамович Пошкус. С 17 лет в армии, участвовал в гражданской, в 1937-м окончил Военную академию механизации и моторизации РККА, позднее там же преподавал тактику, в Отечественной воюет с самого начала. На него можно положиться.

Затем бросил как бы невзначай:

— Главное для нас — провести стрельбы. Нужно для этого хотя бы два-три дня.

— Даст ли нам их враг? — в тон ему ответил я.

Получасовое общение с комкором 28 очень расположило меня к нему. Все это время Георгий Семенович зорко следил за командармом и, как только он закончил разговор с полковником Гавриловым, резко и крепко пожал мне руку и пошел к машине. Кирилл Семенович, отдав еще несколько распоряжений, вместе с Г. С. Родиным уехал к Колпакчи.

Мы с В. М. Лайоком, проводив командующего, направились к штабным автомашинам. По пути Владимир Макарович сказал:

— Ну, вот видишь, твоя мечта стать танкистом осуществилась.

— Это верно, — отозвался я, — но совсем не так представлялись мне район и сроки формирования танковой армии.

— Факт остается фактом, — продолжал член Военного совета, — советские танковые армии родились, теперь наше дело доказать их жизнеспособность.

Беседу прервал спешивший нам навстречу Н. Я. Прихидько, всем своим видом показывавший, что время терять нельзя. И мы вместе с ним, Е. И. Кулиничем и С. Н. Кокориным занялись размещением отделов штаба и служб управления армии. Работа шла быстро. Население городка было в основном эвакуировано, место для КП Кирилл Семенович выбрал удачно, в старой части города, где имелись капитальные кирпичные постройки с большими подвалами. К тому же все здесь буквально утопало в зелени садов и многолетних посадок, что облегчало маскировку. Кроме того, по соседству с нами, на хуторе Камыши, куда уехал командарм, уже функционировало ВПУ 62-й армии и оборудовался наблюдательный пункт Сталинградского фронта.

Командарму при помощи члена Военного совета фронта Н. С. Хрущева удалось добиться содействия саперов и связистов фронтового подчинения в оборудовании помещений, отрывке окопов и щелей, а главное — в установлении связи со штабами фронта и 62-й армии. Поэтому я без труда связался по телефону со Сталинградом и запросил подошедшего к аппарату заместителя начальника штаба фронта генерала И. Н. Рухле о местонахождении переданных в наше подчинение войск, кроме 28-го корпуса, о котором уже имел данные.

— В общем-то они у вас под руками, — ответил Рухле. — Сейчас тебе шифром передадут точные координаты.

Из шифровки, однако, выяснилось, что «под руками» оказалась лишь 131-я стрелковая дивизия полковника К. К. Джахуа. Она оборудовала оборонительные позиции по восточному берегу Дона, растянувшись от Калача на юге до хутора Голубинского на севере. 13-й же танковый корпус полковника Т. И. Танасчишина (ранее он командовал 36-й танковой бригадой в составе 38-й армии, был нам известен как опытный танковый военачальник и беззаветно храбрый воин) насчитывал, по словам И. Н. Рухле, три бригады (163, 166 и 169-ю), имевшие 123 танка, из которых Т-34 — 74, Т-70 — 49. Соединение заканчивало формирование в районе Добринки. Как нам пришлось его «прибирать к рукам» — рассказ пойдет ниже.

158-я тяжелая танковая бригада полковника А. И. Егорова, по шифровке, разгружалась на станции Кривомузгинская, близ поселка Советский. Рухле сообщил также, что наши действия по возможности поддержит часть сил 8-й воздушной армии.

Я попросил Прихидько послать капитана М. И. Трактуева на станцию Кривомузгинская, чтобы встретить и вывести в район сосредоточения бригаду Егорова. Но оказалось, что, проявляя присущую ему инициативу, Прихидько уже послал его в Камыши, чтобы выяснить обстановку в полосе 62-й армии. В Кривомузгинскую направили капитана П. А. Новичкова, а Трактуев вскоре вернулся и сообщил, что сегодня на рассвете танки и пехота противника атаковали правый фланг 33-й гвардейской стрелковой дивизии. В 10 часов южнее Клетской был нанесен удар в неприкрытый стык двух батальонов 427-го стрелкового полка 192-й стрелковой дивизии. Это, пожалуй, было одно из самых слабых мест в обороне армии. На направлении своего удара враг создал, по примерным подсчетам, чудовищное превосходство в силах и средствах: в людях — в 4–5 раз, в орудиях и минометах — чуть ли не в 10 раз, в танках и авиации — абсолютное. У обеих наших дивизий не было вторых эшелонов и танковых резервов, поэтому, несмотря на героизм воинов, залатать «дыры» не удалось. Генерал Колпакчи начал подготовку контратаки из района Селиванова, в которой должны участвовать стрелковый полк, танковая бригада и батальон танков КВ.

Капитан толково нанес обстановку на карту. Из нее следовало, что противник, совершив прорыв в полосе 192-й дивизии и имея такое огромное превосходство в силах и средствах, попытается использовать свой успех для продвижения к Дону почти строго на восток, к Голубинскому, а брешь в боевых порядках 33-й гвардейской дивизии — для нанесения еще более глубокого удара на юго-восток, то есть в нашу сторону, причем через район, где заканчивал формирование 13-й танковый корпус. Крайне необходимо было связаться с его командованием.

Я попросил полковника Кокорина лично заняться обеспечением переговоров с полковником Т. И. Танасчишиным или начальником штаба корпуса подполковником В. И. Ждановым. Однако, несмотря на всю присущую нашему главному связисту изобретательность и настойчивость, быстро сделать это он не смог. Разговор состоялся лишь после полуночи, то есть уже 24 июля. Пока же я постарался убедить Рухле предупредить Трофима Ивановича о грозящей ему с северо-запада опасности и необходимости создания обороны, но получил уклончивый ответ в том смысле, что корпусом занимается сам комфронта.

Пока шла эта работа, вернулся от Колпакчи генерал Москаленко. Было видно, что он взволнован, переполнен впечатлениями от увиденного и услышанного, так как начал говорить, не успев выйти из машины:

— Какие же у нас железные люди! Дивизионный комиссар Гуров[144] рассказал мне, что четыре бронебойщика из 33-й гвардейской стрелковой дивизии показали чудеса стойкости и воинского мастерства. Из двух противотанковых ружей они подбили 15 вражеских танков из 30 наступавших на этом участке!

Кирилл Семенович не назвал тогда их фамилий, но вскоре весть о подвиге этих храбрецов из 84-го гвардейского стрелкового полка Петра Болото, Григория Самойлова, Александра Беликова и Ивана Алейникова облетела весь фронт[145].

Затем уже в своем довольно основательно оборудованном блиндаже генерал Москаленко рассказал, что контратака, на которую Владимир Яковлевич Колпакчи возлагал столько надежд, увенчалась далеко не полным успехом. Хотя враг первоначально и был потеснен, он быстро перегруппировался, нанес новый удар и углубился в оборону армии в полосе 192-й дивизии до 8 километров, выйдя к хутору Платонов, а в полосе 33-й гвардейской — даже на 15 километров и захватил совхоз имени 1 Мая. В итоге два полка и танковый батальон дивизии Ф. А. Афанасьева были обойдены и вынуждены вести бой в изоляции от остальных сил армии, им грозило окружение.

— Но ведь оттуда рукой подать до корпуса Танасчишина, — встревожился я.

— Это еще полбеды. Трофим Иванович — стойкий боец, — ответил командарм, — но его бригады немцы могут обойти, и при существующем превосходстве врага в танках и авиации можно ждать «гостей» и на переправе против Калача. Нужно немедленно установить телефонную связь переправой, иметь там офицера штаба и предупредить комдива 131-й об усилении бдительности.

Я сообщил, что уже отдано распоряжение о создании на переправе передового наблюдательного пункта армии, где находится подполковник С. Д. Акулов с группой командиров и бойцов из охраны штаба.

Было уже далеко за полночь, и генерал Москаленко лег отдохнуть. Меня же вызвали на переговорный пункт. Наконец-то на проводе был подполковник В. И. Жданов. На мой вопрос, имеется ли в корпусе приказ о том, что он с утра вчерашнего дня находится в подчинении 1-й танковой армии, Владимир Иванович ответил:

— Об этом было устное сообщение Рухле, но недавно получено личное указание командующего фронтом о переподчинении корпуса 62-й армии. Мало этого, мы получили боевое распоряжение о нанесении контрудара совместно с 33-й гвардейской дивизией в направлении совхоза имени 1 Мая и далее на Манбйлин.

Я был настолько огорошен этим сообщением, что, посоветовавшись с Владимиром Макаровичем, решил разбудить командарма.

Кирилл Семенович со сна долго не мог уяснить суть происшедшего. Когда же понял, то побледнел от гнева и приказал немедленно соединить его с В. Н. Гордовым. Однако командующий не подошел к телефону. Рухле же сказал, что Василий Николаевич занят крайне неотложным делом.

— На каком основании у 1-й танковой отобрали 13-й танковый корпус? — резко спросил командарм. — Ведь она юридически еще В резерве Ставки. Я доложу об этом самоуправстве начальнику Генштаба!

— Это легко сделать, — не растерявшись, отозвался Иван Никифорович, — ибо вскоре он приезжает к нам на КП. По прибытии Александра Михайловича я доложу ему о вашем желании переговорить с ним.

Генерал Москаленко в сердцах бросил трубку и снова лег пать. У него была спасительная способность заснуть при любых обстоятельствах, если он приказывал себе это сделать.

Я остался в аппаратной на случай, если действительно появится возможность переговорить с А. М. Василевским. И не напрасно — вскоре раздался звонок. У аппарата был Александр Михайлович.

— Если генерал Москаленко отдыхает, не беспокойте его, когда проснется — доложите, что вопрос по 13-му корпусу будет урегулирован, он вернется в состав армии. Я сейчас разбираюсь в обстановке, она крайне опасная. Сегодня во второй половине дня Постараюсь побывать у вас в Калаче.

Весь день 24 июля мы самым внимательнейшим образом следили за развитием оперативной ситуации в полосе 62-й армии. Прежде всего, командарм поручил мне, насколько возможно, выяснить, была ли действительно крайняя необходимость вводить в бой 13-й корпус. Через начальника оперативного отдела штаба 62-й армии полковника С. М. Камынина мне удалось уточнить, что в распоряжении 62-й армии в районе хутора Лобанинский имелся 650-й танковый батальон, около Суровикина — курсантский полк, там же и на рубеже реки Лиска находились два истребительно-противотанковых артполка и два дивизиона гвардейских минометов. Но чтобы собрать эти немалые и вполне боеспособные силы в единый кулак, необходима была быстрая, четкая организаторская работа штабов фронта и армии. Само собой разумеется, их требовалось объединить под руководством опытного военачальника, выделив ему в помощь группу операторов. Но этого не сделали, ограничились лишь формальной отдачей им приказа о контратаке. Куда проще было бросить туда корпус Танасчишина, и он без. какого-либо обеспечения вступил в бой, дерзким и неожиданным для врага ударом выбил его из совхоза имени 1 Мая, причем действовали лишь 169-я и 166-я танковые бригады (163-я была выведена в резерв командующего армией). Но этот частный успех, стоивший 13-му корпусу невосполнимых потерь, не смог изменить общего положения — противник продолжал рваться к Дону в районе Голубинского и к реке Лиска.

В этот день все в штабе изучали обстановку. Командарм провел несколько рекогносцировок на западном берегу Дона. Энергичную деятельность развил начальник автобронетанкового управления армии генерал-майор Н. А. Новиков, сменивший в начале июня своего заболевшего предшественника генерала С. М. Тимофеева. До этого Николай Александрович успешно командовал 3-й танковой бригадой. Участник гражданской войны, он был многоопытным и хорошо подготовленным танковым командиром. Окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, курсы усовершенствования командного состава при Военной академии Генерального штаба. Н. А. Новиков собрал и сообщил нам данные о вошедших в состав армии танковых корпусах.

13-й танковый корпус начал формироваться в апреле 1942 года в Сталинграде, боевое крещение получил восточнее Харькова. В этих жестоких схватках пал смертью героя первый его командир генерал-майор Петр Евдокимович Шуров. После этих драматических событий корпус был возвращен в район Сталинграда. Здесь, близ Калача, в его командование вступил полковник Трофим Иванович Танасчишин, здесь же управление корпуса приняло новые бригады, которые, однако, были не полностью укомплектованы материальной частью — в батальонах имелось лишь по две танковых роты вместо трех. В каждой бригаде насчитывалось всего по 41 среднему и легкому танку, в корпусе имелось 123 танка, из которых 74 — Т-34. Не были укомплектованы личным составом мотострелково-пулеметные батальоны бригад, отсутствовала в них истребительно-противотанковая и зенитная артиллерия. В 20-й мотострелковой бригаде существовал значительный некомплект в людях. Большинство воинов прибыли на фронт впервые. В таком состоянии командование фронта и вынуждено было ввести его в сражение.

28-й танковый корпус воссоздавался также в районе Сталинграда. Корпусное и бригадные управления с частью личного состава, но без техники прибыли сюда в конце мая из Крыма после изнурительных и кровопролитных боев. Вскоре они пополнились и усиленно занялись боевой подготовкой, добились хороших результатов, однако незадолго до начала Сталинградской битвы был получен приказ о переформировании танковых батальонов по штатам отдельных подразделений и направлении их в прибывающую 62-ю армию. После этого бригады получили новое, в основном необстрелянное людское пополнение и новую боевую технику. К сожалению, часть танков имела дефекты и почти на всех машинах отсутствовали радиостанции. Не полностью было укомплектовано корпусное управление. Не прибыла также часть положенного по штату автотранспорта и разведывательный батальон. Несмотря на это, энергичные и опытные командир корпуса, командиры бригад и их ближайшие подчиненные в короткий срок в основном сколотили соединение, хотя недоделок оставалось еще немало. В ночь на 24 июля бригады корпуса совершили форсированный марш из Сталинграда в район Калача.

Что касается нашего единственного стрелкового соединения — 131-й дивизии, то до последнего времени она числилась в резерве фронта и вела оборонительные работы на восточном берегу Дона около Калача. В командование дивизией, как уже упоминалось, вступил полковник М. А. Песочин. В Барвенково-Лозовской операции Михаил Александрович успешно возглавлял 411-ю стрелковую дивизию и проявил себя, по словам К. С. Москаленко, как тактически грамотный, инициативный командир, творчески подходивший к руководству войсками.

…В непрерывных трудах и заботах пролетел день. Ранним вечером 24 июля на наш командный пункт нагрянуло высокое руководство — начальник Генерального штаба генерал-полковник A. М. Василевский и командующий фронтом генерал-лейтенант B. Н. Гордое, а также исполняющий обязанности начальника штаба фронта генерал-майор И. Н. Рухле.

Александр Михайлович широкими мазкам; набросал общую картину угрожающей обстановки, складывавшейся на южном фланге советско-германского фронта. Он сообщил, что противнику к настоящему моменту удалось отбросить наши войска за Дон на огромном протяжении от Воронежа до Клетской и от Суровикино до Ростова, и только в большой излучине Дона мы удерживаем плацдарм, что до крайности затрудняет врагу прорыв на Сталинград.

— 17 июля 1-я танковая армия Клейста во взаимодействии с 17-й полевой Руоффа форсировала Донец у Каменска-Шахтинского, — сказал далее Александр Михайлович. — Сегодня после упорных боев пал Ростов, гитлеровцы рвутся на Северный Кавказ. Но и это не все… 4-я танковая армия Гота 16 июля заняла Тацинскую, 18-го — Морозовск, а 21-го овладела плацдармом на левом берегу Дона у хутора Константиновский и станицы Цимлянская, примерно в 200 километрах от Сталинграда. Не исключено, что она двинется хотя бы частью своих сил к городу и с юго-запада.

Ранее я так близко никогда не встречался с Александром Михайловичем и искренне любовался его внешностью и осанкой. Карие глаза Василевского светились умом и доброжелательностью. Вся его хорошо скроенная, высокая и плечистая фигура внушала уверенность в моральной и физической силе этого человека. Начальник Генерального штаба тем временем продолжал:

— Опьяненный этими бесспорно немалыми успехами, Гитлер предположил, что Паулюс сравнительно легко захватит Сталинград. Однако ожесточенное сопротивление войск вашего фронта в большой излучине Дона начало, видимо, убеждать его в том, что эту задачу не решить одним ударом, и посему немецкое командование вплотную занялось усилением 6-й армии. Как доносит агентурная разведка, из оперативного построения соседней группы армий «Юг», наступающей на кавказском направлении, изъяты и вновь возвращаются — в 6-ю армию дивизии 51-го армейского и 14-го танкового корпусов. Обещаны Паулюсу, возможно, и другие подкрепления. Имея почти абсолютное превосходство в авиации и весьма солидное — в танках, он, безусловно, приложит все свои немалые способности и опыт, чтобы выполнить приказ Гитлера об овладении Сталинградом в возможно короткий срок.

В этот момент в кабинет Москаленко буквально вбежал Прихидько. Он сообщил, что генерал Колпакчи срочно просит к телефону командующего фронтом.

— Узнайте у него, в чем дело, я сейчас занят, — сказал Гордов.

Чуть заметно улыбнувшись, А. М. Василевский произнес как бы в шутку:

— Я располагаю временем и, если вы не будете возражать, — обернулся он к Гордову, — переговорю с Владимиром Яковлевичем. — Не ожидая ответа командующего фронтом, он взял трубку аппарата ВЧ.

Генерал Колпакчи имел обыкновение говорить очень громко. Не изменил он своей привычке и на сей раз, так что все сидевшие поблизости услышали его голос:

— Докладываю итоги дня. Головные подразделения немецкой мотопехоты прорвались к Дону в районе Голубинского, заняли Скворин, обойдя с севера правофланговые соединения армии. Другие вражеские танковые и пехотные части вышли к реке Лиска у Качалинской. Противнику, очевидно, удалось разгромить штабы наших 184-й и 192-й стрелковых дивизий, находившихся в районе Верхнебузиновки, потому что связь с командованием данных соединений полностью утрачена. Полагаю, что части этих двух дивизиий остались в тылу у гитлеровцев без управления. Считаю, что с выходом противника к Голубинскому и Скворину создалась реальная угроза окружения значительной части сил армии. Под угрозой удара немецких танков находится и мой штаб в Володинском. Намеревался немедленно организовать { контрудар на Скворин, но предназначавшаяся для этого 196-я дивизия все еще не сменена частями 64-й армии. У Чуйкова тоже какие-то трудности. Без вашей помощи обойтись не могу., Жду ваших указаний.

Только выслушав генерала Колпакчи, Александр Михайлович. назвал себя и спросил:

— Выйдя к Дону у Голубинского, враг, надо думать, готовится форсировать здесь реку?

— Как это ни странно, — ответил Колпакчи, — ничего похожего на форсирование не затевается.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно! Вышедшие к Голубинскому танки и мотопехота стремятся свернуть нашу оборону по западному берегу Дона.

После этого начальник Генштаба сказал:

— Ждите у аппарата. Через некоторое время командующий фронтом отдаст вам необходимые распоряжения. — И, обращаясь к присутствующим, спросил: — Все слышали доклад командарма 62? Прошу всех высказать свои предложения по выводу войск армии из кризисной ситуации.

Первым, естественно, взял слово Гордое:

— Считаю, что нужно отстранить генерала Колпакчи от должности. Вчера товарищ Сталин предупредил меня, сказав, что Колпакчи слишком впечатлительный и нервный человек — это очень мягкая характеристика его недостатков. Придется мне самому выехать на место и навести там порядок.

Александр Михайлович сейчас же отреагировал на это:

— Замена командарма находится в компетенции Верховного Главнокомандующего. Кроме того, Колпакчи сейчас некем заменить. Ваш выезд в 62-ю армию также едва ли целесообразен — не забывайте, что под вашим командованием семь армий, не считая 8-й воздушной. В данный момент необходимо дать разумное указание командарму, без напрасной трепки его нервов, иначе мы погубим две, а может быть, и три прекрасные дивизии.

Кирилл Семенович предложил послать на самолете По-2 в район находящихся в полуокружении дивизий опытного и решительного военачальника с задачей в случае необходимости принять командование ими, создать оперативную группу, которая либо попытается пробиться к главным силам, либо займет круговую оборону.

— Дельное предложение, — оценил Александр Михайлович. — Кого можно было бы послать? Нужен человек, знающий обстановку.

Наступила пауза. Ее прервал генерал Рухле, предложив послать в наметившийся котел начальника оперативного отдела штаба 62-й армии полковника К. А. Журавлева, который, по его мнению, безусловно справится с задачей.

— Это «пожарная» мера, ее следует осуществить немедленно, но надо быстро наметить и более радикальные меры, Василий Николаевич, — обратился Василевский к Гордову, передавая ему телефонную трубку. — Если у вас нет возражений против предложений генералов Москаленко и Рухле, доведите распоряжение до командарма 62, а затем продумайте другие меры помощи этим двум дивизиям, попавшим в беду.

Как только генерал В. Н. Гордое передал соответствующие указания В. Я. Колпакчи, Василевский попросил соединить его с командармом или начальником штаба 64-й армии. На КП, однако, не оказалось ни В. И. Чуйкова, ни начальника штаба полковника Н. М. Новикова. Ответил начальник оперативного отдела подполковник Т. М. Сидорин. Он сообщил, что руководство находится в частях 229-й и 214-й стрелковых дивизий — в районе Суровикино и Островского, где идет смена 196-й дивизии 62-й армии. Дело осложнилось тем, что, как показывают разведданные, на это направление выдвигаются крупные силы танков и пехоты врага.

На столе, за которым поместился Александр Михайлович, была развернута большая оперативная карта. Начальник Генерального штаба склонился над ней и глубоко задумался. На лице его можно было увидеть озабоченность и суровость. Наконец, оторвавшись от карты и обращаясь к В. Н. Гордову и К. С. Москаленко, он сказал:

— Обстановка вынуждает нас принять архитрудное и ответственнейшее решение — безотлагательно нанести контрудар танковыми армиями, который мы планировали начать не ранее самых последних чисел июля. Причем 1-й танковой армии придется выступить немедля — завтра с утра. Ее контрудар вскоре же поддержат 4-я танковая, 21, 62 и 64-я армии. Штабу фронта предстоит спешно разработать план контрудара во фронтовом масштабе.

— Мы Готовим такой план, — доложил В. Н. Гордое, — но его осуществление намечается, как вы заметили, на более поздний срок. Это фактически санкционировал во время переговоров со мной товарищ Сталин. Он дал мне ряд срочных указаний, но среди них не было требования о преждевременном введении в сражение не закончивших формирование танковых армий. Верховный Главнокомандующий сообщил лишь, что им утвержден представленный нами план формирования этих армий.

Кирилл Семенович, в свою очередь, напомнил об очень слабом составе нашей армии:

— Мы имеем фактически один танковый корпус, одну стрелковую дивизию, одну тяжелую танковую бригаду с минимальными средствами артиллерийского усиления.

Василевский не медлил ни секунды:

— Вот эти соединения завтра на рассвете вы и переправите через Дон, двинете их от совхоза «10 лет Октября» и села Ложки через Липологовский на Большенабатовский, Ближнюю Перекопку. Встретите слабого противника — ваше счастье. Разгромите его около Малонабатовского и Осиновского и будете преследовать врага в северном направлении до рубежа Новогригорьевская, Логовский, где оставите передовые отряды. Главные силы по выполнении задачи сосредоточите в районе Сиротинская, Ближняя Перекопка и севернее Верхнеголубой. Встретите сильного противника — будете биться до последнего танка на том рубеже, до которого сумеете его отбросить, но к переправе у Калача гитлеровцев не пустите. Вас поддержит сразу же, как только высвободится, 196-я дивизия. Она будет подчинена вам в оперативном отношении и нанесет удар на Скворин. Будет возвращен вам и нацелен на Евсеев, Верхнебузиновку, Клетскую и 13-й танковый корпус. Когда сможет выступить 4-я танковая армия — мы сейчас узнаем.

Александр Михайлович приказал соединить его с генералом В. Д. Крюченкиным, который ответил, что имеющийся у него единственный 22-й танковый корпус генерала А. А. Шамшина сможет переправиться через Дон и выйти в исходный район не ранее 27 июля.

Заметив, что В. Н. Гордое намеревается высказать еще какие-то соображения, Василевский не терпящим возражения тоном подчеркнул:

— Всю ответственность за последствия принятого решения я беру на себя и буду докладывать товарищу Сталину о причинах, по которым мы прибегаем к этой крайней, но совершенно необходимой сейчас мере. Взгляните на карту — вы ясно увидите, что целью двух группировок 6-й армии — северной и южной — наверняка является Калач. Враг вышел к Дону у Голубинского, но не предпринял попыток форсировать реку, хотя мог бы это сделать, а повернул на юг. К правому флангу 64-й армии тоже подходит немецкая группировка танков и пехоты, которая, видимо, также будет стремиться прорваться к Калачу. Ведь от него прямой кратчайший путь к центру Сталинграда, да еще при хороших коммуникациях.

Посмотрев на часы, Александр Михайлович попрощался со всеми кивком головы, быстро вышел, сел в машину и уехал в Сталинград. Вслед за ним отправился и Гордое, сказав, что пришлет для помощи 28-му корпусу своего заместителя по автобронетанковым войскам, фамилию которого не назвал, а генерала Н. А. Новикова приказал направить в 13-й корпус, чтобы досконально выяснить там обстановку.

Итак, 24 июля, примерно в 21 час, состоялось решение о вводе нашей армии в сражение. К вопросу оперативной целесообразности этого решения и причинам, по которым позже оспаривалась дата его принятия, я вернусь еще раз, поскольку они стали в свое время предметом довольно острой научной дискуссии.

После отъезда начальства, несмотря на крайне ограниченный срок подготовки войск к активным действиям, командарм не допустил никакой спешки и суеты. Еще при А. М. Василевском Г. С. Родину и М. А. Песочину были отданы приказания немедленно прибыть на КП армии. Собрались также начальники родов войск и служб. Все доклады и распоряжения отличались предельной лаконичностью.

— Какова обстановка на правом фланге 62-й армии? — спросил меня Москаленко.

Вместо ответа я зачитал только что полученную оперативную сводку этой армии за номером 54 на 22 часа 24 июля:

«1. Части армии ведут упорные бои за удержание рубежа обороны. Особенно ожесточенные — на правом фланге и в центре. Одновременно ведут борьбу с прорвавшимися в глубину обороны группами танков и моточастей противника. Боевые порядки войск систематически бомбились авиацией противника, слабо прикрываемые истребителями.

2. 192-я сд с 40-й тбр и 184-я сд с рассвета 24.7 ведут тяжелые бои с атакующими танками и мотопехотой противника… Командир 192-й сд полковник А. С. Захарченко убит. О командире 184-й сд полковнике С. Т. Койде сведений нет. Управление в дивизиях потеряно. Для организации управления дивизиями высланы на самолете начальник оперативного отдела штарма полковник К. А. Журавлев и группы командиров на автомашинах с прикрытием. Наземная и авиационная разведка отхода пехоты не наблюдала. Есть основания считать, что части продолжают сопротивляться на прежнем рубеже»[146].

Полковник Д. П. Пленков встал, чтобы доложить имевшиеся у него сведения о противнике, но генерал Москаленко сказал ему:

— Продолжайте собирать и обобщать разведданные, сообщите их в конце совещания. Слушайте все боевое распоряжение. 28-му танковому корпусу с утра переправиться через Дон и наступать на север в направлении совхоз «10 лет Октября», хутор Ложки, Липологовский, Суханобский и далее на Большенабатовский, уничтожая во встречных боях двигающиеся к переправе у Калача танки и мотомехчасти противника. 13-й танковый корпус наступает в направлении Евсеевский, Верхнебузиновка, Клетская. 131-я стрелковая дивизия своим 482-м полком поддерживает наступление 28-го танкового корпуса, остальными силами обороняет восточный берег Дона в районе Кустовского, Камышей, Калача, Ильевки. 158-я тяжелая танковая бригада с батальоном 131-й стрелковой дивизии, составляя резерв армии, движется за 28-м танковым корпусом. Товарищи Осмоловский и Златоцветов, доложите об артиллерийской и авиационной поддержке.

Полковник П. Н. Осмоловский сообщил, что 1254-й истребительный противотанковый артиллерийский полк еще находится на марше, а 1261-й зенитный артиллерийский полк занимает огневые позиции на западном берегу Дона у Березовского. Ожидаются другие средства артиллерийского усиления, в том числе несколько дивизионов гвардейских минометов.

Генерал А. Е. Златоцветов сказал, что имеет сведения лишь о самой минимальной поддержке авиации 8-й воздушной армии.

Армейскому инженеру командарм приказал поддерживать переправу в надлежащем техническом состоянии.

Затем поднялся В. М. Лайок и, обращаясь к прибывшим рместе со своими командирами комиссарам 28-го танкового корпуса А. Ф. Андрееву и 131-й стрелковой дивизии П. Т. Нестерову, сказал:

— Товарищи, вы хорошо понимаете, как необходимо сейчас ваше проникновенное, ободряющее слово бойцам, особенно тем, которые впервые вступят в бой. Подымите весь партполитаппарат, чтобы вселить победный настрой в сердца всех воинов.

Теперь очередь дошла и до полковника Пленкова. Дмитрий Павлович сообщил, что авангардные подразделения ударной группировки врага, видимо той самой, которая ранее блокировала правофланговые дивизии 62-й армии, ночью устремились от Голубинского к переправе через Дон у Калача. Сейчас они, двигаясь между Доном и Лиской, вышли на ближние подступы к Калачу у села Ложки и совхоза «10 лет Октября». Одновременно другая группировка, ранее прорвавшая оборону 33-й гвардейской стрелковой дивизии, упорно стремится опрокинуть бригады 13-го танкового корпуса у совхоза имени 1 Мая.

Уже забрезжил рассвет, и как раз в это время мы услышали разрывы вражеских снарядов около переправы. Всем стало ясно, насколько был прав начальник Генерального штаба, требуя безотлагательного нанесения контрудара. К счастью, переправу обстреляла лишь танковая разведка противника. Ответный огонь с нашей стороны был слабым, и немцы, очевидно, оценили это как отсутствие здесь значительных советских войск, то есть посчитали, что возможен быстрый захват переправы и бросок крупных сил танков и мотопехоты через Дон.

— Не теряя ни минуты, — спокойно сказал командарм Родину, — подайте сигнал о начале переправы корпуса и выезжайте на свой КП.

Георгий Семенович тут же по телефону передал своему начальнику штаба полковнику А. А. Пошкусу приказ начинать переправу 56-й танковой бригады.

— Я еду в 131-ю дивизию вместе с комдивом, — сказал Москаленко, — ибо ее 482-й полк должен сейчас во что бы то ни стало удержать переправу. За тобой, Владимир Макарович, — обратился он к члену Военного совета, — подтягивание 158-й бригады и снабжение соединений всем необходимым. А Семен Павлович, — командарм повернулся ко мне, — останется на КП и будет координировать действия войск в ходе контрудара, анализировать данные о противнике и соседях и отвечать начальству.

— А как же с танкистами Родина? — вырвалось у меня.

— Им поможет Пушкин, — храня ледяное спокойствие, ответил командарм.

Я посмотрел на Лайока, стараясь выразить взглядом, сколь неуместна шутка генерала Москаленко. Владимир Макарович понял меня и, рассмеявшись, сказал:

— Не думай, что командующий уповает на великого поэта. Нет, тут дело надежное — речь идет о генерале Ефиме Григорьевиче Пушкине, ты знал его как командира 23-го танкового корпуса, а теперь он исполняет обязанности заместителя комфронтом по автобронетанковым войскам и находится уже, по приказу Гордова, в 28-м корпусе.

Вся эта ситуация вызвала улыбку даже на суровом лице командарма. А Пушкин нам действительно помог, и очень здорово. Дело в том, что он обосновался не в штабе Г. С. Родина, находившемся на юго-западной окраине Калача, а на западном берегу Дона, в глубоком овраге, на развилке путей, ведущих от переправы на возвышенную часть берега. Это было совсем рядом с тем местом, откуда танкисты Бабенко и Лебеденко устремились в бой. К тому же для него сразу протянули связь от штаба Пошкуса. Короче, Ефим Григорьевич оказался впереди нашего передового НП, оборудованного на переправе через Дон, где обосновались работники оперативного и разведывательного отделов штаба. Связь с ними также была устойчивой. Вскоре они сообщили, в частности, что 482-й стрелковый полк дивизии Песочина переправляется. Его 1-й батальон занял свой рубеж на западном берегу непосредственно у переправы. Четкость действий пехотинцев показывала, что командарм находится среди них. Но вот что-то мои операторы умолкли, а примерно в двух-трех километрах на той стороне Дона послышались звуки ожесточенного боя. Генерал Москаленко позвонил от Песочина и сказал, что 3-й батальон 482-го полка, переправившись через реку, наткнулся на полтора десятка немецких танков. Так, практически без каких-либо оформленных оперативных документов, начался контрудар 1-й танковой армии.

— Есть ли у тебя связь с Пушкиным, получал ли ты от его людей какие-либо сигналы? — спросил командарм.

К моей радости, связисты несколько секунд назад доложили мне, что по радио поступили сведения о координатах передового пункта управления генерала. Была выполнена и моя просьба — поскорее наладить с ним связь. Я доложил об этом Кириллу Семеновичу. Выразив удовлетворение, он сказал:

— Передай Пушкину, чтобы ускорил ввод в бой подразделений 56-й бригады по мере их выхода на западный берег Дона. Когда переправится 55-я, она будет действовать правее бригады Бабенко. Их задача — совместно овладеть Полевым станом, а затем, после того как Бабенко выбьет фашистов с фермы № 2, тоже вместе повернуть на север и наступать в направлении Ложков. Ими надо овладеть быстро, а затем, закрепившись на их северной окраине, подтягивать остальные подразделения.

Тут же я связался с Пушкиным. Начав с ним разговор, я живо представил себе этого коренастого, невысокого роста человека с волевым и почему-то всегда загорелым лицом, со звездой Героя Советского Союза на груди. Мы с ним вместе воевали еще под Харьковом и ранее.

— Ефим Григорьевич, — сказал я Пушкину, — вы видите, что творится у Песочина?

— Нет, — ответил генерал.

Я как можно лакойичнее объяснил суть положения. Пушкин сказал:

— Понимаю. Сейчас я потороплю подполковника Бабенко. Его бригада уже частично переправилась на западный берег и вскоре начнет действовать.

Разговор прервался, в трубке было слышно, как радист передавал приказание Пушкина Бабенко. Вскоре мы убедились, что командир 56-й бригады понял задачу и выполняет ее — танки противника были остановлены и отбрасывались от переправы. Лишь после этого возобновились наши переговоры с Ефимом Григорьевичем, и я сообщил ему указания Москаленко. На это Пушкин ответил, что они в основном совпадают с наметками командира корпуса Родина.

Стоит более подробно остановиться на встречном сражении 28-го танкового корпуса 25, а затем и 26 июля на западном берегу Дона в непосредственной близости от калачовской переправы. Ведь именно в итоге этих ожесточенных до предела схваток мы отбросили врага от переправы, воспретили ему совершить задуманный безостановочный рывок к центру Сталинграда, вынудив наиболее маневренное объединение Паулюса перейти к обороне на рубеже Липолебедевский, Липологовский, Скворин.

Восстановить это скоротечное ожесточенное сражение в деталях, конечно, невозможно, хотя мне и довелось несколько раз побывать в 28-м корпусе в последующие дни. Мои поездки туда были связаны с тем, что командование фронта почти ежедневно требовало от нас отчетов о причинах неполного выполнения поставленных задач. Кроме того, командарм просил меня собирать и обобщать положительный боевой опыт — мы оба считали, что надолго, а может быть навсегда, переквалифицировались в танкистов.

Хорошо в этом отношении помогал очень толковый и опытный начальник штаба корпуса полковник Александр Адамович Пошкус. На почве взаимного интереса к теории и практике боевого применения танков между нами установились близкие, доверительные отношения. Насколько позволяла обстановка, мы накоротке встречались с ним, а иногда он присылал ко мне с подробной информацией своего весьма эрудированного заместителя майора Ф. В. Яборова.

Один из его приездов стал особенно памятным. Это был редкий момент, когда выдалось полчаса отдыха. Незадолго до этого ко мне приехала жена — командарм разрешил назначить ее в один из отделов машинисткой. Дело было далеко за полночь. Мы присели к столу, чтобы выпить по стакану чаю. В это время и вошел Я боров с пакетом. Я познакомил его с Верой Александровной и' пригласил присесть. Федор Васильевич сказал, что механик-водитель связного танка Т-60, на котором он прибыл, — девушка…

— Катя Петлюк, — продолжал он, обращаясь к Вере Александровне, — воюет в бригаде Бабенко, все время среди мужчин, разрешите ей побыть в вашем обществе.

Вера Александровна тут же встала и пошла к выходу, сказав:

— Я сейчас позабочусь о ней, она умоется и перекусит с нами.

Через несколько минут в комнату вошла, смущенно улыбаясь, миловидная и очень миниатюрная девушка, на ее стройной фигурке ладно сидел хорошо подогнанный по росту танкистский комбинезон.

— Старший сержант Петлюк! — представилась она.

Видя смущение девушки, в разговор вступил Яборов:

— Это — официально, а вообще-то у нас все называют ее Катей с «Малютки» или просто Малюткой. Ведь ее танк построен на деньги, собранные сибирскими пионерами, и на его броне имеется надпись «Малютка». Между прочим, Екатерина Алексеевна уже отличилась в бою и получила благодарность комбрига.

Короткая беседа вышла очень задушевной. Катя оказалась интересной и остроумной собеседницей, с неподражаемым юмором рассказала она историю своего вступления в танковые войска.

Так состоялось наше с женой знакомство с легендарной Малюткой, о подвигах которой появился затем очерк Вадима Кожевникова в «Правде». Катя Петлюк, помнится, вскоре была ранена. Ранило и Веру Александровну во время бомбежки вражеской авиацией переправы через Дон. Пришлось эвакуировать ее в тыл.

Итак, в авангарде 28-го танкового корпуса шла 56-я танковая бригада подполковника И. Т. Бабенко. Ей и принадлежала главная роль в успешной для нас завязке танкового сражения под Калачом. 1-й танковый батальон бригады, имевшей 30 танков Т-34, переправившись на западный берег Дона, почти сразу же вступил в бой, помогая выходящему неподалеку на назначенный рубеж 3-му стрелковому батальону 482-го полка 131-й дивизии. Его командир старший лейтенант Видлога, шедший с первой ротой, увидел, что за открытой прибрежной полосой тянется довольно густая роща. Комбат едва успел подумать, что туда следует выслать разведку, как из рощи, ведя на ходу беспорядочную стрельбу, ринулись 15 вражеских танков, за ними следовали 7 машин с мотопехотой. Быстро развернув батальон к бою, старший лейтенант приказал открыть огонь из всех видов оружия. Из противотанковых средств были, к сожалению, только гранаты. Не успевшее окопаться подразделение несло потери. Однако и враг под огнем умерил свой пыл — машины с мотопехотой стали поворачивать назад. Правда, из одной машины автоматчики спешились и развернулись в цепь.

В этот переломный момент, закончив переправу и пройдя незамеченными по глубоким балкам, на поле боя как из-под земли и возникли тридцатьчетверки 1-го танкового батальона 56-й бригады. Их внезапное появление и дружный огонь ошеломили вражеских танкистов, и они, оставив пять дымящихся T-IV, увели остальные машины за рощу, где поспешно окапывались немецкие пехотинцы, а артиллеристы снимали с прицепов орудия. Позиция, выбранная гитлеровцами, не была удобной для обороны, но находилась почти прямо против переправы, поэтому они и хотели закрепиться.

Тем временем под прикрытием танков 3-й стрелковый батальон, а за ним и 2-й заняли и оборудовали назначенный им рубеж у переправы и удерживали его, невзирая на вражеский огонь и бомбежки. Танки же 1-го батальона капитана Ефремова из 56-й бригады, обойдя рощу справа, по низинке, ворвались в нее с тыла. Схватка была отчаянной, обе стороны несли потери, особенно досаждали немецкие «болванки», как танкисты называли специальные противотанковые снаряды из сплошного куска металла. Выявилось, что мы имеем дело с хорошо подготовленным и опытным противником: фашисты стреляли метко и умело маневрировали на поле боя. Но с подходом 2-го танкового батальона, семидесятки (Т-70) которого довольно юрко передвигались между деревьями, утюжа еще неглубокие окопы мотопехоты врага, перевес был явно на нашей стороне[147].

В это время начался налет стервятников Рихтгофена, однако ближний бой в довольно густой роще и рядом с ней не позволил им обрушиться на наших танкистов со всей силой из-за боязни поразить своих. Тогда, разбившись на две группы по девять машин, пикирующие бомбардировщики с яростью набросились на Калач и мост через Дон. Хотя одна наша зенитная батарея, уже занявшая позиции, и открыла огонь, переправа 55-й танковой бригады задержалась, к тому же у гитлеровцев подоспела противотанковая артиллерия, которая не замедлила открыть губительный огонь. И все же врага удалось вышвырнуть из рощи, а подошедший мотострелково-пулеметный батальон очистил от немецких пехотинцев занятый ими берег Дона между хуторами Березовский и Рубежный.

Как только бой перекинулся на открытую местность, наши танкисты стали нести большие потери при новом заходе фашистских бомбардировщиков. В результате наступила пауза, во время которой обе стороны стремились перегруппировать свои силы.

Примерно в 17 часов 1-й танковый батальон капитана П. Н. Довголюка из танковой бригады полковника П. П. Лебеденко сосредоточился на западном берегу Дона. Командиры 55-й и 56-й бригад быстро установили между собой связь, и вот уже из-за правого фланга 56-й ринулись в бой тридцатьчетверки Довголюка. Вскоре к ним присоединились мотострелки и пулеметчики старшего лейтенанта И. А. Суха. Перевес временно снова оказался на нашей стороне.

Обе бригады, тесно взаимодействуя, начали теснить противника. Танкисты Довголюка действовали умело, напористо, но и враг был опытен. Он искусно замаскировал в скирдах хлеба свои танки, пушки, и их внезапный огонь застал батальон врасплох. Командир приказал прибавить скорость, и наши воины отбросили гитлеровцев. Батальону удалось подбить несколько танков и проутюжить артиллерийские позиции противника. Как свидетельствовал в своем донесении бригадный комиссар М. 3. Николаев, все экипажи тридцатьчетверок Довголюка проявили самоотверженность, хотя подчас действовали и не очень четко. Особо отличился механик-водитель старшина П. А. Золотаренко. Все члены экипажа, в том числе и Золотаренко, были ранены, но гусеницами танка он сумел уничтожить два орудия с прислугой и отделение автоматчиков.

В этом бою враг потерял полностью сожженными 12 танков (кроме того, более 15 поврежденных машин немцы отбуксировали в тыл), батарею противотанковых орудий, несколько полевых пушек, десятки мотоциклов, свыше полутора сотен солдат и офицеров. Были взяты и трофеи: один почти исправный танк Т-III, три мотоцикла, два крупнокалиберных пулемета, целая куча автоматов. Но самым важным трофеем стала легковая машина, где среди разнообразного имущества, награбленного у советских граждан, был обнаружен увесистый шикарный портфель из крокодиловой кожи со штабными документами, который был доставлен к нам, к сожалению, не сразу, а лишь утром 26 июля.

Несравненно большими оказались наши потери: в бригаде Бабенко из строя было выведено 50 машин, в бригаде Лебеденко — 7 (правда, более половины повреждений можно было устранить). Такая разница в потерях объяснялась тем, что мы наступали, а противник оборонялся, а также артиллерийским превосходством гитлеровцев, слабой обученностью и неопытностью наших танкистов, которые столкнулись с искушенным, натренированным врагом.

Так, авангардная рота семидесяток под командованием старшего лейтенанта М. А. Берковича из 55-й бригады получила задачу прикрыть правый фланг и тыл наступавших мотострелков и пулеметчиков. По пути к указанному рубежу Беркович обнаружил несколько немецких танков и автомашин с пехотой и орудиями на прицепе. Момент для атаки был удобным, командир развернул роту, и она с ходу ринулась в атаку. Произошел короткий, но жестокий бой. После первых же выстрелов наступавших замерли два вражеских танка, запылало несколько автомашин. Но противник все же успел перестроиться. Ему помогла заминка среди атакующих. Случилось так, что в танке Берковича разорвался вражеский снаряд, и он встал. Приняв остановку за сигнал, прекратила движение вся рота. Гитлеровцы воспользовались этим, сняли с прицепов противотанковые орудия и открыли огонь. В контратаку пошли фашистские танки T-IV — более мощные, чем наши легкие Т-70. Вот тут-то и начались потери. Немецкие снаряды свободно пробивали броню семидесяток. Задымила одна машина, другая. Следовало быстро маневрировать, но наши механики-водители, еще не имевшие необходимых навыков, действовали медленно. В роте недосчитались нескольких танков, противник потерял три машины. В этом бою пали старший лейтенант М. А. Беркович и командир взвода лейтенант И. П. Мищенко. Гитлеровцев в конце концов отбросили.

Были в обеих бригадах и такие случаи, когда экипажи в спешке шли в бой с брезентами на броне. Брезент же, пропитавшийся горючим, вспыхивал даже от разрывной пули или раскаленного осколка. Иногда в атаке обнаруживалось, что стволы танковых орудий повернуты назад, а то и зачехлены. Но основная причина наших потерь все же крылась в том, что мы не имели никакого прикрытия с воздуха и асы Рихтгофена безраздельно господствовали в небе.

В целом же в итоге первого дня сражения мы не только воспретили врагу форсирование Дона, но и удержали плацдарм, позволивший развивать наступление всеми силами корпуса.

Примерно в 18.30, когда со вступлением в бой передовых подразделений бригады П. П. Лебеденко наметился определенный перелом в нашу пользу, Кирилл Семенович вернулся на КП и потребовал проект приказа на подпись.

— Может быть, дождемся приказа или письменного боевого распоряжения фронта? — спросил я.

Кирилл Семенович ответил, что войска и так уже почти весь день действуют по устным распоряжениям, затем задумался на минуту и распорядился связать его со Сталинградом, по возможности с самим А. М. Василевским. Это удалось сделать довольно быстро. Александр Михайлович ответил, что проект фронтового боевого приказа нашей и 4-й танковой армиям еще дорабатывается.

— Если ваш штаб, — сказал Василевский, — составил толковый приказ, передавайте его в войска, копию пришлите мне, мы с Гордовым завизируем его.

После этого разговора Кирилл Семенович, внеся несколько поправок, подписал приказ. Копию его мы послали в штаб фронта. Этот документ, первым отложившийся в архиве новой армии[148], как раз и свидетельствует, что контрудар 1-й танковой начался 25, а не 27 июля, как не раз и весьма категорично утверждалось в недавнем прошлом[149].

В первом боевом приказе по нашей армии отмечалось, что противник одной танковой и одной моторизованной дивизиями прорвал оборону 192-й стрелковой дивизии 62-й армии, вышел передовыми частями на линию Рубежанский, Качалинская и устремился к переправе через Дон.

Согласно приказу 1-я танковая армия во взаимодействии с 8-й воздушной армией переходила в решительное наступление в общем направлении на Клетскую, уничтожала противника в районе Верхнеголубая, Верхнебузиновка, Скворин и к исходу дня передовыми силами достигала рубежа Сиротинская, Логовский, Клетская.

Основная тяжесть действий ложилась на танковые корпуса. 28-й корпус (39, 55, 56-я танковые и 32-я мотострелковая бригады, три батареи 1254-го истребительного противотанкового артиллерийского полка) наступал в общем направлении ферма № 2 совхоза «10 лет Октября», Большенабатовский, Ближняя Перекопка. Задача: уничтожить противника в районе Малонабатовский, Осиновский и преследовать его на север до рубежа Новогригорьевская, Логовский. Здесь он оставлял передовые отряды, а главные силы сосредоточивал в районе Сиротинская, Ближняя Перекопка, МТФ. 13-й танковый корпус наступал в общем направлении Евсеев, Верхнебузиновка, Клетская с задачей уничтожить врага в районе Майоровский, Евсеев. Преследовал гитлеровцев до Дона; подвижный отряд оставлял на рубеже Клетская, Евстратовский, Верхнебузиновка.

По требованию А. М. Василевского удары наших двух танковых корпусов не были концентрическими. Это потому, что они должны были дополниться ударом 4-й танковой армии. Главное для 28-го корпуса сводилось к тому, чтобы разгромить или отбросить ту группировку врага, которая наносила удар с севера, а 13-й корпус должен был локализовать удары противника с северо-запада и содействовать деблокированию дивизий 62-й армии.

158-я танковая бригада с батальоном 131-й стрелковой дивизии, двумя батареями 1254-го истребительного противотанкового артиллерийского полка выделяла роту танков и две батареи для непосредственной обороны переправы у Калача, а остальными силами, составляя резерв армии, двигалась за 28-м танковым корпусом. 131-й стрелковой дивизии предписывалось прочно оборонять переправу через Дон на участке Голубинский, Калач.

Итак, в первый день контрудара, 25 июля, 28-й корпус действовал на основании устного боевого распоряжения. Это засвидетельствовано здесь мною как начальником штаба армии, полагаю, достаточно убедительно. Вечером Родину вручили текст приказа, но он не менял существа дела. Георгий Семенович принял решение продолжать удар двумя эшелонами: в первом шли бригады Лебеденко и Румянцева, во втором — понесшая потери бригада Бабенко и мотострелки Хорошева. Возобновление атаки назначили на 3 часа ночи, чтобы исключить воздействие вражеской авиации и ошеломить противника внезапностью.

Однако обстановка внесла свои коррективы. Когда примерно в 22 часа 25 июля те части бригады Румянцева, которые оставались еще на левом берегу Дона, начали переправу, немецкие бомбардировщики, повесив несколько светящих авиационных бомб (САБ), стали бомбить понтонный мост. Наши зенитные батареи открыли интенсивный огонь, но переправа все же затянулась и предназначенные для наступления части не успели сосредоточиться в исходном районе. 32-я мотострелковая, которую мы тоже намеревались перебросить ночью, осталась пока на восточном берегу.

А по данным разведки, фашистские танки всю ночь маневрировали — видимо, и они готовились к контратаке. Чтобы упредить противника, Г. С. Родин принял решение двинуть вначале в направлении Ложков одну 55-ю бригаду. Сковав врага и не допустив перехода его в контратаку, танкисты П. П. Лебеденко преодолели полтора-два километра и были остановлены. Маневрируя на слегка возвышавшейся в сторону противника равнине, они повели огневой бой с уже успевшими закрепиться на новом рубеже гитлеровцами. Во время этой дуэли бригада потеряла до десятка боевых машин, в том числе пять тридцатьчетверок. Получили ранение два командира рот. Погиб отчаянно храбрый командир батальона семидесяток капитан И. Ф. Грабовецкий, его заменил старший лейтенант И. Т. Яковенко.

Следующая атака, уже всеми силами, была назначена на 14 часов. А утром ко мне явился заместитель П. П. Лебеденко по строевой части подполковник А. А. Асланов. Он привез взятые накануне трофеи: тот самый туго набитый щегольской портфель и еще что-то объемное, завернутое в плащ-палатку.

— Вот, — сказал Асланов, — из захваченного «опель-капитана». Бумаги в портфеле смотрел наш корпусной переводчик. По его мнению, ничего интересного. Но он у нас бойко говорит с пленными, а читать, особенно рукописный текст, прямо скажем, не силен.

Вызвав армейскую переводчицу (кажется, ее звали Инесса Яновна, она была латышкой и прекрасно знала немецкий язык), я попросил ее самым тщательным образом исследовать содержимое портфеля. В нем находились солидная сумма денег в рейхсмарках и наших советских рублях; карты района, прилегающего с запада к Сталинграду, но без нанесенной на них обстановки; несколько различных списков, на которых не было обозначено, кто в них перечисляется; множество проявленных фотолент и кассет с непроявленными пленками, а также других предметов. Мы были разочарованы и решили прекратить напрасную, как нам казалось, трату времени, когда Инесса Яновна заинтересовалась небольшой тетрадью с весьма легкомысленными рисунками на обложке. Она быстро перелистала тетрадь, и вот уже ее карандаш быстро забегал по бумаге. Через несколько минут переводчица подала мне следующий текст:

«14-й танковый корпус прорывает оборону врага по реке Лиска, затем поворачивает направо и движется в полосе между реками Лиска и Дон на юг. Навстречу ему от Чернышевской до Нижнесолоновского наступают 24-я танковая, 297-я и 71-я пехотные дивизии. Обе ударные группировки соединяются в районе Калача для совместного удара на Сталинград. Находящиеся западнее русского оборонительного рубежа 376, 305, 113, 44-я пехотные и 100-я легкопехотная дивизии сковывают врага и оттесняют его на восток».

Немецкий текст был набросан угловатой готической скорописью, и далеко не всякий, даже квалифицированный переводчик сумел бы прочесть его. Это, видимо, был конспект чьего-то устного сообщения. Инесса Яновна перевела еще одну запись: «Генерал Хубе передал следующие слова фюрера: «Ворваться в Сталинград с ходу — это решающая цель вашей дивизии и всего корпуса фон Виттерсгейма. Более важной задачи вы не получите уже никогда в будущем до конца войны». Остальные записи либо относились к Харьковскому сражению, либо вообще не представляли интереса. Поблагодарив Инессу Яновну, я подумал: «Хороши «две дивизии», о которых мы написали в приказе. Против нас и 62-й армии — семь пехотных дивизий, танковый корпус, в который обычно входит не менее трех дивизий. И еще одна танковая дивизия».

Лишь после этого я обратился к подполковнику, доставившему портфель, со словами благодарности. Это был небольшого роста, тонкий, гибкий, с ярко горящими темно-карими глазами азербайджанец. Он весь являл собой сгусток энергии. В дальнейшем А. А. Асланов прославился как подлинный храбрец и заслужил под Сталинградом звание Героя Советского Союза. Ази Агадович позже пал в бою в Прибалтике, будучи уже генералом, а сейчас он стоял рядом, и я, с благодарностью пожав ему руку, сказал, что документы очень важные, проливающие свет на намерения противника и его силы.

— Есть еще два вопроса, — глядя мне прямо в глаза, произнес Асланов.

— Пожалуйста.

— Во-первых, вот это, — развернул он сверток. — Это надо сдать в фонд обороны. По-моему, очень ценный, — и Ази Агадович поставил на стол небольшой, необычайно изящный самовар.

— Серебряный, и сделан очень искусно, его тоже нашли в машине. Где-то украден, возможно в музее.

— Это вопрос легкий, — сказал я в шутку, приподнимая самовар. — Сдадим куда следует. А какой второй вопрос?

— Второй потяжелее, — в тон мне отозвался замкомбрига. — Ударом в лоб врага не свалить. Наш начальник штаба Витольд Викентьевич Грудзинский предлагает провести танки в тыл немцам, вплотную прижимаясь к Дону. Проход найти можно, но есть и большой риск: если не прорвемся — машины погибнут. Александр Адамович Пошкус велел посоветоваться с вами.

— Действуйте! — поддержал я. — Командарму доложу. В лобовых атаках потерь будет, конечно, много. А прорветесь к совхозу «10 лет Октября» и Ложкам с тыла — полдела сделаете и враг будет отброшен на 15 километров от переправы гораздо меньшей ценой.

Не успел я проститься с А. А. Аслановым, как меня вызвал командарм. У него находился А. М. Василевский.

— Что нового? — спросил начальник Генерального штаба.

Я положил перед ним два листка с переводами. Попросив разрешения и выйдя на минутку, я приказал адъютанту принести портфель и самовар, что он и не замедлил сделать. Командарм вспылил:

— Ты что это, чаевничать затеял, когда нет ни минуты времени!

Василевский же, совершенно не обращая внимания на происходящее, буквально забросал меня вопросами:

— Что это — протокол допроса? Насколько достоверны сведения? Не подкидывают ли нам преувеличенные данные о численности противника, чтобы запугать?

Я рассказал об источнике сведений и добавил, что возможность дезинформации исключена. Кирилл Семенович опять резко выразил свое неудовольствие:

— Имеешь новые данные и скрываешь их от своего командарма?!

От незаслуженного упрека кровь бросилась мне в лицо. Василевский же, увидев самовар, потрогал его, широко улыбнулся и сказал:

— Странное дело… Ты, Кирилл Семенович, кипятишься, а самовар гостю приказал подать холодный, как лед.

Шутка сняла напряжение, и я объяснил суть дела.

Ознакомившись в свою очередь с документами, командарм многозначительно присвистнул, но произнес с деланным равнодушием:

— Ну, это вопросы чуть ли не стратегические, а нам сейчас надо заниматься тактикой танковых подразделений вплоть до^ взвода. Как идут дела у Родина?.

Я доложил, что в 14 часов его танкисты продолжили атаку. Все бригады действуют на этот раз согласованно. Более подробная информация имеется у начальника оперативного отдела.

Вызванный полковник Прихидько доложил, что бригады Бабенко и Румянцева сдвинулись левее. Образовавшийся между, ними и бригадой Лебеденко разрыв заполнила 32-я мотострелковая бригада Хорошева. Танкистам был отдан приказ на предельных скоростях преодолеть зону вражеского огня, и они отважно выполняют его.

Василевский обратился к Москаленко:

— Учитывая более полные данные о противнике, которые добыл ваш штаб, за что он заслуживает поощрения, а отнюдь не порицания, а также то, что у нас появилась такая возможность в связи с подходом дивизии Аверина и отремонтированных на СТЗ танков КВ, необходимо срочно усилить 28-й корпус. Если вы не будете возражать, стоило бы передать Родину десятка полтора танков КВ из бригады Егорова, два стрелковых батальона из 131-й дивизии Песочина и, пожалуй, прибывший уже полк 196-й стрелковой дивизии.

Командарм согласился со всем этим, сказав лишь, что у Песочина можно забрать только один батальон.

Дождавшись, пока я разъясню Н. Я. Прихидько, как быстрее довести до сведения исполнителей эти распоряжения, начальник Генштаба предложил нам:

— Давайте вызовем сюда Георгия Семеновича, ободрим его, выслушаем запросы и порадуем хотя и не очень щедрым, но все же существенным усилением.

Однако попытки связаться с Родиным и по телефону, и по радио ни к чему не привели. Начальник его штаба А. А. Пошкус одинаково отвечал: «Комкор в войсках». Пришлось послать в Березовский, куда перебрался из Калача КП корпуса, работника оперотдела. Если память не изменяет, это был капитан М. И. Трактуев.

Нужно было сообщить начальнику Генерального штаба некоторые сведения об обстановке в районе Манойлина, и я хотел, с разрешения Москаленко, сделать это сам, но командарм сказал:

— Я же посылал генерала Новикова с Танасчишину. Если он вернулся, пусть конкретнее доложит о положении под Манойлином.

Как не хотелось мне тревожить Николая Александровича, получившего легкую контузию в этой трудной поездке к Т. И. Танасчишину и прилегшего по моему совету немного отдохнуть, но сделать это все же пришлось.

Новиков доложил, что 13-й танковый корпус сегодня, 26 июля, с 3 часов во взаимодействии с 33-й гвардейской стрелковой дивизией вел бой с целью вернуть первоначальный рубеж обороны гвардейцев. 20-я мотострелковая бригада оставалась в Добринке. В подтверждение своих слов Николай Александрович положил на стол перед начальником Генерального штаба донесение полковника Танасчишина, в котором значилось, что Манойлин и высоты 167,3 и 155,1 занимают 113-я пехотная дивизия с двумя-тремя дивизионами артиллерии, до 60 танков 16-й танковой дивизии, около 1 °CАУ и противотанковых орудий. Троекратной атакой уничтожить противника не удалось. Враг понес потери: до 400 человек, 30 танков, 3 САУ, 17 противотанковых орудий, 4 тяжелых орудия, 21 миномет, 3 транспортера, 3 броневика. Взято двое пленных. Свои потери с 19 по 26 июля: танков Т-34 — 41, Т-70 — 32. Часть из них будет восстановлена. Вывод по обстановке: непрерывно пополнявшаяся группировка противника за правым флангом 33-й гвардейской стрелковой дивизии сдерживалась в течение трех дней 13-м танковым корпусом. С его уходом с этого участка враг ударит по тылам 33-й гвардейской и 181-й стрелковых дивизий и будет нарушен весь фронт 62-й армии. Командир соединения просит оставить на месте его корпус, который в данный момент овладевает восточной окраиной Манойлина и Майоровским с задачей прикрыть северо-восточное направление[150].

— Да, — сказал представитель Ставки, — обстановка сложна до крайности. Корпус Танасчишина, безусловно, сделал большое дело, он спас от полного окружения и, возможно, разгрома 33-ю гвардейскую дивизию. И все же его придется перенацелить на Верхнебузиновку, так как оттуда исходит еще большая угроза удара на Калач по двум правофланговым дивизиям 62-й армии. Мы с Гордовым изыщем силы, которые хотя бы в какой-то мере заменят корпус Танасчишина под Манойлином, и во главе с генералом Пушкиным пошлем их туда.

В разговор вступил В. М. Лайок. Он достал из папки лист бумаги и, пустив его по кругу, попросил присутствующих ознакомиться. Это было политдонесение комиссара 13-го корпуса А. А. Бичерова, также привезенное Н. А. Новиковым. Речь в нем шла о подвиге экипажа младшего лейтенанта А. В. Феденко из 169-й танковой бригады. Во второй половине дня 24 июля в районе фермы № 1 совхоза имени 1 Мая его тридцатьчетверка была одновременно атакована десятью вражескими танками. Положение экипажа, в который кроме Александра Васильевича Феденко входили командир башни Иван Ананьевич Яковлев, механик-водитель Семен Петрович Проценко и стрелок-радист Евгений Николаевич Быков, казалось, было безвыходным. Но отважные воины не дрогнули. Между героической тридцатьчетверкой и десятью танками противника завязалась огнерая дуэль. Наш отважный экипаж уничтожил четыре танка, но затем вражеский снаряд попал в слабозащищенную часть тридцатьчетверки, повредил ее двигатель и поджег бак с горючим. Мотор заглох, и из машины повалил дым. Гитлеровцы перестали стрелять. Прекратил вести огонь и экипаж горящего танка. Ему пришлось открыть верхний люк. Выглянув наружу, ‘младший лейтенант увидел, что к тридцатьчетверке крадутся немецкие автоматчики. Феденко снова закрыл люк, и экипаж открыл ураганный пулеметный огонь, сея смерть в рядах врага. Но и его участь в горящем танке была ясна каждому….

Советские воины предпочли гибель позорному плену. В эфире прозвучал голос командира экипажа: «Прощайте, товарищи, не забывайте нас, умираем, но не сдаемся врагу!..», — а затем послышались близкие сердцу каждого советского человека слова и мотив: «Это есть наш последний и решительный бой…»

Пока этот волнующий документ переходил из рук в руки, мне сообщили, что вернулся капитан Трактуев, который хотел бы доложить наедине. Он сказал, что командир корпуса просит назначить другое время его прибытия на КП армии, так как сейчас в действиях войск столь ответственный момент, что он не может оставить свой командный пункт. Я уже знал непреклонный нрав Георгия Семеновича, но такой его шаг показался мне все же рискованным. Обдумав, как убедительнее доложить об этом А. М. Василевскому и командарму, я вернулся к ним и изложил ситуацию возможно мягче.

Александр Михайлович удивленно поднял брови и спросил, достаточно ли толкового командира направляли к Родину? Я дал самый лестный отзыв о капитане Трактуеве. Кирилл Семенович же вновь, как говорится, весь вскипел и, обращаясь к Новикову, бросил:

— Отправляйтесь сейчас же в 28-й, передайте Родину, что он отстранен от должности, и вступайте в командование корпусом!

В это время на лице Василевского, несмотря на все самообладание Александра Михайловича, можно было прочесть борьбу противоречивых чувств, но уже через секунду-другую он полностью овладел собой и, как обычно, ровным голосом сказал командарму:

— Не горячитесь, Кирилл Семенович. Лишь крайность могла вынудить такого командира, как Родин, задержаться с прибытием на КП. Николаю Александровичу действительно стоит съездить на КП корпуса, но не для отрешения комкора от должности, а чтобы компетентно выяснить обстановку и доложить нам свои выводы.

Генерал Новиков высоко ценил Родина, и миссия, которую только что хотел поручить командарм, была ему явно не по душе. Он вопросительно посмотрел на Москаленко, и тот произнес:

— Выполняйте приказ начальника Генштаба.

Четко повернувшись, наш главный танкист быстро вышел из комнаты, и уже через минуту вездеход умчал его к переправе. Я вышел вместе с ним, распорядился быстро организовать ужин, а пока ввести пленного, недавно доставленного разведчиками корпуса Родина. Это был ефрейтор стрелок-радист танка T-IV, захваченный в плен контуженным, но наши врачи быстро поставили его на ноги. Квалифицированная медицинская помощь и заботливый уход удивили пленного и в какой-то мере расположили его к нам, но многословным не сделали. Я полагал, что допрос высокопоставленными генералами подействует на него положительно, и не ошибся.

Когда ввели пленного, к нему обратился А. М. Василевский, сказав, что является представителем высшего командования Красной Армии. Ефрейтор вытянулся в струнку и произнес:

— Если господин генерал-полковник гарантирует мне жизнь и возвращение к семье после войны, я расскажу все, что знаю.

— А что, — спросил Александр Михайлович не без юмора, — вы все же полагаете, что от Советского Союза что-либо останется после этой войны?

— Недавно я действительно думал, что ничего не останется, — ответил пленный, — но после того, как мы прошли от границы до Харькова, а затем до Дона и я в одной из школ внимательно рассмотрел на большом глобусе, какова истинная протяженность России, то невольно усомнился в этом. А потом — ваши танки. Доктор Геббельс давно уже сообщал, что все русские танки и заводы, производящие их, уничтожены, но на нас шло столько новеньких Т-34, что пришлось усомниться в полноте информации доктора Геббельса.

Из показаний пленного особенно важным было то, что его батальон, наряду с другими подразделениями 2-го танкового полка 16-й танковой дивизии, входит в боевую группу майора Витцлебена, которая поддерживает 3-ю моторизованную дивизию, имеющую ближайшей задачей овладеть переправой через Дон у Калача. От ефрейтора мы узнали также, что его дивизия вместе с 3-й и 60-й моторизованными составляет 14-й танковый корпус. Далее пленный сказал:

— После изнурительных боев у Северского Донца, Оскола и Бурлука, в которых дивизия понесла большие потери, нам дали отдых и пополнили, судя по нашему полку, до предвоенной численности.

— Значит, до штатной? — спросил А. М. Василевский.

— Я не знаю штатной численности войск, — ответил ефрейтор.

Начальник Генштаба достал из бокового кармана кителя небольшую, но довольно толстую записную книжку, полистал ее и протянул К. С. Москаленко, который, прочитав текст, дал книжку мне. На открытых страницах убористым каллиграфическим почерком А. М. Василевского был написан штатный состав танковой дивизии. В ней насчитывалось 16 тысяч человек, 209 танков и САУ, 25 бронеавтомобилей, 160 бронетранспортеров, почти 3 тысячи автомашин, тягачей и мотоциклов. Были данные и о моторизованной дивизии. Здесь же указывалось, что в танковый корпус кроме соединений входили и корпусные части, в том числе танковые, так что общее количество танков в нем могло достигать 300 единиц и более.

После допроса ефрейтора Александр Михайлович приказал одному из сопровождавших его обеспечить безопасность доставки пленного в лагерь под Москвой.

Когда накрыли стол для скромного ужина, Александр Михайлович, уже совсем отошедший после взволновавшего его инцидента с Родиным, сказал:

— Ну что же, товарищи, давайте отведаем чайку из антикварного самовара. Или это бутафория? — шутливо спросил он меня и продолжал: — Что же, карты противника на ближайшее время почти полностью раскрыты. Полученные нами сегодня данные дополняют и уточняют имевшиеся у Ставки агентурные сведения. Враг очень серьезный. Хорошо, что вы его остановили. Теперь необходимо отбросить танки Витцлебена и мотопехоту 3-й моторизованной дивизии как можно дальше от переправы и одновременно высвободить окруженные дивизии 62-й армии. Нам же с Гордовым надо следить теперь и за участком в районе Нижнечирской, куда нацелились 24-я танковая и две пехотные дивизии. Это тоже опасный противник.

Не успели мы перекусить, как раздался звонок от генерала Новикова. Он доложил, что обстановка в 28-м корпусе действительно сложилась такая, что, пожалуй, и он вынужден был бы поступить, как Родин. Сейчас соединение получает пополнение и готовится к третьей за сутки атаке. Тем не менее комкор готов выехать в штаб армии.

— Пусть тщательно готовит удар. Мы сами приедем на его КП, — ответил Александр Михайлович. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — опять шутливо заключил он, видимо, стараясь поднять наше настроение, заметно упавшее после получения сведений об огромном превосходстве противника.

Мы с Москаленко стали отговаривать Александра Михайловича от поездки, ибо она была сопряжена с немалым риском. Переправу часто бомбили, а к КП 28-го корпуса, перебравшегося теперь в Березовский, недавно прорывались вражеские автоматчики. Хорошо, что подоспели мотострелки старшего лейтенанта Суха, которых Родин в тот день вызвал к себе в качестве корпусного резерва. Но начальник Генерального штаба был непреклонен и вместе с К. С. Москаленко выехал в Березовский.

Что же все-таки заставило Родина сделать такой странный для военного человека шаг? Сам он рассказывал об этом так:

— Хотя во время второго удара пробить оборону противника нам не удалось, появились весьма обнадеживающие признаки, что сопротивление гитлеровцев в полосе действий бригады Лебеденко слабеет. Об этом свидетельствовали ставший беспорядочным артогонь и то, что нескольким танкам 1-го батальона удалось ворваться в глубину обороны неприятеля, а также донесение разведчиков, что перед 55-й бригадой началась эвакуация немецких штабов и тыловых служб. Но для 39-й бригады обстановка складывалась крайне неблагоприятно. Стремясь подойти к вражеским позициям скрытно, подполковник Румянцев повел танки низиной, где едва струилась безымянная речушка. Сначала шло все нормально, а затем, когда ложбина оказалась заболоченной, часть машин увязла и стала легкой добычей немецкой артиллерии. Комкор, изыскивая возможности развить успех Лебеденко и выручить из беды танки Румянцева, отдал уже соответствующее распоряжение, и в этот момент последовал вызов его к начальнику Генерального штаба. Танки Румянцева удалось вывести из-под огня, но они не успели нарастить удар бригады Лебеденко.

— Настроение у меня было просто аховое, — заключил свой рассказ Георгий Семенович. — Не выполнил приказ, не явился в срок на КП армии и успеха не добился. Спасибо Николаю Александровичу — он поддержал меня, да еще сообщил о подкреплении, но все же я был уверен, что безнаказанно мне все это не обойдется.

…Родин продолжал напряженно работать. Совместно с А. А. Пошкусом и его штабом было разумно распределено поступившее пополнение, по-новому сгруппированы силы. В частности, оставшиеся в строю танки Румянцева передали в 55-ю бригаду, ей же придавался в качестве танкового десанта стрелковый батальон 131-й дивизии и выделялся танк КВ для. командира бригады. Заметно усиливал комкор и 56-ю бригаду Бабенко — ротой танков КВ и 884-м полком 196-й стрелковой дивизии. Тщательно продумали план действий. В третьей за эти сутки атаке, которая должна была во что бы то ни стало окончиться успехом, решающую роль предстояло сыграть 55-й бригаде. Ей ставилась прежняя задача — овладеть восточными окраинами села Ложки и совхоза «10 лет Октября», но выполнение ее зависело от предоставленной комбригу и его штабу инициативы. Возглавить обходный маневр по берегу Дона, предложенный В. В. Грудзинским, Родин приказал лично П. П. Лебеденко. Левее его бригады наносили удар танки И. Т. Бабенко с упомянутым выше усилением. Задача зайти с тыла и занять западную окраину совхоза «10 лет Октября», в стыке между двумя танковыми бригадами, возлагалась на 32-ю мотострелковую бригаду.

Итак, успех во многом зависел от танкистов Лебеденко. О Петре Павловиче говорили, что он воюет строго по науке, и не без основания. Лебеденко действительно был всесторонне подготовленным командиром-танкистом. Несколько лет назад он возглавлял кафедру в Военной академии механизации и моторизации РККА. Помогало ему и то, что сражался он в знакомых местах. Здесь Петр Павлович родился, в 1915 году в Царицыне был призван в армию, отсюда же и отбыл на фронт первой мировой войны. Потом, в 1919 году, близ этих самых мест дрался против белогвардейцев во время обороны Царицына. В Сталинграде жили его мать и сестра. После советско-финляндской войны Лебеденко оставил кафедру, решив, что преподавать надо, имея более солидный опыт командования танковыми частями. Ему повезло — он принял полк от Г. С. Родина, который провоевал с этой частью всю финскую кампанию. В Великую Отечественную Петр Павлович тоже понюхал немало пороху. Достаточно сказать, что он пережил весь драматизм борьбы за Крым в 1941–1942 годах, воюя в танковых войсках, в частности командуя бригадой. Там, в Крыму, он был тяжело ранен.

Все указания по новой атаке Родин дал за час до ее начала. Лебеденко собрал все свои танки в один кулак, всего их набралось 36. В первом эшелоне, с которым двигался сам комбриг, шли Т-34. Командир 1-го танкового батальона П. Н. Довголюк в предыдущей атаке пропал без вести, поэтому тридцатьчетверками командовал лейтенант В. А. Перцов. Второй эшелон собрали из Т-70, их возглавлял старший лейтенант М. Т. Яковлев. С этим эшелоном находился на КВ подполковник А. А. Асланов. Путь показывал командир разведчиков лейтенант Макаров.

Время истекало, а пехота еще не подошла. Решили, что она догонит в ходе боя, если произойдет задержка. Танки двинулись сначала вдоль фронта, в некотором отдалении от переднего края, потом стали постепенно сворачивать к северу. Им пришлось идти кучно. К счастью, авиация врага пока не появлялась, и удалось беспрепятственно преодолеть узкое дефиле между Доном и крутыми высотками. Колонна миновала уже три километра, а противник все еще себя не обнаруживал. Лишь на четвертом километре танки подверглись беспорядочному артиллерийскому обстрелу, не причинившему им, впрочем, особого вреда, и они ворвались в расположение врага. Гитлеровцы, отстреливаясь из пулеметов и автоматов, стали отходить. Наращивая темп, танкисты вышли на позицию двенадцати 105-миллиметровых орудий, установленных на специальных платформах. Внезапность сделала свое дело — фашистские артиллеристы и прикрывавшие их автоматчики в панике бежали.

Село Ложки и совхоз «10 лет Октября» вскоре были обойдены танками Лебеденко с востока, а затем они взяли высоту 174,9, господствовавшую в этом районе. Однако за северными скатами высоты противник уже основательно закрепился, выдвинув артиллерию, и Лебеденко вынужден был также организовать оборону, использовав для этого батальон 131-й стрелковой дивизии и мотострелковый батальон старшего лейтенанта Суха. В ходе наступления кроме 12 вражеских орудий на платформах бригада захватила 10 противотанковых пушек, несколько бронетранспортеров, склад боеприпасов. Было сожжено семь танков T-IV и еще до десятка подбито.

Удалось выяснить и печальную судьбу капитана Петра Николаевича Довголюка и членов экипажа его командирского танка. Все они были ранены, гитлеровцы вытащили их в бессознательном состоянии из машины, а потом, после зверских пыток, облили бензином и подожгли… Воины бригады поклялись отомстить фашистам за это варварство.

Родин перенес свой командный пункт из Березовского на Полевой стан, как было обозначено на карте это место, расположенное в непосредственной близости от позиций тяжелых орудий. Здесь его и отыскали А. М. Василевский, К. С. Москаленко и В. М. Лайок. Как рассказывали затем Александр Адамович и Владимир Макарович, Родин очень волновался, но толково доложил об итогах дня, причем нажимал не на успехи, а на неполное выполнение задачи. В частности, сказал, что из-за ожесточенного сопротивления врага бригада И. Т. Бабенко понесла большие потери, не сумела овладеть западной окраиной совхоза «10 лет Октября», из-за чего противник сохраняет свободу передвижения из Ложков в свой тыл.

Василевский спросил:

— Что же не докладываете об успехе бригады Лебеденко, о взятых трофеях?

— Хвастаться не привык, — ответил Родин, — в оперативной сводке все будет сообщено.

На это Александр Михайлович сказал:

— Колючий вы человек, но ладно. А вот когда вас вызывали на КП армии — вы там были очень нужны. Могли бы лично в двух словах доложить об обстановке.

— Виноват, — глухо отозвался Георгий Семенович, — опасался, что мои аргументы не будут приняты во внимание.

— В этом тоже есть резон, — согласился Василевский. — Ведите, показывайте трофеи. И давайте поднимемся на отбитую высоту, взглянем окрест. По пути изложите план на завтра, врагу нельзя давать передышки, иначе он вновь ринется на Калач.

Родин сообщил, что завтра Ложки и совхоз «10 лет Октября» будут обязательно взяты ударами 55-й бригады с северо-запада и 39-й — с юга.

— Наступление начнем с рассветом, — заключил он.

Начальник Генерального штаба, несмотря на все наши уговоры, дошел по ходу сообщения, вырытому еще немцами, до переднего края и осмотрел расстилавшийся вокруг клочок донской степи, отбитой у противника. Дорого заплатил враг за попытку с ходу прорваться через Калач к Сталинграду. Земля, на которой 1-я танковая армия нанесла свои удары по гитлеровцам, была усеяна трупами вражеских солдат и офицеров, их поверженной техникой — разбитыми орудиями и дымящимися танками.

Еще один интересный штрих можно добавить к событиям этого дня. На обратном пути Кирилл Семенович сказал, что вчера подписал представление к присвоению Г. С. Родину звания генерала. И спросил:

— Быть может, отозвать документ в назидание за проступок комкора?

— Ни в коем случае! — ответил Александр Михайлович. — Этот случай, пожалуй, более поучителен для нас, чем для Родина. Мы порой, не подумав о последствиях, выхватываем командира из боевой обстановки в тот самый момент, когда ему предстоит принять ответственное и, быть может, совершенно неотложное решение, а он вынужден уехать, так и не приняв его или не доведя замысел до исполнителей. Я доложу товарищу Сталину о целесообразности строго запретить старшим начальникам вызывать командиров соединений в боевой обстановке, и, думаю, он одобрит это. Нам самим надо чаще бывать в войсках, и именно в критических ситуациях.

И надо сказать, что директива соответствующего содержания вскоре поступила в действующую армию, а 4 августа Георгию Семеновичу было присвоено звание генерал-майора танковых войск. Этому талантливому военачальнику шел сорок пятый год. Он происходил из семьи крестьянина дореволюционной Орловской губернии. Экстерном сдал за четырехклассное городское училище. В мае 1916 года был призван в царскую армию, в чине старшего унтер-офицера командовал взводом на Юго-Западном фронте. В Красную Армию вступил добровольно в июне 1918-го. По окончании Орловских пехотных курсов сражался на фронтах гражданской войны. С 1919 года Георгий Семенович — член партии. В межвоенный период учился на курсах «Выстрел» и при академии механизации и моторизации. Во время войны с Финляндией командовал танковым полком, Великая Отечественная застала его в Молдавии командиром 47-й танковой дивизии. Жестокие бои, тяжелое ранение и долгое лечение… Затем получил назначение на 28-й танковый корпус. А после описываемых событий мы встретились с ним в самом конце 1942 года на Юго-Западном фронте, где он стал заместителем командующего по бронетанковым войскам. Командовал Г. С. Родин и 30-м Уральским добровольческим танковым корпусом, преобразованным в 10-й гвардейский Уральский. Кончилась война, и по болезни Г. С. Родин уволился. Жил в Орле и умер в 1976 году.

…В ту беспокойную ночь на 27 июля никто в штабе не смыкал глаз. Назавтра предстоял новый день ожесточенных и, как мы полагали, решающих боев, ибо наш армейский контрудар должен был перерасти в контрудар фронтового масштаба. Ведь в течение первых двух дней наступления нашей армии 62-я пока готовилась поддержать нас ударом своей 196-й стрелковой дивизии, а 4-я танковая армия подтягивала 22-й танковый корпус к переправе через Дон близ Трехостровской.

21-я армия в эти дни сумела выделить всего один стрелковый полк, который действовал в направлении Клетской в качестве передового отряда — по существу, вел разведку боем. Теперь же мы, зная соответствующие указания В. Н. Гордова, рассчитывали, что А. И. Данилов организует удар силами трехчетырех дивизий также на Клетскую и далее на Евстратовский, чтобы способствовать окружению вклинившегося в нашу оборону противника.

Эти надежды придавали нам силы, и все работали с утроенной энергией. Прежде всего были подведены итоги действий 28-го танкового корпуса за минувший день. Мы вынуждены были констатировать, что удары соединения Родина не полностью достигли цели. Главное, как это понимал и Родин, враг сохранил свободу передвижения из села Ложки в свой тыл и продолжал укреплять рубеж Липологовский, Липолебедевский. Мы предполагали, что помощь соседей отвлечет часть гитлеровцев и мы не только возьмем Ложки, но и прорвемся через гряду высот на названном рубеже.

К сожалению, наши действия 27 июля практически не были поддержаны и 4-й танковой армией, так как командование 22-го танкового корпуса смогло к 16 часам переправить на правый берег Дона всего 17 машин. Ввиду этого бригады 28-го танкового корпуса сумели овладеть лишь Ложками и выйти к восточным скатам высоты 169,8. Для дальнейшего продвижения нужны были подкрепления, и командование фронта пошло нам навстречу. Нашей армии передавались 23-й танковый корпус генерала А. М. Хасина в составе 99-й и 189-й танковых и 9-й мотострелковой бригад (в обеих танковых бригадах имелось, правда, всего 75 танков, а в мотострелковой бригаде — 254 активных штыка), а также 204-я стрелковая дивизия полного состава во главе с генералом А. В. Скворцовым. Эти пополнения находились на марше и должны были прибыть к середине следующего дня.

Таким образом, мы рассчитывали 28 июля довольно солидной группировкой нанести поражение 3-й моторизованной дивизии и поддерживавшим ее частям 16-й танковой дивизии противника. Однако на пути осуществления этого плана встало непредвиденное препятствие. 24 июля, как помнит читатель, нам стало известно, что враг готовит удар у нас в тылу — в 40 километрах юго-западнее Калача на стыке 62-й и 64-й армий. 25-го этот замысел был реализован: танки и мотопехота немецкого 24-го танкового корпуса вклинились в боевые порядки 229-й стрелковой дивизии полковника Ф. Ф. Сажина из 64-й армии и отбросили ее за реку Чир. Об этом нам сообщил начальник штаба 64-й армии полковник Н. М. Новиков, добавив, что прорыв гитлеровцев будет локализован и ситуация-де остается под контролем командования 64-й армии.

Совершенно в ином ключе в 19 часов того же дня состоялся у меня разговор с недавно вступившим в должность начальника штаба фронта генерал-майором Д. Н. Никишевым, который без всяких предисловий сказал:

— На стыке войск Чуйкова и Лопатина — катастрофа: час назад крупная группировка танков врага захватила Нижнечирскую, Новомаксимовский и Ближнеосиновский. Дивизия Сажина отсечена от остальных соединений 64-й, которые отходят за Дон. Срочно принимайте меры. От Новомаксимовского до Калача всего 34 километра. Противник прорвется на калачевскую переправу с юга, пока вы отбиваетесь от него с севера.

Из этой информации кроме ее основного смысла я понял, что, во-первых, штаб фронта, во всяком случае его начальник, в растерянности и что, во-вторых, сменилось командование 62-й армии — вместо В. Я. Колпакчи вступил в должность А. И. Лопатин.

— Что вы молчите? — резко оборвал мои раздумья Д. Н. Никишев.

— Размышляю над тем, почему задача ставится нам, а не Лопатину, и что мы сможем немедленно направить навстречу танкам, прорвавшимся на юго-западе.

— Нечего думать! — отрезал генерал Никишев. — Командующий решил бросить в прорыв под Новомаксимовским ваши 23-й танковый корпус и 204-ю дивизию.

— Но они же на марше на подступах к Калачу, и их предстоит еще переправить через Дон, — ответил я.

— Тогда пусть быстро решает Москаленко. А если враг прорвется к Калачу с юга, вы оба с ним поплатитесь головой.

Я немедленно доложил об этом разговоре Кириллу Семеновичу, и примерно в 22 часа было решено двинуть на юг единственный наш резерв — 163-ю танковую бригаду полковника Н. И. Бернякова. Она имела задачу во взаимодействии с 229-й стрелковой дивизией решительными контратаками не допустить распространения противника в тыл 62-й и 64-й армий и, главное, его прорыва на Калач[151]. Тут же я приказал полковнику Прихидько спланировать последующий контрудар силами всего 23-го танкового корпуса и 204-й стрелковой дивизии и разработать маршруты их выхода на исходный рубеж.

После этого я вернулся к оказанию помощи командарму и члену Военного совета по руководству действиями 28-го танкового корпуса и его соседей против липологовской группировки гитлеровцев.

Так минуло 27 июля. На следующий день К. С. Москаленко уехал с утра в 28-й корпус и 131-ю дивизию. Вернувшись спустя несколько часов, он неожиданно строго спросил:

— Чем занимается у тебя Прихидько?

— Готовит план контрудара в направлении Нижнечирской.

— С какой стати мой штаб стал работать за штаб Лопатина и Чуйкова?

Я молча удивлялся.

— Вот, на почитай, — положил он передо мной лист бумаги, на котором значилось, что одновременным ударом 62-й и 64-й армий следовало уничтожить обе группировки противника в районе Верхнебузиновки и на реке Чир. С этой целью 64-я армия усиливалась 204-й стрелковой дивизией и 23-м танковым корпусом. Начало атаки назначалось на 2 часа ночи 29 июля.

— Это боевое распоряжение за подписью Никишева было получено сегодня в 14.00,— продолжал с сарказмом в голосе Москаленко. — Корпус и дивизию у нас, как видишь, отобрали, а ты в такое горячее время засадил людей за бесполезную работу, и, представь, они ее уже сделали!

Я мог лишь пожать плечами, а потом несколько часов чувствовал себя без вины виноватым.

Вечером к нам приехал И. Н. Рухле. Он был взволнован, но, как всегда, собран и целеустремлен. Первыми его словами были:

— Семен Павлович, произошло досадное недоразумение. Работу твоего штаба по планированию контрудара в направлении Новомаксимовского сорвали совершенно напрасно.

— Не успели сорвать, — с улыбкой ответил я. — План готов, если только его не уничтожили за ненадобностью. А в чем, собственно, дело?

— Давай слушай, но строго между нами.

— У меня нет секретов от командования, — сказал я.

— Его-то ты как раз и должен тактично проинформировать, но больше цикого. Понимаешь, что произошло: вчера вечером, когда стало ясно, что танковая группировка противника, прорвавшаяся к Новомаксимовскому, нацеливается на калачевскую переправу, по моему совету было принято решение ускорить передачу вашей армии 23-го танкового корпуса и 204-й дивизии и, учитывая ваш опыт, поручить подготовить контрудар в направлении устья Чира, тем более что части Хасина и Скворцова были уже на пути к Калачу. Командующий приказал немедленно передать вам соответствующее боевое распоряжение, что и сделал генерал Никишев, правда, весьма эмоционально. Тем временем Ставка, как и мы, оценив степень угрозы с юга, но не имея полных данных об обстановке в 64-й армии, передала, — И. Н. Рухле открыл папку и показал мне телеграфный бланк со следующим текстом: «В связи с отходом 214-й стрелковой дивизии 64-й армии южнее устья р. Чир за Дон и выходом здесь противника на западный берег р. Дона, направление Нижнечирская — Сталинград в данный момент является для фронта наиболее опасным, а следовательно, и основным. Опасность эта состоит в том, что противник, переправившись через р. Дон, может обойти Сталинград с юга и выйти в тыл Сталинградскому фронту. Основная задача фронта на ближайшие дни — активными действиями частей 64-й армии с использованием подошедших в район Калача и южнее 204-й и 321-й стрелковых дивизий и 23-го танкового корпуса не позднее 30 июля разбить противника, вышедшего южнее Нижнечирской на западный берег р. Дон, и полностью восстановить здесь оборону по сталинградскому рубежу»[152].

Далее Рухле сказал, что, приняв эту директиву, В. Н. Гордов не счел возможным возражать Ставке и приказал продублировать ее Чуйкову и Лопатину, которые, однако, при всем желании не в состоянии были ее выполнить. 204-я дивизия и 23-й танковый корпус находились в пути, и командованию 64-й армии только к полудню 29 июля удалось найти в районе Жирков всего лишь одну танковую бригаду… Не были готовы к нанесению удара и силы 62-й армии, которым не подвезли еще боеприпасы[153].

— К счастью, — продолжал генерал Рухле, — когда прямо доложили обо всем этом Василевскому, он, как обычно, взял на себя ответственность и разрешил выполнять первоначальное решение.

— Ну а где мы будем искать Хасина и Скворцова? — осведомился я, и в этот момент, как в кинобоевике, дверь отворилась и на пороге возник худощавый генерал, туго подпоясанный i ремнем с двумя портупеями.

— Генерал-майор танковых войск Хасин! — представился он, четко вскинув руку к козырьку фуражки.

— Не удивляйся, — сказал мне с улыбкой Рухле, — я привез Абрама Матвеевича с собой, но он ожидал прибытия комиссара Подпоринова и начальника штаба полковника Волконского, немного приотставших.

О Хасине я был немного наслышан в бытность его командиром 1-й танковой бригады на Юго-Западном фронте. В конце сентября во фронтовой газете была опубликована статья, в которой рассказывалось, как бригада Хасина выручила из окружения штаб 2-го кавалерийского корпуса П. А. Белова. Два танкиста его бригады — М. П. Криворотое и Т. М. Шашло были удостоены потом звания Героя Советского Союза. Генералу Хасину было 43 года, он успел понюхать пороху и в гражданскую войну, в 30-х окончил Военную академию механизации и моторизации РККА, до назначения командиром корпуса был заместителем по автобронетанковым войскам командующего 28-й армией у Д. И. Рябышева и В. Д. Крюченкина.

Вскоре появился озабоченный Москаленко в сопровождении командира 204-й дивизии. Тут же генералам Хасину и Скворцову была поставлена боевая задача на основании плана, разработанного под руководством Н. Я. Прихидько, и они отбыли в его сопровождении в район Новомаксимовского. Генерал же Рухле по прибытии Кирилла Семеновича поделился некоторыми драматическими подробностями кризисной обстановки, сложившейся сутки назад в низовьях Чира. Он сообщил, например, что противник, войдя в соприкосновение с 229-й дивизией 64-й армии, после двухдневных боев прорвал ее оборону и вышел к нижнечирской переправе, отрезав от нее 214-ю дивизию и 154-ю морскую бригаду. 66-я бригада морской пехоты отошла на левый берег Дона. Разрозненные части 229-й дивизии, которые все же вырвались за Чир, переправились на левый берег Дона не полностью. В условиях вынужденного отхода под натиском превосходящих сил врага командир дивизии полковник Ф. Ф. Сажин, комиссар дивизии старший батальонный комиссар Т. Н. Бандурин, другие командиры и политработники сделали все возможное, чтобы сохранить боеспособность соединения, и это им удалось.

Обстановка, однако, оставалась тяжелой. Самолеты Рихтгофена бомбили скопление людей и техники у переправы. Восстановление нарушенного порядка на ней генерал В. И. Чуйков поручил ряду руководителей армейского звена. Немало из них погибло здесь смертью героев, в том числе командующий артиллерией армии генерал Я. И. Броуд, начальник оперативного отдела штаба армии подполковник Т. М. Сидорин, начальник инженерной службы армии полковник Бурилов и другие. К вечеру 26 июля железнодорожный мост через Дон у Нижнечирской был разбит немецкой авиацией. Командование армии приняло решение отвести на левый берег Дона 214-ю стрелковую дивизию и 154-ю морскую бригаду. В этих условиях, да еще при смене командарма (в это время прибыл генерал М. С. Шумилов), трудно было ожидать, что 64-я армия сможет организовать контрудар.

Вся эта обстановка создала у командира немецкой 24-й танковой дивизии генерала А. Ленски иллюзию, что ему более ничего не угрожает. Он промедлил, приводя в порядок перемешавшиеся части своего соединения, которые заняли Новомаксимовский и соседние населенные пункты. И тут как снег на голову авангард 189-й танковой бригады майора Федора Ивановича Быстрика, вполне оправдавшего свою фамилию, ворвался в Новомаксимовский. Генерал Ленски немедленно запросил данные авиаразведки и, установив подход других советских танков и пехоты, оставил для прикрытия арьергарды, а основные силы начал тут же отводить за Чир. Об этом Ленски рассказал, уже находясь в плену, где он, кстати, вполне осознал преступность фашистской агрессии и в дальнейшем активно сотрудничал в комитете «Свободная Германия».

Решение об отводе немецких 24-й танковой, а затем и 71-й пехотной дивизий, видимо, получило молчаливое одобрение Паулюса. После выхода сюда наших 204-й и 321-й стрелковых дивизий положение здесь стабилизировалось, и уже 30 июля 23-й танковый корпус, вернувшись в район Скворина, принял участие в новом ударе по липологовской группировке гитлеровцев.

Нужно заметить, что пребывание у нас генерала И. Н. Рухле мы использовали для возможно полной информации его о настоятельной необходимости подкрепления нас резервами, особенно полевой артиллерией, зенитными средствами, танками и пехотой. Иван Никифорович обещал переговорить по этому вопросу с А. М. Василевским, и уже на следующий день к нам стали прибывать гвардейские минометные полки.

Будучи у нас, И. Н. Рухле передал напоминание А. М. Василевского о том, что с армии не снимается ответственность за результаты действий 13-го танкового корпуса, и по приказу Москаленко я вплотную занялся ситуацией в районе его нахождения. Думается, целесообразно подробнее рассказать об этой небольшой по масштабу, но до крайности драматической по напряженности истории, учитывая, что полностью она нигде не освещена.

Читатель помнит, что А. М. Василевский решил направить под Манойлин генерала Е. Г. Пушкина. Прибыв туда, Ефим Григорьевич сумел вывести из боя 13-й танковый корпус, заменив его подтянутой пехотой с артиллерийским усилением. В 3 часа 30 минут ночи 28 июля 13-й корпус начал наступление в новом направлении, на Майоровский, а затем на Верхнебузиновку. С запада и юга его действия обеспечивала 20-я мотострелковая бригада с четырьмя танками и двумя противотанковыми орудиями.

Чтобы представить, насколько безотлагательно необходимыми были эти действия, стоит охарактеризовать положение, сложившееся накануне западнее Верхнебузиновки. К исходу 25 июля, как уже говорилось, 60-я моторизованная и 16-я танковая дивизии врага соединились под Сухановским. Вследствие этого 184-я и 192-я стрелковые дивизии, 84-й и 88-й гвардейские стрелковые полки 33-й гвардейской стрелковой дивизии, 40-я танковая бригада, 644-й танковый батальон и три артиллерийских полка усиления оказались в окружении. Связь их со штабом 62-й армии была потеряна еще вечером 24 июля[154]. Для организации управления войсками в район их окружения на самолете По-2 был направлен начальник оперативного отдела штаба 62-й армии полковник К. А. Журавлев. Приземлившись около Майоровского и ознакомившись с обстановкой, он сообщил, что, несмотря на недостаток боеприпасов, медикаментов и продовольствия, окруженные, которых он объединил в оперативную группу, не утратили слаженности и упорства в боях с врагом[155].

В помощь К. А. Журавлеву послали группу работников штаба армии с радиостанцией и отряд курсантов на автомашинах, а также несколько танков, но пробиться к окруженным они не смогли. Это крайне осложнило задачу Константина Александровича, тем более что против его оперативной группы Паулюс бросил части: с севера — 100-й легкопехотной и 305-й пехотной дивизий, с востока — 376-й, с юга — 113-й, а с запада — 384-й пехотных дивизий при непрерывной поддержке с воздуха. Невзирая на тяжелую обстановку, опергруппа продолжала удерживать занимаемый район. Лишь когда вести дальше борьбу стало невозможно, полковник Журавлев 28 июля принял решение нанести удар в направлении Верхнебузиновка с запада, прорвать кольцо окружения и выйти к своим войскам. Вот тогда-то наш 13-й корпус, выполняя полученные задачи, и оказал журавлевцам крайне нужную им помощь.

Задачи корпусу мы поставили весьма конкретные: не ожидая, пока враг создаст внешнее кольцо, найти в его боевых порядках уязвимое место и прорваться к группе Журавлева, первоначально хотя бы небольшими силами, чтобы через пробитую брешь быстро эвакуировать раненых и помочь окруженным боеприпасами и горючим. Далее Пушкину предстояло скоординировать действия 40-й танковой бригады изнутри кольца с ударами Танасчишина извне. При этом мы исходили из того, что 4-я танковая армия В. Д. Крюченкина скует часть войск противника в полосе своих действий.

Наиболее уязвимым оказался участок 100-й легкопехотной дивизии генерала Занне. Прорвавшись на хутор Свечниковский, авангард нашего 13-го корпуса установил связь с окруженными, — по счастью, именно с командиром 40-й танковой бригады подполковником К. В. Скорняковым. По согласованию со штабом фронта эта бригада перешла в подчинение Е. Г. Пушкина.

Пройдя с боями 12 километров, 13-й корпус к 18.00 28 июля достиг юго-западной окраины Верхнебузиновки. Гитлеровцы открыли по танкистам ураганный артогонь. Одновременно наша разведка засекла вражескую танковую колонну с мотопехотой, выдвигавшуюся из Платонова на Верхнебузиновку.

Е. Г. Пушкин и К. А. Журавлев проявили похвальную оперативность, выдвинув всю противотанковую артиллерию и артполк 192-й дивизии на прямую наводку. Батарейцы буквально сокрушили фашистские танки и автомашины с мотопехотой, остатки противника рассеялись по степи. За четыре часа непрерывного боя, с двух пополудни до шести вечера, танкисты Пушкина и группа Журавлева уничтожили 31 орудие, в том числе 9 тяжелых, 3 радиостанции, много автомашин и до 800 солдат и офицеров врага[156].

Сразу же после этой ожесточенной схватки корпус начал бой за Верхнебузиновку. Правда, Ефим Григорьевич попросил у нас поддержки авиацией, так как немецкая пехота под прикрытием танков и самоходной артиллерии оказывала сильный нажим с фланга и вот-вот могла просочиться в тыл корпуса. В частности, в совхоз имени 1 Мая и на хутор Евсеевский вышло до двух батальонов мотопехоты и 30 танков противника. Наша заявка на авиацию на сей раз была удовлетворена, и десятки бомбардировщиков «обработали» гитлеровцев.

Весь день 29 июля продолжались ожесточенные бои за Верхнебузиновку. Только в 10 часов вечера вражеский гарнизон прекратил сопротивление. Было захвачено 13 орудий, несколько исправных легковых и грузовых автомашин, конный обоз, уничтожено 7 танков и до 400 солдат и офицеров. Оборонял Верхнебузиновку на последнем этапе боевых действий полк мотопехоты, его поддерживали 25 танков, 20 орудий и 5 батарей тяжелых минометов[157].

Оправдали надежды и войска 4-й танковой армии. В 4.00 28 июля они нанесли удар из района Трехостровской и двинулись к Верхнебузиновке с востока. Когда между танками Танасчишина и Шамшина (22-й танковый корпус) осталось не более 10 километров, встал вопрос о согласовании их дальнейших усилий. Наши товарищи при этом изрядно потрудились. Нелегко было установить связь с начальником штаба Крюченкина полковником И. И. Щитовым-Изотовым. Он сказал, что 22-й танковый корпус уже получил задачу наступать на Верхнебузиновку по кратчайшему маршруту — через хутор Осиновский и совхоз «Заготскот». Я, помнится, ответил на это, что кратчайший путь на войне отнюдь не всегда быстрее приводит к цели, поэтому надо иметь и запасной вариант. В этот момент связь прервалась, и К. С. Москаленко волей-неволей пришлось отдать Пушкину и Танасчишину приказание пробиваться навстречу 22-му корпусу через Осиновский и совхоз «Заготскот».

С рассветом 13-й корпус нанес удар в заданном направлении, но встретил бешеное сопротивление. Как выяснилось в дальнейшем, на западных скатах высот, тянувшихся в четырех километрах северо-западнее Осиновского, гитлеровцы закопали в землю 20 тяжелых танков и замаскировали несколько батарей противотанковой артиллерии. Полагая, что с тыла по фашистам вскоре ударят танкисты Шамшина, Танасчишин в течение десяти часов, маневрируя, стремился сковать здесь врага, непрерывно бросавшего в контратаки мотопехоту с танками при поддержке авиации. Убедившись, что 22-й корпус не успевает, генерал Москаленко решил изменить направление удара 13-го корпуса: наступать не на Осиновский, совхоз «Заготскот», а на Оськинский, находившийся несколько севернее, но тоже на пути к соединению с войсками 4-й танковой армии. Об этом было сообщено Е. Г. Пушкину, и он, оставив небольшое прикрытие на прежнем направлении, повернул основные силы на Оськинский.

Вот что радировал нам вскоре штаб корпуса: «13-й танковый корпус с 40-й танковой бригадой 30 июля в 6.00, окончательно очистив от противника район, прилежащий к Верхнебузиновке, и сковав крупные силы противника у Осиновского, согласно вашему приказанию развивает удар в направлении Оськинского. Прошу предупредить о движении наших войск командование 22-го танкового корпуса. Мы крайне нуждаемся в боеприпасах и горючем. Доставка автоколонной горючего и боеприпасов не увенчалась успехом, ибо противник отрезал все переходы к району 13-го корпуса с тыла. Прошу обеспечить связь авиацией через 22-й танковый корпус и подбросить горючее и боеприпасы. Штаб корпуса управляет боем в зоне автоматного огня противника»[158].

Удар в направлении Оськинского развивался успешно. Частью разгромив, а частью отбросив заслоны врага, передовой отряд во главе с полковником Танасчишиным в скоротечном бою сломил сопротивление гитлеровцев и в 21 час овладел Оськинским. А с северо-востока сюда вскоре вышли танки 22-го корпуса, о чем сразу же сообщил начальник его штаба полковник М. А. Семенюк.

Итак, 13-й танковый корпус выполнил большую часть поставленных перед ним задач: оказал решающую помощь в деблокировании группы полковника Журавлева, нанес потери противнику в Верхнебузиновке и соединился с войсками 4-й танковой армии. После этого сильно поредевшие части корпуса свели в одну 169-ю танковую бригаду, которая вошла в состав 22-го корпуса армии генерала В. Д. Крюченкина. От нас этот героический корпус выбыл совсем. Его управление во главе с Т. И. Танасчишиным вывели на новое формирование, генерал-майор Е. Г. Пушкин был назначен заместителем командующего по БТ и МВ 4-й танковой армии.

За период с 24 июля по 1 августа 1942 года воины 13-го танкового корпуса уничтожили 2100 гитлеровцев и 56 танков, сбили 3 самолета, вывели из строя 65 орудий разного калибра, захватили 8 исправных танков, большое количество пулеметов, автомашин, обозов с вещевым имуществом. Корпус потерял в боях 81 танк[159].

Не лишним будет коротко сказать здесь о предыдущем боевом пути героя этого рейда по тылам врага Т. И. Танасчишина. В начале октября 1941 года, еще будучи командиром мотоциклетного полка, он отличился в боях под Мценском. Затем вел в контратаку своих мотострелков на Бородинском поле — это было 17 октября. В дальнейшем, уже в ходе контрнаступления под Москвой, Трофим Иванович возглавлял 36-ю танковую бригаду, а с 7 июля— 13-й танковый корпус, который участвовал в Сталинградской битве на всем ее протяжении и за проявленный личным составом героизм и воинское мастерство был преобразован в 4-й гвардейский механизированный корпус.

После выхода из окружения оперативной группы Журавлева на наш командный пункт приехал В. Я. Колпакчи, чтобы проститься и лично поблагодарить командование и штаб 1-й танковой армии за братскую помощь. Этот поступок был в стиле поведения Владимира Яковлевича.

Между тем бои на липологовском рубеже продолжались. Генерал Рухле выполнил свое обещание, и начиная с 28 июля к нам стали прибывать гвардейские минометные полки. Всего их поступило пять (4, 5, 47, 51 и 83-й). Три полка были приданы корпусам Хасина и Родина, один—131-й стрелковой дивизии и один — оставлен в резерве армии. Кроме того, мы получили 88 танков, из которых, правда, лишь 27 — Т-34, а остальные — из числа отремонтированных на СТЗ (своими силами танкисты возвратили в строй 55 машин, из них 25 — Т-34)[160]. Из этого общего количества 56-й танковой бригаде, понесшей наибольшие потери, было выделено 49 машин (28 — Т-34). 23-й танковый корпус получил 10 машин; в его состав вошла и прославившаяся в дальнейшем 20-я мотострелковая бригада.

Таким образом, для борьбы с липологовской группировкой противника мы имели два ослабленных в предыдущих боях танковых корпуса (23-й и 28-й), две также понесшие чувствительные потери стрелковые дивизии (131-ю и 196-ю) и части усиления. Их боевой порядок представлял собой почти прямую 20-километровую линию, идущую с северо-востока на юго-запад и перехватывающую дорогу между Скворином, Липолебедевским и Липологовским.

Немецкий 14-й танковый корпус, противостоявший нам здесь, занимал более выгодные позиции. За пологими скатами высоты 169,8 протянулась гряда довольно тесно сдвинутых небольших возвышенностей, дефиле между которыми, изрезанные глубокими оврагами, были почти непроходимы для танков. Генерал Виттерсгейм оставил на высоте 169,8 хорошо оснащенный передовой отряд, а основные силы развернул на непрерывно совершенствуемом рубеже за грядой возвышенностей с прилегающими к ним многочисленными оврагами. В глубине располагалась тяжелая артиллерия. Периодически из-за высоты 169,8 фашистские танкисты наносили внезапные контратаки при поддержке орудийного огня и ударов авиации. 14-й танковый корпус непрерывно пополнялся.

Вот в каких далеко не равных условиях и развернулся наш почти десятидневный поединок с одним из лучших в вермахте танковым соединением. Он продолжался вплоть до расформирования армии 5 августа 1942 года. Мы переживали горечь каждодневных потерь боевых соратников. Но бывали и радостные моменты Несомненных успехов, когда командованию армии и фронта удавалось организовать четкое взаимодействие пехоты, танков, реактивной артиллерии и даже авиации.

Так, например, воодушевил нас 30 июля мощный удар танков и пехоты при массированной поддержке реактивной и ствольной артиллерии. Еще вечером 29 июля 23-й танковый корпус получил приказ сосредоточиться в районе Скворин, Остров, совхоз «10 лет Октября» и готовиться к наступлению во взаимодействии с 28-м танковым корпусом.

После эффективного огневого налета 189-я танковая и 20-я мотострелковая бригады ворвались на западные окраины Липологовского, а затем и на артиллерийские позиции. В итоге было уничтожено две батареи тяжелой артиллерии, 12 противотанковых орудий и 8 танков. Кроме того, наши воины подорвали несколько дзотов, нарушили линии связи и заложили в ряде вражеских блиндажей мины замедленного действия. При появлении авиации противника бригады получили приказ отойти на исходные позиции.

Еще более впечатляющими, хотя и менее кровопролитными были в тот день события в полосе 28-го танкового корпуса. У Родина к этому времени осталось всего 5 тридцатьчетверок и 13 легких танков; ослабела и 32-я мотострелковая бригада. Корпус укрепили, подчинив ему 131-ю дивизию и усилив двумя полками реактивной артиллерии.

Перед атакой «катюши» хорошо рассчитанным залпом накрыли район западнее высоты 169,8 — как раз там, где гитлеровцы изготовились к контратаке. Нервы фашистов не выдержали душераздирающего воя реактивных снарядов и бушующего шквала огня. Немецкие танкисты и артиллеристы покинули свои машины, орудия, а мотопехота — автомобили. Все они очертя голову бросились в укрытия за высотой. Танкисты Румянцева, Бабенко и мотострелки Хорошева ринулись вперед. Перед ними открылось удивительное зрелище: 30 танков с заведенными моторами стояли, как бы ожидая команды. Два танка были сразу подбиты, но никто из них не пытался выбраться. Тогда Родин понял, что машины пустые. Последовал приказ взять часть из них на буксир, а в другие пересели наши механики-водители. 28 немецких танков T-IV в полном порядке быстро перегнали в Ложки. Одновременно было захвачено 15 исправных орудий с боеприпасами и 50 автомашин[161]. Как потом объясняли пленные, их танковая часть только что прибыла из Франции на пополнение корпуса Виттерсгейма и они еще не привыкли к «ужасам Восточного фронта».

К сожалению, несомненный успех этого дня не удалось развить из-за массированного удара немецкой авиации и прорыва подошедших новых вражеских танков через фронт 62-й армии в районе Добринки.

Близка была победа и 2 августа. С рассветом, в 3 часа 40 минут, 33-й гвардейский минометный полк дал удачный залп по основному рубежу обороны противника. Спустя двадцать минут прогремел еще один залп, на сей раз — 4-го гвардейского минометного полка. Не успела закончиться артподготовка, как в воздухе появились самолеты нашей 8-й воздушной армии. Трижды десятки бомбардировщиков сбрасывали свой смертоносный груз на гитлеровцев, причем без помех фашистских истребителей. Урон врагу был нанесен большой, но размещенная на закрытых позициях мощная немецкая артиллерия пострадала мало, и когда создалась угроза прорыва нашими танками и мотострелками тактической зоны обороны противника, она открыла заградительный огонь. Перед наступающими подразделениями возникла непроницаемая стена разрывов. Подавить дальнобойную артиллерию гитлеровцев нам, к сожалению, было нечем.

Эти и последующие удары, с учетом действий 13-го танкового корпуса, поставили группировку Виттерсгейма под угрозу полного окружения. В этом нам оказала существенную помощь армия генерала В. Д. Крюченкина. Ее 22-й танковый корпус под командованием генерала А. А. Шамшина, располагавший 100 танками, сумел с тяжелыми боями продвинуться до рубежа Евлампиевский, Малонабатовский. Участник тех событий со стороны вермахта Вольфганг Вертен в своей «Истории 16-й танковой дивизии» свидетельствовал, что «советские танки отсекли выдвинувшиеся вперед (к Дону. — Авт.) войска 14-го танкового корпуса от главных сил 6-й армии, воспретили подвоз пополнений, горючего, боеприпасов и пытались… замкнуть их в кольце окружения и уничтожить». И далее: «В донских степях разыгралось классическое танковое сражение, судя по его перипетиям и количеству участвовавших с обеих сторон танков. Хотя русские понесли большие потери, в выигрыше фактически оказались они, так как выиграли время для создания обороны Сталинграда»[162].

День за днем фиксировал в своем дневнике остроту событий и Гальдер, а 30 июля, подводя итоги, он записал: «На фронте группы армий «Б», особенно в полосе 6-й армии, действующей в излучине Дона к западу от Сталинграда, развернулась ожесточенная битва, исход которой в деталях пока еще нельзя предугадать. Наступательная мощь 6-й армии ослаблена трудностями в снабжении боеприпасами и горючим»[163].

Из этого видно, что пока продолжался «неудачный» контрудар 1-й и 4-й танковых армий, все внимание не только Паулюса и фон Вейхса, но и генерального штаба немецких сухопутных войск было приковано к участку, где наносился контрудар.

В ночь на 6 августа на нашем КП одновременно зазвонил телефон и застрекотал аппарат Бодо. Сообщение из штаба фронта гласило: «Генералу Москаленко немедленно передать войска армии генералу А. И. Лопатину и прибыть в город Сталинград к 6.00 6 августа со штабом, управлением и частями армейского подчинения».

Прибыв к указанному сроку в штаб Сталинградского фронта, мы узнади, что вызваны командующим фронтом генерал-полковником А. И. Еременко, который обосновался в одной из школ в центральной части города на Елецкой улице. После сравнительно недолгих поисков мы вошли в светлое и просторное здание десятилетки. На втором этаже во вместительной комнате с сохранившейся на дверях табличкой «Учительская» за большим столом сидел уже знакомый мне генерал-полковник богатырского телосложения. Он ответил на наши с Кириллом Семеновичем приветствия и пожал нам руки. Потом, взглянув на меня, сказал:

— С товарищем Ивановым мы, по-моему, где-то уже встречались?

В ответ я доложил о двух наших предыдущих встречах.

В дальнейшем, когда появлялась возможность, мы беседовали с Андреем Ивановичем о событиях на Брянском фронте. Он расспрашивал о том, как прорывалась из окружения 13-я армия, и в свою очередь делился впечатлениями о боях, в которых участвовал.

А сейчас А. И. Еременко сообщил нам, что по директиве Ставки от 5 августа Сталинградский фронт разделен на два: Сталинградский и Юго-Восточный, войсками последнего ему и поручено командовать.

— С сегодняшнего дня я несу ответственность за оборону полосы южнее реки Царица. Времени на формирование нового штаба и управления нет. По совету Александра Михайловича Василевского решено использовать для этой цели, как сколоченный и работоспособный, штаб 1-й танковой армии, — сказал А. И. Еременко. — Вы, товарищ Москаленко, назначаетесь моим заместителем, а вы, товарищ Иванов, — заместителем начальника штаба фронта — начальником оперативного управления, но до прибытия генерала Захарова будете выполнять обязанности начальника штаба. К этой работе приступайте немедленно.

— Каковы же наши первоначальные задачи? — спросил Кирилл Семенович, воспользовавшись паузой.

— Вам следует проследить, чтобы все войска фронтового подчинения были поделены по справедливости, а товарищ Иванов со своими людьми оборудует в этом здании штаб. И еще: недалеко от центра города в отвесном берегу речки Царица вырыта П-образная штольня. Там имеется заблаговременно подготовленный запасный командный пункт, мне его очень хвалили, но надо все тщательно проверить.

Андрей Иванович спросил, в каком составе мы прибыли. Я доложил, что штаб, управление, обслуживающие подразделения укомплектованы почти полностью. Налицо командующие родами войск, тыловые органы, авиаполк, полк связи, батальон охраны, артиллерийская батарея и авторота.

Командующий сказал, что на первых порах придется обходиться тем, что есть, но в ближайшем будущем поступит пополнение, так как штатная численность фронтовых управлений почти в два раза превышает армейскую.

После этого Еременко откинул занавеску, прикрывавшую большую карту с нанесенной оперативной обстановкой. Она невольно вызывала раздумье. Возник вопрос: целесообразно ли было делить фронт, войска которого имели единую и весьма конкретную задачу оборонять Сталинград? Я снова, в который уже раз, глядел на изломившуюся на карте почти под прямым углом Волгу и как бы карабкающуюся по этому излому огромную ящерицу — именно таким представлялся на наших оперативных картах Сталинград, вытянувшийся со своими пригородами вдоль реки почти на 60 километров.

К этому времени на помощь войскам Паулюса была брошена 4-я танковая армия Гота, наносившая удар по городу с юго-запада через Котельниковский и Аксай. Ей-то и должен был противостоять новый фронт. С этой точки зрения решение Ставки было обоснованным. Настораживало то, что разграничительная линия между фронтами делила город на две почти равные части, так что за судьбу основного объекта обороны отвечали оба командующих фронтами, а подобное раздвоение к добру не приводит[172].

От этих размышлений отвлек голос Андрея Ивановича, который, дав нам несколько минут на уяснение задачи, продолжал информировать нас. Он особо подчеркнул, что перед отъездом в Сталинград был принят Верховным Главнокомандующим, который потребовал во что бы то ни стало удержать город на Волге. Одновременно Сталин заверил, что будет сделано все возможное, чтобы войска получили в достатке необходимые для выполнения своей многотрудной задачи людские ресурсы и технику.

— Пока же наши возможности, — сказал командующий, — более чем скромные. Как видите, в состав нашего фронта вошли войска левого крыла бывшего Сталинградского фронта: 64-я армия генерал-майора Шумилова, моего старого соратника по Дальнему Востоку, 57-я армия генерал-лейтенанта Толбухина, 51-я армия генерал-майора Труфанова (но он ранен и его замещает генерал-майор Коломиец), 8-я воздушная армия генерал-майора авиации Хрюкина, а также известный вам 13-й танковый корпус. Все эти силы ослаблены и утомлены. Наиболее боеспособна 64-я армия. Это сейчас основная наша опора. Повезло нам в том смысле, что удар Гота приходится именно по рубежам, которые обороняют войска Шумилова. На Михаила Степановича можно положиться. Этот не дрогнет и ни при каких обстоятельствах не поддастся панике… В ближайшие дни, как обещал товарищ Сталин, из-под Москвы к нам будет переброшена 1-я гвардейская армия, состоящая из первоклассных дивизий.

Еременко перебрал стопу бумаг на своем столе, вынул одну из них, пробежал глазами и не без гордости сказал:

— В состав 1-й гвардейской армии включены шесть стрелковых дивизий. Все — гвардейские, причем пять из них сформированы из воздушно-десантных корпусов. Численность каждой дивизии достигает 8 тысяч человек. Коммунисты составляют половину личного состава, все остальные, за редким исключением, — комсомольцы. Это замечательное объединение — впервые созданная в наших Вооруженных Силах гвардейская армия…

То отвлекаясь от бумаги, то вновь заглядывая в нее, командующий фронтом продолжал характеризовать 1-ю гвардейскую. Он говорил, что эта армия молодая не только потому, что едва заканчивает формирование, но и по возрасту бойцов, командиров и политработников — свыше двух третей из них моложе 30 лет. Командиры четырех дивизий — 37, 39, 40 и 41-й — В. Г. Жолудев, С. С. Гурьев, А. И. Пастревич и Н. П. Иванов возглавляли до этого воздушно-десантные корпуса. Г. П. Лиленков (4-я гвардейская дивизия), А. А. Онуфриев (38-я гвардейская дивизия) и В. Г. Жолудев имеют академическое образование. Почти все комдивы — участники гражданской войны, а трое приобрели боевой опыт, командуя воздушно-десантными соединениями в ходе этой войны.

— Сами видите, — снова с гордостью произнес Андрей Иванович, — что партия ничего не жалеет для обороны Сталинграда, но это — ближайшее будущее, а пока, повторяю, основная наша опора — 64-я армия. По ее войскам и приходится главный удар 4-й танковой армии Гота. Цель поворота его армии на Сталинград состоит в том, чтобы ударом в наш открытый левый фланг в кратчайший срок овладеть городом. Гот спешит на выручку Паулюсу, войска которого, по существу, застряли в большой излучине Дона — и это не без «помощи» вашей 1-й танковой армии. Расчет врага на успех отнюдь не беспочвенный. Гот, методу которого я неплохо изучил, конечно, знает, что наших войск в широкой полосе от Дона до Волги крайне мало, а в его распоряжении восемь дивизий, объединенных в три корпуса, включая 48-й танковый с 14-й танковой и 29-й моторизованной дивизиями.

Нам с Москаленко импонировало, что в этой угрожающей обстановке командующий фронтом проявлял полное хладнокровие.

— У меня есть предложение, — сказал Кирилл Семенович. — Прошу разрешения выехать в район действий 64-й армии.

— И у меня тоже есть соображение, — поддержал я Кирилла Семеновича, — развернуть временный пункт управления в полосе армии генерала Шумилова, что облегчит и конкретизирует работу штаба.

— Дельные предложения, — заключил Андрей Иванович, — правда, с выездом товарища Москаленко придется повременить: очень много дел в Сталинграде. А ВПУ формируйте и отправляйте на стык 64-й и 57-й армий.

— Куда именно? — спросил я..

Взяв карту, командующий указал на кружок, обозначавший поселок Варваровку восточнее стыка армий М. С. Шумилова и Ф. И. Толбухина. После этого Андрей Иванович, приказав как можно скорее познакомиться на месте с руководящим составом армий и дивизий, работниками штабов, изучить боевые возможности своих войск, местность, дороги и вероятные действия противника в ближайшее время, отпустил нас.

Я попросил Николая Яковлевича Прихидько ускорить размещение отделов и служб штаба в здании школы и в близлежащих домах, но с таким расчетом, чтобы в любую минуту быть в готовности переместиться в другое, более надежное место.

Затем мы с полковником С. Н. Кокориным занялись размещением узла связи. Основной узел решили сразу создать в штольне на реке Царица, так как долго пробыть в школьном здании было маловероятно.

Сели в эмку. Путь наш лежал к памятнику чекистам. Отсюда мы свернули влево и стали спускаться в овраг, по дну которого протекала небольшая речонка с громким названием Царица. Она-то и дала в свое время городу имя Царицын. К убежищу, где предстояло разместить штаб фронта, было два подхода. Первый — это узкая, но хорошо укатанная дорога по дну оврага, по ней мы и ехали. Второй путь — пеший, он шел от небольшого, выкрашенного в зеленый цвет, особнячка и представлял собой многоколенчатую деревянную лестницу примерно с двумя сотнями ступеней, укрепленную на крутом скате оврага.

Штольня врезалась в правый откос оврага. Она имела несколько отдельных помещений и нам с Кокориным показалась весьма фундаментальной и надежной. Стены и потолок штольни были обшиты фанерой. Ранее мы таких командных пунктов не видели.

По обе стороны коридора подземного сооружения располагались помещения, предназначенные для Военного совета и отделов штаба, а также аппаратные проводного узла связи. Ближе к запасному выходу разместилось радиобюро — стояли столы с быстродействующей аппаратурой. Под столами — аккумуляторные батареи питания. Радио- и проводная связь с Москвой действовала почти безотказно, несмотря на большую нагрузку. Достаточно было и рабочих мест для обработки радиограмм. В радиоэкспедиции велся учет принимаемых и передаваемых радиограмм. В ней же был установлен телеграфный буквопечатающий аппарат СТ-35 для прямой связи с радиоприемным пунктом, который находился в здании школы.

Таким образом, один из наиболее болезненных вопросов — организация связи — отпадал, Кокорину предстояло лишь войти в курс уже функционирующей системы. Этот командный пункт, справедливо казавшийся нам драгоценным подарком судьбы, был создан военными строителями при содействии Сталинградского корпусного района ПВО, возглавлявшегося полковником Е. А. Райниным. Район этот находился в подчинении командующего ПВО страны, поэтому-то КП имел надежную связь с центром.

С нами ездил майор М. Ф. Зайцев, один из лучших наших разведчиков. Его я пригласил, чтобы в дороге поставить ему задачу на развертывание ВПУ в поселке Варваровка.

Ранним утром следующего дня, 7 августа, меня вызвал А. И. Еременко и приказал находиться на КП, поскольку из 64-й армии поступали все более тревожные сообщения. Накануне главные силы 48-го танкового корпуса 4-й танковой армии генерала Гота сосредоточились в долине реки Аксай и начали мощный удар в направлении поселка Плодовитое, станции Тингута и железно-дорожного разъезда на 74-м километре. Удар пришелся по стыку 64-й армии с ослабленной 57-й. Враг действовал здесь, по первоначальным сведениям, частями 94-й пехотной, 29-й моторизованной и 14-й танковой дивизий при сильной авиационной поддержке. Ему удалось прорвать позиции 64-й армии на участке шириной 9 километров, занять станции Плодовитое, Абганерово и разъезд. Нависла угроза серьезного нарушения оперативной устойчивости нашей обороны на одном из важнейших участков южного сектора внешнего Сталинградского обвода, откуда до города было всего 30 километров.

По оперативным документам я быстро выяснил, как сложилась такая угрожающая ситуация. Картина получалась следующая. 4-я танковая армия Гота еще 30 июля переправилась в районе станицы Цимлянская на левый берег Дона и двинулась вдоль железной дороги на Котельниковский, Сталинград. Это было в полосе соседнего Северо-Кавказского фронта. В итоге малочисленная после длительных боев 51-я армия этого фронта оказалась изолированной от остальных его войск, расположенных южнее. В связи с этим Ставка тогда же, 30 июля, включила армию, которой командовал генерал Т. К. Коломиец, в состав Сталинградского фронта. Усилить ее не было возможности из-за недостатка времени, а главное, из-за отсутствия резервов, и войска Коломийца, не сдержав мощного натиска танков и мотопехоты Гота, оставили 2 августа Котельниковский. Так назрела смертельная опасность не только для левого фланга 64-й армии, но и для тыла главных сил всего будущего Юго-Восточного фронта, поскольку не исключался прорыв врага к Волге. Пришлось спешно развернуть на рубеже Красный Дон, Райгород, левее армии М. С. Шумилова, войска 57-й армии, которая также была очень ослаблена в боях на юге и ожидала пополнений.

Когда я вторично вошел к командующему, он как раз говорил по телефону с генералом Шумиловым. Закончив переговоры, Андрей Иванович кратко изложил мне суть дела, а потом спросил:

— Какие будут предложения?

— Думаю, что следует организовать контрудар, — ответил я, — ведь совсем недавно именно с помощью контрудара не успевшие закончить формирование 1-я и 4-я танковые армии спасли положение.

— Правильно. То же самое предлагает и командарм 64,— заметил Еременко. — А вот Гордое сказал ему: «Стой на месте и удержи то, что имеешь».

— В полосе действий 64-й нет никаких естественных преград, кроме нескольких степных пересохших речушек, — продолжал я, глядя на карту. — Поэтому быстрый маневр силами и средствами — единственный способ остановить Гота.

Утвердительно кивнув головой, командующий фронтом поставил на этом точку:

— От философии перейдем к делу. Собери все, что имеется под рукой, и направь на усиление Шумилова. Это будет первый экзамен для твоего штаба.

Андрей Иванович легко переходил с «вы» на «ты», и мне показалось, что «ты» означает у него одобрение и поощрение, а «вы» применяется для официальности.

Я соединился с начальником штаба 64-й армии полковником Н. М. Новиковым. Он подтвердил, что против их левого фланга враг периодически бросает в атаку по 150–200 танков с пехотой, одновременно с воздуха наносят удары 200–300 самолетов. Этот бешеный натиск гитлеровцев героически отражают части 126, 38 и 29-й стрелковых дивизий полковников В. Е. Сорокина, Г. Б. Сафиулина и А. И. Колобутина. После прорыва противником обороны они, завернув свои фланги, укрепились и остановили его дальнейшее распространение.

— А какая обстановка на правом фланге? — спросил я начштаба 64-й.

— На правом спокойно. Поэтому-то наш командарм и просил командующего фронтом разрешить перебросить отсюда часть сил к участку вражеского прорыва. Разрешение получено, и сейчас отдается приказ на передвижение 204-й дивизии генерала Скворцова и трех курсантских полков (Краснодарского, 1-го и 3-го Орджоникидзевских).

Я передал содержание этого разговора А. И. Еременко, и он приказал:

— Продумайте со своими подчиненными, подсчитайте и доложите, какие силы потребуются, чтобы контрудар был наверняка успешным.

Через некоторое время я доложил:

— Учитывая, что гитлеровцы прорвались на участке шириной 9 километров, нам для контрудара потребуется не менее трех полнокровных стрелковых дивизий, около 400 орудий и минометов калибра 76 миллиметров и больше и 90 танков.

— Много просишь, но правильно, — одобрил Еременко. — При плотности не более трех километров на стрелковую дивизию, наличии 40–50 стволов артиллерии и десятка танков на один километр фронта мы вышибем врага с занятых им позиций, но при двух важных условиях: если будем твердо руководить войсками и обеспечим достаточную авиафюнную поддержку. Теперь иди выискивай силы и средства, подумай, что есть в самой 64-й армии. А Кирилла Семеновича я пошлю к Шумилову, он поможет ему в руководстве контрударом.

— Есть! — ответил я и добавил: — Думаю, товарищ командующий, туда без промедления надо двинуть 13-й танковый корпус и 133-ю тяжелую танковую бригаду.

— Об этом я уже распорядился, и они сейчас на пути к Шумилову, — сказал Еременко.

Я направился к операторам, и мы начали прикидывать, как лучше выполнить задачу. Пришли к выводу, что одну полнокровную дивизию с учетом курсантских полков Шумилов найдет у себя, а две дивизии (208-я полковника К. М. Воскобойникова и 157-я полковника Д. С. Куропатенко) имелись в резерве фронта. Нашлись также два артиллерийских полка, полк «катюш», один тяжелый артиллерийский дивизион и бронепоезд. Танков все же было маловато, имелась, правда, еще 254-я танковая бригада, но она находилась на расстоянии свыше 200 километров от места прорыва.

В те же часы я встретился с командующим 8-й воздушной армией генералом Т. Т. Хрюкиным. Тимофей Тимофеевич сообщил, что сейчас за Волгой заканчивается строительство 19 аэродромов.

— В последние дни, — сказал он, — на многих из них работы завершены полностью, и большинство частей воздушной армии совершают перелет на заволжские аэродромы. Пришлось, однако, задержать перебазирование ряда наиболее боеспособных полков в связи с крайне тяжелым положением войск 62-й и 64-й армий. Еременко поставил задачу срочно нанести массированные удары по врагу, особенно в районах скопления его танков и мотопехоты. Пришлось пойти на необычное решение — объединить все экипажи исправных однотипных самолетов в сводные группы и временно подчинить их наиболее опытным командирам. Таких групп штурмовиков и бомбардировщиков получилось десять.

Тимофей Тимофеевич сообщил также, что удар немцев по флангу 64-й армии вызвал потери и у авиаторов. Артиллерийскому и танковому обстрелу подвергся аэродром в Аксае, при этом было повреждено девять самолетов и сожжено 50 тонн горючего. Командующий 8-й воздушной твердо заверил, что 9 августа наземным войскам будет оказана всемерная поддержка.

Общение с Тимофеем Тимофеевичем оставило незабываемое впечатление. Это был высокий, стройный, красивый человек, наделенный острым умом, разносторонним талантом и беспредельной храбростью. Он родился в Ейске в 1910 году в семье каменщика и прачки. Нужда в семье была такова, что Тимофей два года беспризорничал. К 15 годам он* потрудился уже чернорабочим, грузчиком, молотобойцем. Потом — вечерняя школа, рабфак, вуз, учеба в военной школе пилотов, бои в грозовом небе Испании, Китая и Финляндии. В начале войны Т. Т. Хрюкин — уже командующий ВВС 12-й армии, затем Карельского фронта. И вот теперь — командарм 8-й воздушной под Сталинградом[173].

Последующие сутки прошли в непрерывных хлопотах, но нам удалось сосредоточить все, что было запланировано.

9 августа в 5 часов, как только рассвело, 396 орудий, минометов и «катюш» ударили по врагу. Тридцать минут бушевала огневая вьюга. Одновременно и 8-я воздушная армия нанесла по противнику четыре сосредоточенных удара. 51 бомбардировщик, 74 штурмовика и 231 истребитель сумели уничтожить и повредить около 50 танков, свыше 160 автомашин с войсками и грузами. В районах ударов возникло более 60 пожаров[174].

Все это оказалось совершенно неожиданным для гитлеровцев. Атаки танков и курсантских полков, в которых была отборная молодежь, прошедшая прекрасную подготовку, удались, хотя фашисты, опомнившись, оказали бешеное сопротивление. Героизм проявили и многие воины 64-й армии. Вновь отличились также танкисты Танасчишина. Нельзя не сказать о подвиге младшего лейтенанта Г. И. Зеленых из 13-й танковой бригады. Его КВ вырвался вперед у станции Тингута и вынужден был вступить в единоборство с шестью вражескими танками. В считанные минуты экипаж подбил три из них и ринулся на четвертый. В это мгновение вражеский снаряд попал в люк механика-водителя. На рычаги управления склонился мертвый старший сержант К. С. Макеенко, были ранены башенный стрелок сержант П. И. Сердюк и стрелок-радист рядовой Н. К. Силов. У командира танка младшего лейтенанта Зеленых мгновенно созрело решение: он занял место механика-водителя и повел свой охваченный огнем танк к скоплению врага. И это невзирая на то, что вторым попаданием снаряда Зеленых был ранен в спину и бедро. За несколько минут командир уничтожил пять пулеметов и восемь минометов. Григорий Зеленых продолжал сражаться, пока билось его сердце.

Навсегда запомнилось мне, как в свойственной ему неторопливой манере раскатистым баритоном докладывал о славных итогах контрудара Михаил Степанович Шумилов. Он подчеркнул, что в наступательных боях хорошо помогли артиллерия и авиация; недостаток последней компенсировался твердым управлением со стороны Т. Т. Хрюкина и его штаба. От себя скажу, что особенно хорошо поработал оперативный отдел, возглавляемый полковником А. Р. Перминовым. Без устали трудились его помощники майоры М. В. Афанасьев, Т. И. Губа, К. М. Матусевич, П. В. Рысин. Успешно поработала штурманская служба, руководимая Героем Советского Союза полковником И. П. Селивановым.

Контрудар имел положительные последствия. Авторы труда «Великая победа на Волге» пишут: «В результате всесторонней подготовки контрудара войска 64-й армии, перейдя в наступление, 9 и 10 августа восстановили положение… Противник был вынужден перейти к обороне и активных действий на этом направлении не предпринимал в течение последующих десяти суток»[175].

В итоге этих действий мы лучше узнали врага. К слову сказать, в наших руках оказалось и несколько «языков». Так, 10 августа под Абганерово три танка из 254-й бригады, находясь в засаде, наблюдали за противником. С ними были три разведчика из разведроты 204-й стрелковой дивизии. Немецкий бронетранспортер, тоже ведя разведку, осторожно пробирался к месту, где стояли наши хорошо замаскированные танки. Подпустив его поближе, танкисты одним выстрелом подбили вражеский бронетранспортер. Три гитлеровца были убиты, а двое захвачены в плен. Это были солдаты 29-й моторизованной дивизии, входившей в 48-й танковый корпус 4-й танковой армии Гота. Они подтвердили, что наш контрудар был для них полной неожиданностью, так как ранее офицеры говорили, что Красная Армия разбита, захват Сталинграда — дело нескольких дней.

Более осведомленным оказался лейтенант из 14-й немецкой танковой дивизии, который тоже напоролся под Аксаем на засаду. От него мы узнали немало ценного. Конечно, если сейчас я стану пересказывать эти показания, то современный читатель едва ли обнаружит в них что-либо любопытное. Но для нас в то время было очень полезно знать, что танковые части врага испытывают недостаток в горючем, что личный состав с трудом переносит «тропическую жару азиатских степей», как выразился один пленный, что противник теряет большое количество танков. Показания пленных были очень кстати, поскольку предстояло писать отчет в Ставку об итогах контрудара 64-й армии.

Но еще до того, как были получены эти сведения о противнике, нам стали известны серьезные новости, касающиеся нас самих. Поздним вечером 9 августа меня вызвал А. И. Еременко. Он был в приподнятом настроении.

— Только что разговаривал с начальником Генштаба, — сказал командующий. — Василевский сообщил, что товарищ Сталин принял решение подчинить нам Сталинградский фронт. Членом Военного совета обоих фронтов остается Никита Сергеевич Хрущев, Гордое назначается моим заместителем по делам этого фронта, а по Юго-Восточному — Голиков. Твой бывший командующий Москаленко возглавит 1-ю гвардейскую армию.

— И я поеду с ним, — невольно вырвалось у меня.

— Однако же ты шустрый, — не без иронии парировал Андрей Иванович. — А я, по-твоему, смогу командовать двумя фронтами вообще без штаба?

— Я имел в виду, что вы будете опираться на штаб Сталинградского фронта. Ведь это же бывший штаб Юго-Западного направления и Юго-Западного фронта. У его работников как раз имеется опыт руководства двумя фронтами.

— Под Сталинградом Харькова не повторится! — резко отрубил командующий, и его небольшие голубые глаза сверкнули ледяным блеском.

Я понял, что сейчас продолжать разговор на эту тему с Еременко бесполезно. В дальнейшем, в более спокойной обстановке, я напомнил ему, что у нас сложилось парадоксальное положение, когда вчерашний армейский штаб вынужден руководить давно сложившимся фронтовым штабом, да и не только фронтовым, но и бывшим штабом всего Юго-Западного направления. Я посоветовал даже перевести наиболее опытных товарищей из штаба Гордова в наш штаб. На этот раз Андрей Иванович ответил спокойно. Он сказал, что случившаяся перемена подчиненности в данном случае помогает, а отнюдь не вредит.

— Твой штаб, — продолжал он, — был все время с войсками, привык руководить ими конкретно, это нам и нужно. Штаб же Юго-Западного фронта, мне кажется, обюрократился. Его следует встряхнуть и приблизить к войскам.

Я заметил на это, что дело, видимо, в том, что из штаба выбыли такие опытные работники, как генералы Баграмян, Бодин и Ветошников. Еременко промолчал. Больше мы к этой теме не возвращались.

О причинах организационных мероприятий на сталинградском направлении маршал А. М. Василевский написал позже следующее: «Ставка и Генеральный штаб с каждым днем все более и более убеждались в том, что командование этого (Сталинградского. — Авт.) фронта явно не справляется с руководством и организацией боевых действий такого количества войск, вынужденных к тому же вести ожесточеннейшие бои на двух разобщенных, направлениях. Не справлялось оно и с руководством теми мероприятиями, которые по заданиям ГКО и по требованиям военной обстановки должны были проводиться для усиления обороны города и удовлетворения нужд войск продукцией, производимой городской промышленностью»[176].

…В тот вечер 9 августа, остыв от вспышки гнева, командующий приказал немедленно связаться с генералами Москаленко и Голиковым и передать им приказ прибыть в Сталинград. Неожиданно доверительным тоном он добавил:

— Откровенно говоря, жаль, что рядом не будет Кирилла Семеновича. За три дня он проявил себя как генерал напористого, целеустремленного, немедленного действия, а у Филиппа Ивановича, насколько мне известно, при всех его достоинствах темперамент и стиль другие. Однако же товарищу Сталину видней.

Ранним утром следующего дня оба эти генерала прибыли на наш КП. После беседы мы тепло простились с Кириллом Семеновичем, и он уехал в район станций Фролово и Иловля, где разгружались прибывавшие эшелоны 1-й гвардейской армии.

Тогда же состоялось мое знакомство с генерал-лейтенантом Ф. И. Голиковым. Он был невысок ростом, с гладко выбритой головой. Говорил тихо, но очень внятно. Был подчеркнуто вежлив и никогда не допускал даже намека на неофициальность, никого не называл на «ты». За его плечами были работа во главе Главного разведывательного управления, командование 10-й армией и Воронежским фронтом.

На КП Филипп Иванович пробыл всего два дня и на рассвете 11 августа уехал в Варваровку для оказания помощи довольно слабой 57-й армии. С ним отбыли заместитель начальника штаба по ВПУ полковник И. Е. Иванов и еще несколько человек.

Обстановка в полосе 64-й армии нормализовалась, и мы собирались завершить налаживание работы штаба. Но из Ставки шли настойчивые требования стабилизировать положение и в районе 62-й армии. Поэтому вместе с начальником штаба Сталинградского фронта генералом Д. Н. Никишевым и начальником оперативного управления этого фронта генералом И. Н. Рухле мы постарались проанализировать ситуацию, которая сложилась перед 62-й армией. Против ее войск, насчитывавших 8 ослабленных стрелковых дивизий, 2 танковых корпуса (фактически без танков) и 2 недостаточно укомплектованные танковые бригады, к исходу 6 августа действовало 13 вражеских дивизий, в том числе 9 пехотных, 2 танковые и 2 моторизованные. Причем 7 дивизий были сосредоточены перед правым флангом 62-й армии и 6 — перед левым. В ударной группировке 6-й армии Паулюса, о которой мы и говорим сейчас, имелось не менее 400 танков. Она поддерживалась значительной частью сил 4-го воздушного флота генерала Рихтгофена.

Иван Никифорович Рухле рассказал о развитии событий в последние дни. Говоря кратко, дело обстояло следующим образом.

Генерал Паулюс не оставил своего замысла окружить 62-ю армию, поэтому он вновь нанес по ее оперативному построению два концентрических удара. Начало их пришлось на утро 7 августа. Врагу удалось, невзирая на самоотверженное противодействие наших войск, прорвать оборону 196-й и 399-й дивизий на правом фланге армии. А на левом фланге противник несколько потеснил 112-ю стрелковую дивизию полковника И. П. Сологуба и вышел в район поселка Погодинский. Связь штаба 62-й армии с дивизиями в этот день была нарушена. 8 августа Паулюс продолжал наращивать удар. Его танковые клинья прорвались к Калачу и соединились там. Калач не был взят, тем не менее наши 33, 147, 181, 299 и 399-я стрелковые дивизии оказались в окружении.

Слушая генерала Рухле, я подумал, что, видимо, и этот казус послужил одной из причин подчинения Сталинградского фронта Юго-Восточному, поскольку В. Н. Гордов не принял необходимых мер по предотвращению прорывов гитлеровцев, хотя был своевременно поставлен в известность командармом А. И. Лопатиным о сосредоточении вражеских сил перед флангами армии и полном отсутствии у нее каких-либо резервов для противодействия готовящимся ударам.

Мы начали горячо обсуждать, как локализовать этот крайне болезненный для нас удар врага, когда позвонил майор М. Ф. Зайцев. Он доложил, что оборудование ВПУ идет полным ходом, в частности, проложен кабель в штаб 64-й армии, развернут узел связи, установлены коммутатор, телефоны и аппараты «СТ». Но ВПУ, по его мнению, размещен очень неудобно — далеко на правом фланге по отношению к главной группировке армии. Кроме того, Варваровка находится в лощине. Мы лишены обзора, зато с самолетов врага местность просматривается хорошо. Поселок состоит из 28 дворов, нет ни одного деревца и никаких естественных укрытий. А недалеко расположены совхоз и санаторий «Горная поляна», там очень выгодные условия. И завершил свой доклад Михаил Фомич без всякого оптимизма:

— Приедет Кирилл Семенович и намылит мне шею.

Я приказал Зайцеву продолжать оборудование ВПУ, обеспечить устойчивую связь штаба фронта не только с 64-й, но и с 57-й армиями и сообщил, что вместо Кирилла Семеновича прибудет генерал-лейтенант Голиков, новый заместитель командующего. Он и решит, где располагать ВПУ.

После этого невольного перерыва мы продолжили анализ обстановки и решили, что необходимо добиться укрепления обороны армии по левому берегу Дона в полосе от озера Песчаное до устья реки Донская Царица, ибо этот рубеж лежал на кратчайшем пути 6-й армии Паулюса с запада к Сталинграду.

62-я армия располагала ограниченными силами, поэтому целесообразно было занять строящийся оборонительный рубеж Песковатка, Среднецарицынский прибывшими из резерва Ставки 98-й и 87-й стрелковыми дивизиями, оставив их в распоряжении командования фронтов. Кроме того, полезно было подготовить тыловой рубеж обороны на линии Котлубань, река Россошка, Карповка. Здесь мы могли использовать 4-й гвардейский дивизион «катюш», несколько танков Т-34 и отдельную химическую роту для задымления района и принятия других маскировочных мер. Было чем заминировать наиболее угрожаемые участки: сталинградские заводы в довольно большом количестве поставляли нам противотанковые и противопехотные мины. 28-й танковый корпус следовало вывести в район Илларионовского для доукомплектования.

Одновременно мы подготовили рекомендации командующему по организации деблокирования пяти дивизий, оставшихся в окружении на правом берегу Дона. Возможности 62-й армии, ослабленной в предыдущих ожесточенных боях, самой решить эту задачу были крайне ограничены. В резерве обоих фронтов фактически тоже ничего не оставалось, а враг бросил против окруженных 10 дивизий, в том числе 2 танковые и 2 моторизованные. Приходилось ориентироваться на соединения, предназначавшиеся для 1-й гвардейской армии.

Обсудили также возможные действия других армий. Вместе с ранее подготовленными нами с Н. Я. Прихидько соображениями по армиям Юго-Восточного фронта наши выводы легли в основу директивы командующего фронтами, которая была подписана 10 августа.

Вместе с тем А. И. Еременко энергично потребовал немедленной помощи центра. Это возымело свое действие, правда, не совсем в том, как мы предполагали, направлении. 12 августа к нам в Сталинград приехали член ГКО, секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков, начальник Генерального штаба А. М. Василевский и командующий ВВС А. А. Новиков.

Несколько раньше прибыл начальник штаба фронта генерал-майор Г. Ф. Захаров, однако командующий тут же послал его на наш правый фланг, откуда предстояло в ночь на 12 августа отвести войска на укрепления внешнего обвода Сталинграда. Затем Георгий Федорович стал фактически исполнять обязанности заместителя командующего по Юго-Восточному фронту, поэтому я продолжал заниматься всеми штабными делами, хотя оперативные приказы представлялись на подпись штатному начальнику штаба. Г. Ф. Захаров вообще-то тяготел к командной, а не штабной работе, несмотря на хорошую подготовку к последней — в 1939 году он окончил Академию Генерального штаба. Человек этот был постоянно крайне суровым, в отличие от А. И. Еременко — вспыльчивого, но отходчивого.

Ввиду отъезда Г. Ф. Захарова я присутствовал на заседании Военного совета фронта, когда А. М. Василевский с присущими ему четкостью и логичностью излагал указания Ставки. Это было необычное заседание, в нем участвовали кроме членов военных советов фронтов Н. С. Хрущева и А. С. Чуянова[177] Г. М. Маленков, генерал А. А. Новиков и еще несколько прибывших военных и гражданских лиц. Маленков просидел все заседание молча, сурово хмурился, стремясь показать всем своим видом важность миссии, с которой он прибыл. Никита Сергеевич на заседание опоздал, так как был на заводе «Баррикады». Он, как обычно, много и колоритно рассказывал о своих встречах с рабочими, техниками и инженерами.

Александр Михайлович особо выделил значение устойчивости обороны плацдарма, занимаемого за Доном армией генерала Крюченкина, потребовав усилить ее танками, артиллерией и минировать подступы к ней. Василевский рекомендовал также всемерно упрочить оборону в полосе 62-й армии. Наши мероприятия он в основном одобрил.

— Необходимо, — подчеркнул начальник Генштаба, — наряду с артиллерией использовать в противотанковой обороне и танки. Завтра же, — обращаясь ко мне, сказал Василевский, — пошлете своих толковых представителей, чтобы они форсировали выполнение плана основных оборонительных работ. А товарищ Чуянов поможет, я полагаю, привлечь трудящихся города и местные ресурсы для данной цели. — При этих словах Маленков грозно взглянул на секретаря обкома.

Далее А. М. Василевский, как бы размышляя вслух, сделал вывод, что для упрочения положения на левом крыле Сталинградского фронта, видимо, придется передать генералу Крюченкину целиком или частично 1-ю гвардейскую армию, поскольку этими силами можно было бы создать вторую полосу обороны в тылу 4-й танковой армии. А. И. Еременко возразил, заметив, что надо сохранить 1-ю гвардейскую как самостоятельное объединение, находящееся в резерве командующего фронтом. Согласились на том, что к Крюченкину перейдут две дивизии.

— Мы должны учитывать, — продолжал А. М. Василевский, — что 1-я гвардейская армия сумеет прибыть первыми эшелонами не ранее 14 августа, так что на левом крыле Сталинградского фронта может создаться напряженное положение. Ему необходимо уделять максимум внимания.

Андрей Иванович заверил, что сам побывает там.

В заключение начальник Генерального штаба сообщил, что для усиления 64-й и 57-й армий Юго-Восточного фронта, чтобы и они могли создать глубоко эшелонированную оборону на южном фасе среднего обвода, из резерва Ставки прибудут две стрелковые дивизии[178] и три артиллерийско-пулеметных батальона 77-го укрепленного района.

На совещании присутствовал также незнакомый мне молодой генерал-майор авиации. Это был Сергей Игнатьевич Руденко. Он проинформировал, что для усиления ВВС на сталинградском направлении началось формирование еще одной воздушной армии — 16-й, командующим которой он и назначен. Основу ее составили две авиадивизии из 8-й воздушной армии и две дивизии из резерва Ставки. Увеличивался и состав 8-й воздушной армии. Ставка направила под Сталинград 23 авиационных полка (447 самолетов)[179].

Совещание закончилось, но меня оставил А. И. Еременко и сказал:

— Дел нашему штабу прибавляется — с 9 августа Юго-Восточному фронту подчинена Волжская военная флотилия, а с 16 августа к нам перейдет и 2-й корпусной район ПВО страны, которым командует полковник Райнин. Мало этого, Ставка подчинила нам в оперативном отношении и Сталинградский военный округ, штаб которого находится в Астрахани.

Я не удержался и спросил:

— Зачем это делается?

— Чтобы мы обеспечивали стык сталинградского и кавказского направлений.

— Выходит, на нас возложена ответственность и за этот стык?

— Конечно, — подтвердил командующий, — вся ответственность за оборону астраханского направления Астраханского укрепленного района и подступов к Волге на участке Сталинград, Астрахань.

— Что конкретно предстоит сделать Семену Павловичу? — вмешался в разговор присутствовавший при этом Н. С. Хрущев.

— 12 августа гитлеровцы заняли Элисту, и угроза Астрахани стала реальной, — сказал Еременко. — Нужно срочно задержать разгружающуюся сейчас в Астрахани 34-ю гвардейскую стрелко7 вую дивизию и вывести ее войска на Астраханский обвод для обороны города, иначе это соединение уйдет на Северо-Кавказский фронт.

— Но едва ли одна дивизия сможет обеспечить оборону города, — высказал я сомнение.

Вместо ответа Еременко протянул мне шифротелеграмму, в которой говорилось, что дня борьбы с возможным просачиванием отдельных групп танков и авиадесантов противника и для бесперебойной работы железной дороги Астрахань — Кизляр по распоряжению заместителя народного комиссара путей сообщения 47-я отдельная железнодорожная бригада 14 августа должна занять оборону по линии Астрахань, Кизляр протяжением около 350 километров.

— Надо проследить, — распорядился командующий, — чтобы это указание тоже было исполнено.

Я прикинул, кому поручить встречу и вывод на позиции 34-й гвардейской дивизии генерал-майора И. И. Губаревича, и остановился на кандидатуре капитана, фамилию которого, к сожалению, запамятовал. Он был родом из Астрахани, мог быстро добраться до места и легко сориентироваться.

На следующий день А. М. Василевский, А. И. Еременко и я засели за разработку мероприятий по укреплению обороны. От этого нас отвлекали лишь краткие посещения прибывавших в те дни для руководства на месте работой заводов, железнодорожного узла и волжского речного транспорта заместители наркомов ряда важнейших наркоматов, их задачей было улучшить обеспечение сражающихся войск всем необходимым для жизни и боя.

Оценив обстановку, сложившуюся под Сталинградом в связи с выходом врага к внешнему оборонительному обводу, Александр Михайлович сказал, что, как видно, первый этап наступательной операции гитлеровцев — ликвидация плацдарма наших войск на правом берегу Дона западнее Калача — закончился.

— Чего следует ожидать теперь от противника, по вашему мнению? — спросил начальник Генерального штаба Еременко и меня.

Наше мнение было общим: конечно, попыток форсировать Дор и овладеть Сталинградом комбинированным ударом 6-й и 4-й танковой армий.

— Но где именно Паулюс постарается преодолеть реку? — продолжал Василевский, как бы советуясь с нами.

Тут мнения разделились: А. И. Еременко считал, что в полосе армии Лопатина, а я — на участке армии Крюченкина.

Александр Михайлович сказал:

— Оба варианта вероятны.

Этот вывод базировался, разумеется, не только на интуиции, но главным образом на разведывательных данных о сосредоточении фашистским командованием двух ударных группировок: одной — на направлении Калач, Сталинград (до 10–11 дивизий) и другой — на направлении Плодовитое, Сталинград (до 5–7 дивизий). Это могло делаться только с целью захвата города путем концентрических ударов.

В разработанном после этого совещания решении командующего предусматривалась организация прочной обороны войск Сталинградского фронта по левому берегу Дона на рубеже Бабка, Клетская, Болыпенабатовский с задачей не допустить выхода вражеской 6-й армии к городу с запада. Максимум внимания уделялось удержанию армией Крюченкина плацдарма на правом берегу Дона у Мело-Клетской и Большенабатовского, а также обороне правого фланга 62-й армии около Песковатки и Калача. Форсирование противником Дона на этих участках выводило его кратчайшим путем к Сталинграду. Большое место в документе заняла проблема создания вторых эшелонов и резервов в полосах обоих фронтов, особенно на направлениях главных ударов гитлеровцев; оговаривалась и необходимость укрепить оборону на среднем и внутреннем обводах, но все это зависело от подхода подкреплений.

В тот же день направленцы оперативного отдела еще до рассылки приказа уведомили начальников штабов армий о принятом решении.

Каковы же были конкретные задачи армий? Сначала — Сталинградского фронта. 63-я армия (1-я и 14-я гвардейские, 127, 153, 197 и 203-я стрелковые дивизии) генерал-лейтенанта В. И. Кузнецова должна была прочно оборонять левый берег Дона на фронте Бабка, устье реки Хопер. Василию Ивановичу был передан настоятельный совет А. М. Василевского обратить особое внимание на прикрытие борисоглебского направления с юга, а также выделить армейский резерв в составе двух стрелковых дивизий. Помнится, при разговоре с начальником штаба 63-й генерал-майором И. П. Крупенниковым он говорил мне:

— Побойся бога, Семен Павлович, ведь полоса обороны армии достигла 200 километров, и оперативная плотность составит в среднем до 33 километров на дивизию. И это при условии, что мы вытянем их в ниточку. А если создать, как ты требуешь, вторые эшелоны и резервы, то на дивизию придется по 50 километров!

Я довольно неуверенно обещал пополнения, но главным образом нажимал на то, что в полосе армии пока не предполагается активных действий.

Пассивная задача была и у 21-й армии генерала А. И. Данилова. Объединение включало большое количество дивизий[180], так как в него кроме своих собственных влились и войска расформированной 38-й армии.

Полковник В. А. Пеньковский, с которым я говорил, недавно вступил в должность начальника штаба этой армии и был, к сожалению, не полностью в курсе дела. Армия получила приказ оборонять полосу от устья реки Хопер до Мело-Клетской шириной 140 километров и также иметь резерв из двух стрелковых дивизий.

Особую заботу, конечно, представила постановка задач 4-й танковой армии. А. И. Еременко распорядился передать приказ лично В. Д. Крюченкину. Я связался по телефону с недавно назначенным начальником штаба армии полковником Е. С. Полозовым, поскольку найти генерала В. Д. Крюченкина не удалось — он опять ускакал в одну из своих дивизий. Этот лихой кавалерист не расставался с конем и по привычке, сложившейся еще в гражданскую войну, на КП армии почти не был. Полковник Полозов еще только входил, что называется, в новую роль.

Фронт обороны этой армии достигал 50 километров, а в ней оставались лишь 22-й танковый корпус, три стрелковые дивизии (18, 184 и 192-я), а также 5-я истребительно-противотанковая артиллерийская бригада и 54-й укрепленный район. В ее состав должны были войти две свежие дивизии (37-я и 39-я гвардейские из 1-й гвардейской армии). Средняя оперативная плотность равнялась 10 километрам на дивизию. Как будто бы неплохо, но следовало учитывать, что армия стояла на направлении главного удара Паулюса. Она должна была удерживать плацдарм на правом берегу Дона на фронте Мело-Клетская, Большенабатовский, прикрывая подступы к городу с северо-запада, и, кроме того, оборонять важнейший участок железной дороги Поворино — Сталинград. В армейский резерв был выделен 22-й танковый корпус. Он находился в районе Родионова, где пополнялся личным составом и техникой.

Когда я доложил генералу Еременко о своем разговоре с начальником штаба 4-й танковой, он потребовал разыскать Крюченкина («хотя бы он был и под землей») и сказал, что сам поставит ему задачу.

Разговор двух старых конников-однополчан по 14-й кавдивизии был весьма колоритным.

— Послушай, Василий Дмитриевич, чего ты все время* лезешь в батальоны и роты, на тебе же и так живого места нет, весь искорежен в гражданскую!

На это, видимо, был дан соответствующий ответ, ибо Еременко чертыхнулся и сказал скороговоркой:

— Начальство критиковать не положено! И ранен я серьезно не пять, а всего три раза… Но шутки шутками, а скидки тебе я не дам. Армию держи в кулаке, как хороший старшина держит роту. Немцы будут бить по тебе жестоко, ты сидишь на самом бойком месте. Находись в штабе, имей в руках резерв, проследи, чтоб 22-й танковый был в порядке. Прими и выведи в район Трехостровская, Хлебный две гвардейские дивизии, которые мы отбираем у Москаленко, чтобы подкрепить тебя. А скачки мы с тобой устроим после войны, хотя бы даже от моей Марковки до твоей Карповки[181].

Вслед за тем я начал переговоры с Кириллом Семеновичем Москаленко. Он был возбужден до крайности и сказал, что фактически является командармом без армии, ибо все успевшие прибыть части сражаются уже в составе других объединений.

— Сейчас прибыли 15 эшелонов 37-й и 39-й дивизий, я передаю их Крюченкину, но ведь они, по существу, еще не закончили формирование: не пришли составы с обозами, автотранспортом и другими видами вооружения и имущества[182]. Необходимы хотя бы несколько дней для восполнения этих пробелов и сколачивания дивизий.

Я же мог сообщить Кириллу Семеновичу только то, что решением командующего фронтом предусмотрено ввести в бой утром 16 августа 39-ю и 40-ю гвардейские стрелковые дивизии, а позднее и 37-ю гвардейскую под командованием генерал-майора В. Г. Жолудева с целью остановить наступление противника и удержать плацдарм в малой излучине Дона. И если 37-я и 39-я гвардейские дивизии включались в 4-ю танковую армию, то потерявшие с ней связь остатки правофланговых 321, 205 и 343-й стрелковых дивизий передавались в 1-ю гвардейскую армию.

— Сейчас, — говорил Кирилл Семенович, — когда 1-я гвардейская армия фактически получает задачу удержать плацдарм в северной части малой излучины Дона, там находятся лишь 40-я гвардейская, а также крайне ослабленные, насчитывающие всего по 700–800 человек, 321, 205 и 343-я стрелковые дивизии. 38-я гвардейская стрелковая дивизия только что выдвинулась на участок Новогригорьевская, устье реки Иловля, где она будет оборонять левый берег Дона. Что касается 41-й, то она еще на марше.

Чувствуя, что разговор с моим бывшим командующим приобретает слишком темпераментный характер, трубку взял Еременко:

— Товарищ Москаленко, поймите, что торопят вас не Иванов И Еременко, а враг. Он не желает давать нам время на развертывание армии, а стремится нанести смертельный удар или завтра, или послезавтра. За удержание же плацдарма основную ответственность пока несет генерал Крюченкин, а не вы. — Закончив на этом разговор, Андрей Иванович подытожил: — Придется мне самому выбрать время и съездить на Сталинградский фронт. Главное — заглянуть на плацдарм к Крюченкину и Москаленко. Переплет там действительно до предела опасный.

А теперь — о задачах армий Юго-Восточного фронта. Обстановка в районе действий его войск была пока менее напряженной. Однако предстояло в очень сжатый срок организовать стойкую оборону на рубеже река Мышкова, Абганерово, Райгород, чтобы воспретить прорыв врага к Сталинграду с юга. Вызвала немало размышлений и даже споров проблема, за счет каких сил сделать это. В конечном счете, с одобрения Ставки, решили для упрочения обороны южного фаса внешнего обвода и выделения хотя бы малых резервов отвести правое крыло фронта с реки Аксай на внешний обвод. Одновременно для обеспечения открытого левого крыла фронта генералу Коломийцу приказывалось отвести 51-ю армию в район озер Цаца и Сарпа.

Основными оппонентами в этих спорах оказались Г. Ф. Захаров и Ф. И. Голиков. Оба вернулись на недолгий срок на КП в Сталинграде с южного крыла фронта. Филипп Иванович ратовал за отвод войск, а Георгий Федорович утверждал, что надо исходить только из приказа Наркома обороны № 227, известного под Названием «Ни шагу назад!». Рассудил спорщиков А. М. Василевский, сказав, что не может быть запрещен разумный маневр силами с целью не допустить их окружения. В соответствии с этим предполагалось, что 64-я армия[183] сосредоточит свои основные силы на рубеже Тебектенерово, Тингута, а группа генерала Чуйкова, прикрываясь сильными арьергардами, отойдет на внешний оборонительный обвод на участок от Логовского до Тингуты, чтобы закрыть таким образом кратчайшие пути к городу с юго-запада. Предстояло зарыть танки в землю на господствующих высотах по внешнему обводу.

57-я армия[184] обороняла полосу шириной до 120 километров: ферма № 4 (4 километра восточнее Тингуты), совхоз «Приволжский», Райгород с задачей не допустить прорыва врага к Сталинграду с юга. Силами четырех дивизий армии Коломийца предстояло организовать оборону среднего оборонительного обвода на участке Варваровка, Ивановка, Чапурники. Поскольку обнаружилась угроза выхода противника к Волге юго-восточнее Райгорода, пришлось преждевременно задействовать 108-й гвардейский стрелковый полк прибывающей 36-й гвардейской стрелковой дивизии для обороны дефиле между озерами Сарпа, Цаца и Барманцак. Оперативное построение 57-й армии намечалось в два эшелона: в первом — до двух дивизий, во втором — четыре. Ширина полосы обороны армии достигала 70 километров.

51-й армии[185], полоса обороны которой достигала 150 километров, предстояло прочно удерживать межозерные дефиле в районе Малые Дербенты, озеро Сарпа и не допустить здесь выхода противника к Волге.

8-я воздушная армия[186] должна была содействовать 62-й армии при отходе ее соединений, остававшихся на правом берегу Дона, а также прикрывать выгрузку прибывающих эшелонов 1-й гвардейской армии.

Волжская военная флотилия[187] контр-адмирала Н. Д. Рогачева получила задачу главными силами во взаимодействии с 57-й армией не допустить подхода противника к переднему краю внешнего обвода в районе Райгорода.

Конкретизация решения Военного совета, которое удалось выполнить далеко не полностью, легла на плечи нашего не окрепшего! еще штаба. Все трудились буквально без сна, с перерывами только для еды. Питание прекрасно организовал начальник тыла фронта генерал Н. П. Анисимов.

А тем временем враг не дремал. На следующий день после заседания Военного совета, 13 августа, на рассвете мы получили тревожный сигнал из армии В. Д. Крюченкина. Начальник штаба полковник Е. С. Полозов сообщил, что ожесточенной атаке подвергались позиции левофланговой 321-й стрелковой дивизии подполковника А. И. Валюгина. Удар наносили по меньшей мере две дивизии. Как выяснилось потом, это были части 376-й и 100-й немецких дивизий.

Мы ожидали удара по данной армии, но не по левому флангу, а по центру, ибо отсюда лежал прямой путь к Сталинграду.

Были все основания предположить, что это отвлекающий удар, а за ним последует главный и именно там, где мы его ждали. Когда же я спросил у Полозова, какие меры приняты, он ответил, что командарм усиливает левофланговое направление, перебрасывая сюда 5-ю истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду и 1253-й истребительно-противотанковый артполк, снимая их с центрального участка армейской полосы обороны.

— Но этого-то как раз и нельзя делать ни в коем случае! — не сдержавшись, резко сказал я.

— Решение уже санкционировано генералом Гордовым, и артиллерия находится в пути, — парировал Евгений Степанович.

Об этом было доложено А. М. Василевскому и А. И. Еременко. Первый выразил недоумение, второй — крайнее возмущение. Скорый на решения Андрей Иванович распорядился было отменить приказ В. Д. Крюченкина, но Александр Михайлович резонно заметил, что едва ли это поможет делу: артиллеристы уже в пути и дергать их то туда, то сюда не следует. Надо подумать, что можно дать Крюченкину для артиллерийского обеспечения центра армии, ибо положение его вот-вот станет критическим.

Тогда-то А. И. Еременко и Н. С. Хрущев, а это было поздней ночью на 14 августа, решили ехать на Сталинградский фронт, в первую очередь к Крюченкину и его соседу Данилову, чтобы на месте изыскать противотанковые средства и передвинуть их в центр полосы обороны 4-й танковой армии. Они пробыли там до вечера 14 августа. Вернулись страшно усталые, озабоченные.

Оказалось, что Сталинградский фронт располагал небольшими, хотя и действенными, резервами для борьбы с танками. Это были два полка артиллерии РГК, два отдельных танковых батальона (каждый из которых почти равнялся танковой бригаде), гвардейские минометные полки и несколько истребительно-противотанковых артиллерийских полков. Но они были расположены на правом фланге 21-й армии, то есть той армии, которую до назначения на пост командующего Сталинградским фронтом возглавлял В. Н. Гордое. Еременко, конечно, приказал немедленно все эти средства перебросить туда, где их можно было использовать для отражения удара врага по армии Крюченкина, однако на это требовалось не менее суток-полутора, а где их было взять?..

15 августа, едва рассвело, по всему фронту 4-й танковой армии противник начал массированную артиллерийскую и авиационную подготовку. Через полтора часа, в 6.30 утра, под прикрытием беспрерывных бомбежек и штурмовых действий авиации гитлеровцы нанесли таранный удар пятью дивизиями. Основные усилия они сосредоточили, как мы и предполагали, в центре оперативного построения армии в направлении Оськинский, Сиротинская. Три дивизии вели наступление и на вспомогательном направлении — Большенабатовский, Трехостровская. Воины 4-й танковой оказали упорное сопротивление, но к исходу дня врагу все же удалось преодолеть оборону армии.

В полдень я сделал попытку связаться со штабом генерала Крюченкина, но в трубке послышалось лишь надсадное кряканье, а затем связь и вовсе оборвалась. Позже стало известно, что как раз в это время в расположение КП армии вышли фашистские танки. Управление ее войсками было потеряно.

Еременко, с трудом сдерживая гнев, сказал мне:

— Разыщите Гордова, и пусть отправляется в 4-ю танковую, примет командование на себя. Если бы артиллерия стояла там где следует, враг не прошел бы так скоро… А с завтрашнего утра, я полагаю, начальник Генштаба разрешит ввести в бой все три прибывшие дивизии 1-й гвардейской. Жаль раздергивать по частям армию, но ничего не поделаешь, — вздыхая, заключил Андрей Иванович.

А. М. Василевский разрешил. Он рекомендовал также утром 17 августа нанести контрудар по прорвавшимся частям противника для восстановления положения в полосе 4-й танковой армии.

Для участия в этом контрударе на правом фланге армии решено было привлечь 321, 205, 343 и 40-ю гвардейскую стрелковые дивизии, а на левом — 37-ю и 39-ю гвардейские стрелковые, 18-ю стрелковую дивизии и 22-й танковый корпус.

Соответствующие задачи ставились и другим армиям. Так, генералу А. И. Лопатину (62-я армия) я сообщил, что силами переданной ему из резерва фронта 98-й стрелковой дивизии с приданными танковыми и минометными частями[188] надлежит в ночь на 16 августа организовать форсирование Дона около Вертячего и ударом в направлении Родионова во взаимодействии с соединениями 4-й танковой армии нанести поражение фланговым соединениям ударной группировки гитлеровцев. Командующий 21-й армией генерал А. И. Данилов тоже одной стрелковой дивизией должен был форсировать Дон и к утру 17 августа овладеть Мело-Клетской.

Мы понимали, сколь угрожаем участок в районе хуторов Вертячий и Песковатка — отсюда лежал удобный путь к северным окраинам Сталинграда. Поэтому было решено по существу единственный фронтовой резерв — 214-ю стрелковую дивизию[189] генерала Н. И. Бирюкова — к исходу 16 августа вывести на этот участок в готовности к оказанию помощи войскам 4-й танковой армии.

Генерал Т. Т. Хрюкин получил приказ от командующего фронтом с утра 16 августа направить главные силы 8-й воздушной армии для удара по танковым и моторизованным войскам противника и прикрытия развертывания соединений 1-й гвардейской армии. Непосредственное командование 4-й танковой армией, как я уже упомянул, должен был взять на себя генерал В. Н. Гордое.

Получилось, однако, что далеко не все эти весьма дельные решения удалось реализовать, ибо ранним утром 16 августа 14-й танковый корпус генерала Виттерсгейма возобновил яростное наступление и стал развивать удар в общем направлении на Трехостровскую. Корпус этот был ударным кулаком Паулюса, в него входили полностью укомплектованная 16-я танковая дивизия, которой, как уже знает читатель, командовал фанатично преданный Гитлеру генерал Хубе, а также две моторизованные дивизии (3-я и 60-я), оснащенные немалым количеством бронетранспортеров и бронемашин.

Правофланговые соединения 4-й танковой армии (321, 205 и 343-я стрелковые дивизии), сдерживая наступающего врага, с тяжелыми боями вынуждены были отходить на северо-восток. К исходу дня им все же удалось на рубеже Кременская, Сиротинская совместно с подошедшими 38-й и 40-й гвардейскими стрелковыми дивизиями 1-й гвардейской армии остановить дальнейшее продвижение гитлеровцев. На левом фланге армии 184, 92 и 18-я стрелковые дивизии и 22-й танковый корпус поначалу отразили удары превосходящих сил противника, но Паулюс наряду с танками Виттерсгейма бросил сюда четыре полнокровные пехотные дивизии (389, 384, 295 и 76-ю) и нанес несколько массированных ударов с воздуха. После этого наша левофланговая группировка, прикрываясь арьергардами, стала отходить на восток к Дону. Под удар фашистских танков и авиации попали также 37-я и 39-я гвардейские стрелковые дивизии, выходившие на правый берег Дона для занятия обороны.

Хорошо проявили себя пулеметно-артиллерийские батальоны 54-го укрепленного района, оборонявшиеся на левом берегу Дона. Дружным прицельным огнем они остановили врага и к исходу 16 августа обеспечили переправу наших войск на левый берег, помешав противнику с ходу форсировать Дон. Это дало возможность соединениям 4-й танковой армии перейти к обороне по левому берегу реки.

1 Одной из главных причин наших неудач в тот день было подавляющее превосходство гитлеровцев в авиации. Генерал Еременко требовал, разносил, наконец, умолял Тимофея Тимофеевича Хрюкина активизировать действия его дивизий, но это помогало мало — просто не хватало сил. Я несколько раз разговаривал с генералом Я. С. Шкуриным, начальником штаба 8-й воздушной армии. Он искренне заверял, что летчики делают все, чтобы крепко бить по фашистским войскам и технике и прикрывать развертывание войск 1-й гвардейской армии. Однако их удары по переправам и скоплениям вражеских войск не могли не носить ограниченного характера, так как после напряженных боевых действий с 6 по 10 августа на Юго-Восточном фронте большая часть наших самолетов находилась в ремонте. Авиация же гитлеровцев, пользуясь слабостью нашей противовоздушной обороны и малочисленностью истребителей, почти безнаказанно в течение дня группами от 10 до 40 машин бомбила переправы, боевые порядки и тылы наших войск. Стоит сказать, что за четыре последующих дня напряженных воздушных боев летчики 8-й воздушной армии смогли произвести 520 самолето-вылетов, а 4-й воздушный флот Рихтгофена — свыше 1750.

Много было также нареканий в адрес генералов В. Д. Крюченкина и В. Н. Гордова в связи с отходом войск 4-й танковой армии. Но мы понимали, что главной причиной этого являлось большое превосходство врага. Ведь соединения 4-й танковой из-за значительных потерь в людях и вооружении были малочисленны, не имели достаточного количества артиллерии и минометов. В боевых порядках 205, 321 и 343-й стрелковых дивизий насчитывалось всего по 700–800 человек. В 22-й мотострелковой бригаде осталось 200 человек, в 182-й танковой бригаде 22-го танкового корпуса — 7 танков[190].

Когда А. И. Еременко убедился, что 4-я танковая армия исчерпала свои возможности, он решил локализовать успех противника действиями 1-й гвардейской армии. С этим согласился и А. М. Василевский.

— Переговори с генералом Москаленко, — сказал мне Андрей Иванович, — и передай, что удержание плацдарма в малой излучине Дона и срыв переправы врага на левый берег Дона возлагаются на него. Пусть подчинит себе находящиеся в этом районе соединения 4-й танковой армии и все части усиления. Посмотри по карте и наметь наиболее выгодный рубеж для занятия обороны.

Изучив, насколько позволяло время, район по карте, я выбрал рубеж по линии Кременская, Шохин, Сиротинская и далее по левому берегу Дона до устья реки Иловля. Для усиления 1-й гвардейской армии командующий разрешил передать прибывшие в резерв фронта 23-ю стрелковую дивизию, 331-й гаубичный, 156-й артиллерийские полки, довольно мощную группировку гвардейских минометов (полк и четыре отдельных дивизиона «катюш»), а также четыре понтонных батальона и три роты ранцевых огнеметов.

В то время как я разговаривал с генералом К. С. Москаленко, Еременко дал указание А. И. Данилову (21-я армия) частями 343-й стрелковой дивизии занять оборону по левому берегу Дона у станицы Кременская, чтобы обеспечить стык с 1-й гвардейской армией.

С генералом В. Н. Гордовым переговорил Александр Михайлович Василевский. Он сказал, что войска, действующие южнее Иловли, остаются в его распоряжении и должны будут, как и укрепленный район, не допустить здесь форсирования гитлеровцами Дона.

Особенно всех нас беспокоил оказавшийся довольно слабо обеспеченным стык армий Крюченкина и Лопатина на рубеже Паншино, Песковатка. Он оборонялся разрозненными частями трех стрелковых дивизий (18, 39 и 184-й) 4-й танковой армии при незначительной поддержке войсковой артиллерии и артиллерии РВГК.

Гордое заявил, что он не сможет с достаточной плотностью прикрыть весь фронт обороны от устья Иловли до озера Песчаное. После мучительных размышлений, что и где взять, было решено занять войсками 62-й армии участок обороны от Нижнегниловского до Песчаного, а также принять все возможные меры по усилению 4-й танковой и 62-й армий общевойсковыми и танковыми соединениями. Генерал А. И. Лопатин вечером 16 августа доложил, что 98-я стрелковая дивизия заняла оборону на рубеже Нижнегниловский, Вертячий, а одним приданным полком 87-й стрелковой дивизии — у Песковатки.

Принятые нами меры помешали врагу 16 августа достичь своих целей в полном объеме. Однако после ожесточенных боев к исходу этого дня ценой больших потерь он все же вышел на участок Кременская, Большенабатовский на правый берег Дона, а в районе Нижнего Акатова даже форсировал реку, но плацдарм, захваченный им, был крайне ограничен. Имевшийся здесь старый мост едва выдерживал гужевой транспорт, так что быстро использовать этот пятачок как трамплин для броска к Сталинграду противнику оказалось невозможным.

С утра 17 августа Паулюс возобновил разведку боем усиленными пехотными батальонами в полосах наших 62-й, 4-й танковой и 1-й гвардейской армий, стремясь на широком фронте от Хлебного до Нижнего Герасимова найти слабые места для переправы на левый берег реки своих главных сил.

В этот день мы узнали о подвиге воинов 40-й гвардейской стрелковой дивизии генерала А. И. Пастревича. Так случилось, что этому соединению пришлось фактически одному удерживать участок плацдарма всей 1-й гвардейской армии. 38-я и 41-я дивизии только что прибыли и не успели сосредоточиться в заданном районе, а о слабоукомплектованных частях из 4-й танковой армии и говорить не приходилось, их нужно было сначала привести в порядок. Однако 40-я гвардейская проявила себя достойно. Примером воинской самоотверженности стала оборона высоты 180,9 близ Сиротинской, где насмерть встал взвод гвардии младшего лейтенанта В. Д. Кочеткова в составе всего 16 человек. Все попытки немецких пехотинцев взять рубеж были отбиты. Тогда на него двинулось 12 танков. Гвардейцы вывели из строя 6 из них. Все склоны возвышенности были усеяны трупами гитлеровцев, но несли потери и наши воины. Когда подоспело подкрепление, был жив лишь израненный В. Д. Кочетков. Все защитники высоты были награждены, в том числе и павшие в бою (посмертно).

Противник силами 376-й и 100-й легкой пехотных дивизий при поддержке до 100 танков атаковал и на других участках. Главный удар наносился в направлении Новогригорьевской. К 14 часам враг овладел высотой 238,0 и населенными пунктами Яблонский и Шохин. Возникла угроза переправы у Новогригорьевской. Но к этому времени войска 1-й гвардейской армии на правом берегу Дона пополнились. Сюда переправилась 38-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием полковника А. А. Онуфриева и с ходу вступила в бой. Теперь уже силами двух гвардейских стрелковых дивизий К. С. Москаленко нанес контрудар. Противник пытался удержаться в захваченных пунктах, но в ожесточенном бою был выбит из них, потеряв за день до 1400 солдат, офицеров и 8 танков. В последующие дни Паулюс продолжал атаковать позиции армии, однако, не добившись успеха, перенес основные усилия против 4-й танковой и 62-й армий.

Тогда мы не знали всех деталей, но понимали, что Паулюс и Гот готовятся к решительному броску непосредственно к Сталинграду, и доложили об этом в Ставку. В ответ получили заверения о скорой присылке пополнений и требование во что бы то ни стало полностью восстановить задонский плацдарм на участке 4-й танковой армии. Для этого предлагалось создать ударную группу из трех-четырех дивизий. Оказывается, Ставка в дальнейшем, с подходом свежих соединений, рассчитывала использовать этот плацдарм для удара в юго-западном направлении.

Не ожидая прибытия резервов, чтобы как-то укрепить стык 4-й танковой и 62-й армий, мы взяли два истребительно-противотанковых артиллерийских полка с Юго-Восточного фронта и передали их 62-й армии для организации противотанковой обороны в районах Паншино, Вертячий, Песковатка. Разговаривавший с А. И. Лопатиным А. И. Еременко сказал, что для усиления правого фланга армии он перебрасывает также 28-й танковый корпус из-под Илларионовского. Но беда состояла в том, что части и соединения, которые мы передавали Лопатину, были в большом некомплекте.

Командующий артиллерией фронта генерал-майор В. Н. Матвеев и его начальник штаба полковник С. Б. Софронов предложили для борьбы с артиллерией противника и массированного использования своего огня на правом фланге 62-й армии создать армейскую артиллерийскую группу из пушечных полков[191].

Запомнился мне разговор с командующим корпусным районом ПВО Е. А. Райниным. Он сообщил, что зенитчики накопили опыт борьбы не только с самолетами, но и с танками врага. Еще раз подтвердилось, что многие зенитные средства можно успешно использовать и по наземным целям. Александр Михайлович Василевский одобрил эту инициативу, и зенитчикам было приказано в связи с возможным прорывом противника к Сталинграду быть в готовности огнем своих батарей вести борьбу с танками и мотопехотой.

18 августа мы послали работников штаба для встречи и вывода соединений, прибывших из резерва Ставки, в район стыка 4-й танковой и 62-й армий. Одновременно готовились контрудары ограниченными силами войск 1-й гвардейской и правого крыла 62-й армий по флангам главной ударной группировки 6-й немецкой армии в общем направлении на Оськинский. 63-я и 21-я армии получили задачу нанести удары в направлении Перелазовский, чтобы вынудить гитлеровцев оттянуть часть своих войск с фронта 1-й гвардейской и 62-й армий.

Наши решения были нацелены, таким образом, на то, чтобы главные усилия армий Сталинградского фронта переключить против тех соединений 6-й немецкой армии, которые угрожали Сталинграду с запада, а упорной обороной войск Юго-Восточного фронта отразить готовившийся противником удар 4-й танковой армии Гота по городу с юга. Мы настойчиво стремились придать обороне высокую активность, нанести врагу максимальный урон и не допустить его продвижения западнее Дона. Намеревались мы также овладеть плацдармами на правом берегу Дона для последующего наступления. Наши решения отвечали требованиям Ставки ВГК, но в сложившейся обстановке далеко не все намеченное могло быть выполнено.

Противник к 20 августа закончил подготовку к наступлению. Развернувшиеся с утра 21 августа боевые действия в полосе Сталинградского фронта протекали следующим образом.

В 2 часа ночи на 21 августа в отсеке генерала Еременко на КП послышались телефонные звонки из обеих наших армий, находившихся на наиболее опасном направлении. А. И. Лопатин и вернувшийся к исполнению своих обязанностей В. Д. Крюченкин сообщили, что началась массированная артподготовка в полосах их объединений. Для нас настало поистине драматическое время. В 3 часа после сильнейших ударов артиллерии и авиации, длившихся более часа, 76-я и 295-я пехотные дивизии корпуса генерала фон Зейдлица форсировали Дон на участке Нижний Герасимов, Лученский. Сразу же развернулась наводка мостов, по которым на левый берег ринулись массы немецкой пехоты и танков. Потеснив 98-ю стрелковую дивизию и 28-й танковый корпус 62-й армии, гитлеровцы к исходу дня овладели плацдармом на левом берегу реки на участке Верхнегниловский, Песковатка. Мы бросили туда все силы 8-й воздушной армии, и летчики поработали славно. За два дня они совершили около тысячи самолето-вылетов, на каждый исправный бомбардировщик приходилось в среднем два, а на истребитель — до трех вылетов ежедневно.

Чтобы локализовать успех вражеских войск, переправившихся через Дон на фронте 4-й танковой и правом фланге 62-й армий, было решено нанести контрудар. Для участия в нем привлекались прибывшие из резерва Ставки три дивизии, а также одна дивизия и одна танковая бригада 62-й армии. Но осуществить задуманное в полной мере не удалось, так как противник имел громадное превосходство в силах.

Несколько дней назад мы восприняли удары 13–18 августа как начало фашистского наступления на Сталинград, однако оказалось, это была лишь подготовительная мера. Пленные показали, что приказ о наступлении на город был отдан только 19 августа, когда Паулюс собрал для этой цели мощный кулак. А предварительно он организовал достаточно ощутимые отвлекающие удары по всему фронту. Этим Паулюс рассчитывал сковать наши войска и дезориентировать их относительно направления своего главного удара.

Как выяснилось в дальнейшем, особенно детально в приказе Паулюса на наступление была разработана первая часть, касающаяся форсирования Дона. Об овладении Сталинградом говорилось лишь в общих чертах. Немецкая разведка хорошо потрудилась. Она выбрала весьма удачный исходный рубеж в той части большой излучины Дона, что лежит между Лученским и Островским. Там западный берег порос лесом. Густой кустарник и глубокие лощины, спускающиеся к реке, содействовали скрытному сосредоточению войск, позволяли незаметно для нас подтянуть прямо к Дону переправочные средства для танков. Кроме того, с занимаемого врагом западного берега глубоко просматривалась более низменная равнина к востоку от реки.

Паулюс предполагал создать по обе стороны Вертячего плацдармы на восточном берегу Дона силами 51-го армейского корпуса, а также 295-й и 76-й пехотных дивизий, которые еще не понесли существенных потерь. Затем с этих плацдармов 14-й танковый корпус Виттерсгейма должен был молниеносно прорваться к Волге севернее Сталинграда. Еще одному танковому корпусу, 24-му, предстояло создать третий плацдарм у Калача и оттуда бить на восток.

Но и у противника, несмотря на всю его скрупулезную подготовку, события развивались не совсем так, как задумали в штабе Паулюса. На рассвете 21 августа, когда наступление началось, 76-я пехотная дивизия генерала Роденбурга не смогла форсировать Дон. Ее части под ураганным огнем наших войск понесли серьезные потери. Однако соседней 295-й пехотной дивизии генерала Корфеса удалось захватить плацдарм, и оттуда она ударила в тыл обороняющимся. Немецкие саперы с лихорадочной быстротой стали наводить мосты для 14-го танкового корпуса.

Этот и новый удары врага пришлись по частям 54-го укрепленного района, которым командовал генерал-майор М. Т. Карначев, 98-й стрелковой дивизии генерал-майора И. Ф. Баринова и 28-го танкового корпуса генерала Г. С. Родина. Перечень войск вроде бы велик, а на самом деле сил было мало. Полностью укомплектовать части и снабдить их всем необходимым, как мы ни старались, не сумели из-за недостатка личного состава, средств, да и времени. Тем не менее наши воины встретили врага плотным огнем и дерзкими контратаками. Они, как мы видели, нанесли атакующим на первом этапе значительный урон. И все же авиационно-артиллерийский удар и последующий танковый таран противника были настолько мощными, что буквально прорубили нашу оборону, истребляя все живое. Спешившие сюда 87-я и 35-я гвардейская стрелковые дивизии подойти к моменту вражеской атаки не успели. Я помню, как командующий фронтом докладывал тогда в Ставку:

— Противник прикрыл участок форсирования огневым щитом авиации, полевой и танковой артиллерии. Он создал по меньшей мере пятикратное превосходство над нами на участке форсирования.

Части 87-й и 35-й гвардейской стрелковых дивизий полковника А. И. Казарцева и генерала В. А. Глазкова на марше были застигнуты ударами авиации и дальнобойной артиллерии, тоже понесли большие потери, и в дальнейшем их оборона приобрела очаговый характер. Сколь самоотверженно дрались с врагом эти соединения, ярко показывает коллективный подвиг тридцати трех воинов 1379-го стрелкового полка 87-й стрелковой дивизии.

В эту группу входили 6 связистов во главе с младшим политруком А. Г. Ефтифеевым и младшим лейтенантом Г. А. Стрелковым, 15 разведчиков под командованием заместителя политрука Л. И. Ковалева и 12 автоматчиков старшины Д. И. Пуказова. Отрезанные от своих, они имели на вооружении только автоматы, винтовки, гранаты, бутылки с горючей смесью и одно противотанковое ружье с 20 патронами. 24 августа, защищая важный рубеж около Малой Россошки, воины несколько часов отбивали ожесточенные атаки до батальона пехоты противника при поддержке 70 танков. Лишь с наступлением темноты гитлеровцы, не добившись успеха, прекратили наступление. На поле боя враг оставил 27 подбитых танков и до 150 убитых солдат и офицеров.

Весть о подвиге наших героев облетела не только 87-ю стрелковую дивизию, но и всю Красную Армию, всю страну. В те дни подобных подвигов было совершено немало. К сожалению, далеко не все они были зафиксированы в документах.

Кульминационным в обороне города стало 23 августа. С раннего утра беспрерывно зуммерили телефоны и стрекотали аппараты Бодо. А после 9 часов по разным каналам одновременно позвонили начальник штаба 8-й воздушной армии полковник Н. Г. Селезнев, сменивший недавно генерала Я. С. Шкурина, командующий корпусным районом ПВО полковник Е. А. Райнин и командующий 62-й армией генерал А. И. Лопатин. С первым разговаривал генерал Г. Ф. Захаров, со вторым — я, а с третьим — командующий фронтом. Все они сообщили об одном и том же — о движении более 200 танков и массы автомашин от Дона к Волге. В тот момент голова колонны подошла к Малой Россошке. Танкам и мотопехоте Путь прокладывала авиация.

Генералу Т. Т. Хрюкину было приказано нанести штурмовой удар по выдвигающимся к Сталинграду колоннам противника. Затем был вызван начальник автобронетанкового управления Сталинградского фронта генерал-лейтенант танковых войск А. Д. Штевнев. Ему был отдан приказ немедленно образовать группу из остатков двух танковых корпусов (2-го и 23-го), которые ранее предполагалось отправить на переформирование. Эти корпуса имели всего по 20–25 танков, главным образом Т-70. Группе поставили задачу не допустить вражеские танки и мотопехоту к Сталинграду с северо-запада и подготовить контрудар.

Полковнику Е. А. Райнину приказали усилить наблюдение и быть готовым к отражению танковой и воздушной атак, так как при подходе к Сталинграду гитлеровцы обязательно будут атаковывать город и с воздуха. Начальнику Сталинградского гарнизона полковнику Сараеву было приказано два полка возглавляемой им 10-й дивизии НКВД привести в полную боевую готовность и установить надежную связь с командирами артиллерийских дивизионов ПВО, расположенных на огневых позициях, а также перебросить резервный полк к заводу «Баррикады». Получил соответствующие указания и генерал А. И. Лопатин.

Тут же последовали доклады, как говорится, по второму заходу. Полковник Райнин сообщил, что под Орловкой его артиллерия ведет бой с фашистскими танками. Вслед за тем начальник Сталинградского гарнизона командир 10-й дивизии НКВД полковник Сараев известил, что его 282-й полк тоже вступил в бой с танками и мотопехотой противника восточнее Орловки.

Александр Михайлович и Андрей Иванович перебросились взглядами, видимо мысленно перебирая в памяти, что и где можно взять еще для укрепления обороны Сталинграда.

— Что у нас на особом учете? — спросил командующий Г. Ф. Захарова.

Надо сказать, что мы имели неприкосновенный резерв, который в кризисные моменты помогал исправить положение. Это — 38-я мотострелковая бригада, 133-я танковая бригада и 20-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк. Подходила к Сталинграду и 124-я стрелковая бригада. Георгий Федорович, только что вернувшийся из очередной утомительной поездки в войска, многозначительно посмотрел на меня, и я перечислил их. Было решено немедленно направить эти войска в наиболее горячие точки.

Вскоре позвонил со Сталинградского тракторного В. А. Малышев — он тогда, будучи наркомом танковой промышленности, являлся и уполномоченным ГКО. Вячеслав Александрович сообщил, что с завода наблюдается бой севернее города — зенитчики сражаются с танками. Несколько снарядов упало на территорию предприятия. Танки противника движутся на Рынок. Заводу грозит опасность, наиболее важные объекты подготовлены к взрыву. Рабочие дружины занимают оборонительные рубежи, чтобы не допустить врага к СТЗ.

Затем Малышев передал трубку генерал-майору Н. В. Фекленко, который доложил, что в возглавляемом им танковом учебном центре имеется до двух тысяч человек и тридцать танков. Еременко назначил Н. В. Фекленко начальником тракторозаводского боевого участка. Ему было приказано немедленно организовать оборону силами учебного центра и рабочей дружины. На помощь сюда двигалась 124-я стрелковая бригада, батальоны которой в этот момент переправлялись через Волгу. Еременко приказал командиру бригады полковнику С. Ф. Горохову ускорить переправу и без промедления прибыть в район Тракторного завода, где войти в подчинение генералу Фекленко.

Во второй половине дня противник почти всей авиацией 4-го воздушного флота нанес массированные удары по Сталинграду. Только для бомбардировки городских кварталов было совершено более 2 тысяч самолето-вылетов. Кроме города ударам подверглись позиции полевой и зенитной артиллерии, пристани и переправы через Волгу, аэродромы и боевые порядки войск. Вся эта трагическая картина в деталях изображена во многих произведениях как мемуарной, так и художественной литературы, поэтому я не пишу о ней подробнее.

Надо сказать, что к началу массированных ударов фашистской авиации противовоздушная оборона города была усилена — число зенитных орудий увеличилось до 560 за счет частей, снятых с позиций у мостов через Волгу. Мы все были едины во мнении, что враг оставит пока эти мосты в покое. Такое решение оправдало себя. В воздушных боях и зенитной артиллерией 2-го корпусного района ПВО 23 августа было сбито 90 немецких самолетов. Но со второй половины дня фронтовая авиация вынуждена была почти полностью переключиться на борьбу с прорвавшимися к Волге вражескими танками и мотопехотой севернее и северо-западнее города, чтобы не допустить их дальнейшего продвижения в южном направлении. Как стало известно после войны, в эТот день наши летчики уничтожили квартирмейстера 6-й армии и его штаб армейского тыла.

Во время варварского налета 4-го воздушного флота Рихтгофена на Сталинград штаб продолжал работу на КП фронта, надежно укрытом глубоко под землей в откосе огромного оврага. Но и здесь мы ощущали мощное эхо от разрывов тысячекилограммовых фугасных бомб, а вентиляторы начали всасывать гарь пылающих нефтехранилищ. В результате многочасовой бомбежки прервалась проводная связь с большинством армий и даже со Ставкой Верховного Главнокомандования. Лишь благодаря тому что в нашем штабе придавалось большое внимание радиосвязи, мы не утратили управления войсками. Надо отдать должное связистам обоих фронтов, руководимых генералами А. С. Яковлевым и Н. А. Борзовым. Они проявили поистине феноменальную изобретательность и настойчивость, восстанавливая то и дело рвавшиеся линии связи. Однако так или иначе, а о событиях драматического дня 23 августа А. М. Василевскому пришлось докладывать в Ставку по радио открытым текстом. Правда, уже к утру 24-го связисты сумели проложить новый кабель высокочастотной линии по дну Волги, и проводная связь с Москвой восстановилась.

Вечером 23 августа, учитывая, что противник в течение ночи перегруппирует свои войска, подтянет резервы и с утра 24 августа продолжит таранные удары, командование и штаб фронта приняли меры для укрепления обороны на северо-западной окраине Сталинграда. В частности, 2-му и 23-му танковым корпусам была поставлена задача занять рубеж высот восточнее Орловки и изготовиться к контрудару в общем направлении на Орловку и Ерзовку. Туда выехали генерал Г. Ф. Захаров и Н. С. Хрущев. 10-й стрелковой дивизии, усиленной танками, приказывалось организовать оборону по внутреннему обводу на линии Рынок, Городище, Верхняя Ельшанка.

В составе Волжской военной флотилии формировалась оперативная группа из двух канонерских лодок и пяти бронекатеров. Они должны были своим огнем во взаимодействии с наземной артиллерией обеспечить устойчивость нашей обороны на северной окраине города. Сталинградскому учебному центру надлежало в течение ночи сформировать 1186, 416 и 648-й истребительно-противотанковые артиллерийские полки и один дивизион 122-миллиметровых орудий 457-го пушечного артиллерийского полка и развернуть их к утру 24 августа на северной окраине города. Прибывающие к 27 августа в состав Сталинградского фронта 124, 115 и 149-я отдельные стрелковые бригады решили оставить в резерве для обороны внутреннего городского обвода. Огромная организаторская работа по контролю и обеспечению выполнения принятых решений потребовала выезда операторов штаба и политработников на места.

Утром 24 августа из Ставки была получена директива, датированная вчерашним днем. Она обязывала прочно закрыть «дыру», через которую прорвался к Сталинграду противник, окружить и истребить его. Подчеркивалось, что у нас есть силы для этого. На фронте западнее и южнее города мы должны были удерживать свои позиции, частей отсюда для ликвидации прорвавшегося врага не снимать и, безусловно, продолжать контратаки с целью отбросить противника за пределы внешнего Сталинградского обвода.

Немного выше я уже рассказывал, что еще до получения этой директивы представитель Ставки, командующий фронтом и его штаб сделали немало в предвидении указаний из центра. Нам все было ясно, за исключением одного момента — утверждения о том, что у нас достаточно сил для восстановления положения, оно было воспринято с большим сомнением. Но не таковы были Василевский и Еременко, чтобы опускать руки даже в самых критических ситуациях. Новые силы начали собирать, как говорится, по крохам.

Так, дополнительно для укрепления рубежа по реке Сухая Мечетка туда были срочно выдвинуты батальон морской пехоты Волжской военной флотилии и два батальона курсантов Сталинградского военно-политического училища. По количеству людей и вооружению они составили примерно стрелковый полк, но по боевому духу, самоотверженности, воинской предприимчивости вполне заменяли дивизию. Одновременно городской комитет обороны направил в район Тракторного завода истребительный батальон и части народного ополчения, созданные из рабочих сталинградских заводов. Этим формированиям было передано 80 танков, 40 орудий разных калибров, 45 тягачей и более 150 пулеметов. Необходимый ремонт оружия и техники был выполнен на месте работниками предприятия. Совместные усилия войск и рабочих сорвали тогда все попытки врага ворваться на территорию Тракторного завода. Большую помощь им оказали артиллеристы Волжской военной флотилии и летчики 8-й воздушной армии.

Показательно свидетельство бывшего полковника 6-й немецкой армии В. Адама. «Советские войска сражались за каждую пядь земли, — писал он. — Почти неправдоподобным показалось нам донесение генерала танковых войск фон Виттерсгейма, командира 14-го танкового корпуса… Генерал сообщил, что соединения Красной Армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда, проявляющего исключительное мужество. Это выражается не только в строительстве оборонительных укреплений и не только в том, что заводы и большие здания превращены в крепости. Население взялось за оружие»[192].

Генерал Виттерсгейм предложил Паулюсу отойти от Сталинграда, за что был смещен, и его место занял нацистский фанатик Хубе. Последнее нам стало известно из показаний пленных, но причины снятия Виттерсгейма они, конечно, не знали. Безуспешно ломали голову над этим и мы. Лишь после войны из книги В. Адама я узнал, как было дело в действительности.

Несмотря на крайнюю напряженность ситуации, было решено еще до подхода резервов создать в районе Самофаловки оперативную группу войск для нанесения короткого контрудара. Нам удалось сосредоточить здесь 35-ю и 27-ю гвардейские и 198-ю стрелковые дивизии, 28-й танковый корпус и 169-ю танковую бригаду. Сначала намеревались во главе ее поставить генерала Г. Ф. Захарова как очень энергичного и решительного военачальника, но в это время прйбыл второй заместитель командующего Сталинградским фронтом генерал-майор К. А. Коваленко. Ему и поручили возглавить оперативную группу. Она должна была, развернувшись на линии Паншино, Котлубань, немедленно нанести контрудар в юго-западном направлении по 14-му танковому корпусу врага и во взаимодействии с войсками 62-й армии, которая перешла в состав Юго-Восточного фронта, закрыть прорыв на участке станция Котлубань, Большая Россошка. Одновременно командующему 62-й армией предписывалось нанести контрудар от Малой Россошки на север частями 87-й стрелковой дивизии и тем способствовать группе генерала Коваленко в выполнении ее задачи.

Подготовка войск к этим импровизированным контрударам, естественно, велась в высоком темпе. Взаимодействие нашему штабу пришлось первоначально организовывать по карте. Обеспечивать войска материально удавалось с большими трудностями. Тем не менее Группа генерала Коваленко перешла в наступление уже в 18 часов 23 августа, то есть через 2–3 часа после получения приказа.

35-я гвардейская стрелковая дивизия и 169-я танковая бригада, наступая от Самофаловки, разгромили противостоявшие им части, вышли к 2 часам 24 августа в район Большой Россошки и соединились здесь с частями 62-й армии. Конечно, одна дивизия 62-й не могла надежно закрыть образованный гитлеровцами коридор, тем более что отставали тылы, а 27-я гвардейская и 298-я стрелковые дивизии, встретившие сильное огневое сопротивление немецкой 384-й пехотной дивизии, продвигались медленно. Враг не жалел резервов, стремясь во что бы то ни стало восстановить сообщение по коридору, однако ничего у него не получалось.

Итак, в результате мер, предпринятых командирами, политорганами и штабами, героизма воинов и ополченцев все попытки войск Паулюса прорвать нашу оборону на северной окраине Сталинграда в течение 23–24 августа закончились провалом. С подходом новых регулярных частей вооруженные отряды рабочих сдали свои участки обороны и к 28 августа были отведены в тыл. Положение на северо-западной окраине города стабилизировалось.

Так что немецкий генерал Виттерсгейм, несомненно, проявил дальновидность и правильно понял, что взять Сталинград не удастся, но это предвидение закончилось для него крушением карьеры.

Определенному успеху группы генерала Коваленко и правофланговых войск 62-й армии способствовало то, что А. И. Еременко и Н. С. Хрущев с небольшой, но очень сильной по составу группой оперативных работников выехали на место боев и с их помощью сумели улучшить взаимодействие войск.

Андрей Иванович звонил А. М. Василевскому и Г. Ф. Захарову, беспокоясь по поводу задержки с подходом резервов. Весь штаб сбился с ног, чтобы поправить дело. Но резервы Ставки запоздали, к тому же, прибывая, они разгружались на станциях Фролово и Лог на удалении более 100 километров от мест предстоящих им действий. Выводить их приходилось при непрерывных массированных налетах авиации, в открытой степи, где лишь балки да овраги могли служить укрытиями. Это до крайности замедляло марш, войска несли потери, гибли и наши штабные работники.

Запаздывание наших подкреплений сыграло на руку генералу Хубе. Ему удалось своей 60-й моторизованной дивизией восстановить связь с отрезанной 16-й танковой дивизией и перебросить ей по 8-километровому коридору боеприпасы и горючее. К исходу 24 августа 60-я моторизованная дивизия организовала оборону фронтом на север и юг и создала плотную систему огня. В качестве заслонов на флангах прорыва были выдвинуты 384-я и 295-я пехотные дивизии. На наши удары враг отвечал теперь не только огнем, но и яростными контратаками пехоты и танков. Его авиация проявляла особую активность, методически бомбила и обстреливала боевые порядки наших войск, лишая их свободы маневра в светлое время суток. Над всеми дорогами к фронту на глубину до 100 километров буквально висели фашистские бомбардировщики. Из-за этого 25 августа группа генерала Коваленко совсем не смогла продвинуться и возобновила наступление на Орловку лишь на следующий день. Однако огневое сопротивление 60-й, 3-й моторизованных и 16-й танковой дивизий, как и воздействие авиации противника, все более возрастало и продвижение было небольшим. Но навстречу группе пробивались 2-й танковый корпус, смежные соединения 4-й танковой и 62-й армий, ломавшие упорное сопротивление 384-й и 295-й пехотных дивизий врага. К концу дня 26 августа ширина немецкого коридора на участке Котлубань, высота 137, 2 сократилась на 4 километра. Паулюс вынужден был вплоть до 30 августа снабжать свои войска в районе Рынка по воздуху.

В наиболее сложном переплете оказалась 62-я армия. На своем правом фланге она вела бои с теми частями противника, которые стремились расширить прорыв в сторону города, на левом продолжала удерживать рубеж на Дону, а 35-й гвардейской стрелковой дивизией и 169-й танковой бригадой после прорыва в район Большой Россошки во взаимодействии с 87-й стрелковой дивизией в итоге кровопролитного боя овладела Малой Россошкой и высотой 137,2.

Одновременно развивались действия группы командующего бронетанковыми войсками фронта генерала А. Д. Штевнева. Она была создана для уничтожения частей противника, прорвавшихся к Волге южнее Ерзовки. В группу вошли 2-й и 23-й танковые корпуса. Они получили задачу с утра 24 августа нанести удар из района Орловки в общем направлении на Ерзовку. В итоге ожесточенных боев танкисты продвинулись на 6 километров.

Думаю, теперь будет интересно посмотреть на те же самые события с противоположной стороны, глазами бывших военнослужащих вермахта, рвавшихся в 1942 году к Сталинграду. Обратимся, например, к выпущенной в ФРГ «Истории 16-й танковой дивизии». Автор этой книги Вольфганг Вертен с преждевременным пафосом вещает: «Вскоре после полудня командиры танков смогли наблюдать импозантный силуэт Сталинграда, который на десятки километров раскинулся вдоль Волги. Башни элеваторов, заводские трубы, копры, высотные дома вырисовывались на фоне бушующих пожаров. Очень далеко на севере возвышались мощные очертания огромного собора…

И вот первые танки стоят на западном, господствующем берегу Волги… А там, за рекой, расстилаются бескрайние азиатские степи. Радость, гордость и изумление охватило нас… Мы понимали, что взор фюрера обращен сейчас на Ближний Восток и ему мнится, будто танки Роммеля, штурмующие Александрию, скоро соединятся в Иране с танками, прорвавшимися туда отсюда, из России»[193].

Но через несколько строк от безмерного восторга не остается и следа: «Положение дивизии стало исключительно критическим, ее жизнь висела буквально на волоске… 25 августа русские неожиданно прорвались с западной окраины Спартановки в боевые порядки танкового батальона Вармбольда и поддерживавшей его мотопехоты… Подвоз материалов в 14-й танковый корпус прекратился… путь был перерезан русскими. Боеприпасы и горючее мы получили в ограниченном количестве по воздуху…

26 августа с ожесточенной яростью вновь ринулись русские из Спартановки и Рынка… Ночью танки русских прорвали северный фас нашей обороны, в результате основная масса нашей артиллерии была повреждена или уничтожена… На рассвете 27 августа враг окончательно пробил юго-восточный фас нашей обороны и прорвался в центр созданного нами опорного пункта. По тревоге были подняты шоферы, обозники, повара, им были розданы автоматы. Но с холодящим кровь криком «ура» русский батальон, состоявший из сталинградских рабочих, атаковал мотоциклетную роту вместе с ее обозом…

Около 10 часов утра последовала новая атака с целью отбросить нас от берега Волги. Противник обнаружил наиболее слабое место нашей круговой обороны. С громадным трудом с помощью саперных подразделений нам удалось удержаться…

27 августа был жарким днем для 16-й дивизии. Танкисты засели в окопы, с трудом удерживая их от наседавших со всех сторон русских. Все способные носить оружие были брошены в бой. Мы несли большие потери…

28 августа русские атаковали нас на всех участках… 29 августа при поддержке ураганного артиллерийского огня с одного из волжских островов прорвались к нашему берегу 9 бронекатеров, которые высадили десанты. При этом русская авиация своим напором сделала бессильными наших летчиков. Атаки десантников были столь стремительными, что удержать Рынок не удалось…

Целую неделю ни на минуту не прекращались яростные атаки русских на созданный нами коридор между Доном и Волгой… Никакого покоя не было и ночами, нервы наших танкистов были предельно измотаны»[194].

Полагаю, что не зря мы отвели столько места цитатам из книги участника Сталинградской битвы с немецко-фашистской стороны. В данном случае они неоспоримо подтверждают по крайней мере три момента: невиданную ожесточенность тех боев, величайшее мужество наших воинов и обретенное ими ратное мастерство.

Как мы видим из названной выше книги, немало дней изолированный от основных сил хваленой 6-й армии 14-й танковый корпус вынужден был вести тяжелые оборонительные бои. Только через неделю, после переброски сюда новых пехотных дивизий, противнику удалось вновь перейти в наступление, преодолеть в упорных кровопролитных схватках героическце сопротивление наших войск и восстановить регулярную связь с танковым корпусом. В дальнейшем 8-й армейский корпус прикрыл северный фланг ударной группировки между Волгой и Доном (в приказе по 6-й армии этот участок был назван сухопутным мостом).

Как же с оперативной точки зрения оценить прорыв врага к Волге в районе Тракторного завода? При упрощенном рассмотрении обстановки кажется, будто это было успехом Паулюса. Но при всесторонней оценке сложившейся ситуации нельзя не видеть, что командование 6-й немецкой армии допустило крупную ошибку, позволив нам в критический момент сковать его самую мощную маневренную группировку — 14-й танковый корпус генерала Хубе. Он втянулся фактически в позиционные бои. Сам коридор, пробитый противником, стал отнюдь не трамплином для захвата Сталинграда, а ахиллесовой пятой 6-й армии — он требовал непрерывного притока подкреплений для обороны, поскольку по нему не прекращались удары наших войск.

Бесспорно, этот узкий проран в нашем оперативном построении мешал и нам, лишая локтевой связи на переднем крае два фронта, однако, думается, неудобств у гитлеровцев было не меньше — они вышли к Сталинграду в самом трудном месте города, где мощные заводские корпуса помогали нам организовать действительно активную непреодолимую оборону.

Но если бы только севернее Сталинграда нам приходилось сдерживать ожесточенный натиск фашистских войск. В те же самые дни 4-я танковая армия генерала Гота развернула наступление на город с юга. События там развивались не менее опасно, чем на севере. Дело в том, что у Гота было более изощренно выбрано направление главного удара. Если Паулюс рвался непосредственно в Сталинград, то Гот сделал объектом своих вожделений район между Красноармейском и Бекетовкой, овладение которым сулило немцам большие оперативные преимущества. Здесь расположена господствующая над Волгой и островом Сарпинский возвышенность, которая позволяла не только взять под контроль все передвижение на реке, но и прервать сухопутную связь Сталинграда с Астраханью по западному берегу Волги.

В то время мы, конечно, не могли в полной мере знать планы врага, но видели, что Гитлер стремится армиями Паулюса и Гота зажать Сталинград в клещи с севера и юга. При этом, суммируя данные из донесений разведки 64-й, 57-й армий и войск, оборонявшихся на широком фронте между Сталинградом и Астраханью, мы выявили оперативное построение армии Гота. Он наносил удар тремя корпусами. 48-й танковый корпус, главная маневренная и ударная сила армии, наступал в центре, нацеливаясь на Красноармейск; 4-й армейский корпус — на правом фланге, нанося удар от станции Абганерово на станцию Тундутово, а 6-й армейский румынский корпус — на левом фланге. Особенно опасной для нас была 15-километровая полоса по обе стороны железной дороги Котельниково — Сталинград. При этом корпуса, наносившие главный удар, обеспечивались: справа — 24-й немецкой танковой дивизией, а слева — 20-й и 1-й пехотными дивизиями румын.

С учетом такого оперативного построения 4-й танковой армии Гота командующий 64-й армией генерал М. С. Шумилов получил приказ максимально укрепить рубеж Капкинский, Тингута. Для этого ему выделили необходимые подкрепления, и Михаил Степанович со свойственной ему дотошностью и предприимчивостью выполнил задачу, советуясь при необходимости с А. М. Василевским и А. И. Еременко. Он поставил на самом угрожаемом участке наиболее многочисленные и оснащенные дивизии — 126, 204 и 38-ю, которыми командовали соответственно полковники В. Е. Сорокин, А. В. Скворцов и Г. Б. Сафиулин. Эти соединения были усилены истребительно-противотанковыми артиллерийскими полками. Оборона насыщалась минными заграждениями, в землю вкапывались танки. А в глубине на этом же направлении располагался общевойсковой резерв: 29-я стрелковая дивизия полковника А. И. Колобутина и 138-я полковника И. И. Людникова, а также 13-й танковый корпус полковника Т. И. Танасчишина (подвижный противотанковый резерв) и гвардейский минометный полк. В процессе создания этого глубоко эшелонированного рубежа мне неоднократно доводилось встречаться как с командармом 64, так и с ее новым начальником штаба полковником И. А. Ласкиным. Отрадно было услышать от этого участника обороны Севастополя, что ему никогда еще не приходилось видеть столь прочного заслона на пути врага. Особенно Ивана Андреевича радовал крупный противотанковый резерв, о чем ранее, как говорил он, и не мечталось.

О прочности созданной на этом направлении нашей обороны свидетельствовал и противник, например командир 29-й моторизованной дивизии генерал-лейтенант Иоахим Лемельзен. Он писал в послевоенных мемуарах: «Советскому командованию была ясна опасность удара 48-го танкового корпуса и оно подтянуло сюда все имевшиеся в его распоряжении резервы… Сюда прибыли переброшенная с Дальнего Востока 126-я стрелковая дивизия, так же как и 208-я дивизия, противотанковые артиллерийские части и танковые бригады. Здесь был сооружен внешний оборонительный пояс Сталинграда, представлявший собой систему бункеров, траншей и противотанковых сооружений. Русские искусно замаскировали его, невзирая на открытую степную местность, и весьма умело использовали»[195].

В 6 часов утра 17 августа, когда на севере столь тревожным стало положение 4-й танковой армии В. Д. Крюченкина и 62-й А. И. Лопатина, Гот начал наступление всеми своими силами в 40-километровой полосе. Главный удар, как мы и ожидали, пришелся на те полтора десятка километров, что лежали по обе стороны железной дороги Котельниково — Сталинград. Там действовало более 200 вражеских танков, рвавшихся на станцию Абганерово.

Соединения Гота понесли значительные потери, тем не менее им удалось прорвать первую линию нашей обороны на стыке 126-й и 204-й стрелковых дивизий на глубину 4–5 километров, а на участке 38-й стрелковой, которую атаковало до 70 фашистских танков, вызвать кризисную ситуацию. Генерал Шумилов перебросил сюда из второго эшелона два истребительно-противотанковых артиллерийских полка и 13-ю танковую бригаду из 13-го танкового корпуса. Этой хорошо знакомой мне бригадой по-прежнему командовал полковник И. Т. Клименчук, комиссаром был старший батальонный комиссар П. И. Горев. С горьким сожалением должен сказать, что эти храбрейшие танкисты погибли в последовавших затем до предела напряженных боях. Но в тот момент противнику был нанесен здесь большой урон, и он вынужден был приостановить наступление.

18 августа Гот усилил свои войска на этом направлении еще одной дивизией — 297-й пехотной. В ответ мы приказали генералу Шумилову вывести из резерва на стык между дивизиями В. Е. Сорокина и А. В. Скворцова 29-ю стрелковую дивизию полковника А. И. Колобутина и остальные силы 13-го танкового корпуса.

За весь день враг лишь незначительно потеснил на отдельных участках наши 204-ю и 38-ю дивизии, но оборону армии прорвать не смог, ибо к разъезду 74-й километр и поселку Зеты были выдвинуты из резерва 138-я стрелковая дивизия и 154-я морская стрелковая бригада полковников И. И. Людникова и А. И. Мальчевского. Тогда Гот решил внести изменение в направление главного удара. Если ранее он намеревался прорвать нашу оборону на сравнительно удаленном от Сталинграда участке, а затем свернуть ее, продвигаясь на север, то теперь вознамерился, что называется, взять быка за рога и прорваться непосредственно к Красноармейску и Бекетовке. Иными словами, Гот сместил направление главного удара на восток.

20 августа мы получили тревожное сообщение от Ф. И. Толбухина — командарма 57 — о мощном давлении врага на оборону 15-й гвардейской (командир гвардии подполковник А. Е. Овсиенко) и 422-й (командир полковник И. К. Морозов) стрелковых дивизий, а также Винницкого военного училища. Назавтра, нанеся артиллерийский и авиационный удары на узком участке, где оборонялись часть сил 15-й гвардейской стрелковой дивизии и винницкие курсанты, противник обрушил на них мощный таран танков и пехоты. Оказав гитлеровцам героическое сопротивление, гвардейцы и курсанты вынуждены были к вечеру отойти на рубеж Балки Морозова и южной окраины Дубового Оврага. Об этом мне поздно ночью сообщил начальник штаба 57-й армии полковник Н. Г. Сидоров.

В те дни по войскам фронта разнеслась весть о героическом подвиге артиллеристов 15-й гвардейской стрелковой дивизии.

Позиции огневого взвода 43-го гвардейского артиллерийского полка этого соединения после мощной авиационной бомбардировки атаковали 20 немецких танков с десантом автоматчиков. Исполнявший обязанности командира взвода гвардии старший сержант М. П. Хвастанцев, подпустив танки на 200–300 метров, приказал открыть огонь. С первых же выстрелов он сам подбил две машины. Другие остановились, а потом, отстреливаясь, повернули обратно. Но вскоре артиллеристы подверглись новому удару бомбардировщиков и интенсивному обстрелу из танков, опять ринувшихся в атаку. Тринадцать из четырнадцати бойцов взвода были ранены или убиты. Гвардии старший сержант Хвастанцев приказал раненым покинуть огневые позиции, а сам остался прикрывать их отход. Несколькими выстрелами командиру удалось подбить еще одну машину. Лавина вражеских танков полукольцом охватывала рубеж взвода, а снаряды кончились. Тогда гвардии старший сержант лег за противотанковое ружье и стал в упор бить по противнику. Подбил еще одну машину, но остальные приближались. Хвастанцев выбрался из окопа, пополз к головному танку и бросил под его гусеницу связку гранат, однако машина продолжала идти. Отважный воин едва успел вскочить в окоп, как танк стал утюжить его. Когда же вражеская машина отошла, артиллерист поднялся и метнул ей вслед противотанковую гранату. В тот же миг он был сражен автоматной очередью…

За этот подвиг коммунисту гвардии старшему сержанту М. П. Хвастанцеву было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно). После войны в селе Дубовый Овраг Волгоградской области в честь его был установлен памятник.

…Итогом дня 21 августа стало вклинение почти сотни танков противника на глубину 10–12 километров. Генерал Ф. И. Толбухин выдвинул к участку прорыва 56-ю танковую бригаду, часть сил 36-й гвардейской стрелковой дивизии и имевшиеся в его распоряжении артиллерийские резервы.

Я позвонил полковнику И. А. Ласкину и передал приказание А, И. Еременко командарму 64 повернуть фронт двух левофланговых дивизий (204-й и 38-й) с юга на восток, чтобы воспрепятствовать удару гитлеровцев по левому флангу армии.

Мы понимали, что всего этого мало ибо прорыв врага, назревавший в полосе обороны соседней 57-й армии, создал бы угрозу выхода его подвижных войск к Волге около Красноармейска. Как ни тяжело было на участке севернее Сталинграда, но А. М. Василевский и командующий фронтом решили срочно перебросить в район Ивановка, Солянка из состава Сталинградского фронта шесть истребительно-противотанковых артиллерийских полков (в 57-ю армию — пять, в 64-ю — один). Полки были подчинены тем командирам стрелковых дивизий, на участках которых им предстояло действовать.

Всеми этими мерами и героизмом сражавшихся войск замысел Гота овладеть высотами у Красноармейска и Бекетовки был сорван.

Не добившись успеха прямым коротким ударом на красноармейском направлении, Гот вновь сманеврировал, перенося главные усилия против левого фланга 64-й армии. Около полудня 22 августа его 24-я и 14-я танковые дивизии начали атаку в направлении станции Тингута. После напряженного боя они прорвались непосредственно к станции и несколько южнее ее. Одновременно 297-я пехотная и 29-я моторизованная дивизии яростно атаковали позиции наших 204-й и 38-й стрелковых дивизий.

Штаб фронта быстро оценил меру угрозы этого нового маневра врага. Мы стремились всеми средствами не допустить прорыва в глубину нашей обороны сильной танковой группировки противника. С этой целью 22 августа было решено выдвинуть на линию железной дороги (западнее разъезда 74-й километр) 154-ю морскую стрелковую, 20-ю истребительно-противотанковую артиллерийскую, 133-ю танковую бригады, 186-й и 665-й истребительно-противотанковые артиллерийские полки. Кроме того, в район восточнее станции Тингута перебрасывались 140-й минометный полк и 1-й дивизион 1104-го пушечного артиллерийского полка. На рубеж станции Большие Чапурники выходили 56-я танковая бригада и 176-й отдельный пулеметно-артиллерийский батальон 118-го укрепленного района. Командующий фронтом приказал подготовить огонь артиллерии и танков из засад.

Переброска этих войск сыграла важную, если не решающую, роль в срыве наступления врага на южном фланге обороны Сталинграда. В частности, ожесточенные вражеские атаки, предпринятые в направлении высоты 118,0, Дубовый Овраг, не дали желаемых результатов. Гитлеровцы потеряли до 60 танков, большое количество живой силы и вынуждены были временно приостановить наступление. Хорошо помогла и авиация 8-й воздушной армии. Днем 21 и 22 августа она наносила удары по дивизиям армии Гота, а ночью — по его переправам через Дон.

Утром 23 августа, в самый тяжелый день Сталинградской обороны, Гот после массированных налетов авиации на левофланговые соединения 64-й армии возобновил наступление в общем направлении на станцию Тингута. Ценой больших потерь к исходу 24 августа он продвинулся на 1–2 километра к железной дороге на участке двух разъездов — 74-й, 55-й километры. Дальнейшие попытки врага продолжать здесь наступление были отражены войсками 64-й армии.

Особенно ожесточенные бои развернулись у разъезда 55-й километр, где оборонялась 422-я стрелковая дивизия полковника И. К. Морозова. Впоследствии он рассказывал: «Первым встретил фашистские танки и моторизованную пехоту взвод комсомольца лейтенанта Алексея Кабанова, закрепившийся на кургане с отметкой 112,0 юго-восточнее переезда. На боевое охранение Кабанова и на его соседа навалились сразу целый батальон моторизованной пехоты и около тридцати танков. Воины-дальневосточники встретили гитлеровцев ураганным огнем. Девять раз враг атаковал взвод Кабанова и к вечеру все же вынужден был отойти за железную дорогу. Двое суток шел неравный бой. К концу второго дня взвод был окружен. Самолеты фашистов несколько раз бомбили железнодорожные постройки и курган. Рвались снаряды, гитлеровцы забрасывали окопы гранатами. От взвода Кабанова осталось семь человек, почти все они были ранены.

С наступлением темноты вместе со снайперами Самаром и Катковым лейтенант Кабанов подготовил оставшиеся противотанковые гранаты к бою, вставил последние патроны в пулеметную ленту. Когда все было сделано, Кабанов приказал бойцам отходить, а сам остался прикрывать их отход. Гитлеровцы атаковали лейтенанта. Он метнул в них гранаты, затем приник к пулемету.

А когда кончились патроны и окружившие Кабанова враги во все горло стали орать: «Рус! Сдавайся!» — герой-комсомолец подорвал связку гранат…

Позднее, когда разъезд и курган были отбиты, наши воины обнаружили в окопной нише для бутылок с горючей смесью записку: «Немцы предложили сдаться в плен. Умираю, но в плен не сдаюсь. Комсомолец лейтенант Алексей Кабанов».

В тех же боях беспримерный подвиг совершил и командир орудия старший сержант Александр Алексанцев из 1392-го стрелкового полка. Артиллеристы подверглись удару 30 танков. После первой вражеской атаки вышли из строя расчеты двух орудий. Но и противник, попав под огонь соседних батарей, потерял до 10 танков и вынужден был повернуть обратно. Однако вскоре после мощной авиационной обработки переднего края нашей обороны гитлеровцы ринулись в новую атаку. На артиллеристов надвигалось два десятка танков, а на огневых позициях целым осталось только одно орудие. Соседние батареи тоже были выведены из строя. Но комсомольский расчет Алексанцева не дрогнул. Подпустив танки на 300–400 метров, артиллеристы меткими выстрелами подбили 8 фашистских машин. Остальные, осыпая огневые позиции градом снарядов и пуль, продолжали двигаться вперед. У орудия остался лишь легко ь'<_еный Алексанцев, все другие его товарищи выбыли из строя. Действуя и за наводчика, и за заряжающего, и за подносчика снарядов, старший сержант целый час вел бой один, подбив еще 4 танка. Но вот прямым попаданием снаряда его орудие было разбито, а самому герою-артиллеристу перебило левую руку. Лишь убедившись, что оставшиеся вражеские танки повернули вспять, и неимоверным усилием взвалив себе на плечи тяжело раненного наводчика Алексея Чебунина, Алексанцев отошел к основным силам полка.

В итоге самоотверженных действий 422-й стрелковой дивизии и ее соседей враг вынужден был отказаться от продолжения удара на рубеже разъезда 55-й километр.

К исходу 24 августа Гот перебросил 14-ю танковую дивизию от станции Тингута к высоте с отметкой 118,0 для совместного наступления с 24-й танковой и 29-й моторизованной дивизиями в направлении Солянка, Красноармейск. 25 августа эти соединения, имея около 250 танков, нанесли удар на Ивановку. Прорвав фронт обороны 57-й армии на среднем оборонительном обводе в стыке 422-й и 244-й стрелковых дивизий (36-я гвардейская стрелковая дивизия к тому времени была выведена во второй эшелон армии), танковые части противника, сопровождаемые группами по 15–20 самолетов, вклинились в нашу оборону, заняли подсобное хозяйство и Солянку. Воины 422, 244 и 15-й гвардейской стрелковых дивизий 57-й армии организованным огнем отсекли вражескую пехоту от танков, а последние при продвижении в глубину обороны уничтожались огнем артиллерии и 6-й танковой бригады. Генерал Ф. И. Толбухин, быстро подтянув к участку прорыва переданные ему нами танки, артиллерию и противотанковые средства, несколькими контратаками в течение 26 августа отбросил гитлеровцев за средний оборонительный обвод.

4-я танковая армия Гота, не добившись успеха и понеся большие потери в людях и боевой технике, была вынуждена отказаться от продолжения наступления на красноармейском направлении и приступить к перегруппировке войск для нанесения удара в другом месте. В тот же день вражеское командование, оставив здесь 94-ю пехотную дивизию и часть сил 14-й и 24-й танковых дивизий, остальными войсками 48-го танкового корпуса начало рокировку в южном направлении.

Успешное отражение наступления 4-й танковой армии Гота на Сталинград, проходившего с 17 по 26 августа, явилось результатом заблаговременного вскрытия Ставкой и командованием фронта намерений противника. Благодаря этому полностью удался маневр огневыми средствами. Большую роль сыграла непрерывная связь нашего штаба с войсками, позволившая учитывать все существенные изменения обстановки. Надо отдать должное командармам М. С. Шумилову, Ф. И. Толбухину и их штабам, командирам и политработникам, уверенно и предусмотрительно руководившим войсками. Я уже говорил выше о непревзойденной стойкости всего личного состава этих армий.

Успеху способствовали сосредоточенные удары мощных огневых групп реактивной артиллерии и всех других видов артиллерии обеих армий, Волжской военной флотилии, 8-й воздушной армии, поддерживавшей в основном войска Юго-Восточного фронта.

В течение двух ночей — на 27 и на 28 августа — Гот скрытно перегруппировал и вновь развернул на участке Капкинский, станция Абганерово, то есть против центра 64-й армии, 14-ю, 24-ю танковые и 29-ю моторизованную дивизии 48-го танкового корпуса, а также 2-ю и 20-ю пехотные дивизии 6-го румынского армейского корпуса. Утром 29 августа после мощной авиационной и артиллерийской подготовки эти войска были брошены в наступление. В эпицентре удара оказался поселок Зеты. Назревала опасность глубокого прорыва врага с выходом в тылы 62-й и 64-й армий. И это в условиях, когда мы исчерпали все резервы, одновременно парируя удары гитлеровцев севернее и южнее Сталинграда.

Скрупулезно взвесив сложившуюся обстановку, учтя собственные поредевшие силы и силы непрерывно получавшего резервы противника, командование фронта пришло к выводу, что назрел момент отвода 62, 64 и частично 57-й армий на внутренний оборонительный обвод. Это позволяло создать более плотную двухэшелонную оборону на наиболее опасном участке Западновка, Новый Рогачик, Ивановка и сохранить за собой район Бекетовка, Красноармейск.

Рассвет 25 августа едва наступил, когда я переступил порог отсека генерала Еременко на КП фронта. Андрей Иванович встретил меня тепло, и как-то само собой завязался непринужденный разговор о фронтовой жизни. Беседовали, естественно, недолго — в этой сталинградской круговерти на счету у командующего была каждая минута. Поэтому и переход от задушевного к официальному тону тоже был быстрым.

— По настоятельной просьбе генерала Москаленко, — сказал Еременко, — состоялось решение[196] о вашем назначении начальником штаба 1-й гвардейской армии. Ей предстоит действовать там, где дрались группы генералов Штевнева и Коваленко, и в основном теми же дивизиями. Эти группы не имели полноценных штабов. 1-я гвардейская такой штаб должна иметь. Так что езжай к Москаленко, помоги ему выполнить нелегкую и почетную задачу — ликвидировать прорыв врага к Волге.

Он крепко пожал мне руку, а я поблагодарил командующего за добрые слова и доверие.

От неоднократных встреч с Андреем Ивановичем у меня осталось впечатление о нем как о выдающемся военачальнике, умевшем брать на себя ответственность за неординарные, смелые решения. Еременко обладал поистине неукротимой волей, твердостью в проведении принятых решений, уверенностью в возможности осуществления самых сложных, на первый взгляд невыполнимых задач, если воины всех степеней поняли необходимость для Родины их реализации. Андрею Ивановичу была присуща не показная, а органическая связь с солдатскими массами, он знал психологию бойца не понаслышке, не из академических программ, а по собственному опыту, ибо с 1913 по 1918 год сам был солдатом, а с августа 1914 года непрерывно участвовал в сражениях первой мировой войны. Забота о солдате всегда была у него на первом плане, и он просто не терпел тех командиров, которые считали обоз, кухню, полевую почту второстепенным делом. Наградить раненного в бою солдата Еременко считал непреложным законом. Мне запомнился его рассказ о том, как он после тяжелого ранения в Галицийском сражении на реке Золотая Липа в команде выздоравливающих был представлен Николаю II.

— Ты понимаешь, Семен Павлович, — говорил он, — этот жалкий рыжий царишка прошел мимо нас, не только не наградив кого-либо из солдат, проливших кровь «за веру, царя и отечество», но даже не удосужился сказать хотя бы одно слово одобрения. С этого момента я еще больше проникся отвращением к царизму и окончательно потерял веру в те высокие слова, которые обращали к нам господа офицеры.

Сам Еременко никогда не допускал, чтобы раненый воин остался без награды. Если не оказывалось ничего другого, он снимал с руки собственные часы и вручал их отличившемуся бойцу или командиру. Но вообще его порученцы всегда возили с собой большой запас различных наград. Бывая в войсках, Андрей Иванович неутомимо, пешком, опираясь на трость, обходил одну часть за другой. Кстати о трости. К этому времени Еременко был уже дважды тяжело ранен. После второго ранения он почти месяц командовал войсками, что называется, с носилок. Рана на ноге заживала долго, поэтому трость была ему необходима, чтобы передвигаться.

Еременко был непосредственным человеком и не всегда умел сдерживать свое возмущение непорядками в частях и соединениях. Он не считался с амбицией нерадивых военачальников и распекал их, невзирая на чины и прежние заслуги, поэтому нажил себе немало недоброжелателей.

Бытует мнение, якобы Еременко был генералом обороны. Это, полагаю, надуманное утверждение. О том, почему наступление Брянского фронта не увенчалось успехом, я уже писал. Но после этого 4-я ударная армия под его командованием добилась наибольшего успеха среди войск Северо-Западного направления в ходе общего наступления в январе — феврале 1942 года. Под Сталинградом, как мы увидим дальше, его войска совместно с Юго-Западным фронтом замкнули кольцо окружения вокруг армий Паулюса и Гота. И в последующем на целом ряде фронтов А. И. Еременко успешно проводил наступательные операции.

Если коснуться его взаимоотношений со штабами, то следует сказать, что он никогда не опекал их, не пытался подменить начальника штаба или учить его, как надо работать. Андрей Иванович добивался в Ставке, чтобы к нему назначался самостоятельный, зрелый военачальник. Так, штабы у него возглавляли генералы Г. Ф. Захаров, И. С. Варенников, В. В. Курасов, Л. М. Сандалов. Штабу фронта, в мою бытность, Еременко, нечего греха таить, иногда под давлением тяжелой обстановки ставил невыполнимые по времени задачи. Однако хорошо аргументированные предложения выслушивал и подчиненных, умевших защитить свое мнение, ценил. Он охотно принимал дельные советы и предложения, очень любил доклады, подтверждавшие, что его распоряжения выполняются точно и конкретно, поощрял четкую организаторскую работу штаба.

В мою память прочно врезался один эпизод, который хотя и не имеет прямого отношения к командной деятельности, но тем не менее наглядно характеризует Андрея Ивановича как человека.

Работали мы тогда в одном из отсеков подземного командного пункта возле реки Царица, вентиляция в котором была далеко не первоклассной. Как-то ранним утром, когда командующий занял место у телефонных аппаратов, он спросил:

— Послушай, Семен Павлович, у тебя голова не болит?

— Не болит, — ответил я.

— А у меня просто разламывается.

— Я знаю, отчего она у вас болит.

— Знаешь? — искоса взглянул на меня Еременко. — Почему? Открой тайну.

— Да потому, что вы беспрерывно курите, а в убежище и так дышать нечем.

— Вот как? — вроде бы удивился Андрей Иванович этой очевидной истине. И чуть спустя добавил: — А что, может быть, и верно. — И тут же, резко изменив тон, заключил: — Тогда я бросаю курить и буду всех дымокуров гнать из штольни в три шеи!

Я, признаться, не очень-то поверил, что командующий выполнит свое, как мне подумалось, скоропалительное обещание. Но слово Еременко оказалось железным. Он бросил курить навсегда.

Колоритной фигурой был член Военного совета фронта Н. С. Хрущев. Этот небольшого роста, полноватый человек с простецкой улыбкой всегда оставался, если допустимо так сказать, стабилизатором обстановки внутри того круга военачальников, которые руководили войсками в Сталинградской битве. Ситуация была напряженная, трудились все буквально до изнеможения, поэтому нередко случались нервные срывы, обострялись взаимоотношения. Никита Сергеевич, похоже, предугадывал возникновение таких моментов и сейчас же находил верный тон, успокаивающий конфликтующих. Ведь тогда у нас при одном командующем было два в общем-то равнозначных штаба, причем амбиций у некоторых работников имелось немало. Если затевался спор, то член Военного совета предлагал обеим сторонам поочередно доложить свои соображения, а затем говорил, что не видит между ними принципиальных расхождений и очень убедительно высказывал третью, так сказать, синтезирующую точку зрения, с которой обычно соглашались все.

Много делал он и в организаций снабжения фронтов продукцией сталинградских заводов и фабрик. Постоянно бывал в рабочих коллективах, помогал оперативно решать вопросы взаимодействия предприятий и всех городских служб. Хрущев отличался неиссякаемым оптимизмом. Ему было свойственно чувство юмора, он умел поднять настроение в самых критических обстоятельствах. Никита Сергеевич любил вкусно и обильно поесть, и в этом отношении они со своим порученцем Тапочкой были вне всякой конкуренции.

При переговорах со Сталиным Хрущев совершенно преображался. Исчезала его напускная простоватость, он не позволял себе ни одного лишнего слова. Говорил четко, лаконично, показывая свою осведомленность во всех фронтовых делах. Никита Сергеевич не боялся высказывать просьбы, которые, как правило, удовлетворялись.

Непререкаем был его авторитет как члена Политбюро при решении насущных проблем, касалось ли это быта, артвооружения, медицинского обеспечения или каких-либо других вопросов. Трудиться рядом с ним было легко и спокойно.

…Не скрою, в дороге к новому месту службы мною владело двойственное чувство. Я сожалел, что расстался с командным пунктом Юго-Восточного фронта, где работа была масштабной и перспективной. Но это сожаление сглаживалось тем, что мне вновь предстояло действовать вместе с К. С. Москаленко, с которым мы понимали друг друга с полуслова, а также тем, что задача у 1-й гвардейской армии была весьма ответственной. И мало-помалу все мои мысли поглотила забота о том, как обеспечить со стороны армейского штаба выполнение этой труднейшей задачи, которая оказалась непосильной для оперативных групп генералов К. А. Коваленко и А. Д. Штевнева. Я знал, что войск у них было немало: Коваленко располагал первоначально тремя стрелковыми дивизиями, танковым корпусом и танковой бригадой, а Штевнев — двумя танковыми корпусами. В дальнейшем их оперативные группы пополнились еще двумя танковыми корпусами и тремя стрелковыми дивизиями. Вначале, как помнит читатель, опергруппы добились успеха, на некоторое время отсекли корпус генерала Хубе от остальных войск Паулюса, но развить этот успех им не удалось. Мало того, подтянув свежие силы, враг вскоре сумел восстановить положение.

Ставка строго запросила А. М. Василевского и А. И. Еременко о причинах такого казуса. По их заданию наш фронтовой штаб скрупулезно разбирался в этом вопросе. Мы пришли к выводу, что основных причин было три: во-первых, подавляющее превосходство гитлеровцев в авиации, танках и транспортных средствах; во-вторых, отсутствие у наших войск свободы маневра, вынуждавшее их повторять удары в одних и тех же полосах, где противник быстро создал глубоко эшелонированную оборону; в-третьих, отсутствие у генералов Коваленко и Штевнева полноценных штабов и других органов управления, а также средств связи. Поэтому своевременная информация войск об изменениях в обстановке и доведение до них задач запаздывали, все вопросы уточнялись и решались, как правило, поздно вечером и ночью. Материальное обеспечение групп тоже не было достаточно организовано.

Все эти выводы, как я знал, были доложены в Ставку. Оттуда было получено указание упразднить группы Коваленко и Штевнева и впредь избегать создания подобных импровизированных формирований. Соединения групп передавались в 1-ю гвардейскую армию, поскольку она располагала всеми необходимыми органами управления войсками. Мне было известно и то, что в соответствии с этими указаниями Кирилл Семенович перебросил две свои стрелковые дивизии (38-ю и 41-ю гвардейские) в район Лозного и там начал принимать от Коваленко и Штевнева ранее подчиненные им соединения: 39-ю гвардейскую, 24, 64, 84, 116 и 315-ю стрелковые дивизии, 4-й и 16-й танковые корпуса. Прежнюю полосу действий он передал 21-й армии. Задача 1-й гвардейской армии теперь состояла в нанесении мощного удара по противнику в целях соединения с 62-й армией.

По пути к месту новой службы я вынужден был заехать в Малую Ивановку, куда недавно по приказу А. И. Еременко перебрался из Сталинграда штаб Сталинградского фронта. Дело в том, что из города управление войсками, действовавшими севернее прорыва немцев, было крайне затруднительно. А ведь здесь находились крупные силы — 63-я и 21-я армии. Требовали внимания и прибывавшие на фронт новые стрелковые и танковые соединения. Нужно было организовывать удары по прорвавшемуся к Волге противнику и управлять войсками, как ведущими наступление, так и наносящими контрудары. Попытки же организовать управление этими войсками со вспомогательного пункта управления из-за отсутствия надежных средств связи не дали желаемых результатов. Тогда-то и решили перебазировать штаб Сталинградского фронта в Малую Ивановку, откуда управлять войсками было удобнее.

Когдг я приехал в это небольшое степное село и разыскал КП, то услышал там печальную весть: генерал И. Н. Рухле был арестован по нелепейшему обвинению в шпионаже. К счастью, он выжил и в последующем был полностью реабилитирован. А тогда я, пораженный случившимся, смог лишь узнать, как кратчайшим путем добраться до Лозного.

Приехав в Лозное, мы с шофером довольно быстро нашли штаб армии, увидев до десятка штабных автомашин, разгружавшихся у крайних хат. Меня встретил генерал-майор во франтовато сидевшей на нем кавалерийской форме. Звякнув шпорами, он, заметно окая, представился: начальник оперативного отдела штаба Мартьянов Александр Алексеевич. По правде сказать, меня удивило, что в моем подчинении вновь оказывался старший по званию товарищ, и я прямо сказал ему об этом. Он ответил, несколько смутившись, что пока еще постигает премудрости непосредственного руководства оперативными делами, так как до этого служил преимущественно на строевых должностях.

На этом наш разговор прервала яростная бомбежка Лозного и его ближайших окрестностей. Мы укрылись в наспех вырытых щелях. Когда гитлеровцы отбомбились, к нашему счастью, без особых успехов, генерал Мартьянов сокрушенно сказал:

— И вот так регулярно налетают. Как в таких условиях мы сумеем упорядочить работу штаба?

— В таких условиях едва ли упорядочим ее, а погубить штаб сможем, — ответил я. — Надо немедленно, до очередной бомбежки, перебираться на новое место.

В этот момент к нам подошел полковник с эмблемами связиста в петлицах.

— Начальник связи? — спросил я.

— Так точно! Полковник Белянчик Михаил Николаевич.

— Есть связь с командармом?

— В основном по радио. Командующий почти все время в движении, но только что звонил с КП 16-го танкового корпуса.

— Доложите командарму, — распорядился я, — что полковник Иванов прибыл и просит разрешения на перемещение штаба в район, где можно укрыться от авиации врага. Ответ генерала Москаленко передайте мне немедленно.

Не теряя времени, пока еще не все штабное имущество было разгружено, я приказал готовиться к переезду. Кирилл Семенович, конечно, дал на это «добро», и я, оставив за себя Мартьянова, вместе с начальником инженерной службы генерал-майором И. Н. Брынзовым и одним из командиров отправился искать подходящее место для штаба, благо по дороге в Лозное, недалеко от него, заприметил глубокую балку весьма замысловатой конфигурации.

— Вы тут все гвардейцы, — сказал я Ивану Николаевичу. — Если не добавить слово «гвардии» к званию кого-либо из генералов, наверное, обидится?

— Да нет, — ответил мой спутник, — в армии когда-то числилось пять гвардейских дивизий, а теперь остается только одна — 41-я. Не гвардейские и танковые корпуса, так что гвардейцев у нас раз, два и обчелся.

Минут через пятнадцать мы остановились возле балки и пешком спустились на ее дно. Один из склонов был отвесным, другой пологим, нащлась и полевая дорога, сбегавшая вниз по этому пологому откосу. А в отвесном откосе мы обнаружили несколько добротных землянок, вырытых кем-то. Потолки их были укреплены, а стены обшиты тесом. Балка как нельзя лучше подходила для расположения штаба.

Отправив бывшего с нами командира назад в Лозное с приказом штабу немедленно сниматься и следовать сюда, мы с Иваном Николаевичем Брынзовым тут же определили, как разместить основные отделы штаба и службы управления армии. Наиболее просторную землянку предназначили для командарма, а две другие, справа и слева от нее, — для оперативного отдела и узла связи.

Вскоре прибыли машины и повозки с имуществом. Еще до наступления темноты штаб стал работоспособным органом управления. Как показало дальнейшее развитие событий, место для КП было выбрано удачно.

Поздним вечером вернулся из войск Кирилл Семенович Москаленко. Сквозь усталость и привычную суровость на его лице проглянула улыбка. Он крепко пожал мне руку и с удовлетворением осмотрел свою землянку, где удалось создать все условия для работы и отдыха. Командарм поделился итогами напряженного дня, который он посвятил ознакомлению с соединениями, включенными в армию из групп генералов Коваленко и Штевнева.

— К сожалению, — сказал Москаленко, — по числу дивизий и корпусов немало, но их материальная часть — это сущие крохи. Почти нет артиллерии и танков, плохо с боеприпасами и горючим, не ясно, получим ли мы авиационное прикрытие, а наступать предстоит, самое позднее, послезавтра.

Мой доклад о том, что связь со штабом фронта и большинством вошедших к тому времени в армию соединений уже действует, обрадовал командарма. Связавшись с Малой Ивановкой, чтобы доложить генералу В. Н. Гордову о проделанной работе, он с разочарованием узнал, что Василий Николаевич уехал, не сказав куда.

Спустя несколько минут Гордое в сопровождении смуглого черноглазого дивизионного комиссара вошел в землянку Москаленко и сразу же учинил нам разнос из-за того, что с трудом нашел расположение КП армии. Политработник, приехавший с ним, а это был начальник политуправления Сталинградского фронта С. Ф. Галаджев, старался урезонить Василия Николаевича, говоря, что хорошая маскировка — достоинство, а отнюдь не недостаток.

О В. Н. Гордове от этой встречи и последующего общения у меня сложилось двойственное впечатление. Это был, безусловно, храбрейший и волевой генерал. На посту начальника штаба, а затем и командующего 21-й армией он зарекомендовал себя в целом неплохо. Достаточной, казалось, была у него и теоретическая подготовка. Он окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Внешне это был очень собранный, энергичный, с хорошей выправкой строевой генерал, но чувствовалась в нем, к глубокому сожалению, и какая-то унтер-офицерская закваска. Очень часто Гордое бывал груб и несправедлив, окрик нередко являлся у него методом руководства. Когда я читал написанную А. Е. Корнейчуком в 1942 году пьесу «Фронт», созвучие фамилий одного из ее героев — Горлова и Василия Николаевича Гордова показалось мне отнюдь не случайным. Вот и при этом визите замкомфронтом начал с окрика, в самой резкой форме обвинив нас в благодушии и объявив, что уже завтра армия должна быть готова к наступлению.

Не успел Кирилл Семенович доложить, что такой срок нереален, как зазвонил аппарат ВЧ: начальник штаба Сталинградского фронта генерал Никишев уведомлял, что к нам на КП следуют Г. К. Жуков и А. М. Василевский. По указанию командарма я отправился готовить данные для заместителя Верховного Главнокомандующего и начальника Генерального штаба, поэтому не слышал дальнейшего разговора. Меня, однако, вызвали сразу же, как только прибыло высокое начальство.

С Александром Михайловичем мы виделись совсем недавно, а вот с Георгием Константиновичем я фактически встретился впервые, до этого* лишь мельком видел его на маневрах в Белоруссии.

Г. К. Жуков произвел на меня сильное впечатление. Вся его осанка, речь, логика рассуждений свидетельствовали о несгибаемой воле, огромной энергии и уверенности в себе. Упругой походкой, как бы разминаясь после долгого сидения в машине, он прохаживался по довольно просторной землянке, окидывая всех входящих быстрым, оценивающим взглядом. Когда я вошел, он приказал доложить обстановку. Я сказал, что на оперативную карту наносят последние данные и через несколько минут ее принесут.

— А без карты не можете? — строго бросил Жуков.

— Могу, — ответил я и начал доклад с подробных сведений о противнике. Жестковатый взгляд умных глаз Георгия Константиновича потеплел. В этот момент генерал Мартьянов и начальник разведки подполковник В. Г. Романов внесли карту. Пока Василий Гаврилович прикреплял ее к стене, мой заместитель смело шагнул к Георгию Константиновичу и представился ему.

— Мартьянов! — не скрывая радости и удивления, воскликнул Жуков. — Сколько же лет мы с тобой не виделись?!

— Да лет восемнадцать, — прикинул Александр Алексеевич. Заместитель Верховного, оглядывая собравшихся и обняв одной рукой за плечи Мартьянова, сказал:

— Это мой однокашник по высшим Ленинградским кавалерийским курсам, где мы учились с ним в 1924 году. Вот видите, тоже генерал. И еще в нашем наборе генералами (да какими!) стали Рокоссовский, Еременко, Баграмян. А вот наш общий любимец Леонид Васильевич Бобкин безвременно, но как герой сложил свою голову под Харьковом… Я смотрю, ты кавалерии не изменяешь, — снова обратился к Мартьянову Георгий Константинович.

— Это так, — ответил за него генерал Москаленко. — Недавно мне пришлось сделать ему выговор за излишнее пристрастие к верховой езде. Но он утвержает, что на коне надежней, чем на машине, если расстояние небольшое.

— Однако мы отвлеклись от дела, — прервал командарма Жуков. — С тобой, Мартьяныч, мы потолкуем в следующий раз, я буду у вас частым гостем. Продолжайте ваш доклад, — сказал он мне.

Я обстоятельно осветил оперативную ситуацию в полосе армии, затронув и положение на соседних участках нашего фронта, а также 62-й армии Юго-Восточного фронта.

Когда я закончил доклад, Георгий Константинович, обращаясь к В. Н. Гордову, не без сарказма заметил:

— Странная получается картина: начальник штарма знает обстановку лучше, чем штаб фронта.

Александр Михайлович разрядил создавшуюся неловкость, объяснив, что я до недавнего времени исполнял обязанности начальника штаба Юго-Восточного фронта.

— За какую же провинность вас понизили? — настороженно спросил меня Г. К. Жуков.

В разговор вступил командарм. Москаленко доложил, что мой перевод по его просьбе на особо ответственный участок отнюдь не является наказанием, а скорее поощрением, и добавил, что 1$анее уже длительное время работал со мной в 38-й и 1-й танковой армиях.

Дав понять кивком головы, что удовлетворен ответом, Георгий Константинович сказал:

— Ставка приказала нанести здесь, севернее Сталинграда, решительный контрудар по врагу силами трех армий: вашей, 66-й — генерал-лейтенанта Малиновского, и 24-й — генерал-майора Козлова. Они заканчивают сосредоточение, а время не терпит, поэтому начинать предстоит вам, — посмотрев на Кирилла Семеновича, закончил свою мысль заместитель Верховного. Затем он спросил меня, знаю ли я, что удар войск армии назначен на 5 часов утра 2 сентября, то есть послезавтра, и, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Считаете ли вы этот срок реальным?

Я невольно повернулся к А. М. Василевскому и по его взгляду понял, что нельзя уклоняться от откровенного, прямого ответа. Тогда я без обиняков доложил, что за отведенное время организовать удар удастся лишь частью сил армии при минимальной артиллерийской поддержке и почти без танков, так как 7-й танковый корпус генерала П. А. Ротмистрова еще не прибыл, а остальные танковые соединения потеряли в предыдущих боях почти всю материальную часть.

— А вам известно, что если мы немедленно не ударим по врагу с севера, то Сталинград окажется в руках немцев? — резко бросил Георгий Константинович.

Тогда слово взял Василевский:

— Мы с товарищем Ивановым хорошо знаем обстановку на Юго-Восточном фронте, она действительно очень тревожная, но все же позволяет дать войскам Москаленко хотя бы трое суток на подготовку.

— Срок установлен лично товарищем Сталиным, и я не вправе его отодвигать, — сказал Жуков. — Всем нам необходимо принять самые чрезвычайные меры, чтобы выполнить приказ Верховного. Вам, товарищ Москаленко, надо срочно ехать в войска и добиться своевременного их выхода в исходные районы. Вашему штабу — разработать конкретные задачи каждой дивизии, увязать взаимодействие, довести до войск цели контрудара и указать методы. Мы с товарищем Гордовым приложим все силы, чтобы 66-я и 24-я армии как можно скорее пришли вам на помощь, а Александр Михайлович, я думаю, вернувшись в Москву, окажет нам содействие резервами и матчастью, а также тем, что разъяснит товарищу Сталину всю сложность ситуации под Сталинградом.

Мне подумалось, что каждый присутствующий после этих спокойных слов Георгия Константиновича проникся одной мыслью — сделать все для своевременного начала контрудара. Я невольно посмотрел на В. Н. Гордова, и в его взгляде, как мне показалось, проскользнуло сожаление по поводу его собственного поведения перед приездом Г. К. Жукова.

Все встали. Жуков и Гордов вышли из землянки, а Александр Михайлович задержался и тепло попрощался с нами, сказав, что его отзывают в Москву, чтобы вернуться к прямым обязанностям начальника Генерального штаба. Мы оба — Кирилл Семенович и я — пожалели, что рядом с нами не будет больше такого опытного и доброжелательного советчика.

В тот раз мне посчастливилось впервые наблюдать совместную работу Г. К. Жукова и А. М. Василевского. В дальнейшем я становился свидетелем этого неоднократно. По характеру и темпераменту это были во многом не похожие друг на друга военачальники. Георгий Константинович — категоричный, властный, идущий к цели всегда прямым, кратчайшим путем. Александр Михайлович — внешне мягкий, умеющий, как и его учитель Б. М. Шапошников, облечь свое решение в форму вежливой просьбы и иной раз исподволь подвести подчиненного к нужному выводу, так что у того создавалось впечатление, будто он самостоятельно пришел к нему. Казалось бы, на почве этой несхожести между ними обязательно должны были возникать трения, но в действительности ничего подобного не замечалось. И прежде всего, на мой взгляд, потому, что не было между ними соперничества. Александр Михайлович довольно определенно отдавал пальму первенства Г. К. Жукову, а Георгий Константинович всегда вел себя с начальником Генерального штаба как равный с равным, чего не допускал во взаимоотношениях ни с кем из известных мне военных руководителей.

Роднили Г. К. Жукова и А. М. Василевского наряду с общностью убеждений, преданностью делу и целеустремленностью необычайно развитый интеллект, разносторонний опыт и удивительно цепкая память. Отношения между ними строились на самом глубоком взаимном уважении. Внешне это проявлялось и в том, что они всегда называли друг друга на «вы» и только по имени-отчеству. Всем своим поведением Жуков и Василевский совершенно естественно, а не намеренно демонстрировали полное удовлетворение совместной работой именно на тех постах, которые были доверены им партией.

…Остаток ночи и весь следующий день штаб поистине самозабвенно трудился над тем, чтобы ускорить выход дивизий в исходные районы. Вновь пришлось прибегнуть к испытанному методу посылки своих работников в войска в качестве «колонновожатых», потому что никто другой не ориентировался на местности и не умел прокладывать маршруты так, как они.

Г. К. Жуков и В. Н. Гордов часто звонили нам, спрашивая, как идет выдвижение соединений, и настойчиво требуя ускорить его. Кирилл Семенович информировал о предпринимаемых им мерах. Особенно острой проблемой оказалось снабжение горючим — его не хватало даже для гвардейских минометных частей, не говоря уже о танках и автотранспорте. Командарм не смог связаться по этому вопросу с генералом Гордовым и приказал мне переговорить с Д. Н. Никишевым. Дмитрий Никитич, которого я застал на месте, сказал, что горючее вне его компетенции, а начальник тыла генерал И. Г. Советников вот уже несколько дней находится по приказу командования в 63-й армии.

Я, признаться, вспылил и попросил хотя бы помочь мне соединиться со штабом Юго-Восточного фронта. Никишев, выразив по этому поводу свое неудовольствие, все же обеспечил связь. Трубку на другом конце провода взял А. И. Еременко.

— Рад слышать тебя! — сказал он и тут же огорошил меня вопросом: — Когда вы там, на севере, начнете действовать и выручите Лопатина?

Не имея возможности докладывать подробно, я ответил лишь:

— Все упирается в горючее, товарищ командующий, помогите нам в этом.

— Помогу, — тут же заверил Андрей Иванович. — Сейчас с тобой свяжется генерал Анисимов. Проинформируй его, куда подавать ГСМ.

И действительно, не прошло и четверти часа, как меня вызвали к аппарату Бодо. Генерал-майор Н. П. Анисимов сообщил, что по приказу Еременко занимается организацией подвоза нам горючего, и попросил немедленно шифром передать пункты выгрузки. Горючее мы получили, конечно, не мгновенно, но довольно быстро.

Надо сказать, что Николай Петрович был поистине идеальным начальником тыла. Прекрасными работниками показали себя и его непосредственные помощники — генералы Н. К. Попов, К. А. Рассаков, П. А. Кабанов, полковник Д. Т. Гаврилов и другие. А миссия их была отнюдь не из легких. Ведь после 23 августа подвоз боеприпасов, горючего и всех других материалов по железным дорогам Поворино — Сталинград и Саратов — Сталинград полностью прекратился. Теперь снабжение шло по единственному пути Саратов — Астрахань, имевшему слабую пропускную способность — 6–8 пар поездов в сутки. Эта дорога постоянно находилась под воздействием вражеской авиации.

Я тут же доложил Кириллу Семеновичу о моем «обходном маневре». Он выразил сомнение в его успехе, сказав:

— У Анисимова своих забот хватает. Необходимо официально доложить Еременко и Хрущеву о тех трудностях, которые приходится преодолевать при организации контрудара в столь сжатые сроки. Подготовь проект телеграммы, чтобы было ясно, что мы при самых жестких мерах не уложимся в срок. Я скоро вернусь и подпишу ее. Из слов Гордова, с которым мне все же удалось связаться, я понял, что отсрочку нам дадут, но мизерную.

Действительно, в 2 часа ночи на 2 сентября мы получили шифровку о переносе начала контрудара на 10 часов 30 минут утра. Штаб скрупулезно проанализировал, что можно сделать дополнительно за эти пять с половиной часов. Получалось, что даже при наличии горючего нет физических возможностей вывести войска в исходное положение. Чтобы гарантировать успех, необходимы были двое суток. Так я и написал в проекте телеграммы в Военный совет.

Вскоре прибыл Кирилл Семенович. Узнав о краткости предоставленной отсрочки, он потребовал подготовленный мной документ и углубился в чтение. Наша телеграмма заканчивалась просьбой перенести начало контрудара на утро 3 сентября, с тем чтобы начать его одновременно с 66-й и 24-й армиями. Необходимость отсрочки мотивировалась задержками в подвозе горючего, боеприпасов и в подходе артиллерии, невозможностью выдвинуть к установленному сроку в исходное положение ряда соединений и частей.

Оторвавшись от чтения, командарм спросил:

— Какие вести из Сталинграда?

Я положил перед ним карту, из которой явствовало, что, выйдя 1 сентября к Басаргино, войска Паулюса нависли над тылами 62-й армии, и она, как и 64-я, вынуждена была начать поспешный отход на внутренний городской обвод.

— Как вы сами оцениваете положение сталинградцев? — задал еще один вопрос Москаленко.

— Положение тяжелое, но я уверен, что генералы Лопатин и Шумилов сумеют вывести основные силы из-под удара и остановить врага на рубежах внутреннего обвода.

— При том условии, — как бы продолжая эту мысль, сказал Кирилл Семенович, — если Паулюс не' сумеет за счет маневра усилить свой ударный кулак. А если усилит, то не исключено, что сможет смять боевые порядки отходящих и на их плечах ворваться в город. Ответственность за это в немалой мере ляжет персонально на нас с вами.

Не ожидая моего ответа, Москаленко стал вносить поправки в текст телеграммы и задумался. Потом опять обратился ко мне:

— Надо как-то покороче сказать в заключение, что мы приложим все силы, чтобы начать активные действия со второй половины 2 сентября, и одновременно дать понять, что все же лучше было бы начать контрудар 3-го утром.

Я предложил завершить документ следующим образом: «Принимаю все меры к быстрой подаче горючего для вывода частей в исходное положение, с тем чтобы во второй половине дня перейти в наступление, но не уверен в готовности частей. Если позволит обстановка, прошу перенести атаку на утро 3.9.42».

Перед тем как подписать телеграмму, Кирилл Семенович включил в нее еще одну фразу — о бездействии отдела снабжения горючим Сталинградского фронта и зачитал наше послание вслух. После внесения последних поправок Москаленко подписал телеграмму и передал ее начальнику шифровального отдела майору Н. И. Заморину.

В этот момент в землянку вошли С. Ф. Галаджев и начальник политотдела армии бригадный комиссар А. И. Ковалевский. Они вернулись из поездки в войска. Худощавый, весь во власти только что пережитых впечатлений от непосредственного общения с воинами, Сергей Федорович Галаджев, сверкая карими глазами, с порога начал свой монолог:

— Среди бойцов расформированных групп Штевнева и Коваленко немало подлинных героев, павших в боях и живых. Но никто не позаботился о том, чтобы отметить их подвиги. Ссылаются на то, что территориальных успехов почти нет, боевые задачи выполнены не полностью. Согласен, пока можно не спешить с награждением командиров дивизий, бригад, полков, батальонов, но отличившихся рядовых бойцов, командиров отделений, взводов, рот надо награждать — они свое сделали.

Мы с Алексеем Ивановичем Ковалевским договорились, что он всерьез займется этим вопросом.

— Поддержите его, — попросил Галаджев. — У Коваленко и Штевнева были, так сказать, смягчающие вину обстоятельства: они не имели ни штабов, ни политотделов, ни отделов кадров. У вас же все это есть.

— Это все действительно есть, — отозвался Кирилл Семенович. — В принципе вы совершенно правы… Вызовите кадровика, — тут же приказал мне командующий, — и дайте ему по этому вопросу необходимые указания.

— Все, что в моей власти, — вновь обратился Москаленко к Галаджеву, — я сделаю. Но пусть и генерал Гордое не скупится. Кстати, мы щедро наградили отличившихся во время боев в прежней полосе наших действий, в частности под станицей Сиротинская. Ведь все герои боя на высоте 180,9 из 40-й гвардейской стрелковой дивизии были награждены? — спросил Кирилл Семенович Ковалевского.

— Так точно, — ответил тот. — Все во главе с лейтенантом Кочетковым были удостоены высоких наград: шесть человек — ордена Ленина, а остальные десять — ордена Красного Знамени.

Тут пришел майор Заморин и положил перед командующим телеграмму. Взгляд Москаленко мгновенно посветлел, плечи расправились, словно он сбросил с них груз многодневной усталости и перенапряжения.

— Есть отсрочка, — бодро воскликнул Кирилл Семенович, — на целые сутки, до пяти часов утра 3 сентября. Теперь можно и прилечь на часок, а потом опять поехать в войска. Надо побывать у Павелкина, Макарова и Прохорова, а затем у Ротмистрова. Кстати, где он сейчас? — командарм повернулся к своему заместителю по бронетанковым и механизированным войскам полковнику А. О. Ахманову.

Алексей Осипович, один из опытнейших наших танкистов, был старше Москаленко на 5 лет. Еще в гражданскую войну он командовал батальоном. Великую Отечественную начал командиром 27-й танковой дивизии, после Сталинграда стал заместителем И. С. Конева по БТ и МВ на Калининском фронте.

— Последние эшелоны корпуса генерала Ротмистрова прибыли из района Землянска на станцию Серебряково. Им предстоит марш примерно в 220 километров, — ответил Ахманов.

— Вам, Семен Павлович, — поручил мне командарм, — нужно продумать и наметить район сосредоточения 7-го танкового корпуса.

— Ну что же, — сказал Галаджев, — мне пора возвращаться в Малую Ивановку. — Он попрощался со всеми с Истинно кавказским темпераментом — Сергей Федорович по национальности был армянином.

Мы с Ковалевским пошли в штабную землянку. По дороге я узнал, что Алексей Иванович прибыл в 1-ю гвардейскую армию сравнительно недавно с должности начальника политотдела Северо-Западного фронта. В дальнейшем мы с ним работали очень дружно. Надо заметить, что он тут же полностью взял на себя разговор с кадровиками по поводу награждения отличившихся и продвинул это важное дело.

Войдя в штабную землянку, я сразу же отдал распоряжение Мартьянову оповестить командующих родами войск и начальников служб о переносе срока нашего контрудара.

И вот наконец я на своем рабочем месте. Передо мной приказ, подписанный В. Н. Гордовым и Д. Н. Никишевым. Над этим документом, надо полагать, штаб фронта начал трудиться сразу же, как только поступили сведения о том, что Ставка передает в состав Сталинградского фронта крупные силы, в частности две вновь сформированные армии — 24-ю и 66-ю.

Суть приказа состояла в том, чтобы нанести мощный фланговый удар четырьмя армиями в общем направлении на Большую Россошку, станцию Карповская для разгрома противника в полосе между Доном и Волгой и соединения с войсками 62-й и 64-й армий Юго-Восточного фронта. В дальнейшем планировался выход соединений Сталинградского фронта на линию озеро Песчаное, Верхнецарицынский. При этом предусматривалось, что войска Юго-Восточного фронта, удерживая занимаемые позиции, изготовятся к удару в южном направлении, чтобы выйти на рубеж Верхнецарицынский, совхоз «Приволжский».

Ознакомившись с документом, я понял, что он в значительной мере был разработан еще до того, как произошли существенные изменения в оперативной обстановке. Ведь стрелковые дивизии и танковые корпуса, действовавшие в составе групп Коваленко и Штевнева, в результате сильного контрудара танков и мотопехоты 14-го танкового корпуса противника с большими потерями, особенно от авиации[197], были отброшены к северу. К 31 августа они оказались на рубеже севернее разъезда 564-й километр, поселка Кузьмичи, высоты 139,7, русла Сухой Мечетки. Даже только для восстановления прежнего положения требовались немалые усилия. А этот масштабный замысел, предусматривавший глубокое рассечение 6-й армии врага и окружение значительной части ее войск, можно было осуществить лишь после длительной подготовки, при полном сосредоточении всех трех армий и мощных средств поддержки. «Да, — подумалось мне, — неплохо было бы принять участие в реализации этого замысла, но пока об этом можно только мечтать». С сожалением отложил я этот прекрасно отработанный, но отставший от реальности документ.

Без вызова, чувствуя, как он нужен, появился начальник разведотдела подполковник В. Г. Романов.

— Противник перебрасывает в полосу наших предстоящих действий маршевые батальоны, — доложил он. — Так что оперативное построение 14-го танкового корпуса станет еще более прочным.

— Эти данные получены от авиаторов? — спросил я.

Василий Гаврилович утвердительно кивнул и сказал, что сведения переданы с КП вновь формируемой 16-й воздушной армии генерала С. И. Руденко.

— А нет ли конкретных данных о переднем крае врага и укреплениях в тактической зоне?

— Танкисты генерала Павелкина, — отвечал разведчик, — добыли немецкую карту, принадлежавшую офицеру 79-го моторизованного полка 16-й танковой дивизии. Ее только что прислал с нарочным начальник штаба нашего 16-го корпуса полковник Побле.

Изучая карту, мы обнаружили, что стык между танкистами Ангерна и 60-й моторизованной дивизией Колермана приходится на так называемый Татарский вал — гряду высот, пересекающую линию фронта с северо-востока на юго-запад примерно у поселка Кузьмичи. Стык между полками дивизии — в районе высоты 139,7, недалеко от глубокой и протяженной балки Родниковая. В этих двух направлениях и имело смысл нанести удары нашими танками.

Вскоре в штабную землянку вошел Кирилл Семенович, которому, как видно, не спалось.

— Что нового? — спросил он. — И главное, куда будем выводить танкистов Ротмистрова? Их следует сосредоточить так, чтобы они хотя бы в какой-то мере были укрыты от вражеской авиации и вместе с тем могли сразу же нанести удар по уязвимому участку обороны гитлеровцев.

Я развернул трофейную карту, на которой весьма точно был воспроизведен рельеф местности, и, указывая на балку Родниковая, заметил:

— Вот как раз такое место. Перед этим оврагом — стык между 79-м и 64-м полками 16-й танковой дивизии. Но не исключено, конечно, что немцы уже достаточно укрепили его.

— Да, здесь и ударят ротмистровцы во взаимодействии с пехотой 116-й дивизии полковника Макарова, тем более что расстояние до северных позиций Лопатина минимальное, всего 8— 10 километров, — согласился командарм.

— А в какой полосе нанесут удар сводная бригада 16-то танкового корпуса и 24-я дивизия полковника Прохорова?

— Они сейчас сосредоточиваются в балке речки Грач у населенного пункта того же названия, — сказал я. — Отсюда и ударят в направлении Кузьмичей, близ которых находится стык немецких 16-й танковой и 60-й моторизованной дивизий. Я согласовал с Павелкиным и Прохоровым этот вариант, они придерживаются такого же мнения.

— Вызовите заместителя по бронетанковым войскам, — приказал Москаленко своему адъютанту. Тот вышел и буквально через две минуты в землянке появился полковник А. О. Ахманов.

— Алексей Осипович, — обратился к нему командарм, — поезжайте в район Грача, разыщите там Павелкина и Прохорова. Ваша задача — координировать их действия. Не допускайте удара в лоб по Кузьмичам — это, видимо, мощный опорный пункт. Я буду находиться у Ротмистрова или Макарова, держите со мной непрерывно связь. Остальные войска армии будут наносить сковывающие удары в своих полосах. Сформулируйте в боевом приказе конкретно эти задачи. Я подпишу его, когда вернусь, а пока оповестите всех заинтересованных лиц о нашем решении, — шутливо закончил Москаленко.

Командарм тут же уехал, а на нас в штабе навалилась груда дел, предшествующих всякому наступлению, особенно готовящемуся в крайне сжатые сроки.

Сутки пролетели незаметно. Глубокой ночью, примерно за два часа до контрудара, я позвонил начальнику штаба 4-й танковой армии, которая оставалась пока, до выхода в полосу 24-й армии, нашим правым соседом, чтобы окончательно увязать вопросы взаимодействия. Приятной неожиданностью стало для меня услышать голос Ивана Семеновича Глебова, которого я знал в бытность его заместителем И. X. Баграмяна в штабе Юго-Западного фронта. Узнал, что несколько дней назад он прибыл в армию В. Д. Крюченкина, сменив полковника Е. С. Полозова. Сам же наш разговор с Иваном Семеновичем получился безрадостным.

— Какими силами, — спросил я своего старого знакомого, — вы будете действовать сегодня на смежном с нами фланге?

— Точно такими же, Семен Павлович, какими вы поддержали нашу вчерашнюю атаку, — грустно ответил он.

Оказалось, что генералу Крюченкйну в отличие от нас не удалось добиться отсрочки контрудара и 4-я танковая действовала 2 сентября в одиночку. Враг яростно сопротивлялся, а затем атаковал крупными силами. Крюченкинцы понесли серьезные потери, так что, по словам Глебова, в ближайшие дни не могли и думать о возобновлении контрудара. Разыскав Кирилла Семеновича в дивизии Макарова, я доложил ему об этом.

— Свяжись с Жуковым, — распорядился командарм, — и проинформируй его.

Пока я дозванивался до Малой Ивановки, Георгий Константинович сам приехал на наш КП. Я замещал командарма и впервые остался с глазу на глаз с заместителем Верховного. Не скрою, был наслышан о его суровости, и дистанция в воинских рангах была между нами немалая: полковник и генерал армии. Однако дело есть дело, и я без обиняков доложил о том, насколько усложняется наша задача при необходимости обеспечения обоих флангов. Ведь левого соседа у нас фактически вообще не имелось, так как армия Малиновского еще не заняла своего исходного района. Таким образом, получалось, что для контрудара оставались лишь две стрелковые дивизии (24-я и 116-я), один танковый корпус (7-й гвардейский) и одна сводная танковая бригада из 16-го танкового корпуса.

Такой поворот обстановки, как видно, был неожиданным для Жукова. На его лице промелькнуло чувство острой досады и, может быть, неудовлетворенности ранее принятым решением.

— Вот незадача, — задумчиво и, как мне показалось, чуть растерянно произнес он, но через несколько мгновений лицо его приобрело обычное выражение строгости и уверенности в себе.

— Почему целые три дивизии и танковый корпус собираешься выключить из активных действий? — сурово спросил он.

— Это наше общее мнение, — ответил я.

— А ну, давай посмотрим, — уже мягче сказал Жуков и подошел к развернутой на столе оперативной карте. Из нанесенной на ней обстановки ему стало ясно, что 39, 38 и 41-ю гвардейские дивизии, так же как и сводную бригаду 4-го танкового корпуса, использовать для контрудара невозможно. Они, кроме 41-й, были малочисленны, а им предстояло оборонять уязвимый стык с 4-й танковой армией и, кроме того, не допустить весьма вероятного удара врага вдоль Волги на Камышин.

— А как обстоит дело с артиллерийским обеспечением? Вызывай-ка артиллериста, — потребовал заместитель Верховного.

Полковник Цикало не заставил себя ждать. И сразу же начал четко докладывать:

— Из частей усиления имеем 671-й артполк—18 орудий, дивизион 1158-го артполка — шесть орудий. В дивизиях насчитывается всего 20–40 артиллерийских стволов, причем более трети, а в некоторых дивизиях и половину составляют 45-миллиметровые пушки.

— Что мало артиллерии, я и сам знаю, — сказал Георгий Константинович, — а ты раскинь мозгами, как эту малость эффективней использовать. Как говорили в царской армии: богатый — в кавалерии, а умный — в артиллерии.

— Собираем все, что можно, в один огневой кулак, — ответил Михаил Пантелеевич, — организуем взаимодействие с танкистами, они у нас не только маневренная, но и, по существу, главная огневая сила. Генерал Ротмистров, например, имеет полтора-два боекомплекта, а у нас нет и одного.

— А как с выявлением огневой системы противника? — снова спросил Жуков.

— Мало времени было у нас, чтобы ее вскрыть, но и то, что удалось разведать, свидетельствует по меньшей мере о трехкратном превосходстве немцев в артиллерии.

— И все же мы поможем сталинградцам! — уверенно заключил Жуков. — Вчера внимание Паулюса отвлекла 4-я танковая, сегодня эго сделаете вы.

Георгий Константинович ушел в землянку командарма, приказав прислать к нему Лайока или Ковалевского, а также начальника шла армии. Как говорил потом Ковалевский, он досконально выяснял у них вопросы морального состояния войск, а у 11. В. Карпухина — организации отдыха и питания воинов.

Начало атаки пехоты и танков было назначено на 5 часов 30 минут утра. Нашему удару по плану предшествовала получасовая артподготовка. Но именно тогда, когда подошел ее срок, раздался грохот канонады со стороны противника — враг предпринял артиллерийскую контрподготовку. Снарядов генерал Хубе не жалел. Ему не стоило особого труда разгадать наш замысел, ибо сосредоточение войск армии из-за ограниченности срока подготовки происходило в светлое время суток. К нашему счастью, исходные районы были избраны в основном удачно, потери оказались небольшими, но все же нам почти на два часа пришлось оттянуть наступление, поэтому артподготовка началась только в 7 часов и получилась довольно жидкой. Как ни старались артиллеристы армии во главе с полковником Михаилом Пантелеевичем Цикало, все же нам не удалось подвергнуть массированному обстрелу даже избранные для ударов пункты.

Еще хуже было с авиационной поддержкой. Предназначенная для нашего фронта 16-я воздушная армия только заканчивала формирование. Как свидетельствует ее бывший командующий С. И. Руденко, лишь на следующий день, 4 сентября, он подписал первый боевой приказ частям[198]. В его распоряжении насчитывалось всего 89 исправных боевых самолетов[199]. 8-я воздушная армия в это время была полностью задействована в полосе ЮгоВосточного фронта — ведь 2 сентября войска 6-й и 4-й танковой армий противника сомкнули свои фланги в районе Яблочного и, продвигаясь дальше к Сталинграду уже вместе, вечером того же дня захватили станцию Воропоново. Естественно, что 3 сентября, в день начала нашего удара, вся авиация была брошена на предотвращение прорыва немцев к высотам на юго-западных подступах к Сталинграду.

Все это я говорю, чтобы читатель понял: нам пришлось наступать при абсолютном господстве авиации противника. Не располагали мы и средствами ПВО, у нас не имелось ни одного зенитного артиллерийского полка.

…Итак, в 7 часов 30 минут утра был подан сигнал атаки. 7-й танковый корпус, 116-я стрелковая дивизия, сводная бригада 16-го танкового корпуса и 24-я стрелковая дивизия двинулись вперед. Спустя примерно час я вызвал на связь начальника штаба 7-го танкового корпуса В. Н. Баскакова. С действиями этого соединения мы связывали свои главные надежды на успех. Ведь Еременко выполнил свое обещание, и мы смогли в достатке снабдить корпус горючим. К тому же ротмистровцы прибыли к нам более чем с полутора комплектами боеприпасов всех видов. Имели они и богатый боевой опыт, особенно их командир, прославившийся еще во время Московской битвы. На мой вопрос, как дела, Владимир Николаевич Баскаков доложил, что, невзирая на непрерывную авиабомбежку и яростный артогонь, танкисты, взаимодействуя со стрелками 116-й дивизии полковника И. М. Макарова, настойчиво атакуют противника.

— Я думаю, — продолжал он, — мы сумеем сокрушить опорный пункт врага на гребне высоты 139,7.

— Почему берете на себя опорный пункт? — спросил я Баскакова. — Это в основном забота Макарова. Вам надо идти вперед, на соединение с Лопатиным.

— Но как раз опорный пункт и мешает нам идти вперед. К тому же у Макарова туго с артиллерией и боеприпасами, без нас он мало чего достигнет. Первый, — имея в виду командарма, сказал Баскаков, — в курсе дела. Он сам настаивает на нейтрализации опорного пункта.

Несколько позже я пытался переговорить с начальником штаба 16-го танкового корпуса полковником Д. И. Побле, но его не оказалось на месте. Трубку взял комкор генерал М. И. Павелкин. Искушенный предыдущими боями севернее Сталинграда, он не был столь оптимистичен, как Баскаков, но все же доложил, что его сводная бригада приближается к северо-западным окраинам Кузьмичей и что пехота 24-й дивизии полковника Ф. А. Прохорова действует самоотверженно.

Этот краткий разговор положил начало нашему длительному знакомству с Михаилом Ивановичем. В конце войны мы встретились с ним на 3-м Украинском фронте, где он был заместителем по БТ и МВ у маршала Ф. И. Толбухина. М. И. Павелкин досконально знал методы боевого применения танковых войск, получив ценный опыт в этом плане еще в боях на реке Халхин-Гол.

Поддерживал я также связь с правофланговыми и левофланговыми соединениями. В частности, переговорил с генерал-лейтенантом танковых войск В. А. Мишулиным, командиром 4-го танкового корпуса. На мой вопрос о поведении противника он ответил, что серьезной активности немцы не проявляют, ведут беспокоящий артогонь.

— Мы же отмалчиваемся, — заметил Василий Александрович, — бережем снаряды, пытаемся ремонтировать матчасть, с нетерпением ждем пополнений в людях и технике.

Я слышал о полковнике Мишулине, командовавшем в начале войны танковой дивизией на Западном фронте и удостоенном в числе первых звания Героя Советского Союза, поэтому спросил у генерал-лейтенанта, не брат ли это его?

— Почему брат?! — воскликнул мой собеседник. — Это я и есть тот самый Мишулин, о котором вы слышали. А генерал-лейтенантом так быстро стал по счастливой ошибке. Вот встретимся — расскажу.

И действительно, при последующей личной встрече он поведал свою довольно редкостную историю о том, как в первые недели войны заместитель командующего Западным фронтом после дерзкого рейда танкистов по тылам врага направил в Ставку телеграмму, заканчивавшуюся следующими словами: «…представляю полковника Мишулина к званию Героя Советского Союза и к воинскому званию генерал. Генерал-лейтенант Еременко». При передаче текста по телеграфу он трансформировался: первое слово «генерал» выпало вместе с точкой, а подпись замкомфронтом была воспринята отдельно от его звания. Представление было удовлетворено, и вот так полковник сразу стал генерал-лейтенантом. Оставался В. А. Мишулин в этом звании до выхода в отставку в пятидесятых годах.

До глубоких сумерек продолжались ожесточенные бои. Фашистская авиация группами от 50 до 100 самолетов непрерывно бомбила наступающих. Без каких-либо пауз гремела плотная артиллерийская канонада. Танкисты Павелкина и Ротмистрова несли потери, особенно в легких танках Т-60 и Т-70, но все же, поддерживая пехоту, метр за метром вгрызались в глубоко эшелонированную вражескую оборону. Наше предположение, что стыки — слабое место боевых порядков противника, оправдалось далеко не полностью: гитлеровцы прикрывали их заградительным огнем артиллерии, перекрестным и фланкирующим огнем всех видов стрелкового оружия.

Как только с наступлением темноты бои утихли, мы в штабе армии стали подводить итоги. Выяснилось, что в полосе наступления частей генерала Павелкина и полковника Прохорова, продвинувшихся примерно на 3 километра, до 62-й армии оставалось еще 5 с половиной километров. В полосе их соседей, пробившихся на 4–5 километров, вражеский коридор сузился до 3 километров. Но это продвижение стоило больших жертв.

Поздно ночью вернулся Кирилл Семенович. Он вошел к нам в штабную землянку со словами:

— Если бы у нас было больше артиллерии и боеприпасов, мы, возможно, соединились бы с Лопатиным.

Выглядел Москаленко очень усталым, и я посоветовал ему прилечь отдохнуть. Вскоре, однако, приехал Г. К. Жуков, побывавший в Малой Ивановке и в районах сосредоточения 24-й и 66-й армий. Они о чем-то посовещались с командармом, затем вызвали меня.

— Вы подытожили действия войск за сегодня? — спросил Кирилл Семенович.

Я доложил уже известные читателю сведения.

— Что, по мнению вашего штаба, является наиболее положительным за истекшие сутки? — спросил Георгий Константинович.

— Тот факт, — ответил я, — что немцы оставили в покое наши фланги: не предприняли контратак ни на стыке с армией Крюченкина, ни в полосе, предназначенной для 66-й армии.

— А что, — отозвался Жуков, обращаясь к Москаленко, — пожалуй, он прав. Значит, ваш удар наделал в стане врага переполох и он не решился распылять силы. Что планируете на завтра? — опять повернулся Георгий Константинович ко мне.

— Планируем продолжить наступление.

— И надеетесь на успех?

— Лишь в том случае, — доложил я, — если удастся существенно усилить артиллерийское обеспечение.

— А если не удастся?

— Тогда целесообразно будет сделать хотя бы однодневную паузу, чтобы наступать затем одновременно с соседями.

— Почему вы придаете такое значение артиллерийскому обеспечению? — снова спросил заместитель Верховного.

— По этому поводу, — сказал я, — лучше доложит полковник Цикало. Он здесь, разрешите его вызвать?

Через минуту появился Михаил Пантелеевич. Он доложил, что сегодняшнее наступление фактически явилось крупномасштабной разведкой боем. Противник полностью обнаружил свою огневую систему, ведя стрельбу из всех видов оружия. Мы сумели засечь немало его огневых позиций. При достаточном количестве артиллерии и боеприпасов мы смогли бы вести более точный, чем сегодня, огонь на уничтожение или подавление огневой системы врага. При этом пехота и танки сделали бы свое дело, прорвались к Лопатину.

— Если бы да кабы, — недовольно произнес Жуков. — Где мы возьмем артиллерию?! Надо добиваться успеха имеющимися силами. Вот, прочтите, какое указание я получил от товарища Сталина, — и он положил перед нами на стол телеграмму, в которой говорилось: «Положение со Сталинградом ухудшается. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленную помощь. Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и к северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь к сталинградцам. Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению… И. Сталин».

Видимо, на наших лицах после прочтения телеграммы на какое-то мгновение промелькнули чувство удовлетворения и надежда, что теперь-то ударим вместе с соседями.

— Напрасно радуетесь, — сказал Георгий Константинович, заметив наше оживление, — завтра будете наступать, как и сегодня, одни. Верховный санкционировал перенос наступления войск Козлова и Малиновского на послезавтра, 5 сентября. Они не успевают сосредоточиться. Подумаем лучше, какие силы можно использовать дополнительно. Я полагаю, что, поскольку на ваших флангах было спокойно, можно будет ввести в сражение 38-ю и 41-ю гвардейские дивизии полковников Онуфриева и Иванова, сводную бригаду корпуса Мишулина и 84-ю дивизию генерала Фоменко. Все согласились с этим.

Мы стремились сделать все возможное, чтобы наступление было эффективным. Однако противник вновь упредил нас. Все калибры его артиллерии загрохотали именно в тот момент, когда было назначено начало нашей артподготовки, то есть в 6 часов утра. Вражеская канонада длилась почти два часа. Одновременно три сотни самолетов бомбили исходные позиции наших войск. Потери были весьма ощутимыми. Тем не менее в 8 часов 30 минут все предназначенные к наступлению соединения двинулись в атаку.

Георгий Константинович привлек в помощь нам некоторое количество артиллерии за счет соседних армий, но мы все же не смогли нейтрализовать подавляющее превосходство немцев в огневых средствах на земле и в воздухе. В этих тяжелых условиях наши воины проявляли максимум боевого мастерства и самоотверженности. Об этом сообщали из политотделов всех соединений. То и дело завязывались встречные бои, ожесточенность которых достигала крайних пределов, не раз вспыхивали яростные рукопашные схватки. Не счесть все подвиги, которые были совершены тогда, но их, к сожалению, за редким исключением, невозможно было зафиксировать в кровопролитной горячке обоюдоострых действий. Я не могу пожаловаться на свои нервы, но и они сдавали, когда я с наблюдательного пункта, находившегося в 300–400 метрах от переднего края, наблюдал за ходом сражения. На ум невольно приходили строки из лермонтовского «Бородино».

В тот день, как и в последующие, особо отличились гвардейцы 41-й дивизии, которой командовал мой однофамилец полковник Николай Петрович Иванов. Соединение это вело свою короткую по времени, но впечатляющую по боевым свершениям историю от 10-го воздушно-десантного корпуса, сформированного в октябре 1941 года. Все десять тысяч десантников были добровольцами, 90 процентов из них — коммунисты и комсомольцы, в основном сибиряки и уральцы. Ранним летом 42-го десантники участвовали в сложной и опасной операции по выводу на Большую землю действовавшего в тылу врага в районе Вязьмы 1-го гвардейского кавкорпуса генерала П. А. Белова, партизан и связанных с ними многочисленных мирных жителей, а сейчас вот героически воевали под Сталинградом.

4 сентября после артподготовки дружно поднялся в атаку 126-й гвардейский стрелковый полк, наступавший на левом фланге дивизии. Возглавлял его гвардии подполковник П. П. Внук, военкомом был гвардии старший батальонный комиссар И. И. Денисов, начальником штаба — гвардии майор Г. А. Бочаров. Батальоны вклинились во вражескую оборону, но гитлеровцы тут же остервенело ринулись в ответную атаку при поддержке полутора десятка танков. Наиболее тревожная обстановка сложилась в 3-м батальоне, где тяжело ранило командира. Его заменил начальник штаба полка Г. А. Бочаров, срочно прибывший в батальон вместе с комиссаром И. И. Денисовым. Под их руководством удалось отразить натиск фашистов и продолжить наступление.

Как рассказывал начальник политотдела армии А. И. Ковалевский, самоотверженно действовали все политработники этой дивизии. Комиссар 122-го гвардейского стрелкового полка гвардии батальонный комиссар А. И. Кайралов личным примером поднял воинов в атаку. Когда он был ранен, на смену пришел агитатор политотдела дивизии гвардии старший политрук А. Д. Богодист. В 126-й гвардейский полк, где осталось мало политработников, поспешили политотдельцы В. А. Лапшин и С. С. Булычев.

Инициативу и находчивость проявляли многие бывшие десантники. Так, командир взвода из 122-го гвардейского стрелкового полка гвардии лейтенант П. И. Андропов разведал, что одна из многочисленных балок слабее, чем другие участки, простреливалась противником, а по ней можно было выйти в тыл вражескому подразделению, оборонявшему высотку. Андропов повел взвод по балке. Замысел удался, наши воины внезапно атаковали гитлеровцев. Многих из них гвардейцы перебили и захватили высотку. Андропов был ранен, но остался в строю. Только после третьего ранения командир ушел в медпункт[200].

Успешно действовал и взвод гвардии младшего лейтенанта А. П. Вакулинского. Противник контратаковал его, однако наши воины отразили удар. Пулеметчик И. Несембаев был дважды ранен, но продолжал вести огонь из «максима». Фашисты близко подобрались к нему и стали забрасывать гранатами. Несембаеву удалось поймать на лету одну за другой две гранаты и метнуть их обратно. Вражеская пуля оборвала жизнь отважного воина. В его партбилете товарищи обнаружили записку: «Ни шагу назад! Не уйду со своей позиции, погибну, но в своем окопе. Родина моя — за моей спиной. И если погибну, то погибну героем». Он был десантником, два ордена украшали его грудь…

В этом бою ранило и командира взвода. Уходя в медпункт, гвардии младший лейтенант Вакулинский наказывал воинам брать пример стойкости с Исупа Несембаева. Гвардейцы удержали рубеж. При отражении контратаки они подбили три танка, уничтожили немало фашистов[201].

Второй день ожесточенного сражения подходил к концу. Раскаленный диск солнца медленно погружался в почти непроницаемое марево густой пыли и удушливого дыма. Однако приближавшаяся ночь не сулила отдыха ни окружающей среде, как мы теперь часто называем природу, ни тем более людям, ибо было решено не снижать активности и с наступлением темноты, когда бездействовала авиация противника и почти исключался прицельный огонь его артиллерии. В ночных условиях наши воины, и прежде всего бывшие десантники, могли причинить немало вреда даже глубоко зарывшемуся в землю врагу.

Вот интересное свидетельство участника боев под Сталинградом бывшего генерал-майора вермахта фон Меллентина. Он писал: «По существу, каждому наступлению русских предшествовало широко применяемое просачивание через линию фронта небольших подразделений и отдельных групп. В такого рода боевых действиях никто еще не превзошел русских. Как бы тщательно ни было организовано наблюдение на переднем крае, русские совершенно неожиданно оказывались в самом центре нашего расположения, причем никто никогда не знал, как им удалось туда проникнуть. В самых невероятных местах, где продвижение было особенно затруднено, они появлялись значительными группами и немедленно окапывались… Самым поразительным было то, что хотя все находились в состоянии полной боевой готовности и не смыкали глаз всю ночь, наутро можно было обнаружить прочно окопавшиеся глубоко в нашем тылу целые подразделения русских со всем вооружением и боеприпасами. Такое просачивание обычно проводилось с величайшим искусством, почти бесшумно и без единого выстрела. Такой тактический прием применялся русскими сотни раз и обеспечивал им значительный успех. Против подобных действий существует одно средство: создать глубокоэшелонированную оборону, занять ее многочисленными войсками, организовать круглосуточное патрулирование и, что самое главное, создать достаточные местные резервы, готовые в любой момент вступить в бой и заставить противника отступить»[202].

Надо сказать, что в данном случае командование немецкого 14-го танкового корпуса сумело соблюсти все эти условия, тем не менее мы успешно применили такой столь пугавший противника прием. Наш штаб наметил направление действий и исполнителей. Политотдел дал указание с наступлением ночи собрать в подразделениях коммунистов и комсомольцев. На коротких собраниях они поклялись, не жалея крови и самой жизни, выполнить поставленные задачи.

Ночные действия причинили врагу много беспокойства, ибо ряд наших подразделений, несмотря ни на что, проник в тыл противника. Воины подорвали немало танков, выдвинутых вперед и зарытых в землю. Под танками были еще более глубокие окопы, в которых располагалось боевое охранение. Наши пехотинцы незаметно пробрались в тыл к этим бронированным огневым точкам, забросали их гранатами, а кое-где оказались и в самих «волчьих норах» под танками. Во всяком случае, результатом ночной операции явилось до десятка пленных фашистов и около сотни убитых и раненых. Кроме того, стрельба, разрывы гранат и толовых шашек вывели из равновесия залегших было спать гитлеровцев, вынудили их израсходовать множество снарядов и других боеприпасов на беспорядочный огонь, который не причинил нам практически никакого вреда. К сожалению, память не сохранила фамилии героев этого боя.

В ту ночь состоялась памятная для меня встреча. В нашем штабе побывал командарм Р. Я. Малиновский. Родиону Яковлевичу, которого видел впервые, я доложил по приказанию генерала Москаленко обстановку. Крепко скроенный, с чуть коротковатой, как у борца, шеей, пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку двери, вошел к нам этот известный по испанским событиям «колонель (полковник) Малино». Нелегко, подумалось мне, было с этаким скуластым лицом выдавать себя в Испании за француза, даже владея разговорной французской речью.

Родион Яковлевич был сосредоточен и молчалив. Это объяснялось, думаю, не только присущей ему нетерпимостью к многословию, но и тем, что он понимал, сколь трудную задачу предстояло выполнить его армии. Малиновский обратился к нам с необычной просьбой — выделить несколько толковых командиров из штаба, чтобы помочь по возможности скорее и без потерь вывести войска его 66-й армии в назначенные районы. Они почти сплошь были укомплектованы недавними запасниками старших возрастов, включая командный и штабной состав, и эти люди нередко с большим трудом ориентировались на однообразной степной местности.

Полковник Г. А. Любимов, заместитель генерала Мартьянова, предложил послать майора А. И. Смолякова, капитана К. М. Агакишева и старшего лейтенанта А. С. Потанина. Я согласился с двумя кандидатами, а в отношении Агакишева засомневался:

— Казандар Гюль-Мамедович — горец, едва ли он хорошо ориентируется в степи…

— Представьте себе, — заверил Любимов, — что он делает это не хуже меня!

Всех троих представили Родиону Яковлевичу, и он остался очень доволен ими.

Таково было мое знакомство с Р. Я. Малиновским. В дальнейшем наши фронтовые пути неоднократно перекрещивались, а в послевоенные годы, в бытность мою заместителем начальника Генерального штаба, когда Родион Яковлевич являлся Министром обороны, я несколько лет работал под его непосредственным руководством. А тогда, под Сталинградом, ему шел 44-й год, он был в расцвете сил, накопил уже немалый боевой и жизненный опыт. Прожитое им время было полно самыми разнообразными перипетиями. В первую мировую войну он сражался во Франции в составе русского экспедиционного корпуса. События, связанные с этим и последующим возвращением на Родину через Владивосток, настолько выходили за рамки обычной солдатской судьбы, что Родион Яковлевич для описания их прибегнул много лет спустя к художественному повествованию, названному им «Солдаты России». В гражданскую войну он бился с белогвардейцами в рядах легендарной 27-й стрелковой дивизии под командованием В. К. Путны. В 1937–1938 годах будущий маршал сражался с франкистами в республиканской Испании. В первые месяцы Великой Отечественной войны он командовал стрелковым корпусом, отличившимся в боях, затем 6-й армией, а с декабря 1941 по июль 1942 года возглавлял войска Южного фронта. Переход вновь на должность командарма был связан, видимо, с неудачами этого фронта в Харьковской операции. Р. Я. Малиновский в повседневной работе отличался необычной собранностью, аккуратностью, предельным лаконизмом в устных и письменных приказах и одновременно был до дерзости смел при принятии и проведении в жизнь решений на бой и операцию.

Вскоре побывал у нас и начальник штаба 24-й армии генерал-майор Н. В. Корнеев. Он передал мне привет от своего командарма Д. Т. Козлова и сказал, что Дмитрий Тимофеевич очень жалел, что не смог отлучиться из войск сам, но при первой же возможности будет рад повидаться со мной и поговорить за кружкой молока. При этом Николай Васильевич хитровато посмотрел на меня и подмигнул: «Знаем мы, дескать, это молочко крепостью 40 градусов, а то и больше». Ему было невдомек, что я и впрямь ничего, кроме воды и молока, не пью. Я, естественно, в свою очередь попросил передать, что всегда буду рад повидаться со своим первым боевым командиром.

Начальника штаба 24-й, конечно, прежде всего интересовали особенности полосы предстоящих действий армии. Я, как мог, подробно удовлетворил эту его понятную пытливость Затем мы согласовали порядок смены наших войск соединениями армии Д. Т. Козлова. В заключение лаконичной беседы Николай Васильевич попросил дать указание командирам сменяемых частей, чтобы они и их подчиненные перед уходом ввели прибывающих для смены, в большинстве своем необстрелянных, воинов в курс дела, сказали бы им напутственное слово.

— А то ведь как бывает зачастую? — посетовал Корнеев. — Сменяемых словно ветром выдувает из траншей, и они мгновенно исчезают, не сказав даже доброго слова тем, кто их меняет.

Я ответил, что постараемся учесть эту дельную мысль.

Из бесед с представителями соседних армий выяснилась боеспособность их объединений. В 66-ю, бывшую 8-ю резервную, вошли шесть стрелковых дивизий (49, 99, 120, 229, 231 и 316-я), четыре танковые бригады (10, 69, 148 и 246-я), а также артиллерийские и инженерные части. К началу боевых действий армия не полностью закончила сосредоточение. Личный состав стрелковых дивизий, как уже говорилось, представляли призывники старших возрастов. Оснащена и вооружена была армия недостаточно. Но все же дивизии были в какой-то мере сколочены еще при нахождении в 8-й резервной армии. Более сложно обстояло дело в 24-й армии. Она формировалась на основе 9-й резервной армии, в которую входили девять стрелковых дивизий. Они довольно напряженно готовились и сколачивались под руководством армейского командования, но к началу сентября в назначенный район Фролово в двухстах километрах от линии фронта прибыть еще не успели. Там выгрузились лишь управление армии и части армейского подчинения, поэтому Д. Т. Козлову и его штабу были подчинены другие соединения, прибывшие несколько раньше. Это — 173, 207, 221, 292, 308-я стрелковые дивизии и 214-я танковая бригада. Они совершали двухсоткилометровый марш и вышли под Котлубань и Самофаловку только к середине дня 5 сентября.

Вернувшийся на КП Кирилл Семенович привез отрадную весть о том, что в наступлении будет участвовать и 4-я танковая армия.

На 5 сентября все мы, включая заместителя Верховного, возлагали определенные надежды на выполнение поставленных Ставкой задач. В 6 часов открыла огонь артиллерия нашей армии, но соседи молчали — даже поистине нечеловеческие усилия не позволили им к этому часу быть готовыми к активным действиям. Достаточно сказать, что находившаяся в более благоприятных условиях 66-я армия начала наступление лишь в 9 часов утра. 4-я же танковая и 24-я армии включились в сражение в 15 часов. Причем часть войск Д. Т. Козлова пошла в атаку с ходу после 50-километрового марша. День был ясный, вражеская авиация свирепствовала, сделав в светлое время не менее 600 боевых вылетов. Прицельно били артиллерия и зарытые в землю танки противника. И вот в таких-то условиях наши воины, взаимодействуя с немногочисленными танками, все же прорвались к переднему краю гитлеровцев и завязали кровопролитные ближние бои.

Чтобы читатель мог более отчетливо представить себе накал схваток в этот и последующие дни, я позволю себе привести данные о действиях 41-й гвардейской стрелковой дивизии, которая при энергичной поддержке 7-го танкового корпуса наступала на главном направлении, нацеливаясь на совхоз «Опытное поле».

В бой были введены все ее части и подразделения, включая учебный батальон. Когда воины дивизии, прикрываясь броней танков Ротмистрова, двинулись в атаку, враг открыл ураганный огонь, в воздухе опять появились его самолеты. Вскоре противник предпринял контратаку крупными силами танков и мотопехоты.

Завязался ожесточенный встречный бой. Батарейцы дивизии и поддерживавшего ее 1184-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка открыли по танкам огонь. Наши стрелковые подразделения залегли, огнем отражая фашистскую контратаку.

Командир дивизии гвардии полковник Н. П. Иванов доложил на КП армии о критической ситуации, складывавшейся на участке соединения. Гвардии полковник Цикало распорядился выдвинуть батарею гвардейских минометов М-13 для удара по противнику. «Катюши» дали залп и сразу же ушли в тыл. Яркий всплеск огня накрыл вражеские танки и пехоту. Загорелось одновременно несколько машин. Контратака гитлеровцев была сорвана. Наши танки и стрелковые подразделения воспользовались замешательством противника и ворвались на его позицию. Во многих местах вспыхивали яростные рукопашные схватки, бой не утихал до ночи.

Следующий день, 6 сентября, оказался особенно трудным. Дивизия изготовилась к наступлению, но в это время вражеская артиллерия снова повсеместно открыла сильный огонь. Он усугублялся ударами с воздуха. Вскоре из совхоза «Опытное поле» пошли в контратаку фашистские танки и пехота. Это не было неожиданностью для Н. П. Иванова. Он имел сведения о том, что гитлеровцы совершили маневр силами, поэтому готовил свои части и подразделения к отражению удара. 124-й и 126-й гвардейские стрелковые полки успешно отбили контратаку, но в 122-м сложилась крайне опасная обстановка: в его стрелковых подразделениях насчитывалось всего около 300 человек[203]. Стоит ли говорить, что противник на этом участке имел подавляющее превосходство.

Командир полка гвардии подполковник А. Г. Мильский спешно перешел на наблюдательный пункт командира 2-го батальона, находившегося в центре, откуда было удобнее управлять боем. Против полка шло около десятка немецких танков и штурмовых орудий. Мильский вызвал огонь артиллерии. По бронецелям начали бить прямой наводкой противотанковые орудия 89-го отдельного гвардейского артполка гвардии полковника А. П. Французова. Загорелось несколько машин, фашисты не выдержали и отошли. Однако вскоре контратака повторилась при большем количестве танков. По ним ударили все противотанковые средства дивизии и 7-го гвардейского танкового корпуса. Запылало еще несколько машин.

Не преминула нарастить огонь и вражеская артиллерия. На участке 3-го батальона немецкие автоматчики вплотную приблизились к нашей позиции. Комиссар батальона гвардии старший политрук П. И. Падерин поднял воинов в атаку. В жаркой рукопашной схватке они отразили натиск противника, уничтожив много гитлеровских солдат и офицеров. Потери 3-го батальона были тоже значительны, в бою пал смертью героя П. И. Падерин.

Нелегкое сложилось положение и в 1-м батальоне. Тяжело ранило командира батальона гвардии капитана С. Д. Креута, и подразделение возглавил комиссар гвардии старший политрук В. М. Гороховиков. Орден Красного Знамени, сверкавший на его груди, говорил о больших боевых заслугах политработника. Под командованием военкома гвардейцы отразили контратаку врага, но пулеметная очередь оборвала жизнь и В. М. Гороховикова…

На участке 2-го батальона фашистские автоматчики прорвались к наблюдательному пункту командира полка. Все, кто находился там, взялись за оружие. Гвардии подполковник А. Г. Мильский из станкового пулемета открыл огонь по противнику. Но вскоре он был тяжело ранен в голову и потерял сознание. Начальник штаба гвардии капитан И. И. Гогошин с группой разведчиков бросился в атаку. Вражеская пуля сразила и этого мужественного командира, отличившегося во многих боях…

Обстановка создалась критическая. На НП осталось всего семь человек: комиссар полка гвардии батальонный комиссар А. С. Кудряшов, командир батальона гвардии капитан А. А. Дрягин, помощник начальника штаба по разведке гвардии лейтенант А. А. Коздоба и четыре бойца. Телефонист гвардии рядовой И. П. Конюх устранил порыв провода и наладил связь с командиром дивизии. Чтобы помочь этому полку, полковник Н. П. Иванов сосредоточил на его участке огонь всей своей артиллерии и приказал усилить удары по врагу 124-му и 126-му гвардейским стрелковым полкам.

В тот день воины 122-го полка уничтожили около 150 фашистских солдат и офицеров, подбили 10 танков, 5 бронетранспортеров[204]. На поле боя горело еще около десятка танков, которые подожгли батарейцы 89-го артполка.

Подобные эпизоды можно было бы привести и из действий остальных стрелковых дивизий и танковых корпусов. Начавшись 5 сентября, бои, то разгораясь до крайней ожесточенности, то несколько затухая, длились до 11 сентября. Воины наших четырех армий, каждую из которых едва можно было приравнять к корпусу, и то лишь по количеству личного состава и стрелкового оружия, отважно шли на самопожертвование, атакуя все более укреплявшуюся оборону противника. В этой обстановке мы передали 62-й армии генерала А. И. Лопатина 30-ю гвардейскую и 315-ю стрелковые дивизии. Поделились со сталинградцами своими силами также 66-я и 24-я армии.

Ставка требовала отчета о наших действиях. Г. К. Жуков приказал генералу для особых поручений Леониду Федоровичу Минюку и мне подготовить проект донесения.

Читателя, возможно, заинтересует, почему Георгий Константинович в своей работе опирался по большей части на наш штаб. Кирилл Семенович как-то прямо спросил его об этом. Заместителю Верховного вопрос явно не понравился. Он нахмурился, как бы говоря взглядом: «Знаю, что делаю, и давать вам отчет не собираюсь». Однако вскоре вспышка недовольства прошла и он сказал:

— Понимаю, штаб и его начальник нужны каждую минуту тебе самому — твоей армии приходится нелегко. Но пойми и меня: Никишев едва справляется с делами Кузнецова и Данилова. Я решил вообще переместить его на другую должность, на которой он лучше будет себя чувствовать, а вместо него назначим пока Коваленко.

И действительно, Кирилл Алексеевич Коваленко сменил' Д. Н. Никишева — как раз в тот день, когда готовился проект донесения в Ставку, то есть 9 сентября. Мы с Л. Ф. Минюком немало попотели над этим документом, но дело у нас почему-то не шло. Леонид Федорович, более искушенный в таких вещах человек, стремился сгладить острые углы, я же всегда был сторонником резать, как говорится, правду-матку. Поэтому решили подготовить каждому свой вариант, а потом уж объединить их. Однако едва успели мы вчерне набросать эти проекты, получившиеся, кстати, довольно пространными, как раздался голос Жукова, вошедшего к нам и спросившего, долго ли мы еще будем копаться? Пришлось отдать ему обе бумаги с пояснением, что составлено-де два варианта, так сказать, разной тональности. Георгий Константинович молниеносно пробежал их глазами и сказал:

— Хвалю, Иванов, за правдивость и ясность изложения. Товарищ Сталин терпеть не может, когда солдаты пытаются разыгрывать дипломатов.

Я начал было говорить, что оба варианта — плод совместного труда, но Жуков строго оборвал меня:

— Я почерк Минюка хорошо знаю и дипломатию на фронте тоже не жалую, тем более что она тебе совершенно несвойственна. Оставьте ваши бумаги, я сам их подшлифую и сокращу. Верховный требует предельного лаконизма.

Жуков сел за мой стол, а мы вышли.

Через 20 минут Георгий Константинович вызвал нас и шифровальщика и продиктовал текст донесения на имя Сталина. В нем говорилось, что начатое наступление продолжается, хотя соединиться со сталинградцами не удалось. Причины — недостаток артиллерии, авиации и вынужденный ввод стрелковых дивизий прямо с марша, без должной подготовки. Но и этот удар отвлек от Сталинграда крупные силы противника, иначе город был бы взят им. Продолжая наступление, планируем на 17 сентября, с подходом свежих стрелковых дивизий и приведением в порядок других войск, новую операцию.

Выслушав текст донесения, мы с Леонидом Федоровичем растерянно переглянулись, так как после «шлифовки» от наших проектов почти ничего не осталось.

— Возражений нет? — полушутя-полусерьезно осведомился Георгий Константинович. В документе были заимствованы из варианта Минюка утверждения, преувеличивавшие, на мой взгляд, результаты нашего контрудара. Я невольно сделал движение, выдававшее мое желание возразить, и, хотя быстро подавил его, посчитав возражение все же неуместным, от проницательного взгляда Жукова это не ускользнуло.

— Ты с чем-то не согласен? — спросил он. — Говори, но только конкретно.

— Нет у нас данных о повороте каких-либо крупных соединений врага от Сталинграда против нас, речь может идти о маршевых пополнениях и средствах усиления. Да и продолжать наступление без достаточной подготовки мы не сумеем…

— Ты не далек от истины, — сказал заместитель Верховного, — но не забывай, что донесение буду подписывать не один я, поэтому оставим так, как есть.

Подписав документ, Г. К. Жуков вернул его майору Заморину со словами:

— Отнесите на подпись товарищу Маленкову, он в блиндаже члена Военного совета, и тотчас же отправляйте.

Г. М. Маленков, как рассказал мне позже Заморин, долго размышлял над текстом, потом отослал шифровальщика и вызвал его уже после полуночи, датировав документ 10 сентября[205]. Он внес всего одну поправку, она сильно исказила суть документа. Маленков заменил слово «крупные» на «главные», и получилось, что Паулюс и Гот повернули свои главные силы, штурмовавшие Сталинград, против нас, чего, конечно, не было.

На следующий день Георгий Константинович объехал все четыре наши армии и пришел к убеждению, что вопреки сказанному в донесении дальнейшее наступление в прежнем составе войск малоперспективно, хотя еще одну попытку 17 сентября совершить, после соответствующей перегруппировки, следует.

Вечером 10 сентября Г. К. Жуков передал И. В. Сталину по ВЧ следующие соображения. Теми силами, которыми располагает Сталинградский фронт, пробить немецкий коридор и соединиться с войсками Юго-Восточного фронта в городе нам не удастся. Оборона гитлеровцев значительно укрепилась за счет подошедших частей из-под Сталинграда. Наши дальнейшие атаки теми же силами и в той же группировке будут бесцельны, соединения неизбежно понесут большие потери. Нужны дополнительные войска и время на перегруппировку для более концентрированного удара Сталинградского фронта. Армейские удары не в состоянии опрокинуть противника.

Верховный ответил, что было бы неплохо, если бы Г. К. Жуков прилетел в Москву и доложил лично эти вопросы.

Днем 12 сентября Георгий Константинович вылетел в столицу и через четыре часа был в Кремле, куда И. В. Сталин вызвал и начальника Генштаба А. М. Василевского. Тогда-то, по свидетельству Г. К. Жукова, и зародилось мнение о необходимости более масштабного и кардинального решения. Его последующая реализация и разрубила тот гордиев узел, который так туго затянулся осенью 1942 года в междуречье Дона и Волги, у стен Сталинграда.

Мне хотелось бы> также пролить свет и на вопрос: что же в действительности совершили наши войска в сентябре 1942 года севернее Сталинграда? Заставили противника повернуть от города свои главные силы, как получилось в донесении в Ставку после внесенного Маленковым изменения в текст, или их действия существенно не изменили обстановку на Юго-Восточном фронте, как утверждалось в книге «Великая победа на Волге»?

В первую очередь скажу об отвлечении фашистской авиации, ибо не подлежит никакому сомнению, что не менее трети 4-го воздушного флота генерала Рихтгофена в дни наших контрударов действовало против 1-й гвардейской армии и сталинградцы получили передышку от бомбежек.

Что же касается наземных сил, то основным нашим противником был 14-й танковый корпус генерала Хубе, состоявший из трех дивизий: 16-й танковой, 3-й и 60-й моторизованных. Это все тот же корпус, который в июле рвался к Калачу и был тогда главным противником 1-й танковой армии. Теперь же с левого фланга его подпирал 8-й армейский корпус генерала Гейтца. Он имел возможность маневра для оказания помощи соседу.

Итак, один танковый корпус. Много это или мало? Прежде всего необходимо иметь в виду, что в двух фашистских армиях, наступавших на Сталинград, имелось всего три танковых корпуса: один мы назвали (14-й), второй — у Паулюса в 6-й армии (24-й) и третий — у Гота в 4-й танковой армии (48-й).

Немецкий танковый корпус по составу и вооружению далеко превосходил нашу общевойсковую армию, такую, например, как 1-я гвардейская или 24-я. Он насчитывал три полнокровные дивизии, корпусные части и многочисленные части усиления. Вот штатный и фактический состав 16-й танковой дивизии, по официальным немецким источникам, на сентябрь 1942 года: танковый полк; моторизованная бригада; два моторизованных полка; артиллерийский полк; мотоциклетный батальон; разведывательный батальон; противотанковый истребительный батальон; саперный батальон; батальон связи; моторизованный зенитный дивизион; полк танкового обеспечения; батальон боепитания; батальон снабжения ГСМ; ремонтный батальон; транспортная рота.

В танковый полк входили три танковых батальона, в каждом по четыре роты. Моторизованная бригада состояла из трех батальонов, один из которых — танковый, моторизованные полки — из двух батальонов.

В моторизованной дивизии были один танковый, два моторизованных и один артиллерийский полки и примерно такое же количество частей и подразделений дивизионного подчинения, что и в танковой дивизии. Среди корпусных частей имелись артиллерийские полки, а также инженерные и тыловые подразделения.

Короче говоря, речь шла об одном из тех танковых соединений, которым Гитлер, отводил решающую роль в пресловутом блицкриге. Молниеносный маневр, таранный натиск, ураганный огонь на головокружительных скоростях — так характеризовали фашистские идеологи блицкрига непревзойденную, по их мнению, боевую мощь танковых соединений, на которые должны были «работать» все остальные рода войск.

И вот благодаря нашим ударам эти «феномены маневренности и огневой мощи» превращались в неподвижные огневые точки, их зарывали в землю, вместо того чтобы бронированной лавиной сметать все на своем пути. Фашистские танкисты превращались в заурядную пехоту и рыли одну за другой многокилометровые траншеи, противотанковые рвы, возводили одну полосу проволочных заграждений за другой. Едва ли не лучший танковый корпус вермахта, шедший на острие главного удара во Франции и в первый год войны на советско-германском фронте, теперь зарылся, как крот, в землю.

Стоит сказать и о личности командира этого корпуса генерала Ганса Хубе, осенью мы узнали о нем гораздо больше, чем летом. Во время разведки боем в ночь на 5 сентября был взят в плен фельдфебель — командир танка, который, видимо, перед этим хватил изрядную порцию шнапса и потому вел себя развязно. На допросе он сказал сначала нечто вроде того, что-де солдата генерала Хубе к предательству не склонить.

— А что вы можете сказать о своем командире? — спросил я.

— Многое, — с гонором заявил фельдфебель. — Хотя бы то, то у Хубе всего одна рука, но она очень легкая, когда фюрер поручает ему настоящее дело, а фюрер его лично знает и очень ценит. — Тут пленный фашист как-то скверненько ухмыльнулся и продолжал: — Но рука нашего Ганса делается очень тяжелой, когда врезает по роже какому-нибудь трусу! При этом он обычно вспоминает старое присловье Фридриха Великого: «Я смажу тебе по рылу так, что твои зубы в две шеренги промаршируют через задницу!»

— Где же твой лихой командир потерял руку? — снова спросил я.

— Точно не знаю. Это было еще в первую мировую войну, и о том Ганс помалкивает, но люди говорят, что это русский казак отмахнул ему ее своей шашкой. Во всяком случае, русских наш генерал ненавидит люто.

— А о чем же он вам рассказывал?

— Он вообще-то скуп на слова, но говорил, что после этого случая перешел из пехоты в кавалерию и брал призы на конноспортивных состязаниях.

— Ну это он вам заливал! — не удержался наш старый кавалерист генерал Мартьянов.

При дальнейшем допросе хвастливый фельдфебель, сам не подозревая того, сообщил немало ценных данных. Сведения о любимце Гитлера, с которым я сталкивался в боях уже вторично, заинтересовали меня, и я впоследствии, насколько это было возможно, следил за его карьерой. Когда в ноябре замкнулось наше кольцо окружения, Хубе со своим корпусом оказался в котле. В те же дни Паулюс бомбардировал фюрера донесениями о голоде, и Гитлер вызвал Хубе в ставку в Летцене. чтобы из уст своего приспешника узнать об истинной ситуации в Сталинграде. Хубе вернулся назад, в котел, демонстрируя непоколебимую уверенность в том, что фюрер спасет 6-ю армию. Но, как известно, Гитлер спасти ее не смог, а вот Хубе выручил. Он приказал ему лично возглавить снабжение окруженных по воздуху, и счастливый Ганс оказался в полной безопасности — за сотни километров от Сталинграда, в Мелитополе. Так что Хубе, невзирая на свою пресловутую доблесть в прусско-нацистском духе, предал подчиненных. Он взялся за дело, в котором ничего не смыслил, — за организацию воздушного моста, с чем не сумел справиться и Рихтгофен. Короче, интересы личной карьеры взяли верх, и Хубе бросил своих солдат на произвол судьбы. И карьеру он сделал, будучи в ноябре 1943 года назначенным на должность командующего 1-й танковой армией, которую до него возглавляли такие бонзы военной олигархии фашистской Германии, как генерал-фельдмаршал фон Клейст и генерал-полковник фон Макензен, сын генерал-адъютанта кайзера Вильгельма.

Едва ли был прав Гитлер, уверявший, после того как Паулюс сдался в плен, что будь на его месте Хубе, он бы не допустил такого позора, а покончил с собой. Думается, что и Хубе сделал бы то же самое в тех условиях. Но как бы там ни было, а Хубе являлся одним из самых напористых и изощренных исполнителей воли своего фюрера, и то, что мы связали этого фанатика и возглавляемых им головорезов по рукам и ногам севернее Сталинграда, оказало, безусловно, большую помощь защитникам города.

Под стать Хубе были начальник штаба корпуса полковник генерального штаба Вальтер Мюллер, а Также командиры дивизий генерал-лейтенанты Ангерн (16-я танковая), Шлемер (3-я моторизованная) и генерал-майор Колерман (60-я моторизованная).

Надо сказать, что западногерманские мемуаристы и историки битвы под Сталинградом горько сетуют, что корпус Хубе, скованный нашими атаками, не принял участия в штурме города. Об этом пишут, например, генералы А. Филиппи и Ф. Гейм в монографии «Поход против Советской России»[206]. Пагубное влияние наших ударов с севера отмечал в своем дневнике и барон фон Рихтгофен. Но, пожалуй, наиболее убедительно свидетельствовал об этом первый офицер (начальник оперативного отдела) штаба 3-й моторизованной дивизии 14-го танкового корпуса полковник генерального штаба Г. Р. Динглер. Он писал, что в начале сентября русские с целью облегчить положение защитников Сталинграда стали предпринимать атаки на фронте 14-го танкового корпуса. Ежедневно свыше 100 танков в сопровождении крупных сил пехоты атаковали позиции немецких войск. «Я не преувеличиваю, — замечал Динглер, — утверждая, что во время этих атак мы не раз оказывались в безнадежном положении. Тех пфполнений в живой силе и технике, которые мы получали из Германии, было совершенно недостаточно. Необстрелянные солдаты не приносили в этих тяжелых боях никакой пользы. Потери, которые они несли с первого же дня пребывания на передовой, были огромны»[207].

Картина впечатляющая. Враг, оказывается, чувствовал себя накануне краха. Бездоказательно лишь утверждение Динглера о якобы плохом качестве подкреплений — напротив, Гитлер слал под Сталинград отборное маршевое пополнение, и об этом говорили нам пленные.

Но пора возвратиться к сентябрьским дням 1942 года. Перед отлетом в Москву Г. К. Жуков дал указание о подготовке нового контрудара, который решено было нанести на другом участке фронта — южнее станции Котлубань. Здесь разведчики генерала Козлова обнаружили стык между двумя корпусами — 14-м танковым, против которого мы наступали до этого, и 8-м армейским генерал-полковника Гейтца.

Кирилл Семенович приказал мне организовать передачу наших дивизий с их полосами в состав 24-й и 66-й армий, а самому ехать в район Котлубани, где принять другие соединения в полосе шириной 12 километров. После этого 24-я армия становилась уже не правым, а левым нашим соседом. Нам предстояло совместно с ней смежными флангами нанести удар на севере с задачей прорвать оборону противника и соединиться с 62-й армией. К новому наступлению привлекались, таким образом, уже не четыре, а всего две армии. Наше положение осложнялось тем, что в процессе подготовки к очередному удару состав армии почти полностью обновлялся. Мне поручалось принять 173, 207, 221, 258, 260, 292, 308, 316-ю стрелковые дивизии и ряд артиллерийских частей усиления. Из прежнего состава в армии остались лишь танковые корпуса — 4, 7 и 16-й, частично пополнившие к тому моменту материальную часть.

В это время в наш штаб приехал Д. Т. Козлов. В мой блиндаж он вошел уже после разговора с К. С. Москаленко, уточнив детали приема дивизий, переходивших в его армию. Мы крепко обнялись — ведь после войны с белофиннами не виделись.

— Хорошо у вас расположены, укрыты и оборудованы командный пункт и армейский штаб. Похоже, йи одна бомбежка не коснулась? — спросил Козлов.

— В общем да, — ответил я. — Массированного налета на нас не было, отдельные пикировщики прорывались, но серьезного вреда они не причинили.

— Хорошо это, — заключил Дмитрий Тимофеевич. — Не то было, к сожалению, у нас в Крыму. Там наш КП в поселке Ленинское сразу же был фактически стерт с лица земли бандитами того же самого Рихтгофена, который свирепствует сейчас здесь. Из-за этого мы потеряли управление войсками…

В одной машине поехали мы вместе с моим первым фронтовым командиром из Лозного в Котлубань. В дороге и начался нелегкий разговор о невзгодах, пережитых им.

Я писал уже в начале этой книги о боевом пути Д. Т. Козлова в первую мировую, гражданскую и финскую войны, об успешной его деятельности в межвоенные годы. Хорошо проявил он себя и в начальный период Великой Отечественной войны на постах командующего войсками Закавказского, Кавказского и Крымского фронтов. С этого Дмитрий Тимофеевич и начал свой рассказ:

— В конце декабря 1941 года — начале января 1942 года, как ты, наверное, знаешь, наш Крымский фронт провел Керченско-Феодосийскую десантную операцию, в итоге которой был освобожден весь Керченский полуостров. Это отвлекло часть сил 11-й армии Манштейна от Севастополя, предотвратило вторжение немцев на Кавказ через Таманский полуостров. Керченская группировка противника, составлявшая часть войск 11-й армии Манштейна (25 тысяч человек), потерпела жестокое поражение. Враг понес ощутимые потери, в том числе в командном составе. Был убит, к примеру, командир 46-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Гимер. А генерал пехоты граф фон Шпонек, объявленный главным виновником поражения, поскольку он без приказа отвел остатки своего разбитого корпуса, был предан суду и приговорен к смертной казни.

Я отозвался на этот рассказ словами:

— Да, я хорошо запомнил информацию об итогах вашей Керченско-Феодосийской операции. Получили мы ее из Генерального штаба в январе 1942 года в штабе 38-й армии, где я тогда служил.

Эту информацию я мог повторить дословно. В ней отмечалось, что успех операции был обусловлен возросшим военным искусством советского командования, то есть и Д. Т. Козлова, и Ф. И. Толбухина — его начальника штаба, в организации взаимодействия, умелым ее планированием, скрытной подготовкой и достижением внезапности.

В дальнейшем войска Крымского фронта в труднейших условиях продолжали наносить удары, не всегда, правда, успешные, но тем не менее своими действиями они сковывали часть 11-й армии и тем облегчали положение защитников Севастополя. Но наступил момент, когда противник, собравшись с силами, сам нанес мощный ответный удар, в результате которого к 20 мая овладел всем Керченским полуостровом. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что, бесспорно, командование и штаб Крымского фронта при всех смягчающих обстоятельствах были виноваты в случившейся катастрофе. Но, по моему глубокому убеждению, Д. Т. Козлов, если бы ему после описываемых событий предоставили возможность подольше покомандовать армией и проявить самостоятельность, смог бы продемонстрировать свое несомненно крупное дарование военачальника. Однако вот этой-то самостоятельности он, к сожалению, и лишился перед нашим грандиозным контрнаступлением под Сталинградом. В конце сентября Дмитрий Тимофеевич сдал 24-ю армию генерал-лейтенанту И. В. Галанину и получил назначение на должность заместителя командующего Воронежским фронтом. А затем его перевели в тыловой военный округ — Забайкальский, — и тоже заместителем командующего войсками.

…Между тем наши горячие штабные будни продолжались. Принятие новых дивизий, смена войск на переднем крае, постановка задач и нарезка полос наступления, распределение средств усиления, составление и доведение до войск планов артиллерийского наступления, инженерного обеспечения, материально-технического снабжения, противотанковой и противовоздушной обороны, разведка противника, организация взаимодействия и масса других важных дел были выполнены буквально за два дня — 14 и 15 сентября. В этой напряженной работе принял участие весь без исключения штаб. Большую помощь мне оказали гвардии полковник Г. А. Любимов, старшие помощники начальника и другие работники оперативного отдела: гвардии подполковники М. Д. Зайчиков, В. Ф. Мишин, А. В. Тузов, гвардии майоры Н. П. Гавриш, М. Ф. Друдь, В. С. Сергеев, М. С. Сирота, А. И. Смоляков, гвардии капитан К. Г. Агакишев, гвардии старший лейтенант Ш. Б. Брейтман и другие.

Генерал Мартьянов с группой специалистов остался на старом КП и занимался передачей наших дивизий 24-й и 66-й армиям, а также отправкой на другие участки танковых корпусов. Место для нового КП мы опять облюбовали в районе Котлубани в глубокой балке того же названия. Наблюдательные пункты разместили на обратных скатах нескольких высоток, хотя местность, занятая противником южнее Котлубани, господствовала над нашим расположением.

Мы укомплектовывались в значительной мере дивизиями, уже побывавшими в боях в составе соседних армий, — таких соединений было шесть. Это имело как положительные, так и отрицательные стороны. Боевой опыт данных дивизий стоил, конечно, немало, но понесенные ими потери в живой силе и технике были восполнены, к сожалению, далеко не полностью. К нам прибыли из резерва Ставки и две свежие дивизии: 258-я полковника П. С. Хаустовича и 260-я полковника Г. К. Мирошниченко. Личный состав их был доведен почти до штатной численности, но вот с вооружением не все обстояло благополучно. Особенно удручала нехватка минометов и пулеметов, неважно было и с транспортом, в том числе гужевым. И вот в это время из дружественной Монголии стали прибывать местные лошади. Мы сначала с некоторым недоверием отнеслись к малорослым косматым лошадкам, впряженным в наши армейские фуры, но не по росту сильные, исключительно выносливые и неприхотливые к корму монголки оказались подлинным кладом в тех степных, жарких и бездорожных местах.

В армии, как видел читатель, осталось три танковых корпуса. Все они участвовали в боях, понесли потери и спешно доукомплектовывались. Из техники поступали в основном отремонтированные, нередко в полевых условиях, танки. Этим поистине виртуозно занимался гвардии генерал-майор инженерно-технической службы В. И. Борейко. Можно было только поражаться предприимчивости, находчивости и мастерству Виктора Игнатьевича и его подчиненных. Они отбуксировывали с поля боя подбитые машины прямо из-под носа врага и с искусством лесковского Левши ремонтировали их, имея для этого самые ограниченные возможности. В первую очередь, конечно, восстанавливали танки Т-34, которых в соединениях были буквально единицы. Так или иначе, но количество боевых машин в корпусах было доведено в среднем до 80–90 единиц, сначала в 7-м, 4-м, а затем и в 16-м.

Когда я только осваивался на новом командном пункте — в еще недостроенном штабном блиндаже, — в него неожиданно вошел генерал-майор А. Г. Маслов. Я, конечно, обрадовался встрече со своим бывшим командармом, но тут же это чувство, откровенно говоря, несколько омрачилось мелькнувшим предположением: а не прибыл ли Алексей Гаврилович, чтобы сменить меня, ведь в последнее время, как мне было известно, он занимал должность начальника штаба 28-й армии. Но эта «догадка» тут же рассеялась. Маслов, крепко пожав мне руку, сказал:

— Прошу любить и жаловать в моем лице нового командира 16-го танкового корпуса.

— А что же Михаил Иванович? — невольно вырвалось у меня.

— Насколько мне известно, — отвечал мой собеседник, — генерала Павелкина, как отличного методиста, к тому же получившего немалый боевой опыт, назначают в Горький начальником учебного бронетанкового центра.

В эти же дни сменился и командир 4-го танкового корпуса: вместо генерал-лейтенанта танковых войск В. А. Мишулина прибыл генерал-майор А. Г. Кравченко.

Алексей Гаврилович Маслов, мечта которого о командовании танковым корпусом сбылась, проявил себя впоследствии в этой роли наилучшим образом. Мы накоротке вспомнили с ним о нелегких днях начала января 1942 года, когда пытались «налетом» взять Белгород. Добрым словом отметили боевых соратников, особенно Н. Я. Прихидько. Я рад был сообщить Маслову, что Николай Яковлевич сражается здесь же, под Сталинградом, возглавляя оперативный отдел штаба фронта. Показал Алексею Гавриловичу по карте, где он найдет КП своего корпуса, и добавил, что о начальнике его штаба подполковнике Л. Г. Пупко ничего сказать не могу, так как он тоже недавно прибыл, сменив очень толкового работника полковника Д. И. Побле. Военного комиссара корпуса И. М. Соколова я охарактеризовал как опытного и инициативного политработника.

Простившись с Алексеем Гавриловичем и пожелав ему боевых успехов, я вернулся к неотложным делам. Штабники как пчелы трудились в своих ульях-землянках и палатках на дне балки. Досконально, пункт за пунктом, был разработан боевой приказ. Готовились карты для каждого соединения. Кроме того, соорудили довольно внушительный ящик с песком, на котором воссоздали предельно точный и даже красочный макет местности и вражеских укреплений. На макет накладывались условные знаки, обозначавшие все рода войск, которым предстояло принять участие в контрударе.

15 сентября я докладывал проект приказа командарму и вернувшемуся из Москвы Г. К. Жукову. Было решено на сей раз по-иному использовать танковые корпуса: бригады 7-го и 16-го придать стрелковым дивизиям первого эшелона, а 4-й танковый корпус, как наиболее укомплектованный, с двумя хорошо сколоченными стрелковыми дивизиями, ввести в прорыв для развития успеха. Предложенный штабом план был одобрен без каких-либо существенных поправок заместителем Верховного и К. С. Москаленко.

На следующий день ранним утром по нашему вызову собрались командиры стрелковых дивизий и танковых корпусов. Не было лишь генерала Мишулина, которого перед этим отозвали в штаб фронта, вместо него присутствовал начальник штаба полковник Д. Д. Бахметьев.

Кирилл Семенович ставил задачи устно, а я, вооружившись полутораметровой указкой, показывал на макете, как должно протекать наступление на местности и развертываться взаимодействие пехоты, танков и артиллерии. К сожалению, мы не могли сказать едва ли не о самом главном — о прикрытии войск с воздуха. 16-я воздушная армия генерала С. И. Руденко, правда, уже действовала, но по количеству и качеству самолетов не могла идти ни в какое сравнение с 4-м воздушным флотом Рихтгофена. Слабо, даже очень слабо обстояло у нас дело и со средствами ПВО. Наши отважные летчики расплачивались за успехи дорогой ценой. Так, 18 сентября истребители из 434-го полка сбили до десятка «мессершмиттов» и «юнкерсов», но немало наших воздушных бойцов не вернулись на свой аэродром. В их числе и старший лейтенант В. А. Микоян. Был тяжело ранен командир полка подполковник А. Б. Исаев.

После командарма взял слово Г. К. Жуков. Он предварительно успел побывать в нескольких соединениях, поэтому все его указания носили конкретный характер. В заключение Георгий Константинович попросил собравшихся откровенно высказать свои соображения по грядущей операции. Откликнувшись на это пожелание, командиры соединений сообщили о многих недостатках в подготовке войск. Кроме того, те из них, кто ранее принимали участие в наступательных действиях на этом направлении, недвусмысленно предположили, что едва ли стоит ждать особого успеха от удара в лоб по противнику, который господствует в воздухе и занимает весьма удобные для наблюдения и обороны позиции по гряде высот.

Г. К. Жуков, не ожидавший, видимо, такого оборота, вначале вспылил, заявив, что отстранит от должностей «маловеров». Но потом, еще раз взглянув на наш макет и на лица собравшихся, приостыл и перенес начало наступления на один день, назначив его на 18 сентября.

Когда командиры соединений разъехались, Кирилл Семенович приказал мне принести рабочую карту, которую я по его распоряжению готовил сам, без чьей-либо помощи. На ней был изображен замысел операции. Он сводился к тому, чтобы, сосредоточив две армии на плацдарме в малой излучине Дона, нанести удар вдоль реки на Калач по ближним тылам 6-й армии Паулюса. Нам представлялось, что такой удар будет гораздо более действенной помощью сталинградцам, чем фронтальное наступление.

Георгий Константинович, внимательно изучив карту, спросил, не видел ли ее еще кто-нибудь, после чего сказал мне:

— Никому не показывай и поскорее сожги ее. План заманчив, но пока мы не имеем сил для его реализации. Я думаю, что придет время и кое-что в этом духе будет осуществлено. А сейчас наша задача — неукоснительно выполнить приказ Ставки, приложить все усилия, чтобы прорваться к Чуйкову.

Признаюсь, что требование уничтожить карту, над которой я трудился бессонными ночами при коптящем светильнике из снарядной гильзы, вывело меня из равновесия, и я спросил Георгия Константиновича: что даст наше соединение с 62-й армией на одном узком участке при господстве вражеской авиации? Помогут ли Чуйкову наши измотанные в боях воины, сможем ли мы по узкому коридору снабжать сталинградцев? Выпалив все это единым духом, я тут же закусил язык и стал ждать начальственного разноса. Но, к моему удивлению, его не последовало. Жуков посмотрел мне прямо в глаза, как бы говоря: «Я и сам это не хуже тебя понимаю», и ответил кратко:

— Ты, Семен Павлович, забываешь о моральном факторе. Если мы прорвемся, то сталинградцы не будут больше чувствовать себя со всех сторон отрезанными и прижатыми к Волге. Чуйков, Крылов и Гуров находятся на пределе человеческих возможностей, их питает надежда, пока мы с севера беспрерывно стучим мощным кулаком по стене, отгородившей их от главных сил Красной Армии. Знаете ли вы, что товарищ Сталин опасается попыток врага форсировать Волгу? Но пока мы связываем по рукам и ногам Хубе, предпринять нечто подобное некому.

— У Хубе всего одна рука, — пошутил я, чтобы разрядить обстановку.

— Как это понять? — насторожился Георгий Константинович.

— В буквальном смысле. Пленный фельдфебель рассказал нам, что левую руку ему отмахнул русский казак еще в первую мировую войну.

— Жаль, что не голову, — рассмеялся Жуков.

…И вот наступило утро 18 сентября. Хубе и Гейтц вновь организовали артиллерийскую контрподготовку. Однако на этот раз мы не ждали, пока утихомирятся фашисты, а в свою очередь в 5 часов 30 минут открыли огонь из всех видов артиллерии и минометов. В этом общем хоре хорошо были слышны жуткие голоса солирующих «катюш».

В 7.00 пехота, сопровождаемая танками, пошла в атаку. Штабные направленцы, помощники генерала Мартьянова, как бы застыли около радистов, чутко ловивших в эфире информацию — свою и вражескую. Через полчаса после начала наступления гвардии подполковник А. В. Тузов получил первое отрадное известие. Пехотинцы 316-й дивизии полковника И. Е. Зубарева, слаженно взаимодействуя с танкистами 87-й танковой бригады полковника И. В. Шабарова из 7-го танкового корпуса, ворвались в поселок разъезда 564-й километр, выбили оттуда гитлеровцев и стали продвигаться вдоль железной дороги.

Казалось, дело пошло, но путь этим частям преграждала сильно укрепленная противником гряда холмов, громоздившаяся в 5 километрах от железной дороги. Особенно мешал наступавшим опорный пункт на самом высоком холме с отметкой 154,2, его надо было нейтрализовать. Командарм приказал мне связаться с полковником Л. Н. Гуртьевым, командовавшим 308-й стрелковой дивизией, которая отличилась потом, в октябре, в ожесточенных боях за поселок Баррикады уже в черте Сталинграда. Надо было нацелить ее и взаимодействующую с ней 62-ю танковую бригаду полковника Д. К. Гуменюка также на опорный пункт. Это удалось сделать, и в 11 часов майор А. И. Смоляков, поддерживавший связь с 308-й, получил сообщение, что помощь оказалась своевременной: совместными усилиями соединений Зубарева и Гуртьева сбросили немцев с высоты 154,2. Героями этого этапа боев стали танкисты И. В. Шабарова, которые первыми ворвались в опорный пункт. Огнем и гусеницами они уничтожили здесь артиллерийскую батарею, проутюжили укрытия фашистов на обратных скатах.

Об этом успехе мы проинформировали Г. К. Жукова, находившегося на одном из наблюдательных пунктов. Он в ответ потребовал поторопить 292-ю стрелковую дивизию и содействующую ей 12-ю танковую бригаду, которые наступали на хутор Бородкин.

По радио я соединился с командиром 12-й бригады полковником А. С. Кирносом и передал ему указание заместителя Верховного.

— Мои шесть танков, — доложил Кирнос, — уже ворвались на хутор Бородкин. Надеюсь при поддержке пехоты овладеть им полностью.

— А как с высотой 145,5?

— Я занимаюсь Бородкиным, — отрезал комбат.

— Дайте огоньку по опорному пункту на этой горке, и пехота возьмет ее, — сказал я.

— Что это Кирнос разнервничался, дайте-ка я переговорю с ним, — вмешался прибывший к нам и находившийся на КП начальник Автобронетанкового управления Красной Армии генерал Я. Н. Федоренко.

Когда Яков Николаевич заговорил с комбригом, в его голосе послышались металлические нотки:

— Кирнос! Твои танки должны удержать Бородкин до подхода пехоты, и ты своим огнем поможешь Зубареву взять высоту 145,5!

Наступила пауза, после которой комбриг ответил совсем кратко:

— Есть, товарищ генерал.

К 13 часам сопротивление противника стало терять первоначальную ожесточенность. От Д. Т. Козлова тоже получили утешительные данные: враг если и не отходил, то был скован.

Кирилл Семенович склонялся к тому, чтобы ввести в бой эшелон развития успеха, однако его урезонил Федоренко. Он напомнил, что 62-я армия к полудню должна организовать своим правым флангом встречный удар.

Прямой связи со штабом В. И. Чуйкова у нас не было. Удалось, однако, довольно быстро | соединиться с начальником штаба ЮгоВосточного фронта генералом Г. Ф. Захаровым. Я сообщил ему о сложившейся у нас весьма перспективной обстановке и сказал, что сейчас самое бы время начать 62-й армии удар со стороны оврага Банный, охватывающего Мамаев курган. В ответ Георгий Федорович зло чертыхнулся и сказал:

— Получилась крайне неприятная и совершенно непредвиденная неувязка. Василию Ивановичу стало совсем невмоготу управлять войсками из старого нашего КП, что в балке Царицы. Он добился у Еременко разрешения перенести КП, а для этого ему со штабом пришлось переправляться на левый берег, проехать несколько километров от Красной Слободы до краснооктябрьской переправы и вернуться на правый берег около оврага в одном километре севернее пристани «Красный Октябрь». Но Чуйков ухитрился где-то проплутать всю ночь, мы не могли его нигде найти, и только недавно он наконец появился на новом КП. Поэтому-то встречный удар и не был организован.

Причиной такой обстоятельности ответа на мой вопрос, как, очевидно, поймет искушенный читатель, было почти постоянное присутствие в штабе нашей армии заместителя Верховного Главнокомандующего. В дальнейшем, однако, выяснилось, что объяснения генерала Захарова были не во всем точными. Немаловажная причина того, что встречный удар не был организован, заключалась также в том, что основной силой для его нанесения должна была стать 95-я стрелковая дивизия полковника В. А. Горишного, а ее переброска на правый берег задержалась, она появилась там лишь в ночь на 19 сентября. И то, что готовилось как контрудар со стороны Сталинграда, вылилось, по словам тогдашнего начальника штаба 62-й армии Н. И. Крылова, 19 сентября в тяжелый встречный бой — гитлеровцы начали атаковать защитников города раньше[208].

Я доложил суть своего разговора с Г. Ф. Захаровым командарму. Он понял, что ждать больше нечего, и принял решение вводить второй эшелон, главной силой которого был 4-й танковый корпус. Я связался с полковником Бахметьевым (комкора не было на месте) и отдал приказ броском выводить бригады к занятому нами рубежу по гребню высот. Одновременно генерал Мартьянов позвонил командиру 221-й стрелковой дивизии полковнику П. И. Буняшину, а полковник Любимов — командиру 207-й стрелковой дивизии полковнику С. С. Гузенко и приказал двигаться за танкистами 4-го корпуса.

Все соединения четко и быстро выполнили приказ и начали выдвижение на север. И все же меня беспокоил 4-й танковый — ведь его новый командир генерал-майор Андрей Григорьевич Кравченко вступил в должность буквально за час-полтора перед этим. Тем не менее все прошло нормально. Бригады 4-го танкового двигались сначала в походных порядках, так как немецко-фашистская авиация пока особой активности не проявляла. Мы собрали весь имевшийся у нас автотранспорт и посадили часть пехоты стрелковых дивизий на машины, чтобы она по возможности одновременно с танками достигла гребня высот. Ввод второго эшелона развивался по плану, и мы, наблюдавшие за боем с НП, вынесенного далеко вперед, не без основания ожидали успеха. Однако дальнейшие события оказались совершенно непредвиденными.

Спустя примерно час после отдания команды на выдвижение второго эшелона на НП позвонил В. Н. Гордов. Он занимался до этого, как видно, боевыми делами войск 63-й и 21-й армий, на участке которых ожидались попытки врага ликвидировать наш плацдарм в районе Серафимовича. Заместитель командующего фронтом потребовал доложить обстановку. Я сделал это весьма обстоятельно, особо выделив причины выдвижения второго эшелона. В ответ послышались шумные тирады, характерные для так называемого матерного руководства. В. Н. Гордов приказал немедленно остановить, а затем вернуть назад, в исходное положение, выдвигавшиеся на север соединения, и прежде всего танковый корпус. Он считал решение командарма преждевременным. Дело осложнялось тем, что К. С. Москаленко выехал в войска и соединиться с ним не удалось. Г. К. Жуков направился в 24-ю армию, чтобы форсировать ее наступление. К Д. Т. Козлову он еще не прибыл, а со следующей за ним радиостанцией связь по какой-то причине нарушилась. В. Н. Гордов отдавал свои распоряжения таким громовым голосом, что я невольно отодвинул телефонную трубку от уха и все присутствующие на НП, включая Я. Н. Федоренко и Л. Ф. Минюка, слышали его категорический приказ. И вот как бывает — эта деталь сыграла затем важную роль в моей личной судьбе.

Раньше я знал Василия Николаевича как начальника штаба и командующего 21-й армией. Он вел себя тогда с подчиненными более корректно. Мне думается, что последующее неожиданное выдвижение его в июле 1942 года вскружило ему голову. И некоторые далеко не лучшие особенности его характера проявились слишком резко.

…В том же порядке, как отдавались команды на выдвижение, я и мои подчиненные дали отбой. Танки и пехота, конечно, некоторое время еще продолжали движение, пока наши указания дошли до командиров подразделений, но затем вся эта масса техники и людей остановилась, ожидая дальнейших распоряжений. Поэтому-то части второго эшелона и запоздали с выходом на рубеж гряды холмов.

Спустя полчаса позвонил Г. К. Жуков, прибывший в штаб 24-й армии. Он в свою очередь осведомился о складывавшейся ситуации. Я сделал это по-уставному четко. Наступила пауза, затем Георгий Константинович корректно, но не терпящим возражения тоном, каким умел отдавать приказы, пожалуй, только один он, потребовал:

— Примите все меры, вплоть до самых крайних. Возьмите с собой наиболее толковых и решительных командиров и выезжайте в корпус Кравченко, в дивизии Буняшина, Гузенко и добейтесь выполнения первоначального приказа.

После этого Жуков попросил передать трубку генералу Федоренко и приказал ему периодически докладывать о ходе выполнения отданных распоряжений.

Гвардии полковник Г. А. Любимов, гвардии подполковник М. Д. Зайчиков и я тут же сели в машины и тронулись в путь. Я. Н. Федоренко и А. А. Мартьянов начали дублировать приказ Г. К. Жукова по радио.

Я ехал в танковый корпус, а мои коллеги — в стрелковые дивизии. Танкисты продвинулись уже на изрядное расстояние и в этот момент находились в довольно глубокой лощине, вновь развертываясь здесь в смешавшийся было боевой порядок. Я быстро нашел командирскую машину по самой длинной радиоантенне. Подъехав к ней, стукнул рукояткой маузера по броне. Из танка не без труда выбрался генерал, которого я в первый момент принял за бывшего командующего Юго-Западным фронтом Ф. Я. Костенко, настолько схожими были их плотные широкоплечие фигуры. Даже в покрытом слоем пыли лице комкора мне почудилось нечто костенковское.

Я, как младший по званию, представился генералу и сказал о цели своего приезда.

— Кравченко, — коротко отрекомендовался он, и не без раздражения продолжал: — Что за оказия! То вперед, то назад, то снова вперед. Теряем драгоценное время. — Его карие, глубоко посаженные глаза при этом недобро сверкнули.

— Товарищ генерал, — ответил я, — сейчас нет времени объяснять, как сложилась такая нелепая ситуация. Вы за это ответственности не несете, а вот за выполнение последнего приказа мы с вами оба отвечаем своими головами перед заместителем Верховного.

— Я дал уже необходимые указания, — несколько другим тоном отвечал Андрей Григорьевич. — Сейчас заканчивается перестроение в боевой порядок и танки двинутся вперед. Но вы лучше прислушайтесь и посмотрите на небо.

Действительно, с юга доносился рокот авиамоторов. Шло не менее сотни самолетов. Их гул все нарастал, и вот пузатые бомбардировщики люфтваффе — почти над нами. Они перестроились и пошли вдоль лощины. Вскоре густой россыпью стали падать бомбы. В грохоте начавшейся бомбежки я пытался еще что-то говорить, но Кравченко махнул рукой, показывая под днище танка. Я понял, что в этой обстановке лучшего укрытия не найти, и мы залегли под командирской машиной рядом с членами ее экипажа. Бомбы рвались рядом. Как при смерче, сухая земля забивала нос, глаза, уши, скрипела на зубах.

Но вот одна волна «юнкерсов» отбомбилась. Мы воспользовались паузой и выбрались из своего укрытия. Прежде всего, конечно, взглянули на небо и стали свидетелями боя группы наших «яков» с полутора десятками вражеских самолетов. Три немецкие машины, оставляя дымные шлейфы, врезались в землю. Один из наших летчиков, сразив «мессершмитта», атаковал «юнкерса». Он предельно сблизился с ним, но выстрела его пушки не последовало — видно, кончились боеприпасы. Тогда наш летчик направил свою машину прямо на фашистский бомбардировщик. При столкновении оба самолета взорвались в воздухе. Ценой своей жизни советский пилот расквитался со стервятником. Вся эта картина в своем необычайном динамизме заняла какие-то доли минуты, но в памяти осталась навсегда. Потом я узнал имя героя, это был капитан И. Ф. Стародуб.

Тут подошла следующая волна «юнкерсов», но она была уже не столь плотной и бомбы падали реже. Еще во время предыдущей паузы экипажи всех исправных танков заняли свои места в машинах и стали маневрировать, чтобы ускользнуть от бомб, но возможность движения вперед все еще была исключена. Наконец и второй приступ свистопляски огня и металла стал иссякать. Поредевшая танковая цепь, подчиняясь командам, приготовилась к броску, но в этот момент была получена радиограмма от Федоренко об окончательном отбое и отходе в первоначальный район сосредоточения.

Кравченко быстро и четко отдал все необходимые, распоряжения. Мы дождались, пока танки развернулись и двинулись назад. Я пригласил Андрея Григорьевича в свою автомашину. Пережив бок о бок бомбежку в открытой лощине, мы уже чувствовали себя близкими людьми. После такой смертельной встряски обычно тянет на откровенность, и мы рассказали друг другу немного о себе. Кравченко произносил слова чуть хрипловатым голосом, но с неожиданным для его плотной комплекции мягким, напевным полтавским выговором. Расставаясь, он заключил:

— Я штабную работу знаю, но считаю, что на командной должности удовлетворения от своего труда получаешь несравненно больше.

Когда я вернулся на КП, то узнал, что, прикрываясь авиацией, враг предпринял мощную контратаку при поддержке 50 танков и вновь овладел высотой 154,2. В блиндаже собралось все начальство: Г. К. Жуков, Я. Н. Федоренко, В. Н. Гордое, К. С. Москаленко. Замкомандующего фронтом был вне себя от гнева. Он рвал и метал, причем основным виновником срыва операции выставлял меня.

— Снять с должности, немедленно отдать под суд военного трибунала за самоуправство, граничащее с изменой Родине! — восклицал он. Из его крика можно было понять, что якобы я сам, по собственной инициативе, остановил танковый корпус А. Г. Кравченко.

Г. К. Жуков тоже был изрядно взведен. Он бросал весьма красноречивые взгляды то на меня, то на Гордова, то на Федоренко. В это время к нему подошел Леонид Федорович Минюк и что-то сказал шепотом. Жуков поднялся и вместе с Минюком вышел из блиндажа.

Минут через десять Жуков вернулся и, посмотрев прямо в глаза бушевавшего замкомфронтом, сказал:

— Гордое, прекратите истерику и спокойно разберитесь в случившемся.

Слова эти были произнесены с таким холодом отчужденности, что мне стало ясно, что генерал Минюк напомнил Георгию Константиновичу, как в действительности было дело.

С этого момента Жуков говорил с Гордовым лишь строго официально. И, я думаю, что тогда-то и было предрешено последовавшее вскоре отстранение от должности Гордова, которого в конце сентября сменил К. К. Рокоссовский. О моей же «вине» больше никто не обмолвился и полусловом.

С того памятного дня 18 сентября мы довольно близко сошлись с Л. Ф. Минюком. Род его корнями был неразрывно связан с кубанским казачеством, хотя сам Леонид Федорович и происходил из рабочей семьи. Родился он в станице Кайноболотская в 1900 году. Окончил сельскую школу, принимал участие в гражданской и советско-финляндской войнах. В партию вступил по ленинскому призыву в 1925 году, через 8 лет окончил Военную академию именй М. В. Фрунзе. В Великой Отечественной его участие началось на посту адъютанта главкома Юго-Западного направления. С августа 1942 года и до конца войны работал с Г. К. Жуковым. Умер Леонид Федорович в 1977 году, до конца его жизни мы поддерживали с ним дружеские взаимоотношения.

Скажу, однако, еще несколько слов о генерале Гордове. О его высокомерном, нетоварищеском поведении свидетельствуют многие, кто знал Гордова в тот период. Так, А. И. Еременко в книге «Сталинград» приводит слова Н. С. Хрущева, что «стиль его работы и отношение к людям оставляют желать лучшего»[209].

Неприятное впечатление вызвала первая встреча с В. Н. Гордовым у К. К. Рокоссовского. Он вспоминает, что Г. К. Жуков одернул Гордова, сказав: «Криком и бранью тут не поможешь, нужно умение организовать бой»[210].

Г. К. Жуков в своих широко известных мемуарах весьма сдержанно, но довольно ясно дал понять суть своего отношения к стилю руководства Гордова. Он писал: «Во время обсуждения обстановки на участке Сталинградского фронта Верховный спросил меня, что собой представляет генерал Гордое. Я доложил, что Гордов в оперативном отношении подготовленный генерал, но как-то не может поладить со штабом и командным составом.

И. В. Сталин сказал, что в таком случае во главе фронта следует Поставить другого командующего»[211].

Рассказываю я столь подробно о приведенном выше эпизоде по двум причинам. Во-первых, конечно, потому, что он был одним из самых драматических в моей жизни, и, во-вторых, чтобы подчеркнуть, что случаи солдафонства и унтерпришибеевщины, к сожалению, встречались в нашей армии и пресекались они не всегда.

…В течение следующих четырех дней наша армия продолжала непрерывно штурмовать оборону врага, но добиться существенного территориального успеха по-прежнему не удавалось. Авиация Рихтгофена неистовствовала. В первый день она сделала 2 тысячи самолето-вылетов, а в последующие дни в светлое время суток 120–150 самолетов волна за волной опрокидывали на наши пехоту и танки свой смертоносный груз. К сожалению, наши авиация и зенитные средства все еще были слабы.

22 сентября на КП армии прибыли командующий фронтом А. И. Еременко и член Военного совета Н. С. Хрущев. Они побывали до этого в 66-й армии и беседовали с ее командующим Р. Я. Малиновским. На нашем КП состоялось короткое совещание, на которое были собраны командармы, командиры танковых корпусов и стрелковых дивизий. А. И. Еременко довольно резко покритиковал руководство Сталинградского фронта и командармов с их штабами, досталось и нам. Андрей Иванович рассказал о героизме и самоотверженности воинов 62-й и 64-й армий и подчеркнул, что Ставка регулярно пополняет их войсками.

Андрей Иванович сообщил также, что, по имеющимся у него данным, в середине сентября Паулюс выезжал по вызову к Гитлеру и, видимо, после очередной накачки со стороны фюрера заставил свои войска драться с еще большим остервенением.

— Сталинградцам, — сказал Еременко, — предстоит пережить еще много суровых испытаний. Враг поставил цель закрепиться на Волге и не пожалеет сил для полного овладения городом, который он окрестил первоклассной крепостью. Крепость у нас, конечно, есть, но это не каменные бастионы, а несокрушимая сила духа советского воина.

А. И. Еременко довольно долго беседовал с глазу на глаз с Г. К. Жуковым. Как свидетельствовал Георгий Константинович в своих воспоминаниях, Еременко спрашивал его о плане более мощного контрудара. Жуков ответил: «Ставка в будущем проведет контрудары значительно большей силы, но пока что для такого плана нет ни сил, ни средств»[212]. Он не настаивал на дальнейших попытках наступать, тем не менее Гордов принял решение 23 сентября организовать еще один контрудар, на этот раз на правом фланге, где к этому времени в основном сосредоточился 16-й танковый корпус в составе 107, 109, 164-й танковых и 15-й мотострелковой бригад. Андрей Иванович предложил предпринять атаку во второй половине дня, когда бдительность вражеского командования ослабнет. Корпусу генерала А. Г. Маслова предстояло наступать во взаимодействии с 273-й стрелковой дивизией подполковника А. И. Валюгина. Этим двум соединениям приказывалось ударить в общем направлении на хутор Новая Надежда с дальнейшей задачей выйти в район Городища и завода «Красный Октябрь», чтобы соединиться здесь с 62-й армией.

Атака началась в 17 часов с короткой, но довольно слаженной артподготовки. Наступающим противостояли 76-я пехотная и 60-я моторизованная дивизии. Наши части ворвались в предполье, но прорваться через главную линию обороны опять не смогли. Наиболее результативно дралась 109-я танковая бригада полковника В. С. Архипова. Она настойчиво штурмовала господствующую высоту 130,4. А. И. Еременко наблюдал за боем с вынесенного далеко вперед НП. Он отметил, что хотя оперативное построение и боевые порядки войск соответствуют требованиям Боевого устава, они малоэффективны, так как эшелонирование в глубину каждой части снижает возможность применения огневых средств и вызывает излишние потери. Командующий фронтом сказал, что Ставкой готовятся указания по изменению некоторых уставных положений.

Уезжая, Андрей Иванович попросил меня показать кратчайшую дорогу к одной из переправ через Волгу. В машине, сев со мной на заднее сиденье, Еременко попросил без официальности рассказать о положении дел. Я без утайки выложил все, что наболело на душе. Он поблагодарил за откровенность. У него, на мой взгляд, сложилось объективное представление о ситуации севернее Сталинграда. В своих послевоенных мемуарах он отмечал превосходство вражеской авиации и острый недостаток с нашей стороны средств борьбы с ней, что было одним из серьезнейших препятствий, мешавших полному выполнению стоявших перед фронтом задач. Фашистской авиации благоприятствовала совершенно открытая местность. Нагло действовала воздушная разведка противника. В этих условиях было крайне трудно добиться внезапности ударов. Наше маневрирование проводилось в довольно узкой полосе, контрудары наносились днем, а не ночью, когда резко снижалась активность вражеской авиации. Противник сильно укрепил выгодные позиции, особенно господствующие высоты, организовал надежную огневую систему, создал предполье с минными полями, быстро перебрасывал танки и самоходные установки к угрожаемым участкам[213].

В те незабываемые дни второй половины сентября, как и прежде, личный состав 1-й гвардейской проявил массовый героизм. Если воины 62-й армии, как часто говорят, стояли насмерть, то воины нашей армии шли на смерть. Приведу лишь некоторые из сотен примеров героизма и самоотверженности.

Прежде всего скажу, что 109-я танковая бригада к 30 сентября прочно оседлала высоту 130,4 и удерживала ее до перехода наших войск в контрнаступление. Особой благодарности заслуживают боевое мастерство и героизм танковых рот старших лейтенантов В. А. Пшеницына и Н. Т. Семы, взводов лейтенантов В. В. Гостевского и П. В. Кузьминова. Более 20 человек из состава этой бригады были отмечены за сентябрьские бои государственными наградами.

Вот факты мужества воинов других соединений. Боевая машина лейтенанта Грибанова из 12-й танковой бригады во время атаки 18 сентября прорвалась во вражеский тыл. Сея там панику, экипаж уничтожил три противотанковых орудия, автомашину с боеприпасами и до 50 гитлеровцев. Он вступил в бой с тремя фашистскими танками и подбил один из них. Враги все же подожгли нашу боевую машину. Тогда Грибанов вынес из горящего танка двух раненых товарищей и помог им добраться до медпункта.

Старший сержант С. Я. Четвериков из 342-го отдельного истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона 258-й стрелковой дивизии, когда от огня фашистов погиб его расчет, один вступил в единоборство с четырьмя вражескими танками. Два из них подбил, остальные повернули вспять.

Лейтенант В. Ф. Пешков со своим танковым взводом первым прорвался к окопам противника в Вороньей балке. Его экипаж уничтожил три противотанковых орудия, два дзота и несколько пулеметов. Гитлеровцам удалось подбить танк Пешкова, к тому же заклинило люк башни. Воины во главе с лейтенантом Пешковым до последнего вели огонь. Они пали смертью героев.

Только представленных к высоким государственным наградам за выдающиеся боевые подвиги в сентябрьских наступательных боях 1-й гвардейской армии было 433. Многие же факты героизма в тех невыразимо трудных условиях остались, к сожалению, незафиксированными.

В первых рядах атакующих шли коммунисты и комсомольцы. Они показывали пример в бою, на них равнялись все воины армии. За период наступления во второй половине сентября, как всегда в самое ответственное время, усилился приток заявлений о приеме в партию и комсомол. В 258-й стрелковой дивизии, например, за несколько дней было подано свыше 400 таких заявлений, а в 260-й стрелковой дивизии только в одном 1026-м стрелковом полку — 180. Свыше тысячи человек было принято в ряды организаций ВЛКСМ в 1-й гвардейской армии. Подвиги комсомольцев составили одну из лучших страниц истории этого наступления. Тысячи уничтоженных гитлеровцев, 67 танков, 40 противотанковых орудий, 12 минометных батарей и, кроме того, отдельно свыше 30 минометов, в том числе девять шестиствольных, 50 автомашин — таков далеко не полный перечень нанесенного в те дни урона врагу только комсомольцами нашей армии.

Последние дни сентября и начало октября ознаменовались рядом организационных мероприятий, коснувшихся 1-й гвардейской самым непосредственным образом. Это все, думал я тогда, из-за событий злополучного 18 сентября. В действительности причины крылись гораздо глубже — исподволь уже тогда начиналась подготовка к контрнаступлению.

Сначала из армии был отозван Кирилл Семенович. Его 28 сентября сменил генерал-майор И. М. Чистяков, представлявший собой во многом полную противоположность К. С. Москаленко. Если у прежнего командующего на лице всегда была озабоченность, а нередко и суровость, то с лица Ивана Михайловича, казалось, никогда не сходила широкая заразительная улыбка. Уже первая встреча с ним показала, что чувство юмора и непосредственность являлись отличительными свойствами его натуры, причем мишенью иронии и шуток Чистякова была по большей части его собственная персона.

Не успев перекусить с дороги, Иван Михайлович со смехом рассказал мне, что за последние двое суток натерпелся страхов больше, чем чуть ли не за всю войну. Какие же опасности подстерегали его? Оказывается, с Северо-Западного фронта, из-под Холма, ему приказали лететь на самолете в Москву к И. В. Сталину, а он не только до этого никогда не встречался со Сталиным, но и на самолете-то не летал.

— Сумел отговориться, сославшись на неустойчивость погоды, — сказал Чистяков. — Разрешили ехать автомашиной. Это меня успокоило, я догадался: товарищ Сталин требует меня не для нагоняя за неудачи под Холмом, а по другому поводу. На приеме у товарища Сталина мне тоже явно повезло. Разговор был короткий и легкий: товарищ Сталин сообщил, что я назначаюсь командармом, а я ответил одним словом: «Есть!»

Но дальше, — продолжал Иван Михайлович, — опять пошла полоса неудач: в Сталинград пришлось-таки лететь самолетом, как я ни отлынивал. Мало того, еще назначили старшим по полету, хотя с нами летел генерал Орел[214], а ему-то, по фамилии, в полете сам бог велел быть старшим. Так нет же, назначили меня! А когда прибыли в Малую Ивановку, дела у нас с Орлом пошли совершенно не орлиные. Только зашли в отведенную нам хатенку, чтобы помыть руки перед обедом, как началась отчаянная бомбежка, и мы с Орлом «залетели» под нары, забаррикадировав подходы к ним тыквами, которые валялись на полу в изобилии. Окно в хатенке вышибло, тыквы безжалостно изранило осколками, а мы остались невредимыми. Пошли в столовую, а на ее месте — воронка от бомбы. Как видишь, опять не повезло — не пообедали. Так что давай чего-нибудь перекусить, а ты мне за столом расскажешь, везучая ли наша армия, тогда я буду знать, повезло ли мне в конце концов с переводом на новое место службы.

После такой «вступительной речи» нового командарма мне подумалось, что с ним, видимо, будет работать легко, тем более что он был храбрым, испытанным во многих сражениях военачальником и человеком удачливым. До назначения к нам И. М. Чистяков возглавлял после смерти И. В. Панфилова легендарную 8-ю гвардейскую стрелковую дивизию, которая под его командованием вновь отличилась в наступательных боях в Торопецко-Холмской операции. Затем Иван Михайлович командовал 2-м гвардейским стрелковым корпусом, а теперь вот возглавил единственную тогда у нас гвардейскую армию. И произошло все это в течение полугода.

Ознакомление с войсками армии несколько разочаровало Чистякова, ибо по численности и вооруженности они уступали корпусу, которым он до этого командовал. Слушая мой доклад, командующий отбросил шутки в сторону и проявил дотошность, стремление дойти до самых корецных причин итогов наших контрударов. В заключение беседы сказал:

— У вас здесь происходило нечто подобное тому, что было и у нас под Холмом. Всю весну и лето мы вели тяжелые бои за этот город, но так и не смогли его взять. Стоит он на возвышенности, недаром называется Холмом. Гитлеровцы использовали выгодное для обороны расположение города, создав в нем мощный опорный пункт.

Иван Михайлович одобрил мое решение о том, чтобы наши стрелковые дивизии и танковые бригады имитировали подготовку к новому наступлению и одновременно приводили себя в порядок.

Генерал Чистяков привез весьма отрадную для меня весть о том, что сменяется все командование фронта. К нам приезжают, а частично уже прибыли, почти все руководящие должностные лица Брянского фронта во главе с генерал-лейтенантом К. К. Рокоссовским.

29 сентября из Малой Ивановки сообщили, что К. К. Рокоссовский едет к нам в армию. Уже само это извещение было приятной неожиданностью, поскольку о прибытии В. Н. Гордова никто никогда не сообщал. Я еще раз подробнейшим образом доложил командарму обо всех наших делах. Мы с Любимовым пытались снабдить Чистякова всевозможными справками, таблицами, схемами и картами. Он все это внимательно просмотрел и вернул нам со словами:

— Суть я запомнил, а много бумаг вокруг себя не люблю.

Когда приехал новый комфронтом, меня к командарму не вызвали, и я подумал, что Иван Михайлович доложил обо всем достаточно исчерпывающе. Но вот дверь нашего штабного блиндажа широко распахнулась, и в помещение, ловко пригнувшись под притолокой, вошел генерал-лейтенант высокого роста, моложавый, по-юношески стройный, чисто выбритый, с двумя орденами Ленина и тремя орденами Красного Знамени на левой стороне груди и золотистой ленточкой — знаком тяжелого ранения — на правой. Я понял, что это и есть новый командующий, которого ранее никогда не видел. За ним следовал несколько смущенный командарм.

Я доложил по всей форме, чем занимается штаб. Константин Константинович с неподдельным дружелюбием поздоровался. Его довольно узкая с длинными, как у музыканта, пальцами ладонь полностью охватила мою руку. Первой мне пришла в голову мысль о полном физическом и нравственном совершенстве этого человека. Достаточно было окинуть взглядом его статную и изящную, несмотря на большой рост и широкие плечи, фигуру, а затем взглянуть в голубые глаза, искрившиеся умом, решимостью и добротой.

— Не обессудьте, скажите, сколько вам лет? — заговорил Рокоссовский с чуть заметным польским акцентом.

— Месяц назад исполнилось тридцать пять, — ответил я, несколько смущенный этим неожиданным и совершенно не по-военному заданным вопросом.

— А воюете сколько?

— С первых дней войны.

— А под Сталинградом?

— С самого начала, с середины июля.

— Ав должности начальника армейского штаба?

— Девять месяцев.

— Не сочтите это за праздное любопытство, — как бы извиняясь, сказал Рокоссовский. — В папке нерассмотренных дел, оставленных Василием Николаевичем Бордовым, лежало представление к присвоению вам генеральского звания, подписанное Кириллом Семеновичем Москаленко. Я дал этому документу ход. Теперь вижу, что не ошибся.

Я от души поблагодарил Константина Константиновича. Упреждая события, скажу, что менее чем через две недели мне было присвоено звание генерал-майора.

— Попрошу вас доложить о состоянии армии, ее возможностях и нуждах, — продолжал командующий фронтом. — Я уверен, что Иван Михайлович разобрался во всех этих делах, но за пару дней, конечно, лишь в основном.

Рокоссовский сел за стол и всем видом показал, что приготовился внимательно слушать. Всякая скованность в его присутствии улетучивалась сама собой, и я подробно, ни разу не прерываемый, объективно, без приукрашивания, но и без пессимизма доложил обо всех наших редких радостях и многочисленных горестях.

— Воевать мы, конечно, научимся, — не без грусти резюмировал мой доклад Константин Константинович, — а людей, тех, что потеряли здесь, не вернуть. Их память увековечит лишь наша окончательная победа.

Потом, как бы отогнав невеселые мысли, он спросил И. М. Чистякова:

— Вы ведь служили в Забайкалье?

Иван Михайлович ответил утвердительно.

— Вы знаете, здешняя местность — это копия Даурии. Я, когда вышел из самолета, невольно стал искать глазами свой даурский военный городок. Та же голая степь, правда, вместо сопок холмы, и ветер такой же, так же песок скрипит на зубах.

После этого Рокоссовский прошел по всем нашим блиндажам и землянкам, вежливо поздоровался со всеми сотрудниками штаба, со многими доброжелательно поговорил. Особенно подробно побеседовал он с начальником разведотдела — интересовался добытыми нами сведениями о командном составе немецкого 14-го танкового корпуса.

— Очень полезно знать, с каким противником имеешь дело. Здесь, как видно, враг опасный, — заключил Константин Константинович разговор с разведчиком.

Затем мы все прошли в блиндаж И. М. Чистякова, где командующий фронтом резюмировал свои наблюдения следующими словами:

— Вижу теперь сам, что Георгий Константинович прав, полагая, что в полосе действий вашей армии шансы на прорыв к Сталинграду крайне малые. Противник довел тут свою оборону до совершенства, надо отдать ему должное. Так что требовать от вас территориальных успехов не будем, но держать врага в состоянии напряженного ожидания новых ударов вы должны. Пополнения обещать тоже не могу. Приказано очередной удар нанести в полосе вашего левого соседа — 66-й армии, куда я и отправляюсь. Свяжитесь с Малиновским или Корженевичем, передайте им, что скоро буду у них.

Мы с Иваном Михайловичем стали уже прощаться с командующим фронтом, как дверь широко распахнулась и вошел Георгий Константинович.

— А, вот ты где, дорогой Костя! — обратился к Рокоссовскому Жуков. — Есть к тебе разговор.

Мы с командармом поняли, что наше присутствие не обязательно, и вышли из блиндажа. О чем беседовали тогда два будущих маршала, я узнал из послевоенных воспоминаний Г. К. Жукова. Он писал: «Мне было приказано (И. В. Сталиным. — Авт.) лично проинструктировать Военный совет Донского фронта о характере действий войск с целью всемерной помощи Сталинграду. Хорошо помню разговор 29 сентября в землянке, в балке севернее Сталинграда, где размещался командный пункт комайдарма К. С. Москаленко (все же память несколько изменила тогда Георгию Константиновичу: К. С. Москаленко к тому моменту уже сдал армию И. М. Чистякову. — Авт.).

На мои указания активных действий не прекращать, чтобы противник не перебрасывал с участка Донского фронта силы и средства для штурма Сталинграда, К. К. Рокоссовский сказал, что сил и средств у фронта очень мало и что ничего серьезного мы здесь не добьемся. Конечно, он был прав. Я тоже был такого мнения, но без активной помощи Юго-Восточному фронту (теперь Сталинградскому) удержать город было невозможно»[215].

Поговорив около получаса, Жуков и Рокоссовский простились с нами и уехали каждый по своему маршруту[216]. Выполняя просьбу командующего фронтом, я сразу же предупредил по телефону генерала Ф. К. Корженевича о выезде К. К. Рокоссовского в 66-ю армию.

Примерно через час Феодосий Константинович позвонил мне и спросил, как прошло посещение армии новым командующим фронтом.

— Как нельзя лучше, — ответил я. — Константин Константинович поистине идеал командующего. Не просто корректен, а доброжелателен и дружелюбен.

— Ну вот, — начал сокрушаться Ф. К. Корженевич, — говорил же я Родиону Яковлевичу, что это антипод Гордова. Не поверил, уехал в войска и приказал мне самому докладывать командующему, а Рокоссовский решил во что бы то ни стало найти командарма и вот уже целый час лазает по передовой, дошел до батальона, а Малиновского все нет!.. Подожди, приняли какую-то радиограмму, — прервал он свои дружеские излияния.

Через две минуты Феодосий Константинович после многозначительного «У-у-ф!» сказал, что наконец-то Рокоссовский нашел командарма на ротной позиции.

— Ну, думается мне, — предположил Корженевич, — теперь и олимпийское спокойствие Рокоссовского улетучится после лазанья по окопам при довольно активном артиллерийско-минометном обстреле.

Потом я узнал, что Константин Константинович ограничился лишь прозрачным намеком Родиону Яковлевичу на то, что едва ли ротная позиция — самый удобный пункт для управления войсками армии в бою. А командарма 66 завел туда конечно же опыт общения с В. Н. Гордовым.

К глубокому сожалению, воевать под командованием К. К. Рокоссовского мне не довелось. Вскоре мы получили непосредственно из Генерального штаба приказание передать свои войска соседней 24-й армии, а наш штаб вывести в резерв с переброской в город Ртищево Саратовской области. Войска приехал принимать уже не Д. Т. Козлов, а вновь назначенный командармом 24 генерал-майор Иван Васильевич Галанин, по предписанию свыше поменявшийся должностью со своим предшественником. Дмитрий Тимофеевич убыл, напомню, на должность заместителя командующего Воронежским фронтом.

Сначала всей подготовкой к передислокации руководил Иван Михайлович. Он «по секрету» как-то сказал, что его сокращенно называют ЧИМ — по первым буквам фамилии, имени и отчества. Это краткое слово быстро распространилось по штабу, произносилось оно всегда с очевидным одобрением и нередко с улыбкой, так как при этом вспоминались его многочисленные шутливые рассказы.

Ко всеобщему нашему сожалению, ЧИМ был разлучен с нами. Незадолго до погрузки войск его вызвали в штаб фронта, оттуда он позвонил и с грустью сообщил, что перестает быть гвардейцем, так как назначен командующим 21-й армии вместо А. И. Данилова. Я, скрывая досаду, сказал полушутя:

— Значит, 21-я станет гвардейской под вашим командованием.

— Твоими бы устами да мед пить, — ответил Иван Михайлович.

Однако мое предсказание сбылось. Вскоре после сталинградского контрнаступления 21-я армия стала 6-й гвардейской и ею командовал до разгрома фашистской Германии генерал И. М. Чистяков.

Все дальнейшее руководство передислокацией легло на мои плечи, тем более что наш тыловик убыл из армии в распоряжение Ставки. Погрузка в эшелоны прошла организованно. Наш штаб и части армейского подчинения проследовали через станции Михайловка, Поворино и вскоре прибыли в Ртищево Саратовской области. Разместились мы тут с трудом, поскольку подходящих помещений не хватало. Все же после блиндажно-окопного быта ртищевские условия казались нам хорошими.

Здесь мы простились с генералом А. А. Мартьяновым, которого откомандировывали на учебу в Военную академию Генерального штаба. У меня сохранилась добрая память о совместной службе с ним. Правда, ему недоставало опыта оперативной штабной работы, зато он был надежным товарищем, распорядительным организатором и, кроме того, неиссякаемым рассказчиком, наделенным наблюдательностью, образной речью и чувством юмора. А рассказать ему было о чем. Он на целый десяток лет был старше меня. Выходец из крестьянской семьи бывшей Ярославской губернии, Александр Алексеевич начал службу в Красной Армии в 1918 году в Петрограде, дрался с полчищами Юденича, с бандитами Булак-Балаховича, командуя кавалерийскими подразделениями, в том числе особым петроградским дивизионом. Он не раз видел и слышал В. И. Ленина, других выдающихся руководителей партии. После окончания Военной академии Генерального штаба А. А. Мартьянов служил адъютантом при маршале С. К. Тимошенко. Заменил убывшего полковник Г. А. Любимов.

В Ртищево мы пробыли чуть более недели, гадая о своей дальнейшей судьбе. И вот снова поступил приказ грузиться в“ эшелоны. Пункт назначения — станция Филоново. Отыскали мы ее с Гамалиилом Александровичем Любимовым на географической карте, промерили расстояние курвиметром. Оказалось, что находится она примерно в 250 километрах северо-западнее Сталинграда. Значит, опять под Сталинград, значит, доведется быть участниками заключительного акта этой небывалой в истории войн эпопеи. Сердца наши наполйились гордостью.

В основном следовали знакомым путем и вскоре прибыли на место. Все пристанционные постройки в Филоново были снесены или искорежены до неузнаваемости жестокими бомбежками. Только причудливо усеченный кирпичный цилиндр водокачки да прокопченная коробка небольшого вокзальчика напоминали, что когда-то это была ухоженная железнодорожная станция. Правда, неутомимые воины-железнодорожники уже успели соорудить кое-какие времянки. В нескольких километрах отсюда находились станица Филоновская, хутор Новоаннинский, село Анновка и другие небольшие населенные пункты, в которых мы разместили армейские части. А штаб и политотдел расположили в станице Филоновская, стоявшей на небольшой речке, впадавшей в Хопер, приток Дона. Восточнее в Дон впадала река Медведица, в устье которой стоял город Серафимович. В 40 километрах на юго-восток раскинулось село Преображенское, место гибели легендарного В. И. Киквидзе. Здесь осела часть тылов, так что я побывал там[217].

Так мы оказались в районе действий 63-й армии генерала В. И. Кузнецова. В свое время высшее командование уделяло ей много внимания, ибо в период оборонительного сражения она удерживала левый берег Дона северо-западнее Серафимовича, чем способствовала удержанию Сталинграда. Но самое главное — в конце августа 63-я совместно с 21-й армией нанесла ряд контрударов по левому флангу наступавшей на Сталинград группировки немцев, форсировала Дон, захватила и удержала западнее Серафимовича плацдарм оперативного значения. Левее, на участке Серафимович, Клетская, действовала 21-я армия, которую возглавлял наш бывший командарм генерал И. М. Чистяков. Короче, мы оказались опять в полосе нашего фронта, называвшегося теперь Донским.

Разместив штаб, политотдел, управления родов войск и другие службы, мы приступили к маскировке, подготовке помещений и одновременно, конечно, налаживали связь. Полковник М. Н. Белянчик проявил, как обычно, расторопность и предприимчивость, использовав, в частности, и гражданские телеграфно-телефонные линии. Выход в эфир своим радиосредствам мы строжайше запретили. Как только заработала связь, я соединился с И. М. Чистяковым, поприветствовал его и в шутку пригласил вернуться в ряды гвардейцев.

— Буду выводить в гвардию свое новое «хозяйство», — ответил он.

Намеками осведомился я о том, не знает ли командарм 21, что нас ожидает. Он тоже намеками высказал предположение, что на стыке 21-й и 63-й будет сформирована под руководством нашего штаба новая армия.

— Вот тогда-то, — продолжал он, — мы и разовьем общими силами наш успех. Да, хотя ты ведь, наверное, еще не знаешь, что вчера мы отбили у немцев Клетскую. Доложил об этом Константину Константиновичу с надеждой получить подкрепления, чтобы развить успех, а он приказал пока подождать. Видимо, когда вам дадут войска, мы совместно ударим в этом направлении.

Я ответил, что такое предположение небезосновательно. После этого через штаб Чистякова меня соединили с М. С. Малининым, новым начальником штаба Донского фронта. Он сказал, что по поводу нашего «хозяйства» никаких указаний не имеет, посоветовал действовать по собственному плану и своего присутствия не афишировать.

Так что мы пребывали в полном неведении о нашем будущем. Не случайно наш главный разведчик — москвич, завзятый театрал подполковник В. Г. Романов нет-нет да и запевал довольно приятным тенором известную фразу из арии Ленского, чуть изменив ее: «Что день грядущий нам готовит?..»

В полдень 25 октября дверь небольшой казачьей хаты, которую я отвел для ожидаемого нами нового командарма, а пока что обживал сам, широко распахнулась и порог переступил Г. К. Жуков. За ним следовали Л. Ф. Минюк с портфелем и начальник охраны заместителя Верховного майор Н. X. Бедов с чемоданом в руках и неизменной «лейкой» на шее.

— Принимай на постой, товарищ генерал! — весело сказал Жуков.

— Здравия желаю, товарищ генерал армии! Но пока я еще полковник, — растерянно отозвался я.

С напускной строгостью Георгий Константинович произнес:

— Пора привыкнуть, что я слов на ветер не бросаю. Раз назвал генералом, значит, так оно и есть.

Я попытался доложить по-уставному о проделанной нами работе, но заместитель Верховного нетерпеливо прервал меня:

— Видел, что не бездельничаете, побывал в здешней округе.

Тем временем Николай Харлампиевич Бедов внес и открыл чемодан и дал нам с Минюком понять, что начальству необходимо привести себя с дороги в порядок. Мы вышли и из окна соседней комнаты видели потом, как на дворе у колодца, раздевшись до пояса, Жуков, несмотря на пронизывающий осенний ветер, плескался холодной водой, которую ему Бедов поливал прямо из бадьи.

После того как мы с Леонидом Федоровичем Минюком обменялись приветствиями, он, вынув из портфеля гимнастерку со знаками различия генерал-майора на петлицах воротника, передал ее мне со словами:.

— Эта моя запасная тебе будет, наверное, чуть тесновата, но на первый случай сойдет.

Тепло поблагодарив своего фронтового соратника за эту дружескую услугу, я вопросительно посмотрел ему в глаза. Поняв мой немой вопрос, он тоже молча показал на дверь комнаты, где расположился Г. К. Жуков. Это означало, что о судьбе нашего штаба и о своей собственной я услышу из уст заместителя Верховного.

Вскоре Георгий Константинович позвал нас к себе и без обиняков сказал мне:

— Твой штаб решено повысить рангом. Это будет штаб нового, Юго-Западного фронта, которому предстоит решить важную наступательную задачу.

Сказав это, Жуков приказал Минюку показать мне «документ» — «слепую» карту с грифом «учебная», на которой был очень тщательно графически изображен план наступательной операции трех крупных группировок. Две из них я без труда узнал: это были Донской и Сталинградский фронты, третья же представляла собой новый фронт, образованный из правофланговых армий Донского фронта, усиленных танковой армией смешанного состава. Хорошо изучив местность, прилегающую к Сталинграду, я сразу понял суть дела. Нам надлежало нанести глубокий удар с серафимовичского плацдарма на Калач, а навстречу ему тоже сильный, но более короткий удар планировался для Сталинградского (бывшего Юго-Восточного) фронта. Третий удар, вспомогательного характера, поручался Донскому фронту, как мне показалось, с прежней целью — сковывать 14-й танковый корпус врага.

Здесь я вынужден буду сделать отступление, чтобы вернуться к некоторым обстоятельствам возникновения и развития замысла контрнаступления под Сталинградом, так как не только в мемуарной, но и в научной литературе, вышедшей под эгидой Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и других уважаемых учреждений, в разные годы приводились версии, заметно отличавшиеся друг от друга.

В 60-х годах были частично опубликованы документы о том, что первоначальный вариант замысла контрнаступления, сформулированный в конце сентября Ставкой, не отличался большим пространственным размахом и определял сравнительно ограниченные задачи, причем речь шла о действиях двух фронтов — Донского и Сталинградского. Так, в 3-м томе «Истории Великой Отечественной войны» было приведено директивное письмо начальника Генерального штаба генерала А. М. Василевского командующему Донским фронтом генералу К. К. Рокоссовскому. Оно, в частности, гласило: «В целях разгрома войск противника под Сталинградом по указанию Ставки Верховного Главнокомандования командующим Сталинградским фронтом разрабатывается план удара его усиленными левофланговыми 57-й и 51-й армиями в общем направлении озеро Цаца — Тундутово… Одновременно с этой операцией должен быть нанесен встречный удар (подчеркнуто мною. — Авт.) центром Донского фронта в общем направлении Котлубань — Алексеевка… Ваше решение и наметку плана операции прошу представить на утверждение Ставки к 10 октября…»[218]

Ответный документ К. К. Рокоссовского мне в архиве, к сожалению, найти не удалось. В своих воспоминаниях Константин Константинович пишет, что впервые узнал о плане контрнаступления от Г. К. Жукова уже в октябре. Ни о письме, подписанном А. М. Василевским, ни о своем ответе на него он не упоминает. Видимо, для него это был не запавший в память эпизод, поскольку Рокоссовский всего неделю назад принял новый фронт, обстановка на котором была крайне тяжелой и требовала немедленных конкретных мер буквально на всем протяжении передовой линии. Тем не менее в архиве сохранился еще один документ Ставки от 11 октября, подтверждавший получение ответа К. К. Рокоссовского и сообщавший ему, что при дальнейшем планировании операции необходимо удар с севера «сочетать по направлению с ударом Сталинградского фронта, о чем указания будут даны дополнительно»[219].

Из этого непреложно следует, что, как говорилось выше, первоначальный замысел Ставки был довольно ограничен в пространственном отношении, ибо Алексеевка, куда направлялся удар Донского фронта, находилась всего в 15 километрах от окраины южной части тогдашнего Сталинграда. Станция же Тундутово, куда предлагалось нацелить удар Сталинградского фронта, располагалась юго-западнее Сталинграда, примерно в 30 километрах от его центра. Удары не стыковались между собой, поэтому, видимо, и требовались дальнейшие уточнения. В случае их продолжения по прямой встреча состоялась бы примерно в Елхах, Песчанке или Стародубовке. При этом в кольце оказались бы 15–16 дивизий противника, а продвижение наших войск, ведущих окружение, проходило бы вблизи от скопления прежде всего отборных немецких соединений[220].

А. М. Василевский в книге «Дело всей жизни» об этих документах и связанных с ними обстоятельствах не упоминает, сообщая лишь, что «в первых числах октября в работу (над планом, сформулированным Ставкой во всех принципиальных аспектах. — Авт.) включились командующие войсками и штабы фронтов; им было приказано подготовить предложения по использованию сил каждого фронта для совместной наступательной операции «Уран»[221]. Тем не менее в своих статьях, опубликованных в «Военно-историческом журнале» и сборнике «Сталинградская эпопея», еще до выхода в свет упомянутой книги Василевский гораздо подробнее сообщает об интересующих нас обстоятельствах. В связи с этим приведу выдержку из данных материалов, тем более что именно на них ссылается Г. К. Жуков как на неоспоримое подтверждение своей точки зрения.

Маршал А. М. Василевский пишет: «Руководство подготовкой командования и войск на местах Ставка возложила по Юго-Западному и Донскому фронтам на Г. К. Жукова, а по Сталинградскому фронту на меня. При этом мне было приказано ознакомить с планом контрнаступления командующего войсками Сталинградского фронта А. И. Еременко, выслушать его мнение, но к практическим работам по подготовке наступления до ноября не привлекать, оставив за ним в качестве основной и единственной на это время задачи оборону Сталинграда»[222].

Далее А. М. Василевский вспоминает, что после нескольких дней работы в Генеральном штабе он вновь вернулся в Сталинград, где подробно ознакомил А. И. Еременко, Н. С. Хрущева и начальника штаба Сталинградского фронта И. С. Варенникова с основными решениями Ставки по контрнаступлению и просил их к вечеру следующего дня подготовить свои соображения по этому вопросу для доклада Ставке. Утром 6 октября Александр Михайлович вместе с Н. Н. Вороновым и одним из своих заместителей генералом В. Д. Ивановым побывал на НП 51-й армии. Вечером того же дня, вернувшись в Сталинград, он и его спутники опять встретились с Еременко и Хрущевым и еще раз обсудили предложенный Ставкой план предстоящего контрнаступления.

В заключение А. М. Василевский говорит: «…так как никаких принципиальных возражений у командования фронта план не вызывал (подчеркнуто мною. — Авт.), подготовили в ночь на 7 октября на имя Верховного Главнокомандующего соответствующее донесение. 7 октября я от имени Ставки дал указания и командующему Донским фронтом о подготовке аналогичных соображений за свой фронт. Через несколько дней, прибыв в Москву, я доложил Ставке соображения обоих Военных советов»[223].

Как видит читатель, и здесь Александр Михайлович ничего не говорит о содержании того варианта плана, который он довел до сведения А. И. Еременко и К. К. Рокоссовского. А. М. Василевский утверждает лишь, что у них не было возражений и что в ночь на 7 октября он совместно с А. И. Еременко и Н. С. Хрущевым послал донесение в Ставку. Каков мог быть его текст при тогдашнем режиме строжайшей секретности? Видимо, примерно такой: «С предложенным вариантом плана Ставки Военный совет фронта согласен». Ведь, надо думать, Сталин знал суть плана, и незачем ему было повторять его. Но в действительности А. И. Еременко и Н. С. Хрущев почему-то, не ожидая прибытия А. М. Василевского из 51-й армии, 6-го, а не 7 октября без подписи начальника Генштаба отправили в Ставку следующую телеграмму: «Решение задачи по уничтожению противника в районе Сталинграда нужно искать в ударе сильными группами с севера в направлении Калач и в ударе с юга, с фронта 57-й и 51-й армий, в направлении Абганерово и далее на северо-запад, последовательно разгромив противника перед фронтом 57-й и 51-й армий, а в дальнейшем и сталинградскую группировку»[224].

Мало этого, спустя три дня они вновь послали письмо Сталину, в котором совершенно недвусмысленно полемизировали по поводу замысла, о котором А. М. Василевский сообщал К. К. Рокоссовскому. Изложу основные моменты и этого послания сталинградцев, так как оно никогда не публиковалось ранее достаточно полно. В намечаемой операции по разгрому сталинградской группировки врага, писали А. И. Еременко и Н. С. Хрущев, наилучшим для Донского фронта является направление с рубежа Клетская, Сиротинская на Калач. Удар в этом случае приходится по слабым частям противника, выводит на главные его коммуникации и аэродромы, расположенные близ Калача, а также на переправы через Дон у Калача и Вертячего. Одновременно выходом сюда наших войск враг лишается возможности маневра подвижными (танковыми и моторизованными) силами, действующими в районе Сталинграда, а значит, выигрывается шанс уничтожить противника на правом и левом берегах Дона по частям.

Следующее положение привожу буквально: «Нанесение же удара восточнее р. Дон из района Котлубань ни к какому успеху не приведет, так как противник имеет возможность все туда бросить из района Сталинграда, и операция захлебнется, в чем мы уже имеем неоднократный опыт» (подчеркнуто мною. — Авт.).

Относительно сил и средств, необходимых для операции, сталинградцы были более чем экономны, отводя решающую роль 3-му гвардейскому кавалерийскому корпусу и двум-трем механизированным бригадам. Эти силы должны были, по их мнению, за сутки выйти к Калачу, где взорвать все переправы до Вертячего и занять оборону фронтом на восток, чем «закупорить» врага на восточном берегу Дона. Целью операции был разгром сталинградской группировки противника и очищение Сталинграда от гитлеровцев.

Операцию предлагалось начать 20–22 октября, то есть в период полнолуния, чтобы большую часть пространства преодолеть ночью.

Сталинградский фронт по этому замыслу главный удар наносил бы с рубежа озер Сарпа и Барманцак в общем направлении на станцию Тингута, далее на Советский (станция Кривомузгинская, что в 15 километрах восточнее Калача) и вдоль реки Червленная. Вспомогательный удар до начала основной операции намечалось осуществить с рубежа Ивановка, Тундутово (населенный пункт, а не железнодорожная станция. — Авт.) на Тингуту, чтобы отвлечь внимание противника и ослабить его группировку в районе главного удара. 4-й кавалерийский корпус с одной мотострелковой бригадой предлагалось использовать для выхода во вражеские тылы, двигаясь с рубежа севернее озера Сарпа (южного) в общем направлении Шебенеры, Обильное, Бажутово с задачей перерезать коммуникации противника. Сильному отряду с саперами-подрывниками предстояло проникнуть на станцию Котельниково в целях вывода ее из строя.

На направлении главного удара должны были действовать две стрелковые дивизии, две стрелковые, две танковые, две моторизованные бригады, два гвардейских минометных полка, два артиллерийских полка армейского подчинения. В резерве находились две стрелковые бригады. Для вспомогательного удара предназначались стрелковая дивизия и танковая бригада. При выходе наступающих на рубеж Карповская, Советский в действия включалась бы 64-я армия с общей задачей выйти на рубеж Садовое, Карповская.

Для успешного проведения операции А. И. Еременко и Н. С. Хрущев просили выделить 15 тысяч обученных бойцов, 100 самолетов-истребителей, 10 танков КВ, 48 — Т-34, 40 — Т-70[225].

Если пока не говорить о содержании приведенного документа, а вернуться ненадолго к тексту воспоминаний А. М. Василевского из «Военно-исторического журнала», то там обращает на себя внимание фраза: «При этом мне было приказано ознакомить с планом контрнаступления командующего войсками Сталинградского фронта А. И. Еременко, выслушать его мнение, но к практическим работам по подготовке наступления до ноября не привлекать…» Однако в директивном письме К. К. Рокоссовскому в противоположность этому утверждается, что «по указанию Ставки ВГК командующим Сталинградским фронтом разрабатывается план удара его усиленными левофланговыми 57-й и 51-й армиями…». Кроме того, в архиве имеется еще один весьма примечательный документ, адресованный лично А. И. Еременко и подтверждающий, что он и его штаб активно работали над планом операции и подготовкой ее осуществления.

«Ставка Верховного Главнокомандования категорически запрещает Вам впредь пересылать шифром какие бы то ни было соображения по плану операции, издавать и рассылать приказы по предстоящим действиям.

Все планы операции по требованию Ставки направлять лишь только написанными от руки с ответственным командиром.

Приказы на предстоящую операцию командующим армиями давать только лично по карте.

Ставка Верховного Главнокомандования

И. Сталин

А. Василевский»[226].