Дверь подозрительно скрипела. Конечно, в старом доме от старой двери всегда ожидаешь скрипа, но эта дверь была… особенно скрипучей? Слишком скрипучей? Нарочито скрипучей? Рэй и сам не мог объяснить, что же такого странного было в том скрипе.

Обычная дверь, ведущая в необычный подвал. Необычный не тем, что внутри открывался портал в Ад или мерцала червоточина пространства-времени. А тем, что в подобных домах подвалов не делали. Да и зачем? Люди прекрасно обходились небольшим погребом на кухне, чтобы прятать банки с джемом, плесень и всевозможный вонючий хлам.

У дома могли быть гараж, чердак или даже мансарда. Но подвалом щеголял лишь один старый особняк. Построенный в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, названный “Вратами Соломона”, он горделиво возвышался на перекрёстке Вороньей улицы и проспекта Грая, недалеко от кладбища.

Может, поэтому скрип единственной в городе подвальной двери был таким зловещим? Но ведь Рэй сотню раз спускался вниз и не находил ничего подозрительного. Только неработающий котёл да оставленные отцом или отцом отца фантики от конфет, которые никто не удосужился убрать. Вот и Рэй тоже. Он открывал скрипучую дверь, считал ступени, – одна, две, десять, – в свете фонарика разглядывал котёл, фантики, и снова поднимался наверх с пустыми руками. Как если бы нарушить гармонию сырого подвала значило нарушить гармонию самой жизни.

Иногда Рэй казался себе призраком. И если бы кто-то спросил, какую тайну он хранит, Рэй непременно рассказал бы. И о подвале, и о двери, и бог знает, о чём ещё. Только никто не спрашивал. Будто Рэя и вправду не существовало. Будто он становился невидимым, сливался со школьными стенами, ходил сквозь них из класса в класс и порою гремел цепям, вызывая неизменное раздражение: “Чего тебе, долговязый?”.

Единственный друг, Эрни, уже закончил школу и уехал в соседний город – учиться на кондитера. В бакалее "Копоть и гарь", которой владела его семья, был телефон, и Рэю иногда разрешали болтать с приятелем. Но стоило ли тратить драгоценные минуты на трёп о подозрительном скрипе? Едва ли. Поэтому Рэй молчал. И почти убедил себя, что его тревога не стоит выеденного яйца, но…

Рэй возвращался из школы, рисовал странные картины в распухшем блокноте, чтобы заглушить поселившийся в голове фантомный скрип, но это не помогало. И тогда Рэй отправлялся шататься по улицам, разглядывая дома, фонари, живые изгороди. Вокруг шумел город, в котором он родился и провёл всю свою жизнь. Но в привычной суете Рэй никак не мог понять – почему душу скребут невидимыми когтями. Пока однажды с болот не пришёл туман.

Он остановился в городе как останавливаются туристы и принялся бродить вместе с Рэем. День, два, неделю. Туман распаковал чемоданы, разбросал вещи и плюхнулся брюхом на центральную площадь, уставившись прямиком на школу. Он глазел, моргал и точно не собирался уходить.

Рэю с трудом давались задачи по арифметике, но все же он сумел сложить вместе тревожные сны, туман, кладбище, перекрёсток, подвал и дверь. До боли знакомую дверь с облезшей голубой краской. Дверь, к которой Рэя тянуло теперь с удвоенной силой. Но что-то огромное, скользкое и липкое ворочалось в груди каждый раз, когда он проходил мимо. Рэй испытывал то чувство, когда точно знаешь, что ответы непременно найдутся, стоит лишь задать вопрос, но отчего-то никак не можешь решиться.

В один из особенно туманных дней Рэй сказался больным и не пошёл в школу. Он верил, что если действовать, то лучше сейчас, пока окончательно не свихнулся.

Рэй, как обычно, вытащил ключ из ящика внушительного дубового стола в отцовском кабинете. Ключ был ржавым и грубым. Как котëл в подвале, сама дверь и даже отец.

Ключ с трудом поворачивался в скважине, шёл невероятно туго, словно давая понять – Рэй совершает ошибку. Хоть и утешается тем, что это всего лишь дверь во всего лишь подвал, и всё-всё в этот раз будет по-прежнему: ступени, фантики…

Но Рэй справился. Он подпер дверь плечом, и на рубахе осталось несколько голубых чешуек, навалился всем телом, толкнул… Ключ щелкнул, сдаваясь на милость победителя. Древний замочный механизм сработал как часы. Рэй отошел, выдернув ключ, и крепко сжал его в кулаке на случай, если внутри окажется что-то или, не приведи бог, нечто. Старая тяжелая дверь, помолчав пару секунд, насладилась внезапной тишиной, зависшей над “Вратами Соломона” и, может быть, целым городом. А после распахнулась. Сама.

Туман снаружи сжался в комок, словно его настигла желудочная колика. Фонарик в потной ладони Рэя извиняясь мигнул и погас. Холод прошёл вдоль позвоночника до затылка, заставив волосы на нём шевелиться. За дверью не было ничего. Вернее, было ничто. Ступени утопали в прожорливой темноте.

Поток ветра, влетевший в окно, подтолкнул Рэя, и он шагнул вперед. Дверь с подозрительным скрипом закрылась за его спиной.

Вокруг простиралась темнота. Поначалу Рэй ступал осторожно, боясь наткнуться на котел, но никакого котла не было и в помине. Тело не ограничивали стены и даже пол. Рэй шёл в темноте подвала так долго, что стало казаться, будто его самого тоже нет. Он просто точка. Чёрная точка на чёрном полотне. Может, нет и движения, только иллюзия?

Рядом с лицом Рэя копошилось нечто. Он сумел разглядеть это, когда глаза привыкли к темноте. Если бы у неё вдруг выросли пальцы, чтобы хватать всякого, кто пытается пройти насквозь. Никто не прикасался к Рэю, но тьма тянула к нему свои костлявые руки.

Коридор кончился – Рэй вдруг уперся в тупик. Он ощупал стену и обнаружил дверь. Точно такую же, как та, что вела сюда: ржавую, шершавую с острыми чешуйками облезающей краски. Рэй зажмурился, готовясь выйти на свет, обхватил круглую ручку и толкнул её.

Холодный воздух подвала рассеялся, кожу ласково погладило тепло. Под сомкнутыми веками стало чуть светлее, но не настолько, насколько ожидал Рэй. Похоже, он прошагал весь день. На всякий случай прикрыв лицо рукой, Рэй медленно открыл глаза.

Чуть расплываясь в мареве полумрака, взору предстали “Врата Соломона”. Дом стоял тихий и спокойный, как гладь воды перед бурей. Он был пугающе неподвижен. И что-то неестественное мерещилось даже в луче заходящего солнца, который пересекал кухню. Рэй не сразу понял. Пыль. Пыль, раскрашенная золотом, не "плясала" на свету, как и положено пыли. Она замерла, зависла в воздухе, будто всё вокруг было только картиной. Поразительно точным рисунком, копией настоящих “Врат”.

Наверху хлопнула дверца шкафа. Рэй вышел из оцепенения, и “Врата Соломона” ожили месте с ним. Закатный свет изменился, солнечный луч стал чуть длиннее, а пыль, наконец-то, поплыла. Что, если всё это – просто дурной сон? Вдруг Рэй и вправду болен? Вдруг он провел весь день, бредя в своей постели, и теперь просто спустился на кухню выпить воды?

Медленно, неспешно привыкая к пространству, Рэй побрел на второй этаж. Лестница под его ногами заскрипела. Рэй знал, что каменные ступени не могут скрипеть. По крайней мере, он был уверен в этом, пока не пересек темноту, очутившись в собственном ночном кошмаре.

Скрип камня подозрительно походил на хруст костей. Однажды в детстве Рэй свалился с забора и сломал руку. Он почти забыл боль и даже омерзительно торчащий из плоти обломок, но, к своему ужасу, помнил звук, который сейчас раз за разом повторяли ступени. Казалось, ещё чуть-чуть и весь дом взвоет.

Рэй остановился в небольшом коридоре второго этажа. Он был ужасно рад, что лестница перестала хрустеть, и с облегчением оперся о стену. Стена тут же съёжилась. Гладкая серая штукатурка покрылась колючими мурашками. Рэй ойкнул и отскочил в сторону. Он испугался стены не меньше, чем она его.

Шкаф снова хлопнул – звук доносился из родительской спальни. Ожидая подвоха и от пола, Рэй пошёл дальше. Если отец вернулся из деловой поездки, он поможет. А если всё это только сон – не станет ругать за вторжение.

Рэй остановился у двери и на всякий случай постучал. Он почти не удивился, когда дверь жалобно застонала, но, прислушавшись, понял, что стон доносится из комнаты. Не медля ни секунды, Рэй ворвался внутрь. Старый громоздкий платяной шкаф, хлопая дверями, засасывал женщину.

Ее лицо скрывали спутанные волосы, а кисти были покрыты синяками от ударов разбушевавшейся мебели. Рэй быстрее, чем успел что-либо сообразить, бросился на помощь.

Несчастная схватила руку Рэя. Такую же тощую и жилистую, как у нее самой. Внушительное медное кольцо на пальце женщины больно впилось в ладонь, но Рэй держал крепко. Он собрал все свои силы, уперся в основание шкафа и оттолкнулся. Резкий рывок, и оба, спаситель и жертва, упали на пол.

Женщина вскочила на ноги быстрее и в считанные секунды оказалась в углу, подальше от кровожадного шкафа. Она, тяжело дыша, оправила старомодное платье – белое в голубой горох – и, наконец, откинула волосы назад. Рэй застыл, едва поднявшись. Его глаза наполнились влагой, а сердце сбилось с ритма.

– Мама?.. – губы не слушались, разум отказывался верить в то, что говорит Рэй.

– Я знала, что ты придёшь. – На измученном лице Эллейн расцвела улыбка.

– Мама… – снова повторил Рэй и бросился в объятия женщины, которую не видел вот уже пять месяцев.

Эллейн вытянула руку и громко скомандовала:

– Нет, стой! Не подходи ко мне! – Рэй послушно замер, Эллейн поспешила добавить: – Это опасно. У нас мало времени.

– Мама, как ты здесь оказалась?

– Важнее то, как ты оказался здесь, дорогой, – она вновь улыбнулась, глядя на сына с любовью и нежностью. – Ты должен помочь мне.

– Как? Что мне сделать? – прохрипел Рэй сквозь комок в горле, дрожа от макушки до пяток.

– Этот дом… он спятил. Он не отпускает меня.

Едва Эллейн закончила фразу, будто в подтверждение её слов стена позади пошла рябью. Белые волны угрожающе заползли на руки Эллейн, оплели её босые ступни. Длинные волосы прилипли к кирпичам. Рэй дёрнулся было, но мать снова остановила его.

– Ты должен найти корень зла! – крикнула Эллейн перед тем, как стена вздыбилась и залепила ей рот.

Рэй, побледневший и тихий, стоял на месте. Он беспомощно смотрел, как дом, в котором он вырос, поглощает свою хозяйку.

Одна секунда. Всего одна секунда отделяла Рэя от матери. Он мог бы пересечь комнату широким шагом, но не успел. Одной секунды хватило “Вратам Соломона”, чтобы с гадким хлюпаньем, словно остывший чай, втянуть Эллейн.

Рэй часто заморгал, уставившись на голую стену. Он снова остался один в картинно замершем доме. Без сил рухнув на пол, обнял колени и совсем как мальчишка, упавший с забора, зарыдал.

Его ладони помнили холод фамильного кольца матери, перед глазами стояло платье в горошек. Как он мог не узнать, как мог не заметить сразу, когда тянул Эллейн из недр шкафа? Рэй плакал, и слёзы разбивались о каменный пол родительской спальни. Слёзы, которые сидели внутри с того самого дня, пять месяцев назад, когда Рэй в последний раз видел мать. Остывшую, иссохшую, утопающую в красном бархате гроба.

Первым, что почувствовал Рэй, проснувшись утром на полу родительской спальни, был гнев. Рэй злился на себя, на скрипучую дверь, на дом, на отца, которого не было рядом в трудную минуту, на болезнь, забравшую мать. На мать. За то, что покинула сына. Рэй принялся колотить стену, совсем недавно проглотившую Эллейн. Затем шкаф, от которого её спас.

Убранство комнаты было скудным. Отец, не поведя бровью, вскоре после смерти жены собрал все её вещи и сжёг в старом котле. Он закончил под вечер и с каменным лицом вручил Рэю блокнот, в котором Эллейн намеревалась вести дневник, но не успела начать, оставив лишь надпись на форзаце. Тонкую, изящную, как она сама: “Здесь живет Эллейн”.

Решив, что это насмешка, Рэй зашвырнул блокнот под кровать, но снова вспомнил о нём, когда тревога проникла во сны. Мать всегда поощряла тягу сына к искусству. Она хотела бы, чтобы он раскрасил страницы маленькой книжицы в черном кожаном переплете своими историями. Тогда Рэй, взявшись за карандаш, приписал ниже: “Здесь её надежда”, и снова начал творить.

Когда злость прошла, отвалилась вместе с дверцей треклятого шкафа, Рэй отдышался. “Ты должен помочь мне. Найди корень зла”, – прозвучал в голове голос матери. Рэй понятия не имел, что значат эти слова.

Дом утопал в тишине. Даже воздух казался гуще. Солнечный свет проникал через занавески и рассыпался на части, расплываясь как масляное пятно вокруг тени старого ясеня.

Молчали даже напольные часы в кабинете отца. Их стрелки словно сошли с ума: они беззвучно крутились с необычайной скоростью и, кажется, были последним оплотом видимой жизни застывшего в безвременье особняка.

Рэй не знал, куда он попал, но правильно рассудил, что ответы лучше всего искать в книгах. Отец никогда не разрешал Рэю играть в своем кабинете, и от того запретная комната так привлекала мальчишку. Порой он пробирался в неё тайком, и просто разглядывал бумаги, разложенные на столе аккуратными стопками, большое окно с видом на проспект Грая, пестрящие на полках корешки разноцветных томов.

И вот теперь, ощущая небывалую свободу и безнаказанность, Рэй принялся изучать толстый словарь. “Корень квадратный, корень числа Пи, корень златоцветника” – и никаких “корней зла”. Неудача затаилась и в других фолиантах. Ни “История Древнего Рима”, ни “Метафизика” Аристотеля не помогли Рэю. Он пролистывал сухие страницы, одну за другой отправляя книги в растущую на линялом ковре горку.

Забравшись в самый дальний угол, Рэй наугад выхватил потрепанную “Джейн Эйр”. Книга выглядела так, словно кто-то перечитывал ее сотни раз. Даже пыль, ровным слоем покрывавшая полки, обошла стороной произведение Шарлотты Бронте. С тихим шорохом, словно осенний лист, на пол упала фотография.

Эллейн улыбалась на ней, совсем юная, беззаботная и немного влюблённая. Она смотрела в объектив, кокетливо прикрыв половину лица широкополой шляпой. Эллейн с пожелтевшего снимка любила жизнь, она верила, что всё ещё впереди.

Рэй вдруг подумал, что будет, когда “Врата Соломона” отпустят его мать? Внезапная догадка больно кольнула под ребрами. Рэй не хотел допускать даже мысли о том, что оставив Эллейн здесь, он обречет её на вечные муки, но и о том, что расстанется с ней навсегда – по-настоящему навсегда – тоже не хотел.

Мучительные размышления прервал стук. Рэй от неожиданности подпрыгнул. Он уже успел привыкнуть к тишине, пустоте и пронзительному одиночеству своего нового мира. Спрятав фотографию обратно в книгу, он осторожно выглянул в окно. На пороге дома стоял невысокий смуглый парнишка, семья которого поселилась здесь совсем недавно. Рэй не знал его имени и уж совершенно точно не предполагал, что парень явится прямиком к “Вратам Соломона”.

– Эй, я вижу тебя! Открывай! – Похоже, он был раздражен.

Рэй быстро выбежал из кабинета, спустился по хранящим молчание ступеням и в считанные секунды оказался у входа. Он щелкнул задвижкой и уставился на незваного гостя сверху-вниз.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Рэй.

– А ты? – с вызовом ответил парень.

– Я здесь живу.

– Здесь – это где?

Рэй взмахом руки окинул дом, но тут же сообразил, что парень говорит не об этом, и смутился, почувствовав себя идиотом.

Он отошел в сторону, предлагая гостю войти. Дважды просить не пришлось.

– Я понятия не имею, эм-м-м…

– Гонсалес, – представился парень. – А кто ты, я знаю.

– Гонсалес – это имя? – удивился Рэй.

– Фамилия, – ответил Гонсалес. – Имя тебе не выговорить.

Он рассмеялся собственной шутке и прошел на кухню, усаживаясь на ближайший стул.

– Такое дело, – начал Гонсалес, – я выбрался погулять, разведать, что да как. Завернул за школу, а там нет тумана – вроде как дыра. Прикинь? Везде есть, а там нет. Дико странно, да?

Рэй молча кивнул, не желая прерывать гостя в надежде, что тот знает о происходящем немного больше, чем он сам. Гонсалес продолжил:

– Ну я и шагнул туда.

– Вот идиот! – не выдержав, фыркнул Рэй.

– А ты-то? – парировал Гонсалес.

– Я прошел через дверь.

– Дверь?

– В подвале.

– Пить хочу, умираю, – Гонсалес резко сменил тему разговора.

Рэй налил гостю воды из-под крана и вдруг понял, что ничего не ел уже целые сутки. Он пошарил в холодильнике, извлекая остатки холодной курицы и немного сыра. Парни набросились на еду, словно только что прибыли с голодного острова, где не росло ничего, кроме зелёных бананов.

– Дафно ты тут? – с набитым ртом спросил Рэй.

– Пофти дфа дня.

– И что там, снаружи? – Рэй наконец прожевал сыр.

– Ничего. То-то и оно, что ничего. Ни чертового тумана, ни единой души. Как на стрёмной картинке. Только тебя и нашёл.

Рэй погрузился в раздумья, выпав и из этой реальности.

– Вопрос в том, как отсюда выбраться, – вернул его на кухню Гонсалес, озвучив то, что оба боялись произнести вслух.

– А ты… – Рэй не договорил. Он прикинул, может ли доверять парню, внезапно возникшему на пороге его “другого” дома. – Ты знаешь что-нибудь о корне зла?

Гонсалес, блаженно жмурясь, облизал пальцы, жирные от курицы, и тут же запустил их в волосы, немного похожие на диковинную “кудрявую” шапку из шерсти чёрной овцы. Он почесал голову и с усмешкой ответил вопросом на вопрос:

– Корень? Типа как у того гигантского дуба на заднем дворе?

– Это ясень, – машинально поправил Рэй, но тут же разинул рот, застигнутый внезапным, простым и в то же время невероятным озарением.

– А что, если… – в глазах Рэя вспыхнул азарт. – У дома может быть корень?

– Ты уверен? – Гонсалес стоял, сжимая лом, в гостиной на первом этаже соломоновых врат. Рядом гармошкой валялся ковёр, который был призван спрятать несколько деревянных половиц посреди цемента. – Твой старик не убьет тебя, если мы раскурочим дом?

– Мы вернём всё на место, – отмахнулся Рэй. – Когда-то здесь вырыли погреб, но засыпали обратно. Мы только посмотрим, что там.

– Дело твоё, я просто мускулы. – Гонсалес подмигнул, а потом добавил, приняв картинную позу: – И красота.

Он подцепил торчащую доску и с легкостью поднял её. Затем, чуть увереннее, еще одну, расширяя обзор и, наконец, третью, с видом человека, который нашел золотую россыпь. Оба парня замерли на краю ямы, в изумлении разинув рты.

У “Врат Соломона” действительно был корень. Он извивался и дёргался, как воздушный змей, стремящийся улететь. Крупные бурые ветки туго переплетались между собой, уходя вниз так глубоко, что не хватало глаз. Другие, поменьше, расходились в стороны, огибая дом. Вместо слоя земли под полом, будто дыра в пространстве, простиралась бездна. Она чернела, растекалась и переливалась сотней крошечных серебристых огоньков, мерцающих между корнями.

Рэй вдруг подумал: "Знал ли об этом кто-то, когда заколачивал погреб?". О доме, плавающем в нигде, о живых ветвях и прожорливых стенах. Привычный мир с треском и грохотом переворачивался вверх дном.

– Ты уверен, что это корень зла? – первым обрел дар речи Гонсалес.

– Я уже ни в чем не уверен… – вздохнул Рэй.

– Что… – Гонсалес запнулся. – Что ты хочешь с ним сделать?

Корень вдруг замер. Замерли серебряные светлячки, беспокойные ветки и даже сама бездна.

– Сжечь? – предположил Рэй.

– А тут всё не полыхнет? – возразил Гонсалес.

– Разумно.

– Но что тогда?..

Рэй собрался было ответить, как “Врата Соломона” снова переменились. Огоньки в бездне погасли, ветки корней налились красным и затрепетали точно змеиные языки. Сморщенный ковёр подобрался к юному хозяину дома и бросился коброй. Рэй не успел даже вскрикнуть, как плотная ткань окутала его и, уронив на пол, потащила прямиком к зияющей дыре.

– Брось его, тварь! – Гонсалес подскочил к барахтающемуся кокону и треснул по нему ломом.

– Ой! – Рэю досталось, как и ковру, но все же он получил свободу. Ковер с силой выплюнул Рэя, развернувшись, и тот откатился в сторону.

Под диваном что-то лежало. Рэй потер ушибленный бок и протянул руку. Пальцы ощутили знакомый холодок. Но стоило им зацепить находку, как короткие ножки дивана крякнули и подогнулись, захлопывая капкан. Гонсалес принялся яростно лупить диван, но он оказался крепче ковра.

– Подними его! – крикнул Рэй. Боль исказила лицо, он чувствовал, как начинают хрустеть кости, но не мог отпустить то, что держал.

С трудом протолкнув лом, Гонсалес навалился на него всем телом. Кто-то закричал. Рэй, диван или Гонсалес – было не разобрать. Тяжелая мебель пошатнулась, чуть поднялась – Рэй вырвался и вскочил на ноги, прижимая к груди блокнот.

– Бежим! – скомандовал Гонсалес, и парни бросились к двери. Диван грохнулся обратно, ковёр приготовился к новому броску. Дом не собирался сдаваться.

Красные гибкие корни медленно потянулись из бездны в комнату. Они с тихим шорохом расползались по голому бетону, будто наполненные горячей кровью пульсирующие сосуды.

Дверь не брал даже лом. “Врата Соломона” запечатали себя со всех сторон. Дом, как прожорливая мухоловка на болоте, плотно сомкнул зубы, лязгнув всеми засовами. Он ощетинился стенами, полом и потолком. Черепица на крыше вздыбилась, из трубы повалил чёрный дым и, пронзая воздух, устремился ввысь.

– У меня есть идея! – Рэй оставил бесплодные попытки одолеть дверь. – Выиграй мне минуту!

– Что?

– Это безумие, но может сработать.

– А это не безумие?! – Гонсалес отбросил ломом ковёр, который снова ринулся в атаку.

Рэй открыл блокнот. Между обложкой и разрисованными листами был зажат огрызок карандаша, а на форзаце тонкой струйкой чернела надпись “Здесь живёт Эллейн. Здесь её надежда”. Рэй отыскал пустую страницу и принялся рисовать. Капля пота выступила у него на лбу. Рэй высунул кончик языка, как делал всегда на пике сосредоточенности.

Кровавые корни заполнили почти всю комнату. Они неспешно продолжали свой путь, обвивая окна, мебель, всё, что стояло между ними и вкусным ужином в виде двух оказавшихся в западне мотыльков-мальчишек.

– Ты спятил?! – Гонсалес на секунду обернулся.

– Поверь мне! – Рэй, не поднимая головы, добавлял в рисунок последние штрихи.

Вдруг корни остановились. Ковёр безжизненной тряпкой рухнул на диван и сжался в комок. Рэй с видом победителя убрал карандаш за ухо и протянул Гонсалесу блокнот.

На картинке “Врата Соломона” торчали как репа: перевернутый вверх тормашками корпус ушёл под землю, а корни, чахлые и беспомощные, болтались в воздухе.

– Держись крепче, – посоветовал Рэй и ухватился за балку, выступающую над дверью. Гонсалес, сунув тетрадь в карман, последовал его примеру.

– Ну ты даешь, – хмыкнул он.

Дом угрожающе затрещал.

Окна задрожали и лопнули как мыльные пузыри. Последние языки заходящего солнца облизали “Врата Соломона”: оранжевый луч пробрался в гостиную, ощупал лица мальчишек и убрался восвояси, подальше от беды.

О том, что мебель будет падать, Рэй не подумал. Он представлял себе всё как-то иначе, если вообще представлял. На стены второго этажа градом посыпались книги. Следом раздался звон и металлический лязг антикварных часов.

“Отец точно убьёт меня, – мелькнула запоздалая мысль. – Если раньше не убьёт что-то другое”.

Диван, еще несколько минут назад мечтавший оторвать Рэю руку, безвольно прокатился по полу наперегонки со столом и встал “на дыбы” у стены, выбивая остатки стекол из окна. Штукатурка там, где он упал, тут же расцвела лиловым синяком. Огромной витрине повезло чуть меньше: сначала она завалилась на бок, а после перевернулась, как брошенный кубик, выплюнув все свои внутренности. Дом закряхтел, заскрежетал и заохал. А после стали сжиматься стены.

В обнаженные рамы хлынули потоки грязи. “Врата Соломона” черпнули её ковшом, и комната наполнилась влажной, пахнущей илом землей. Рэй никогда не думал, каково это – быть похороненным заживо, но теперь, кажется, узнал. Он читал о таком в книгах, но даже представить не мог всего ужаса черноты, которая надвигается на тебя гигантской волной. Отчаяние свернулось в душе и принялось скрести когтями всё громче и громче, подчиняя тело горячей панике. Темнота медленно, но верно завладевала каждым уголком сознания дома и запертых в нём людей.

– А ты не мог поднять его в воздух? – возмутился Гонсалес. И от этого замечания Рэю неожиданно стало легче. Дом закончил вращаться и встал вверх тормашками. Приземление смягчила тина, и теперь оба парня были по пояс в вязкой густой жиже, которая всё ещё заливалась в окно с хлюпаньем, жадными глотками. Рэй нащупал витрину и вцепился в неё, будто ищущий спасения на плоту в грозном море.

– Нужно найти люк.

– Отлично, – отозвался Гонсалес. – Только я не летучая мышь, чтобы видеть в темноте!

В ответ на его слова по всей комнате тут же засияли десятки серебряных огоньков. Они плавали, тихо покачиваясь, в гладкой чёрной субстанции вперемешку с комьями грязи. Свет отражался от поверхности как от зеркала. Тут и там копошились дождевые черви, цепляясь за свои жалкие жизни. Комната казалась маленькой, сломанной и совершенно покинутой.

– Это бездна! – догадался Рэй. Он поднял глаза к полу – дыра в звенящую ночь зияла в центре. – Помоги мне подвинуть шкаф.

Гонсалес, что-то бормоча себе под нос, подобрался ближе.

– Ненавижу замкнутые пространства… – Он опустил руки в бездну и взялся за шкаф с другой стороны.

– На счёт три… – скомандовал Рэй. – Раз, два…

Бездна сопротивлялась. Она была вязкой и тягучей, как свежий мед. Воздух в доме становился затхлым, забиваясь в глотку и нос, заставляя слезиться глаза. Рэй хорошо знал это ощущение: попытка вырвать себя из ночного кошмара, когда разум оказывается в западне, а липкие пальцы сна, не пуская, тянут в разные стороны. Даже если гроб не заколочен, поднять крышку, сдвинув почву хотя бы на дюйм, не так-то просто.

Рэй взобрался на витрину, когда она оказалась точно под дырой в полу. Бездна отпустила его, смачно чавкнув, и теперь стекала с одежды упругими струями. На месте старого погреба фундамент был похож на узкий полый короб и теперь, когда земля не заполняла его, вел прямиком на свободу.

– Подтолкни меня.

Рэй пополз, упираясь в стены спиной и ногами. Несмотря на прохладу ночи, он ощущал жар. Бездна на потолке гостиной искрилась и переливалась, готовая в любую секунду снова принять Рэя в свои объятия. Он старался не думать об этом, сосредоточившись на работе мышц, боли и напряжении. Свежий осенний воздух манил наверх, обещая спасение из погребённого и поверженного дома.

***

Корень зла, лишенный питательной бездны, из последних сил цеплялся за ясень. Его красные переплтённые ветви слабо подрагивали, сжимаясь от холода, при каждом порыве ветра. Тысячи тонких и хрупких капилляров-ответвлений впивались в фундамент дома, который торчал над лоснящейся жижей. Серебряные огоньки внутри вспыхивали и гасли, вторя звездам, ныряющим в облака.

– И что теперь? – спросил Гонсалес, выбравшись из ловушки четырёх стен. Рэй что-то шепнул ему на ухо. Гонсалес кивнул с бесстрастным лицом. Он замер, раздумывая о чем-то важном, а после сорвался с места и бросился к ясеню.

Всё произошло в считанные секунды. Корень зла опоздал. Одно из красных щупалец потянулось за секатором, торчащим из кучи чахлых листьев, но человеческие пальцы оказались проворнее. Гонсалес схватил оружие и бросил его Рэю. Тот, не теряя времени, подскочил к дому и с глухим ржавым щелчком перерезал одну ветку.

Гонсалес упал на колени и зажал уши так, что вены на его руках вздулись, как жирные дождевые черви. Рэй посмотрел на искаженное ужасом лицо, не понимая, что происходит, а после до его слуха донёсся шёпот.

Сотни голосов звучали одновременно. Бестелесные, не имеющие источника звука, они долетали со всех сторон. Цепляясь за ветер, опаляя кожу, шёпот забирался под одежду и пробирал до самых костей.

Всё длилось недолго и смолкло внезапно, оставляя после себя зловещую тишину.

– Что это было? – Гонсалес тяжело дышал. – Ты слышал вопль?

– Вопль? – удивился Рэй. – Нет, только шёпот.

– Не нравится мне всё это…

Рэй нахмурился, пожимая плечами. Он и сам будто очутился на сеансе плохого фильма ужасов и сейчас смотрел на всё со стороны.

– Смотри! Он бледнеет! – вдруг крикнул Гонсалес, указывая на корень. Хватка ветвей ослабела, а цвет потускнел, став из красного алым.

– Давай, – Гонсалес поднялся на ноги и кивнул Рэю, зажимая уши. – Покончим с этим!

Рэй решительно лязгнул секатором. Шёпот снова заполнил его сознание, как бездна заполняла дом.

“Вернёшься, ты еще вернёшься…”

“Оставайся здесь!”

“Будь проклята!”

“Дети и дети детей…”

“Никто не должен знать!” – они прорывались сквозь белый шум, касаясь шеи, ушей и самого сердца. Женские, мужские, старые, молодые, незнакомые и…

“Смирись с этим!” – голос отца разрезал воздух и устремился ввысь вместе с последним корнем.

Солнце ленивым жуком неспешно вползло на горизонт, хватаясь за провода и крыши тонкими лапками лучей.

“Смирись с этим, – отозвалось эхо в голове Рэя. – Будь мужчиной!”

Сердце бешено колотилось. Рэй спрыгнул на землю, бросил секатор и поднял глаза. Корень зла стремительно высыхал, дёргаясь и агонизируя на ветвях ясеня. Коричневый и колючий он был похож на сколопендру, которую разрубили пополам. Ножки беспомощно дрыгались, пытаясь ухватиться за воздух. С ясеня опадали последние жёлтые листья. Оклик Гонсалеса оторвал Рэя от этого мерзкого и одновременно умиротворяющего зрелища:

– Эй!

Рэй замер, не в силах пошевелиться перед лицом новой напасти.

Серебряные огоньки исчезли. Как и фундамент дома. По ртутной блестящей глади золотым пятном расползался восход. Мутные серые пузыри появлялись и лопались на поверхности, булькая, как закипающий куриный суп – “лучшее средство от простуды” по мнению Эллейн. “Врата Соломона” вместе с голосами, образами, слезами и волнениями неспешно уходили на дно потревоженной бездны. Если, конечно, у бездны было дно.

– Мне жаль, – с сочувствием произнёс Гонсалес.

Рэй стоял, не двигаясь, и даже не моргая. Его хрупкая надежда снова увидеть мать пускала предсмертные пузыри в темноту бездны. В груди у Рэя занялась воронка: безжалостный вихрь, уносящий с собой воспоминания, минуты, моменты, которых и так было слишком мало. Будто всё это теперь не имело значения. Утекало в дыру размером с дом.

– Эй! – Гонсалес хлопнул себя по карману, а после по лбу, как если бы он напрочь забыл, но вдруг вспомнил о чем-то, о чем забывать не следовало, и достал потрепанный, чуть запачканный чёрной слизью блокнот. – Это поможет?

Рэй схватил блокнот и принялся яростно листать в поисках пустой страницы, но тщетно – последним свободным местом был лишь форзац.

Дом еще булькал в бездне, а значит, решать нужно было сейчас, пока не стало слишком поздно. Рэй взялся за карандаш. Через несколько минут дорогая сердцу надпись скрылась под умелыми штрихами. “Здесь живёт Эллейн. Здесь её надежда” удивительным образом вписалась в картину “Врат Соломона”, таких, какими они были в самые счастливые времена.

Рэй изобразил “Врата Соломона” покрытыми шапкой снега. Ясень украшала гирлянда, которую Рэй и Эрни собрали однажды из лампочек, светлячков и магии электричества. Над входной дверью висела омела, а по краям подъездной дорожки, важно уперев руки в бока, стояли садовые гномы. В окнах горел пусть и черно-белый, но самый уютный рождественский свет.

Внезапно бездна вспенилась и выбросила сноп снежинок. Они устремились к небу и исчезли в нём. А следом, к удивлению парней, посыпались отовсюду – снизу-вверх. Гонсалес захлопал ресницами и вдруг разулыбался, совсем как дитя, впервые за всё время. Рэй улыбнулся в ответ, но тут же снова перевел взгляд на бездну. Она замерла грозная и величественная, будто море в штиль.

– Это всё, что она может дать. – Знакомый голос раздался за спиной у Рэя. Он обернулся, не веря своим ушам, напрочь забыв об утонувшем доме. Эллейн, всё еще бледная, растрепанная, но совершенно счастливая смотрела на сына, раскинув руки. Рэю показалось, что всё вокруг замедлилось. Под падающим в небо снегом, он бросился в объятия матери, с которой так и не успел проститься.

От Эллейн пахло сладким пудингом. Её ладони были были теплыми, а в волосах кололись снежинки. Эллейн отстранилась от сына, привычным жестом убрала челку с его высокого лба.

– Ты повзрослел, – она излучала покой. – И, кажется, завёл нового друга.

Тьма то истончалась, то уплотнялась, извиваясь змеёй на горячем песке, она пыталась напугать Рэя, но в этот раз он не был один. Рэй слышал шаги впереди и за своей спиной, он знал, что страх и то, что притаилось во тьме, не посмеют тронуть процессию. Давно забытое чувство опоры как пробка заткнуло сознание, не давая потокам первобытного ужаса хлынуть изо всех щелей.

Внезапно сквозь черноту пробился пучок света. Маленький, дрожащий и холодный, он трепыхался, но упрямо рос впереди.

– Ого! – Гонсалес первым пересек границу света и тьмы. Рэй чуть замедлил шаг, опасаясь того, что ещё может скрывать этот мир, но все же вышел в просторный зал, центром которого была… луна.

Она сияла через дыру в потолке, но казалась прикрученной к беззвёздному небу, как электрическая лампочка. Было в этой луне что-то, чего Рэй не мог объяснить даже себе. Что-то придуманное кем-то, ненастоящее, как дверь, через которую он прошёл совсем недавно. Луна-лампочка освещала круглый зал, вместо стен в котором были двери. Двери разных цветов и размеров: от совсем крошечных, куда не пролезла бы даже рука, до по-настоящему огромных, открыть которые было по силам только великанам из старых сказок. Все они составляли единое целое, безупречное полотно, будто чокнутый архитектор решил собрать комнату из одних лишь входов и выходов, нагроможденных друг на друга.

– Зал тысячи дверей, – сказала Эллейн. – Говорят, что где бы ты ни встал, окажешься в центре.

Гонсалес тут же бросился проверять теорию, каждый раз удивляясь вслух. Рэй усмехнулся, глядя на друга, и повернулся к матери.

– Мы так и не успели попрощаться, – улыбнулась она. – Минуты, что мы выиграли, даны нам за этим.

– А может… не нужно? – Рэя все же настиг липкий страх в наполненной светом комнате. – Если мы попрощаемся, значит, больше я тебя не увижу.

– Я буду, – Эллейн приблизилась к сыну и постучала пальцем по его лбу, – вот здесь. В твоих мыслях и снах. Пока ты помнишь меня.

– Я буду помнить.

– Я знаю.

Она прижала Рэя к груди, как делала это всегда, чтобы утешить, подбодрить, облегчить боль. Эллейн могла бы сломать каждую из этих дверей, могла бы перехитрить луну и обмануть само время, лишь бы не оставлять сына, но теперь, когда оно пришло, точно знала – Рэй справится.

– Я люблю тебя. И твой отец тоже. – Эллейн отстранилась и в следующий миг уже очутилась у неприметной коричневой двери без ручки. Дверь распахнулась сама.

– Я люблю тебя, мама. – Собственный голос показался Рэю чужим.

Эллейн в последний раз улыбнулась и скрылась, шагнув в никуда. “Долгие проводы – лишние слёзы”, – всегда говорила она.

Следуя первому порыву, Рэй бросился в сторону коричневой двери, но оказался там же, где и был – в центре зала тысячи дверей, точно под неправильной луной. Он попытался снова, стараясь не упускать дверь из виду, и снова вернулся. Ещё и ещё. Как бы сильно ни старался, каждый раз Рэй был там, откуда стремился уйти. Коричневая дверь не приближалась, но и не отдалялась. Она маячила перед глазами, как линия горизонта, как надежда, медленно отравляющая жизнь.

– Эй, друг… – Гонсалес похлопал Рэя по плечу. – Я, пожалуй, тоже пойду.

– Что? Куда? – Рэй промокнул рукавом глаза и уставился на Гонсалеса.

– Вон та, – он ткнул пальцем перед собой, указывая на новенькую зелёную дверь.

– Кажется, она впустит меня.

– Но… – Рэй запнулся, подбирая слова. Почему-то он был уверен, что зелёная дверь не ведёт в привычный мир. – Как же твои родители? Они не станут тебя искать?

Гонсалес с горечью усмехнулся.

– Это вряд ли. Родители давно умерли, а меня усыновили ради пособия. Да только чутка просчитались. Много ртов – мало денег. – Он мотнул головой, когда Рэй попытался возразить. – Всё в порядке. Мне здесь нравится. Конечно, твой чокнутый дом чуть не убил нас, но это было круто.

Рэй вдруг рассмеялся, а следом за ним и Гонсалес. Их смех вихрем поднялся к потолку, и как свет, отражённый неправильной луной, рухнул обратно в зал, постучав в каждую из тысячи дверей.

– Думаю, мы ещё встретимся, – сказал Гонсалес в тишине, наступившей так же внезапно.

– Спасибо. Без тебя я бы не справился, – ответил Рэй.

– Еще бы!

– Скажи хоть, – Рэй пожал протянутую руку, – как тебя зовут?

Гонсалес обернулся, стоя у самого входа куда бы то ни было:

– Мигель Хосэ Эктор Карлос Родриго Хэсус дэ Вега Фернандо Гонсалес. – Его силуэт и смех растворились в призрачном свете задверья.

Рэй снова остался один.

***

Рэй не помнил, как попал домой. Помнил только, что очень хотел попасть. Кажется, одна из дверей пропустила его, кажется темнота снова тянула к нему свои костлявые пальцы, кажется… Рэй не знал, как сильно устал, пока его ноги не потревожили шуршащие фантики, а пальцы не тронули ржавый бок старого котла. Ключ повернулся в двери – голубой, железной, скрипучей – и скрылся в кармане брюк. Рэй поднялся по каменным ступеням, прошел узким коридором и, толкнув еще одну знакомую дверь, без сил рухнул на кровать. Кажется, у него и правда был жар.

Рэю снились лампочка-луна, бездна, уходящая в небо и бесконечные двери. Он проснулся от того, что кто-то вытирал ему лоб мокрой тряпкой.

– Мама?.. – Рэй едва смог открыть глаза. Электрический свет больно впивался в распухшие веки.

– Тебе нужен отдых. – Отец говорил спокойно и уверенно, как всегда, но что-то в самой интонации было непривычным. Рэй различил бестелесную тоску, снующую по комнате вместе с ветром из щелей старого дома.

Рэй наконец справился со светом и сумел немного подняться на локтях. Он, ведомый неизвестным порывом, забрел в спальню родителей, точно побитая собака, что идет к человеку, в поисках защиты. Отец обнаружил сына, вернувшись из деловой поездки, но не стал будить.

– Прости… – Губы пересохли и с трудом слушались Рэя.

– Нет, это ты прости меня… – Рэй увидел, наверное, впервые в жизни, как по щекам отца текут слёзы. Он не плакал, когда умерла мать, не плакал, когда её хоронили. Только сутками торчал на работе или в своем кабинете, расхаживая из угла в угол, листая сухие страницы скучных книг. – Я не должен был оставлять тебя одного.

– Всё… всё в порядке.

– Мы оба знаем, что нет. – Отец вытер лицо рукавом в точности, как Рэй. – Я любил её. И ты тоже. Горе не должно было нас разделить.

И Рэй вдруг понял. Он вспомнил фотографию, спрятанную в “Джейн Эйр”, вспомнил тот день, когда отец принёс блокнот. Всё, что он делал с момента, как Эллейн узнала диагноз, а после стремительно сгорела, он делал, чтобы сохранить остатки силы и самообладания. Чтобы защитить сына от собственной слабости. Но сейчас, человек, который плакал, как мальчишка, сидя на смятой постели, не казался Рэю слабым, хоть и был уязвим, как никогда прежде.

За окном с неба на землю, медленно раскачиваясь в воздухе, падал первый снег – от тумана не осталось и следа. Рэй потянулся к отцу и обнял его. В тишине, накрывшей “Врата Соломона”, было слышно, как за стенкой размеренно тикают часы, разбивая остатки странного сна.

Мэй наблюдала, как за окном падает снег. Хлопья были такими же огромными, как в коробках с сухими завтраками, и всё вокруг просилось в ложку, залитое солнечным светом. Мэй нравился этот город. Спокойные улочки, нешумные соседи. Кажется, ей и её лавке сувенирного хлама были искренне рады. А почему бы и нет? Ведь, в конце концов, чего только не найдёшь, копаясь в праздничных безделушках: милый сердцу подарок, добрый совет или даже внезапное прозрение.

Мэй ждала особенного гостя. Она знала, рано или поздно он непременно заглянет на огонёк. И вот, сегодня, когда город сделался похожим на имбирный пряник, а до самой долгой ночи в году оставались считанные дни, колокольчик на двери наконец-то звякнул. Совсем по-особенному. Будто тоже ждал вместе со своей хозяйкой.

Двое мальчишек ввалились с мороза. Снежные пауки цеплялись за их шарфы и шапки, но стремительно таяли в нагретой, пахнущей шоколадом комнате. Один из парней, в больших круглых очках и таких же прыщах, охнул и мигом “приклеился” к висящей на стене старой советской винтовке. А второй, высокий и бледный, принялся бродить вокруг, разглядывая всё и ничего одновременно. Его явно что-то заботило. Парень то и дело тянул руку к карману, но тут же отдергивал. Порывисто вдыхал, шумно выдыхал, закрывал глаза, но изо всех сил старался скрыть волнение.

Еще немного поколебавшись, парень на пару секунд сжал кулаки – для пущей решительности – и подошел к стойке, за которой, словно не обращая внимания ни на что в этом мире, сидела Мэй. Она перебирала фантики от конфет смуглыми узловатыми пальцами. Её колкие чёрные глаза тут же принялись изучать лицо подошедшего.

– Здравствуйте… – робко начал он.

– Здравствуй, Рэй.

– Откуда?.. – Рэй был уверен, что мало кто из местных знает его имя, и уж точно не старая леди, переехавшая в город совсем недавно.

– Разве это важно? – спросила она. – Ты сюда не за этим пришёл.

Рэй на секунду замешкался, но быстро ожил, запуская мелко дрожащую руку в карман.

– Я… Я слышал вы скупаете интересные вещицы. – На стойку перед старухой с металлическим звяканьем приземлился ключ. Грубый, пожелтевший от времени и пятен ржавчины, с ничем не примечательной головкой-кольцом.

Старуха оставила фантики и подцепила ключ. Она поднесла его к глазам, подозрительно щурясь, повертела так и сяк.

– И с чего ты взял, что эта вещица интересная?

Рэй снова принялся заикаться:

– Я не… Честно… Я не думаю… По правде сказать… – Он отчего-то покраснел.

– Ладно-ладно, – старуха вдруг улыбнулась. – Ты прав. Это очень интересная вещица.

Рэй, который уже было потянулся, чтобы забрать ключ обратно, отдёрнул руки, сцепив их в замок за спиной, и побледнел. Он вдруг понял, что Эрни, разглядывая оружие, лишь беззвучно шевелит губами, а камин, заваленный всевозможным хламом, хоть и не горит, но трещит так, словно в нём резвится огонь. В реальность Рэя вернул жёсткий и гибкий, как прут, голос старухи.

– И пусть интересная вещица пока побудет у меня. Так надёжнее. – Она убрала ключ в складки чудного, расшитого узорами халата, отодвинула ящик, приспособленный под кассу, и протянула Рэю несколько монет. Когда пальцы соприкоснулись, старуха сказала:

– Гонсалес передавал тебе привет.

Комната и всё внутри неё внезапно ожило и принялось отстукивать ритм привычных звуков вместе с сердцем взволнованного мальчишки. Мэй могла бы поклясться, что слышала, как целый рой вопросов жужжит в его голове. Когда Рэй спрятал монеты вместо ключа в том же кармане и попятился назад. Когда Эрни похлопал его по плечу и потянул к выходу, восторгаясь винтовкой. Когда на пороге Рэй обернулся, на долю секунды, Мэй добавила чуть слышно, почти шепотом: “Есть множество путей, ведущих на Изнанку”, и была уверена, что мальчишка услышал.

Снег за окном обмельчал. День клонился к закату. Приближалась долгая ночь. Мэй знала – её особенный гость непременно вернётся, чтобы получить свои ответы.