Итак, задача, поставленная начальником штаба армии, была как будто ясна: знать о противнике все. А вот что практически предпринять для этого, еще предстояло уточнить. Конкретные планы ведения разведки должны были опираться на реальные возможности войск, учитывать характер местности и боевых действий, бесчисленное множество других разнообразных факторов. С чего же целесообразно начать работу?

Первые дни ушли на ознакомление со структурой разведотдела армии и его сотрудниками. Отдел имел в своем составе два отделения: войсковой разведки и информационное.

Отделение войсковой разведки возглавлял капитан Алексей Николаевич Антонов, опытный штабной работник. Его помощником был майор Никита Андреевич Пантелеев. На них возлагались подготовка общего плана разведки, указаний на разведку соответствующим штабам, контроль за точным выполнением отданных распоряжений, оказание помощи разведывательным подразделениям частей и соединений.

Немногочисленным было и отделение информационное. Начальник — старший лейтенант Иван Максимович Дийков, его помощник — лейтенант Михаил Денисович Кишек. Кроме них в штате отделения состояли переводчик лейтенант Николай Михайлович Юдашкин, чертежник сержант Анатолий Кузнецов. Последний, естественно, часто трудился в интересах всего отдела.

В информационное отделение стекались разведывательные данные из соединений и частей армии. Сюда же в порядке взаимного обмена поступали разведсводки от соседей, дополнительные сведения о противнике из штаба фронта, а иногда и из Главного разведывательного управления Красной Армии. Все эти документы предстояло тщательно проанализировать, сделать из них окончательные выводы, на основе которых строились планы командования.

Сотрудники разведотдела армии в большинстве своем были молодыми. Почти все они пришли в штаб армии одновременно со мной. Но, несколько забегая вперед, скажу, что в боевой обстановке у нас довольно быстро сложился дружный коллектив. В этом немалая заслуга принадлежала комиссару разведотдела Александру Степановичу Рожкову. Он исключительно тонко строил свою работу с людьми, был чутким и внимательным товарищем. Мы с первых дней научились понимать друг друга.

Весьма полезной была для меня беседа с подполковником Иваном Андреевичем Петрищевым, который до моего прибытия исполнял обязанности начальника разведки армии. Его, к сожалению, вскоре отозвали от нас в разведотдел штаба Калининского фронта.

Наши первые беседы носили несколько односторонний характер. Иван Андреевич рассказывал, а я внимательно слушал его, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, делая пометки в тетради или на карте, лежавшей передо мной на столе. Говорил Петрищев горячо, увлеченно, то и дело откидывая со лба нависший чуб. Закурив папиросу, он через минуту забывал о ней и вынимал из пачки следующую. Если он был в чем-то твердо уверен, то голос его звучал убежденно, звонко. Если же были сомнения, сейчас же появлялись мягкие, вопросительные нотки. Продолжая рассказывать, он как бы спрашивал: «А что вы думаете по этому поводу?» Словом, из этих бесед мне стало понятно, что передо мной знающий, думающий, влюбленный в свое дело человек.

От подполковника Петрищева я узнал, что 39-я армия, находясь во втором эшелоне фронта, получила и продолжает получать пополнение. За счет новичков проводилось доукомплектование и разведывательных подразделений, которые имелись во всех частях и соединениях. Сюда отбирались физически крепкие, морально устойчивые, наиболее развитые и подготовленные бойцы и командиры. Предпочтение отдавалось тем, кто уже имел фронтовой опыт. II такой тщательный отбор был вполне оправдан.

На войне трудно всем: и пехотинцам, и артиллеристам, и танкистам, и связистам. Но они, как правило, действуют сообща, в составе своих подразделений и частей. У разведчиков положение иное. Ответственнейшие задания они выполняют небольшими группами, а порой и в одиночку. В любую секунду может произойти встреча с врагом, которая потребует исключительной выдержки, максимального напряжения физических и моральных сил, мгновенной реакции, разумной хитрости, находчивости. И думается, неспроста слова: «С ним бы я пошел в разведку» — до наших дней звучат как самая высокая похвала.

Слушая подполковника Петрищева, я сразу же обратил внимание на одно обстоятельство: в разведывательных подразделениях около шестидесяти процентов новичков. Как они готовятся к предстоящим действиям?

— Как готовятся? — переспросил Иван Андреевич, машинально закуривая очередную папиросу. — С первых же дней начались занятия по боевой и политической подготовке. Особое внимание уделяется приобретению навыков ориентирования па местности, овладению различными способами разведки, стрельбе из личного оружия, приемам рукопашного боя.

— Но ведь для того, чтобы постигнуть все это, потребуется немало времени. А его у нас, насколько я понимаю, совсем мало.

— Думаю, что все будет в порядке, — успокоил меня Петрищев. — Я не совсем точно выразил свою мысль. Правильней говорить о совершенствовании выучки, чем о приобретении начальных навыков. Ведь отбирали лучших из лучших.

Обстоятельные беседы с подполковником Петрищевым помогли мне довольно быстро уяснить обстановку. Я до сих пор от души благодарен ему за это. Разговоры с пим, изучение штабных документов позволили сделать вывод, что на данном этапе первостепенное значение приобретает организация непрерывного наблюдения за противником.

В дни, когда происходила скрытная смена частей на переднем крае, я с группой офицеров побывал на наблюдательном пункте 22-й армии. Меня интересовало, как организована связь с наблюдательными пунктами дивизий, со штабом армии. С моей точки зрения, она требовала некоторых усовершенствований. Передача данных о противнике должна производиться без промедления, иначе они в той или иной мере потеряют свою ценность.

С помощью стереотрубы и биноклей мы внимательно осмотрели раскинувшуюся перед нами местность. Леса, болота, небольшие холмы — все казалось нам пустынным, безлюдным. Но это было совсем не так.

В условиях более или менее стабильной обороны каждая из противоборствующих сторон стремится возможно лучше укрыть людей, боевую технику. Окопы, блиндажи, ходы сообщения, огневые точки, позиции артиллерии и минометов тщательно маскируются. Солдаты и офицеры в светлое время суток передвигаются только скрытно. Так что заметить какие-либо перемены в ходе одноразового, кратковременного наблюдения чрезвычайно трудно. Лишь опытный разведчик, да и то, если он удачно выберет наблюдательный пункт, если будет ежедневно проводить на нем долгие часы, способен добыть необходимую информацию.

Выслушав мой доклад, командующий 39-й армией генерал-майор А. И. Зыгин приказал командирам соединений и начальникам дивизионных разведок лично проследить за выбором и оборудованием наблюдательных пунктов, отобрать для непрерывного наблюдения разведчиков с особо острым зрением и тонким слухом. Благодаря этому уже в период смены частей сотни разведчиков в бинокли, перископы, стереотрубы следили за каждым шагом врага, выявляли его огневые средства, систему заграждений и укрытий.

Интересовало нас, в частности, и другое: замечают ли фашисты, что на данном участке фронта происходит смена армий? Эти сведения имели для нас немаловажное значение. Знать все не только о противнике, но и об информации, которой он располагает относительно наших частей, — это тоже входило в задачи войсковой разведки.

При всем желании я не имел возможности лично познакомиться со всеми разведчиками армии. Их было много, очень много. К тому же на войне состав их все время меняется. Однако с некоторыми из бойцов разведывательных подразделений мне довелось встретиться уже в первые дни. И вероятно, имеет смысл рассказать о лучших из них.

Хорошо запомнился мне разведчик 158-й стрелковой дивизии рядовой А. Коршун, который с удивительной находчивостью выбирал наблюдательные пункты. Как правило, он стремился подобраться возможно ближе к противнику, но так, чтобы к НП всегда был обеспечен скрытный подход. Где-то поблизости от Коршуна неизменно находился связной, который мог немедленно доставить в штаб полученные сведения, если они требовали срочного доклада. Было у этого разведчика какое-то особое чутье в отношении выбора объектов для наблюдения.

От небольшой деревеньки, занятой врагом, к выступавшему вперед углом лесу тянулась глубокая траншея. Что происходило в ней, для чего она предназначалась? Установить это было трудно. Вроде бы не пользуются ею фашисты. Но вот Коршун приметил, что только в одном месте нет-нет да и промелькнет голова в каске. Разведчик тут же сообразил, что по каким-то причинам траншея здесь несколько мельче. Сосредоточив свое внимание именно на этом отрезке, он убедился, что вражеские солдаты перемещаются по траншее, которая казалась заброшенной. Мало того, он сумел подсчитать, сколько человек и когда проходят в ту и другую сторону в течение дня. Мелочь? Отнюдь! Именно эти сведения помогли обнаружить два дзота, тщательно замаскированные на опушке леса, установить численность их гарнизонов.

Коршуну не раз удавалось обнаружить наблюдательные пункты противника, его огневые точки, позиции снайперов, на которые в скором времени обрушивался сокрушительный огонь наших орудий и минометов. И зачастую успех приходил к разведчику именно потому, что он, выражаясь его же словами, находил какие-то мелкие зацепки.

Расскажу еще об одном характерном случае. В течение довольно длительного времени на участке, где вел наблюдение Коршун, никак не удавалось захватить пленных. А его доклады свидетельствовали, что подразделение противника, державшее тут оборону, не сменялось. Откуда такая уверенность? После некоторых раздумий я решил сам побывать на месте.

И вот Коршун, которого вызвали в землянку, стал обстоятельно докладывать о результатах своих наблюдений.

Высокий, поджарый, с необычным прищуром внимательных глаз, он говорил неторопливо, солидно:

— Заметил я у блиндажа долговязого гитлеровца, на котором брюки не совсем обычного цвета — желтоватые какие-то. Вот и стал караулить его ежедневно. И сменщикам своим передавал, можно сказать, с рук на руки. Ребята его за эти брюки попугаем еще прозвали. А снайперов тоже попросил, чтобы не трогали этого приметного фрица…

Что ж, дальнейшая логика рассуждений разведчика была ясна. Если «попугай» на месте, значит, подразделение еще не сменилось. Дальнейшая проверка полностью подтвердила правоту разведчика.

Гитлеровцы, разумеется, прекрасно отдавали себе отчет в том, почему, допустим, на позицию артиллерийской батареи вдруг обрушивается шквал исключительно точного, поражающего огня. Все неприятности для врага начинались с разведчиков-наблюдателей. Поэтому фашисты всеми силами стремились обнаружить и уничтожить их. И тут опять на первый план выступала смекалка, находчивость, умение перехитрить врага.

Однажды гитлеровцам удалось засечь наблюдательный пункт разведчика А. Вениамидова. И сразу же по соседству начали рваться мины. Хорошо, что наблюдатель подготовил на всякий случай глубокую щель и успел укрыться в ней. Осколки так и свистели у него над головой. Но визуальную разведку нужно было продолжать. А местность была такова, что широкий обзор открывался только с того самого дерева, которое облюбовал Вениамидов. Как тут поступить?

Разведчик нашел прекрасный выход. Он соорудил чучело и с помощью веревки поднял его на дерево. Фашисты под смех наших бойцов целый день вели огонь по чучелу, принимая его за наблюдателя. Лишь позже они убедились в своей ошибке. На другой же день на ветвях вместо чучела уже сидел сам Вениамидов, на несколько километров в глубину просматривая вражескую оборону. Гитлеровцы не беспокоили его, считая, что мы продолжаем разыгрывать вчерашнюю комедию.

Данные визуального наблюдения, какими бы краткими и незначительными ни представлялись они на первый взгляд, давали нам ценнейшую информацию. На картах появлялись все новые и новые условные знаки, обозначающие места расположения огневых точек, дзотов, блиндажей и укрытий, надписи, свидетельствующие о том, что этот участок обороны занимают такие-то части и подразделения. Однако визуальное наблюдение можно было вести только днем. Понимая это, противник многие перегруппировки совершал ночью.

В темную пору разведчики подбирались, насколько это было возможно, к окопам врага. И хотя увидеть что-либо удавалось редко, данные дневного наблюдения существенно уточнялись на слух. Что касается расположения огневых точек, то они легко обнаруживались по вспышкам выстрелов.

Много ночей провел в непосредственной близости от вражеских позиций сержант Н. Уваров. Он слышал разговор, стуки, шорохи. По ним разведчик составил приблизительное мнение о количестве солдат, находившихся перед ним в траншее. А однажды он доложил о том, что фашисты заканчивают сооружение нового дзота. В этот день я как раз находился в полку, где служил Уваров.

— Как же вы обнаружили новый дзот? — спросил я.

Сержант совсем по-мальчишески шмыгнул носом. Дескать, что за вопрос!

— Очень просто. Ночью, когда тихо, знаете как здорово слышно все! И вот, где-то на порядочном расстоянии, удары топора по дереву, потом визг пилы. Зачем, спрашивается, фрицам лес валить?

— Там, может, дрова для кухонь заготавливали?

— Не-ет! — с хитрецой протянул Уваров. — После того был слышен скрип повозок. Потом ругались. Должно, матерились по-своему. Потом — стук, бревна на землю скидывали у самого передка. Выходит, стройку затевают. А что тут строить? Не кинотеатр же?

— Наверное, баню затеяли строить, — с трудом сдерживая улыбку, подсказал я. — Баню, а ты говоришь — дзот.

На лице Уварова одновременно появились и огорчение, и удивление.

— Да вы что, товарищ майор? Кто же баню на передовой строит? Тут и так жару поддают. Вы бы стали строить ее у первой траншеи? Вот то-то и оно. А немец пе глупее нас с вами.

Очень хотелось крепко обнять, расцеловать этого смышленого паренька, который каждую ночь подбирался почти к самым вражеским окопам, причем видел в этом обычную работу войскового разведчика.

А еще через несколько дней мы вновь получили от сержанта Уварова, пожалуй, еще более важные сведения. Он, как обычно, с наступлением темноты выдвинулся к переднему краю обороны противника. Вскоре после полуночи услышал приглушенные команды. Ему удалось различить силуэты солдат, которые выбирались из окопов, собирались группами и уходили в тыл. Почти одновременно такие же группы двигались навстречу им.

Когда донесение об этом поступило к нам в разведывательный отдел армии, мы серьезно задумались. Что происходит по ту сторону фронта? Обычная смена подразделений на переднем крае или какая-то перегруппировка войск вообще? Это имело существенное значение. В первом случае можно было предположить, что характер действий противника останется прежним. Во втором — можно было ожидать любых неприятностей. Не исключено, что фашисты создают где-то ударный кулак. Следовательно, нужно немедленно принимать контрмеры.

Мы собрались на короткое совещание в моем блиндаже.

— Нужны пленные, — высказал свое мнение старший лейтенант Дийков.

— Это самый верный путь, — поддержал его майор Пантелеев.

Да, что-либо другое было трудно придумать. И я тут же от имени начальника штаба армии приказал начальнику разведки 178-й стрелковой дивизии майору И. 3. Кондаурову готовить поиск.

Поиск — это один из способов ведения войсковой разведки. Он предусматривает скрытный подход разведывательной группы к заранее намеченному и, чаще всего, в той или иной мере изученному объекту в расположении противника. На этот объект совершается внезапное нападение с целью захвата «языка», боевой документации.

Нужно сказать, что показания пленных служили для нас важным источником информации. Уже сам факт захвата немца с его солдатской книжкой имел большое значение. В ней записан номер воинской части, подразделения. А если пленный к тому же оказывается достаточно осведомленным и дает показания, то, как правило, удается узнать много интересного. Вот почему разведывательные органы всегда стремились к захвату «языков». И разведчиков на фронте зачастую шутливо называли языковедами.

Захват «языка», особенно в период, когда боевые действия носят позиционный характер, — весьма трудное и опасное дело. Разведчики нередко оплачивали успех своей кровью. А случалось, к сожалению, и так, что кровь, гибель наших товарищей не приносили желаемого результата. Но в сложившейся ситуации нужно было идти на риск. Мы не имели права оставаться в неведении относительно ближайших планов противника. Требовались контрольные пленные, то есть пленные, которые дадут возможность удостовериться в правильности ранее полученных данных или опровергнуть их.

Ранним утром 26 сентября я был уже на наблюдательном пункте командующего армией. Еще раньше наши части под покровом темноты заняли исходное положение для атаки. Волновался я, как никогда. Ведь вскоре будет подведен итог нашей работе, которой мы занимались несколько недель. Смогут наши подразделения без особых потерь преодолеть оборону гитлеровцев и развить успех — честь и хвала разведчикам. Не сумели мы нащупать уязвимые места — не миновать напрасных жертв.

Мне живо представились бойцы и командиры, притаившиеся в окопах перед решительным броском. Прозвучит команда — и они, повинуясь ей, побегут навстречу пулям, разрывам снарядов и мин. Кто-то добежит, а кто-то останется лежать на мокрой траве. Останется навсегда. Таков суровый закон войны, здесь ничего не поделаешь. Но сделать так, чтобы как можно меньше неподвижных тел осталось на поле брани, — святая обязанность каждого командира. Непременно выполнить боевую задачу с минимальными потерями — в этом его первейший долг.

Я знал, что точно так же напряжены сейчас нервы у всех, кто находится рядом. Знал, что любой из нас готов занять место в атакующих цепях. Наверное, было бы легче идти рядом со всеми, рисковать своей, но не чужими жизнями, которые доверены тебе. Но таков удел командиров, поднявшихся на определенную ступень служебной лестницы.

Ровно в десять часов началась артиллерийская подготовка. Загудела, застонала земля. Огненными стрелами пронзили небо реактивные снаряды «катюш». В бинокль было хорошо видно, что разрывы ложатся точно по переднему краю. В воздух взлетали обломки бревен, какие-то бесформенные предметы. Рыжее пламя взметнулось там, где рвались «гостинцы» гвардейских минометов. Судя по всему, такая же буря бушевала на артиллерийских позициях гитлеровцев. Все впереди окуталось дымом. А снаряды летели и летели в стан врага.

Захваченный этим зрелищем, я даже не заметил, когда двинулась вперед пехота. Фигурки красноармейцев вдруг оказались у самых вражеских окопов. И вот уже они перевалили через первую траншею, движутся дальше. А сердце все сильнее стучит в груди. Смогут ли наши подразделения развить успех? Сейчас это имеет первостепенное значение.

Доклады, поступающие к нам, говорят о том, что наступление развивается успешно. Фашисты, ожидавшие нашего удара на флангах, сбиты с занимаемых позиций, начинают отходить. И я вижу, что на лицах тех, кто находится на наблюдательном пункте, появляются улыбки.

Но радоваться, судя по всему, еще рано. В воздухе появляются «юнкерсы». Сейчас они выстроятся в круг — и начнется обычная карусель. Один за другим станут они пикировать на цель и, освободившись от смертоносного груза, взмывать вверх. Однако и такой вариант был предусмотрен. В грохот боя вплетаются сухие короткие очереди малокалиберных зенитных пушек. Огонь не слишком плотный, тем не менее строй бомбардировщиков ломается.

Одна из машин, оставляя за собой шлейф темного дыма, скрывается где-то за лесом.

Наступательный порыв все возрастал. На отдельных участках отход фашистов превратился в бегство. Нашим артиллеристам удалось разрушить переправы через Волгу. Это поставило гитлеровцев в особенно тяжелое положение. Целые подразделения вынуждены были переправляться через реку на подручных средствах, а то и просто вплавь. И все это — под метким огнем наших бойцов. Потери врага возрастали с каждым часом.

27 сентября соединения и части 39-й армии полностью очистили от гитлеровцев северный берег Волги и, таким образом, ликвидировали один из опасных плацдармов. В ходе боев было освобождено 25 населенных пунктов. Хоть и не велика была эта цифра, но факт оставался фактом — мы наступали, освобождали родную землю. И это поднимало настроение, боевой дух бойцов и командиров.

Помню, во второй день боев встретился я с ранеными красноармейцами. У одного рука перевязана, у другого на голове бинты. И оба улыбаются. Казалось бы, до улыбок ли здесь?

— Обидно, товарищ майор, что зацепило, — пожаловался тот, что постарше. — Только ведь пуля, которую в наступлении подцепил, не так больно жалит.

— Точно! — подхватил другой. — Вот когда в августе сорок первого я осколок принял, слезы сами из глаз потекли. Не от боли, от обиды: по своей же землице отступаем, да еще нас же ранят и убивают. А теперь ништо, враз заживет.

Сразу же после выхода к Волге наши части начали закрепляться на занятых рубежах. Враг мог предпринять попытки восстановить положение. Поэтому разведчики вели за ним непрерывное наблюдение, захватывали «языки». Но основная нагрузка в эти дни легла на наше отделение информации. Предстояло в кратчайший срок разобрать и «переварить» документы, захваченные у противника в ходе наступления. А их было немало. Я не говорю о солдатских книжках, письмах, которые были изъяты у убитых гитлеровцев. В наши руки попали интересные документы штабов, оперативные карты.

Так, например, танкисты в ходе наступления в одной из деревень разгромили штаб немецкого пехотного полка.

Все документы, которые удалось захватить, были немедленно доставлены в разведотдел армии. Среди них, помнится, был довольно любопытный приказ командира 87-й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант Штутниц писал: «Наша дивизия побывала в Париже и промаршировала до Ржева. Я уверен, что она будет и впредь жить и побеждать». Что ж, одно можно сказать: плохим пророком оказался фашистский генерал!

Положение нашей армии на левом крыле значительно упрочилось. На очереди стояла новая задача: нанести удар по 206-й немецкой пехотной дивизии и овладеть шоссейной дорогой, соединявшей деревню Молодой Туд с населенными пунктами Урдом и Зайцево. Успешное осуществление этой частной наступательной операции окончательно ликвидировало бы выступ, направленный своим острием в глубину нашей обороны.

Мы усилили визуальную разведку на предполагаемом участке прорыва, установили круглосуточное наблюдение силами командиров. Дело было вовсе не в том, что мы не доверяли информации, которую собирали красноармейцы-наблюдатели. Они по-прежнему несли свою службу. Но участие в этом командиров обогащало разведывательные данные. А кроме того, они, лично изучая передний край противника, получали возможность использовать результаты наблюдения при руководстве подчиненными в ходе наступления.

Разведчики частей и соединений армии умело сопоставляли данные дневного и ночного наблюдений. Благодаря этому удалось точно установить местонахождение многих, если не сказать большинства, вражеских огневых точек. Почему я веду речь о сопоставлении данных? Да потому, что обнаружить огневую точку днем не так-то просто, даже в том случае, когда она ведет огонь. Совсем иное дело ночью: вспышки выстрелов, следы трассирующих пуль. Направление засечь уже легче. Увидев вспышки, разведчики вбивали в землю небольшие колышки, которыми фиксировалась линия, ведущая к огневой точке. А с рассветом, используя бинокль, стереотрубу, перископ, они исследовали каждый бугорок, каждый кустик, ориентируясь на эти самые колышки. И как правило, от внимательных глаз не укрывались даже тщательно замаскированные объекты.

Чтобы дополнить данные визуальной разведки, как и прежде, организовывались поиски. Хочу заметить, что допросы захваченных пленных существенно обогащали наши сведения о противнике. Причем происходило это не только за счет того, что мы получали в свое распоряжение солдатские книжки, в которых имелись номера частей, что пленные рассказывали кое-что о своей дивизии. Мы научились делать важные выводы по косвенным деталям.

Большое значение, скажем, придавалось тому, кто был пленный, из каких мест он родом. Немцы с территории самой Германии, или, как их называли, «имперские немцы», пользовались полным доверим фашистского командования. Ими укомплектовывались части, которым поручались наиболее ответственные задания. Австрийцы же, например, использовались на второстепенных участках. Их, насколько нам было известно, реже брали в танковые, авиационные подразделения. Словом, гитлеровцы всех фольксдойче считали людьми второго сорта.

Отсюда и тянулась ниточка. Если выяснялось, что пленный взят из подразделения, где служат «имперские немцы», то можно было сделать вывод: это направление фашистское командование считает основным или, во всяком случае, важным. Когда же в наши руки попадал австриец или немец из Судетской области Чехословакии, мы могли предположить, что данный участок считается второстепенным.

В период подготовки наступательных операций по приказу командующего армией мы организовали разведку боем. Для разработки плана действий я выехал в 279-й стрелковый полк, которым командовал майор К. А. Томин. Ему и было поручено руководить подготовкой и проведением разведки боем.

Я позволю себе кратко остановиться на сущности этого способа ведения разведки.

Разведка боем, как правило, предусматривает активные действия, имеющие своей целью полное раскрытие системы огня противника, уточнение особенностей оборонительных сооружений на данном участке. Можно ли эти данные получить в ходе повседневного наблюдения? Можно, однако они чаще всего носят неполный характер. Дело в том, что обороняющаяся сторона стремится до поры до времени не раскрывать своих секретов. Поэтому часть огневых средств в условиях стабильной обороны «замораживается». Этим средствам запрещается вести огонь по мелким группам, по одиночным бойцам. Они вводятся в действие лишь с началом наступления противоборствующей стороны. И тогда внезапно оживают тщательно замаскированные пулеметы, пушки, минометы. Именно они, как правило, и наносят максимальный урон атакующим.

Что же можно противопоставить такой хитрости? Свою хитрость: имитацию наступления. Задача заключается в том, чтобы заставить противника поверить в реальность наступательной операции, ввести в действие все огневые средства, а может быть, и подтянуть резервы. Добившись этого, подразделение, ведущее разведку боем, отходит на ранее занимаемые позиции.

Исходя из этих принципов, мы с майором Томиным и начали разработку плана. Было решено, имитируя общее наступление, тремя группами бойцов блокировать один из дзотов фашистов, расположенный на высотке. При этом две группы должны были двигаться в обход с флангов, а третья, самая многочисленная, атаковать фашистов с фронта. Задача — уничтожить гарнизон дзота, захватить, если представится такая возможность, пленных, документы.

Прикидывая все возможные варианты, майор Томин решил поступить так: в состав третьей группы включались наиболее опытные, закаленные бойцы. Первые же две в основном должны были выполнять отвлекающие функции. Для усиления всех трех групп в состав каждой включалось по два расчета с ручными пулеметами. Мы заранее договорились с артиллеристами и минометчиками об огневой поддержке разведчиков.

Накануне разведки боем было решено провести тренировку. Кое-кто в полку недоуменно пожимал плечами. Дескать, о каких тренировках может идти разговор? Война есть война, и тут никаких репетиций не требуется. Ведь все равно заранее не предугадаешь, что может произойти в реальном бою. И тем не менее командир полка настоял на своем. И как выяснилось, поступил совершенно правильно.

На некотором удалении от передовой, в тылах полка, мы выбрали местность, которая в значительной мере напоминала ту, на которой предстояло действовать. Обозначили исходный рубеж, расположили людей. По сигналу группы двинулись вперед. Вроде бы все развертывалось по плану, но ни я, ни майор Томин не были довольны действиями бойцов и командиров. Как-то вяло, неуверенно продвигались они. Мало того, первая и вторая группы, пе сумев прикрыть фланги, слились с наступающими с фронта и, вопреки замыслу, атаковали дзот.

После короткого разбора действий группы вновь заняли исходное положение. Потом еще и еще раз. Тренировка продолжалась до тех пор, пока не удалось добиться стремительного броска, четкого взаимодействия всех групп отряда. Лишь после этого майор Томин сказал:

— Вот так и воевать! А теперь — на отдых.

На другой день точно в назначенный час полковая пушка прямой наводкой дала первый выстрел по дзоту. Это был сигнал к началу. Заговорили артиллерия, минометы, весь участок обороны фашистов покрылся разрывами. Часть снарядов, ложившихся по окопам, как мы и договаривались с артиллеристами, были дымовыми. Создавалось впечатление, что мы наносим сильный удар всеми имеющимися в пашем распоряжении средствами. Гитлеровцы пришли к выводу, что полк наступает на всем участке.

Через одну-две минуты фланговые группы ворвались в траншею. Завязалась рукопашная схватка. Младший сержант Федосов и замполитрука Филипчепко первыми подбежали к дзоту. Они заметили двух вражеских солдат, удиравших по траншее. Один из бегущих упал, сраженный автоматной очередью, другой поднял руки. Бойцы захватили пулемет, патроны, документы убитых, а все остальные боеприпасы, имущество и снаряжение подожгли бутылками с горючей жидкостью.

Так развивались события в траншеях противника. На нашей же стороне десятки наблюдателей фиксировали огневые точки, районы, откуда ведет огонь артиллерия гитлеровцев. На картах появлялись все новые и новые пометки. Помню, что всего 17 минут продолжалась разведка боем. Но нам удалось полностью раскрыть систему огня, в значительной мере уточнить очертания переднего края фашистов. Все это имело исключительно важное значение, так как, позволю себе напомнить, речь шла о подготовке нового наступления.

Оно должно было начаться через несколько дней после того, как мы провели разведку боем. Активные действия одного из подразделений 279-го стрелкового полка были, в сущности, заключительным этапом подготовки, если рассматривать ее с точки зрения накопления, уточнения и перепроверки данных о противнике. Почему нецелесообразно проводить разведку боем заранее? Да потому, что враг, разобравшись, что к чему, поняв действительные цели боя, сразу же начнет принимать меры к изменению системы огня, производить некоторую перестановку сил и средств. Естественно, что в этом случае полученные сведения потеряют свою ценность. Мало того, они могут сыграть дезинформирующую роль.

Итак, подготовка к новому наступлению частей нашей армии завершалась. Артиллеристы запасались боеприпасами, танкисты помимо этого беспокоились о горючем. На штабных картах уточнялись задачи. Мы, разведчики, разумеется, продолжали пополнять и уточнять данные о противнике. Словно метеор, носился из одной дивизии в другую капитан Антонов. Где-то нужно было добыть контрольных пленных, где-то не ладилось с организацией наблюдения. Старший лейтенант Дийков вновь и вновь перечитывал документы, стараясь «выудить» из них какие-то новые, оставшиеся ранее незамеченными подробности. Словом, день и ночь все трудились не смыкая глаз.

И вот в тот момент, когда, казалось, все силы исчерпаны, штаб армии облетела радостная весть: фашисты окружены под Сталинградом! Многое еще было неясно, подробностей, конечно же, мы никаких не знали. Но сам факт окружения мощной вражеской группировки вызвал всеобщее ликование.

— Эх, нам бы еще здесь один такой котел устроить! — мечтательно произнес Анатолий Кузнецов, наш чертежник, выпрямляя затекшую спину и делая несколько взмахов руками. — А что? Мы ведь тоже на Волге стоим…

Разумеется, все мы были бы рады такому повороту событий, но разум подсказывал, что на вещи нужно смотреть трезво. В районе Верхней Волги сейчас нельзя рассчитывать на крупное наступление наших войск. Не было у нас еще сил для того, чтобы громить врага на всех направлениях. Но успех, достигнутый под Сталинградом, окрылял, заставлял трудиться с удвоенной энергией.

25 ноября 1942 года на рассвете загремели залпы орудий. После короткой, но достаточно мощной артиллерийской подготовки наши пехота и танки устремились вперед. Но враг оказывал исключительно упорное сопротивление. Лишь к исходу дня удалось полностью захватить позиции 206-й немецкой пехотной дивизии. Почему же так медленно развивалось наступление? Ответа па этот вопрос мы пока не находили.

А почь на 26 ноября принесла новые неожиданности. Разведывательная группа, действовавшая во вражеском тылу, доложила, что гитлеровцы спешно перебрасывают к фронту резервы. Чуть позже поступило дополнительное донесение, из которого следовало, что речь идет не о мелких подразделениях, а о 14-й механизированной дивизии и части сил 5-й танковой дивизии.

Когда я доложил о полученных сведениях командующему армией, он смерил меня таким взглядом, что мне стало не по себе.

— Откуда взялись эти соединения? Почему их нет на моей карте?

Чем можно было оправдаться? Тем, что эти дивизии оказались на сравнительно большом удалении от линии фронта, что они были в тех районах, куда наши войсковые разведчики не добрались? Эти объяснения не могли никого удовлетворить. Ведь именно я, как начальник разведки армии, был обязан предвидеть такой вариант. И не только предвидеть чисто теоретически, но и практически принять какие-то действенные меры для получения исчерпывающей информации из этих глубинных районов. Мне оставалось одно: молчать.

А командарм, нахмурившись, то вновь склонялся над картой, то опять начинал ходить взад и вперед, заложив руки за спину. Наконец он резко повернулся к начальнику штаба и распорядился:

— Свяжитесь с командирами дивизий, предупредите о возможных, — он на мгновение умолк, — нет, о неминуемых контратаках противника. Пусть готовятся к их отражению. И чтобы ни шагу назад! Утром, а быть может и ночью, фашисты попытаются восстановить положение на нашем участке.

Прогнозы генерала А. И. Зыгина полностью подтвердились. На рассвете фашисты нанесли сильный контрудар. Однако, к счастью, он не явился для наших частей неожиданностью. За ночь они успели окопаться, подтянуть артиллерию, в том числе и противотанковую, пополнить запасы патронов, снарядов и мин. Словом, танки и пехота противника повсюду были встречены губительным огнем. Весь следующий день шли ожесточенные бои, но наши части не только отбили контратаки, но кое-где сумели продвинуться вперед. Ближайшую задачу армия выполнила — населенный пункт Урдом был освобожден. Таким образом, перестал существовать и этот плацдарм. Северный берег реки Молодой Туд стал безраздельно нашим.

После завершения операции командарм собрал руководящий состав штаба армии, для того чтобы подвести итоги. Выслушав начальника штаба, генерал А. И. Зыгин дал слово мне.

— Доложите о действиях разведчиков в ходе наступления. Чем занимались они?

Стараясь унять волнение, я начал говорить:

— Продвигаясь впереди и на флангах своих частей, разведчики определяли местонахождение огневых точек, мешающих пехоте и танкам, вели наблюдение за врагом, захватывали пленных и документы, стремились установить подход к полю боя резервов.

— Что касается резервов, — перебил меня командующий, — то главные из них вы проморгали. Продолжайте…

Я предчувствовал, что мне будет брошен такой упрек. И снова мне нечего было ответить. Да, проморгали. И мысль об этом не давала покоя.

Однако вопреки ожиданиям разноса не последовало. Тем не менее, когда совещание закончилось, командарм попросил меня и начальника штаба задержаться.

— То, что четырнадцатая механизированная дивизия не была учтена при планировании операции, — серьезная ошибка. Но на ошибках, как говорится, учатся. Пусть и для вас, Волошин, это будет серьезным уроком. И еще сдается мне, что противник знал о сроках нашего наступления. Нужно разобраться, откуда у него была такая информация. А впредь к разработке планов нужно будет привлекать минимальное число лиц.

Откровенно говоря, и у меня было впечатление, что гитлеровцы знали о готовящемся наступлении. Поэтому, возвратившись в отдел, я приказал тщательно проанализировать все, что могло иметь отношение к обеспечению скрытности операций.

Спустя некоторое время ко мне пришел старший «лейтенант Дийков.

— Что нового, Иван Максимович? — поинтересовался я.

— А вот что, — хмуро ответил он, протягивая мне листок бумаги.

Это было письмо, изъятое у немецкого солдата, убитого в ходе нашего наступления. По всему чувствовалось, что оно было написано накануне начала операции. По каким-то причинам автор не успел отправить его. И в этом письме, в частности, говорилось совершенно однозначно: 25 ноября русские начнут наступление.

Каким образом противник мог знать о намерениях нашего командования? Долго обсуждали мы этот вопрос. А из него, как следствие, возникла еще одна проблема: что известно нам о методах, способах действия гитлеровских разведчиков?

Оказалось, что кое-какими сведениями мы располагаем. Было установлено, например, что противник использует такой способ ведения разведки, как поиск. В отличие от нас, поисковые группы фашистов были, как правило, весьма многочисленными. Иногда в их состав включалось до 100 человек. Они действовали при поддержке артиллерии, минометов. С мелкими группами мы встречались реже. Они стремились скрытно проникнуть в расположение наших войск. Характерно, что, будучи обнаруженными, фашисты немедленно отходили на исходные позиции, даже не пытаясь выполнить свою задачу.

Прибегал враг и к засадам. Они устраивались обычно в нейтральной полосе и имели численность 7–8 человек. Место для засады выбиралось так, чтобы она преграждала путь нашим разведчикам (поэтому-то мы и старались не повторять маршруты). И снова особенность в тактике действий: если паша разведывательная группа оказывалась крупнее, засада противника немедленно отходила.

Разведка боем, которую фашисты именовали ударным поиском, проводилась силами роты, а порой и батальона. Нередко ложную атаку поддерживали танки или самоходные орудия. Она обеспечивалась артиллерийской и даже авиационной подготовкой. Однако, скажу не хвастаясь, и засада, и поиск редко приносили гитлеровцам успех.

Помнится, в декабре 1942 года враг предпринял разведку боем силами подразделения, насчитывающего до 200 человек. Группа была поддержана сильным артиллерийско-минометным огнем. Фашистам удалось достигнуть наших окопов, в которых завязалась рукопашная схватка. И вот тут-то наши бойцы продемонстрировали свою стойкость и мужество. Более 50 гитлеровцев было уничтожено, остальные откатились назад, не выполнив поставленной задачи.

Было бы неправильным полагать, что вражеская войсковая разведка никуда не годилась. Мы имели дело с опытным, хитрым и сильным врагом. Об этом свидетельствовал хотя бы тот факт, что, как я уже упоминал, фашистам стало откуда-то известно о нашем наступлении. Детально анализируя события предыдущих дней и недель, мы в конечном итоге пришли к общему мнению, что первостепенную роль здесь сыграла воздушная разведка.

Дело в том, что подготовка к наступлению велась сравнительно длительное время. Сказывались нехватка транспортных средств, плохое состояние дорог. Положа руку на сердце, нужно признать, что не все командиры и начальники придавали должное значение скрытности перевозок. В ряде случаев люди попросту пренебрегали маскировкой уже подготовленных к наступлению сил, военного имущества, боеприпасов. А немецкие самолеты-разведчики практически ежедневно совершали длительные полеты над расположением наших войск. Отогнать их, уничтожить было нечем. В то время части и соединения еще не имели достаточных средств противовоздушной обороны. Логика подсказывала, что воздушная разведка давала фашистам обширную информацию.

Что касается конкретных сроков готовящегося наступления, то здесь, по всей вероятности, сыграли свою роль другие источники. Случалось, что наши связисты обнаруживали отводы от телефонных линий, которые использовались противником для подслушивания разговоров. Нельзя было исключить и радиоперехват. Тем более что некоторые командиры пользовались при переговорах чуть ли не открытым текстом: снаряды именовались огурчиками, танки — коробочками и так далее. Вполне понятно, что фашисты без труда разгадывали такой «шифр».

И наконец, последнее. Время от времени в расположении частей и подразделений появлялись люди, одетые в красноармейскую форму, которые якобы возвращались из госпиталя, разыскивали кого-то. Они находили словоохотливых бойцов, которые были рады не только угостить махоркой, но и между двумя затяжками выложить все новости. Знали фашисты о нашей доброте и отзывчивости, на это и делали ставку. Лишь своевременное вмешательство сотрудников особого отдела, которым становились известны такие случаи, помогало выявлять вражеских агентов.

Сделав определенные выводы, подобрав соответствующие материалы, мы обратились к командованию армии с предложением провести в частях и соединениях работу, направленную на повышение бдительности, ответственности каждого военнослужащего за сохранение военной тайны. Командующий армией А. И. Зыгин и член Военного совета В. Р. Бойко целиком и полностью одобрили нашу идею. Теперь, выезжая в разведывательные подразделения, мы беседовали с людьми и на эту тему. Такие же беседы командиры, политработники, сотрудники особого отдела проводили с пехотинцами, артиллеристами, связистами и другими бойцами. Как показало будущее, эта работа оказалась действенной.

Оперативное значение Духовщины, которая лежала перед нашей армией, не вызывало сомнений. Здесь сходилось шесть важных дорог, по которым осуществлялось снабжение крупной группировки противника. Не случайно гитлеровское командование называло духовщинское направление воротами к Смоленску, а сам город Духовщина — ключом к ним.

И это действительно так. Полукольцом охватывает подступы к Смоленску с востока и юга Днепр. По обе стороны от него дремучие леса, болота. А севернее Смоленска — Духовщина, где местность изобилует не очень высокими, но очень удобными для сооружения оборонительных рубежей холмами. Гитлеровцы, насколько мы понимали, не замедлят воспользоваться этим.

По данным, полученным нами от партизан, фашисты начали подготовку духовщинского оборонительного рубежа еще осенью 1942 года. Для постройки инженерных сооружений были использованы армейские и фронтовые строительные батальоны. Но они выполняли, так сказать, квалифицированную работу. Для рытья окопов, траншей, землянок фашисты использовали местное население и военнопленных.

Ко времени подхода нашей армии противник успел создать достаточно мощные оборонительные рубежи, включающие опорные пункты. Правда, не все они были связаны между собой траншеями, но, как удалось установить, враг поспешно совершенствовал и улучшал свою оборону.

Из показаний пленных, по захваченным документам нам удалось сравнительно быстро выяснить, что на духовщинском рубеже закрепились части 52, 197, 246 и 256-й немецких пехотных дивизий. Но полный ли это перечень обороняющихся соединений противника? Это был первый вопрос, на который нам предстояло ответить. Какими средствами усиления располагает враг? Это была проблема номер два. Велики ли резервы, где они располагаются? Какова глубина вражеской обороны? Словом, я мог бы привести целый перечень вопросов, на которые надлежало найти ответ. Потому-то при относительном затишье на участке фронта разведчики вынуждены были трудиться с полной нагрузкой.

Я уже упоминал, что на ряде участков были проведены успешные поиски. Повсюду непрерывно велось наблюдение за передним краем противника. Однако тех данных, которые нам удавалось получить, явно было мало. Гитлеровцы, учитывая опыт прошлого, тщательно маскировали свои позиции, огневые точки, места расположения артиллерии и минометов.

Лучшим способом вынудить противника раскрыть систему огня, особенности своей обороны была, разумеется, разведка боем. И мы, тщательно взвесив все «за» и «против», внесли соответствующее предложение командующему армией. Он утвердил наш план и приказал командиру 134-й стрелковой дивизии генерал-майору Е. В. Добровольскому сформировать специальный разведотряд и провести разведку боем в районе высоты 260,1. Такой выбор был не случаен. Позиции, расположенные на высоте, являлись ключевыми для данного участка. Разведав их, мы получали крупный козырь.

Командир дивизии установил круглосуточное наблюдение за передним краем противника силами офицеров стрелкового полка. А сам вместе с сотрудниками штаба и командиром разведотряда старшим лейтенантом Г. В. Сергеевым провел тщательную рекогносцировку района предстоящих действий. В подготовке разведки боем участвовал и я.

Что из себя представлял разведотряд, сформированный по приказанию командующего армией? В его состав была выделена усиленная стрелковая рота и группа разведчиков. Последняя предназначалась исключительно для захвата пленных и документов.

Не буду останавливаться на частностях. Могу лишь заверить, что подготовка к разведке боем велась весьма тщательно. Несколько раз мы собирались у командира дивизии для того, чтобы обсудить детали, наметить такой вариант действий, который позволил бы выполнить поставленную задачу с минимальными потерями.

Ночью отряд скрытно разместили в окопах боевого охранения. Мы с командиром дивизии находились на выдвинутом вперед наблюдательном пункте — прекрасно оборудованном блиндаже. Над нами был надежный накат в пять бревен, так что только прямое попадание тяжелого снаряда могло угрожать нам. Сквозь узкую щель в сторону врага смотрела стереотруба. Конечно, хотелось бы расположиться где-то ближе к разведчикам, но у меня по этому поводу уже были неприятности.

…В августе 1942 года шла подготовка к поиску. По каким-то едва уловимым признакам я понял, что молодые разведчики, включенные в группу, чувствуют себя не очень уверенно. Желая ободрить их, я отправился вместе с группой к расположению противника. Расстались мы лишь у проволочных заграждений врага. Там я и дожидался возвращения разведчиков. Поиск завершился успешно.

О захвате пленных командир дивизии генерал-майор А. С. Люхтиков доложил утром по телефону командующему армией. При этом он упомянул, что в поиске принимал участие и майор Волошин.

— Разведчиков, добывших пленных, представить к награде, а Волошину передайте, что я объявляю ему выговор.

Мне было понятно, почему рассержен командарм. Существовал приказ, который запрещал офицерам нашего штаба выходить за линию боевого охранения. Я же в тот раз нарушил его. Слов нет, мной руководили интересы дела. И тем не менее факт оставался фактом. Так что обижаться можно было только на самого себя.

Возвратившись в штаб, я доложил генералу А. И. Зыгину о показаниях пленных. Упомянул о том, что у молодых разведчиков окрепла вера в свои силы.

— А в поиске я не был, товарищ командующий, — добавил в заключение я, пытаясь хоть как-то оправдаться. — Лишь проводил разведчиков до немецкой проволоки.

— Знали, что этого делать нельзя? — вскинул на меня взгляд генерал.

— Знал!

Командарм покачал головой, твердо очерченный рот его тронула чуть заметная улыбка.

— Ладно, выговор я с вас снимаю. Но больше за передний край — ни ногой. Сами понимаете почему, не мальчик…

Однако вернусь к разведке боем, которую проводил отряд 134-й стрелковой дивизии.

Ровно в четыре часа утра артиллерия и минометы открыли огонь по высоте. Используя кратковременное замешательство в стане врага, отряд тремя группами — одной с фронта, двумя с флангов — почти вплотную приблизился к траншеям противника. А когда огонь был перенесен в глубину вражеской обороны и на соседние участки, паши бойцы, забросав гранатами траншеи и блиндажи, стремительным броском ворвались в них. Закипел рукопашный бой.

Удар был настолько внезапным и стремительным, что фашисты, не оказав упорного сопротивления, стали разбегаться. Гитлеровские офицеры пытались остановить солдат, но из этого ничего не получилось. Выбив врага из опорного пункта, захватив пленных, отряд почти без потерь закрепился на высоте.

Казалось бы, можно радоваться успеху. Но ведь задача-то перед нами стояла иная. Главная цель заключалась в том, чтобы заставить заговорить огневые точки противника. А они, как назло, молчали. Лишь несколько пулеметов, о которых мы знали и раньше, остервенело строчили по высоте 260,1. Неужели наш план потерпит фиаско?

И командир дивизии, и я то и дело подходили к стереотрубе. И что парадоксально, оба мы мечтали только об одном: пусть враг откроет огонь по высоте, занятой нашими бойцами. Жестокое желание? И да, и нет. Ведь раскрытие системы огня сохранит жизнь десяткам, сотням солдат, сержантов и офицеров, которые, когда придет срок, пойдут в наступление. Таким образом, малые жертвы предотвратят большие. Можно ли тут раздумывать, сомневаться?

— Идут! — не отрываясь от окуляров, произнес генерал Добровольский.

— Сейчас начнется! — В бинокль мне тоже было видно, что фашисты изготовились к контратаке. И, хотя каждому было понятно, что никто из закрепившихся на высоте не услышит меня, я крикнул: — Держитесь, ребята!

Первую контратаку наши бойцы отбили огнем пулеметов и автоматов. Но вслед за этим фашисты предприняли вторую, третью…

Старший лейтенант Сергеев, сохраняя полное хладнокровие, умело руководил боем. Да и остальные дрались мужественно, самоотверженно. Как выяснилось потом, раненые не выпускали из рук оружия.

— Так, смотришь, вообще удержим высоту, — задумчиво сказал Добровольский. — Хорошо бы, большие выгоды дает она. Нужно будет подкрепление туда направить.

И это решение командира дивизии сыграло важную роль. Как только по направлению к высоте двинулись наши бойцы, нервы у фашистов не выдержали. Вражеская артиллерия и минометы открыли отсечный огонь, окаймивший высоту. А нам только этого и надо было. Десятки наблюдателей захлопотали над картами, поспешно нанося на них позиции гитлеровских батарей, места расположения молчавших до той поры пулеметных точек и дзотов.

Генерал Добровольский, радостно улыбаясь, крепко хлопнул меня по плечу:

— Ну, разведчик, наша взяла! А высоту мы им все-таки постараемся не отдать. Она и нам еще пригодится.

В тот же день разведку боем провели и на других участках. И всюду наши действия имели успех. Отряду, сформированному в 178-й стрелковой дивизии, например, удалось овладеть высотой 216,1, захватить 13 пленных и много документов, которые мы смогли использовать при составлении разведывательных сводок и донесений.

Спустя некоторое время штаб армии получил приказ командующего Калининским фронтом, в котором отмечались успешные действия войсковой разведки. В нем перечислялись населенные пункты, освобожденные в результате местных боев, подчеркивалось, что захвачено большое число пленных, трофеи, уничтожено до 500 гитлеровцев.

За отличные действия войсковой разведки и стрелковых подразделений в приказе объявлялась благодарность командующему 39-й армией генерал-лейтенанту А. И. Зыгину, начальнику штаба генерал-майору П. Ф. Ильиных, командирам и начальникам разведок дивизий, командирам разведывательных подразделений. Сорок шесть участия ков разведывательных рейдов были награждены орденами и медалями. Не скрою, приятно было увидеть среди награжденных и свою фамилию, тем более что перед ней стояло недавно присвоенное мне очередное воинское звание «подполковник». Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает быть генералом!

Оценка, которую получил наш труд, радовала и вдохновляла. И тем не менее мы отлично понимали, что многое еще предстоит сделать, особенно для повышения эффективности войсковой разведки. Поэтому мы нередко собирались, чтобы сообща обсудить, что можно еще предпринять для этого. Именно в ходе одного из таких неофициальных совещаний возникла идея организовать разведку техническими средствами.

С помощью начальника связи армии генерал-майора А. П. Сорокина мы установили несколько радиоприемников, работавших в различных диапазонах волн. Используя их, мы стали контролировать радиопереговоры, ведущиеся открытым текстом. Разумеется, рядом с радистами у приемников дежурили и наши переводчики. Их к тому времени в разведотделе стало вдвое больше: вместо одного — два. Не пренебрегали мы и подслушиванием телефонных разговоров противника. Не вдаваясь в технические подробности, скажу, что это было нелегким и весьма опасным делом.

Старший лейтенант И. А. Сац, возглавлявший группу подслушивания, был уже далеко не молод. Еще в гражданскую войну ему довелось воевать в составе прославленного 1-го Богунского полка. После ранения он был уволен из Красной Армии и вообще спят с военного учета. Но как только началась Великая Отечественная война, он тут же явился в военкомат и потребовал, чтобы его направили на фронт. Так и воевал офицер рядом с теми, кто зачастую годился ему в сыновья. Сац добывал нам весьма интересные сведения. Так, однажды он установил номера частей и соединений противника. В другой раз он сообщил, что в батальоне фашистов, занимавшем оборону на одном из участков, насчитывается 270 человек.

— Откуда такие данные? — поинтересовался я.

— Это ж ясно как божий день! — воскликнул Сац. — Командир батальона докладывал наверх, что 90 бутылок вина им получено. А у них норма: бутылка на три человека.

Казалось бы, мелочь, а вывод важный. Еще большее значение имели сведения о фамилиях командиров рот, взводов. Иной раз два-три разговора, подслушанных разведчиками, позволяли судить о смене подразделений на переднем крае. Был случай, когда летчики наблюдали движение танков, которые, казалось, сосредоточивались для нанесения удара, а подслушанный телефонный разговор раскрыл истинную причину маневра: гитлеровцы решили дезинформировать нас, готовясь в действительности не к наступлению, а к отходу. Потому они и подсовывали танковые подразделения нашим воздушным наблюдателям.

Старший лейтенант Сац действовал умно, инициативно. Успеху содействовало еще и то, что он довольно свободно владел немецким разговорным языком, понимал различные диалекты, хорошо разбирался в тактике и оружии. Я говорю об этом для того, чтобы еще раз подчеркнуть, какими разносторонними знаниями должен обладать разведчик.

За успешное выполнение боевых заданий офицер был награжден орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды. В нашей армии он воевал до мая 1944 года, а затем получил новое назначение.

6 ноября 1943 года в Витебск приезжал Гитлер. Мы узнали об этом из перехваченной радиограммы. Приезд этот был не случаен. Гитлеровцы понимали, что потеря Витебска будет стоить им дорого. Дальнейшее продвижение наших войск на запад и северо-запад грозило окружением фашистских армий, находящихся под Ленинградом. А в памяти были еще свежи события зимы 1942/43 года, крах, который потерпели захватчики у берегов Волги.

Как стало известно позже, приезд фюрера сопровождался торжествами. Раздавались специальные посылки, награды. Но истинная цель столь высокого визита была, разумеется, другая. Мы не сомневались, что он связан с дальнейшим усилением обороны, постановкой командованию гитлеровских войск новых задач.

К счастью, наши соединения уже изготовились к наступлению. Дальнейшее выжидание могло оказаться не в нашу пользу. Поэтому 7 ноября в 10 часов утра, после интенсивной артиллерийской подготовки, в которой принимали участие «катюши», части 39-й армии начали прорыв первого рубежа вражеской обороны. Но как ни стремителен был удар, захватить удалось лишь первые траншеи. Почему?

Из глубины обороны гитлеровцы открыли мощный артиллерийский и минометный огонь по заранее пристрелянным рубежам. А нашим артиллеристам, к сожалению, не удалось подавить вражеские батареи. Видимость в то утро не превышала двухсот метров. Над землей висел плотный туман. Корректировать артогонь в таких условиях было просто невозможно. Из-за нелетной погоды не могла нас поддержать и авиация. Продвижение наших подразделений прекратилось.

Поздно вечером командир 738-го стрелкового полка 134-й стрелковой дивизии выслал в расположение противника поисковую группу. Возглавил ее офицер разведки полка старший лейтенант В. И. Катаргин. Перед ним были поставлены две задачи: прощупать, нельзя ли, пользуясь темнотой и туманом, обойти вражеские пулеметы мелкими отрядами; вторая цель заключалась в захвате пленных.

Рейд продолжался недолго. Разведчикам удалось подобраться к вражескому пулемету, который методически постреливал в заданном секторе. Брошенной противотанковой гранатой один пулеметчик был убит, второго наши бойцы захватили в плен. Удалось выяснить и другое: некоторая часть фашистских окопов пустует. Следовательно, мелкие группы могут проникнуть в глубину вражеской обороны.

Кое-что интересное рассказал и пленный. Он был из той же 197-й пехотной дивизии, о которой я уже упоминал. Выяснилось, что фашисты довольно хорошо были осведомлены о нашем предстоящем наступлении и ждали его. Мало того, им даже был приблизительно известен срок его начала. Поэтому перед артподготовкой гитлеровцы вывели своих солдат из первых траншей, оставив там лишь отдельные огневые точки. Успели они сменить и позиции артиллерии. Именно это и позволило противнику успешно обороняться.

Каким же образом произошла утечка столь важных данных? Пленный сумел ответить и на этот вопрос. Оказалось, что в полосе нашей 134-й стрелковой дивизии действовала специальная группа подслушивания телефонных разговоров, оснащенная какой-то совершенной аппаратурой. Сопоставляя отдельные разговоры, фашисты пришли к определенным выводам, касавшимся наших намерений.

Досадно сознавать ошибку. Тем более что уже по раз предупреждали людей о необходимости строго соблюдать правила переговоров по телефону и радио. И вот — сюрприз. Сколько рейдов сделали разведчики во вражеский тыл для того, чтобы установить, где находятся артиллерийские и минометные батареи! А они оказались в другом месте. Сколько бессонных ночей провели наблюдатели на переднем крае для того, чтобы засечь огневые точки! А пулеметы передвинули. И все потому, что не перевелись еще болтуны, безответственные люди.

Командир полка подполковник Е. Я. Бирстейн был вне себя. Он обещал найти и самым суровым образом наказать виновных. Но сейчас нужно было что-то предпринимать, чтобы хоть как-то поправить положение.

Было решено под покровом ночи действовать мелкими группами. Используя промежутки во вражеской обороне, выявленные разведчиками, обходя пулеметные точки, наши бойцы двинулись вперед. За ночь батальонам полка удалось продвинуться на глубину до двух километров. Причем лишь на отдельных участках вспыхивали короткие ожесточенные схватки. «Продвигаться и прочно закрепляться», — передавали из подразделения в подразделение приказ командира полка.

Утром 8 ноября плотный туман по-прежнему скрывал все окружающее. Подполковник Бирстейн перебрался па новый НП, находившийся в первой траншее, отбитой накануне у врага. Где-то неподалеку, всего в полукилометре от него, расположился НП соседнего полка. Но и там наблюдатели практически ничего не видели. Где фашисты? Что они собираются предпринять? Кто первый сумеет рассмотреть противника? От этого зависело очень многое.

В одиннадцатом часу туман начал постепенно подниматься. И тут подполковник Бирстейн увидел, что фашисты почти рядом. Их окопы находились возле полуразрушенного сарая как раз между двумя полками. А узел сопротивления на стыке двух частей или подразделений — вещь опасная. Стрелковых подразделений полка, как назло, поблизости не было.

— Видишь фрицев? — Подполковник Бирстейн повернулся к старшему лейтенанту Катаргину.

— Вижу! — ответил тот.

— Бери разведчиков, действуй.

Да, это была та критическая ситуация, в которой разведчики должны сражаться в роли обычного подразделения. Медлить нельзя было ни минуты. Пока что, судя по всему, гитлеровцы не подозревали о том, что наши части за ночь выдвинулись вперед. А заметят — фланговый пулеметный огонь наделает много бед.

Фашистский опорный пункт обнаружили и соседи. Лейтенант Владимир Карпов со своими разведчиками также устремился вперед. Результат таков: опорный пункт разгромлен, захвачено десять пленных. На долю Карпова досталось восемь из них, Катаргину пришлось довольствоваться лишь двумя. Но главное заключалось в другом. Разведчики стремительным ударом ликвидировали опасность, нависшую над флангами двух полков.

В ходе боев на подступах к Витебску разведчикам неоднократно приходилось выполнять не совсем свойственные им функции. Было ли это нарушением ранее отданных нами распоряжений, о которых я упоминал раньше? Пожалуй, нет. Ведь во всех случаях речь шла не об участии в общей атаке переднего края противника, а о вынужденных действиях во внезапно осложнившейся обстановке.

Памятен мне эпизод, который свидетельствует о том, что разведчики умеют не только наблюдать, брать «языков», но и отважно сражаться в обычном бою. А дело было так.

К 12 ноября наши части довольно глубоко вклинились во вражескую оборону. Были освобождены деревни Королево, Лучиновка, Еремино, Ковалево. Но клин этот оказался очень узким. Гитлеровским автоматчикам удалось прорваться к дороге, которая соединяла вырвавшиеся вперед части с основными силами. Образовался, как мы тогда говорили, лучиновский пузырь. И горловина его в любой момент могла быть перерезана. Нужно было принимать неотложные меры. Выбор пал на офицера разведки 879-го полка 158-й стрелковой дивизии старшего лейтенанта Ф. И. Иванова.

Я хорошо знал Федора Ивановича. За два года войны этот разведчик не знал неудач. Сначала он был младшим командиром. Затем за мужество, умелые действия ему присвоили офицерское звание.

Не раз я встречался с ним при самых различных обстоятельствах. И всегда у меня появлялась мысль, что Иванов — прирожденный разведчик. Кое-кто не соглашался со мной, но я оставался при своем мнении. Почему, допустим, мы говорим о таланте музыканта, художника, актера? Почему исключается талант разведчика? Безусловно, один талант еще ничего не решает. Он должен дополняться напряженным трудом. Но какой-то фундамент, на котором воздвигается здание истинного мастерства, может и должен существовать.

Дело свое Федор Иванович любил беззаветно. Энергичный, жизнерадостный молодой офицер охотно брался за выполнение самых сложных и ответственных заданий. Причем у меня создавалось впечатление, что, чем труднее были они, тем ярче и многограннее проявлялось в нем дарование разведчика, тем острее действовал ум. Не буду рассказывать о всех рейдах, которые совершил Иванов во вражеский тыл, но скажу, что все они неизменно завершались успехом.

Было у старшего лейтенанта Иванова еще одно бесценное качество. Он умел сплотить подчиненных, научить их искусству ведения боя. Люди беспредельно верили в своего командира и были готовы идти с ним в огонь и в воду. И он никогда не сомневался в своих разведчиках. А взаимное доверие — непременное условие успешной деятельности.

Но вернемся к горловине лучиновского пузыря, расширить которую приказали группе Иванова.

Разведчики скрытно подобрались к тому месту, где через лес проходила единственная дорога, ведущая к ушедшим вперед частям. Стали наблюдать. Вскоре они убедились, что тут действительно не пройти, не проехать. Из леса, окутанного туманом, непрерывными цепочками летели трассирующие пули. Судя по всему, гитлеровцы не испытывали недостатка в боеприпасах и поэтому вели не прицельный, а отсечный, можно сказать, заградительный огонь. К этому вынуждала их и плохая видимость. Тем не менее огонь был настолько плотным, что любая машина, любая повозка, появившаяся на дороге, получила бы свою порцию свинца.

А транспорт скопился у начала и конца узкой горловины пузыря. Здесь стояли автомашины с ранеными, которых нужно было срочно эвакуировать в тыл. Водители с тревогой прислушивались к их стонам, но ничего не могли предпринять, потому что неподалеку воздух вспарывали автоматные очереди. Здесь же были грузовики с боеприпасами и продовольствием для тех, кто, вырвавшись вперед, продолжал ожесточенный бой с врагом. Водители этих машин тоже ничего не могли сделать. Помочь должны были разведчики, возглавляемые Федором Ивановым.

Уточнив, где именно находятся автоматчики, офицер, а следом за ним и бойцы ползком двинулись к лесу. Когда до фашистов оставалось метров пятьдесят, разведчики поднялись и бросились на врага. В упор били они по гитлеровцам. И те, имея численное превосходство, в панике бежали. Уж слишком неожиданным и дерзким было нападение.

Не медля ни минуты, Иванов послал одного из разведчиков к начальнику колонны с ранеными. Нужно быстро проскочить горловину, пока враг не опомнился. И точно, заслышав шум моторов, гитлеровцы попытались вернуться, обстрелять дорогу. Однако разведчики вновь отбросили их в глубину леса. Так повторялось несколько раз. Группа Иванова прикрывала лесную дорогу до тех пор, пока пе подоспело подкрепление. Задание командования было выполнено.

Эпизод с горловиной лучиновского пузыря — это, конечно, частный случай. Основные же усилия разведчиков в дни ноябрьского наступления были направлены на уточнение данных о противнике. Нас, кстати, очень интересовало, когда начнутся контратаки t корпусного резерва, которым располагал враг. Нужно было уловить этот момент, подготовиться к отражению ответного удара.

Еще в ночь на 10 ноября на вероятные пути выдвижения резерва по распоряжению штаба армии был выслан разведывательный отряд от 19-й гвардейской стрелковой дивизии. В его состав входило 45 человек. Командовал отрядом уже знакомый читателям гвардии лейтенант Варлаам Бокучава. Для обеспечения скрытного прохода через боевые порядки противника разведчики разбились на две группы. Достигнув намеченного района, они соединились вновь. Бокучава тут же организовал наблюдение за двумя дорогами.

Разведчики зафиксировали интенсивный подвоз к линии фронта боеприпасов. Не ограничившись этим, Бокучава решил устроить две засады. Бойцы, входившие в состав одной из них, внезапным огнем из автоматов рассеяли и частично истребили колонну пехоты. В бою были захвачены пленные и важные штабные документы. На другой дороге разведчики разгромили автомашины с вражескими солдатами, двигавшимися по направлению к фронту. Уже возвращаясь обратно, группа совершила еще один налет на вражеский обоз.

Не менее успешно действовали разведчики 17-й гвардейской дивизии. Их группа была не очень большой, всего 15 человек. Возглавлял ее гвардии старший сержант А. П. Рожнов, которого я знал уже давно. Это был один из инициативных, как у нас говорили, думающих разведчиков. Некоторое время он служил в команде перехвата телефонных переговоров. Потом Алексей Павлович стал старшим наблюдателем на НП командира дивизии. Узнав, что в разведывательной роте соединения не хватает людей, он попросился туда. Ему поручили выполнять обязанности командира взвода, хотя в ту пору он был только сержантом.

Когда зашла речь о формировании группы для действий в тылу противника, кое-кто возражал против того, чтобы ею командовал Алексей Рожнов. Уж больно ершист, задирист был он. Однако опасения оказались напрасными. Разведчики без происшествий преодолели передний край, умело и дерзко действовали на протяжении всего рейда.

В моей рабочей тетради, которую удалось разыскать после окончания войны в архиве, сохранились записи, конспективное изложение радиограмм, которые передавал радист группы гвардии сержант Павел Григорьевич Зиновьев:

«11 ноября. До полка немецкой пехоты сосредоточилось в районе деревни Хотемля».

«12 ноября. Немцы подбрасывают в район деревни Хотемля на автомашинах пехоту и боеприпасы. Группа разгромила штаб батальона в районе Иваньков, уничтожено свыше 20 солдат и офицеров, захвачены штабные документы. Особо отличились Геннадий Ивачев и Иван Сарасов».

«13 ноября. Отмечено скопление пехоты в районе Иваньков и танков типа «Пантера» в лесу южнее этого населенного пункта».

«14 ноября. Немцы подтягивают пехоту и артиллерию в район Гайдуки. В район Заболотье подошли 9 танков и 3 самоходных орудия».

«15 ноября. Предприняли налет на армейский наблюдательный пункт в районе Тулово. Уничтожено 15 фашистов, захвачена карта с дислокацией частей. Особо отличился Дмитрий Салюков».

В следующей радиограмме мы получили данные о дислокации фашистских частей, снятые разведчиками с захваченной карты. Саму карту они не имели возможности переправить в расположение наших войск. Пришлось ограничиться передачей условного наименования квадратов, в которых расположились гитлеровские части.

Сведениям этим не было цены. Словно завеса какая-то приподнималась. Мы с нетерпением ждали новых сообщений, но радиосвязь с группой неожиданно прервалась. Не вышли разведчики в эфир ни 16, ни 17 ноября. И снова непрерывно дежурили у приемников радисты. И снова мы не спали, ожидая хотя бы короткой весточки от наших ребят. Неужели погибли? А быть может, неисправна радиостанция? Можно было строить сотни предположений и догадок. Однако от них не становилось легче.

Лишь через несколько дней мы получили наконец известие. Выяснилось, что 16 ноября группу обнаружили гитлеровцы. Они попытались окружить разведчиков и взять их в плен. Но Рожнов, отлично ориентируясь на местности, сумел укрыть группу в лесу и оторваться от преследователей. Причем он принял исключительно мудрое решение. Пробиваться к своим — значило попасть в районы, где с каждым километром фашистов будет все больше и больше. Это и понятно. По мере приближения к переднему краю плотность вражеских войск возрастала. Поэтому гвардии старший сержант повел разведчиков в противоположную сторону, еще глубже в тыл. Там ему удалось связаться с партизанами. От них мы и получили донесение о судьбе группы.

Рожнов ждал от нас указаний относительно дальнейших действий. А решить этот вопрос было не так просто. Предложить Рожнову попытаться выйти в расположение наших войск? Это задача исключительно сложная. Гитлеровцы, обнаружившие группу, а затем потерявшие ее след, будут настороже. Вывезти ее на самолетах? В партизанском отряде, приютившем разведчиков, не было даже плохонького аэродрома.

— А что, если оставить разведчиков в тылу врага? — " неожиданно предложил кто-то. Кажется, это был майор Антонов. — Подбросим им питание для радиостанции, боеприпасов. Пусть действуют.

В предложении этом было рациональное зерно. Действительно, имеет ли смысл возвращать группу и посылать вместо нее другую? Переход линии фронта связан с большим риском. И я распорядился, чтобы группа осталась во вражеском тылу. Ее переподчинили непосредственно штабу армии. Отныне она стала успешно действовать по нашим заданиям.

Разведчики оставались в глубоком тылу гитлеровцев более семи месяцев. Увиделись мы с Рожновым и его товарищами лишь 26 июля 1944 года.

Действия разведчиков, снабжавших штаб армии все новыми и новыми данными о противнике, несомненно, способствовали успехам наступавших частей и соединений. Взламывая оборону, отбивая ожесточенные контратаки танков и пехоты, они продвигались вперед, к Витебску. Кое-где до города оставалось только 15 километров. Но каждый шаг давался очень тяжело. Войска нуждались в отдыхе, пополнении людьми и вооружением. И тем не менее о переходе к жесткой обороне мы не помышляли. Остановимся — враг получит возможность закрепиться, усовершенствовать систему оборонительных инженерных сооружений. Тогда сдвинуть его с места будет еще труднее.

Говоря о колоссальной работе, проделанной разведчиками в период боев на подступах к Витебску, высоко оценивая их мужество и героизм, я не считаю себя вправе умалчивать и о досадных просчетах, которые, правда, носили частный характер.

Однажды сержант В. Кот получил задание проникнуть во вражеский тыл и проследить за движением гитлеровцев по одной из дорог, ведущей от Витебска к фронту. Самое обычное, ничем не примечательное задание.

Вскоре мы получили первую радиограмму. В ней сообщалось, что интенсивного движения по дороге не наблюдается. Повторное донесение подтверждало эти сведения.

— Ничего не понимаю, — задумчиво произнес Иван Максимович Дийков, отрывая взгляд от карты. — Бокучава следит за той же дорогой на другом участке и все время сообщает о движении автомашин и колонн пехоты. Не могут же они испаряться по пути. Тут что-то не так…

Он немедленно доложил о своих сомнениях. Они показались мне вполне обоснованными. Я тут же выехал в разведывательное подразделение, в котором проходил службу сержант Кот. Нужно было, судя по всему, разбираться на месте.

Юркий «виллис» уверенно пробирался по раскисшей от дождей лесной дороге. Водитель, неунывающий одессит, начал было по привычке балагурить, но, взглянув на мое нахмуренное лицо, сразу осекся: понял, что сейчас не до шуток. И точно, на душе было отвратительно. Сердце подсказывало, что мы столкнулись со страшным, небывалым до этой поры случаем.

Самые худшие предположения подтвердились. Довольно быстро удалось установить, что сержант проявил преступную трусость. Вместо того чтобы проникнуть на территорию, занятую противником, он отвел своего напарника и радиста в тихое место и стал радировать оттуда о том, что «видно» на дороге.

Суд военного трибунала приговорил бывшего командира группы к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор был приведен в исполнение. Остальные разведчики — напарник и радист — попали в штрафную роту. Им была предоставлена возможность кровью искупить свою вину перед Родиной. Я не называю их фамилии потому, что в последующем они честно сражались с врагом и полностью реабилитировали себя.

Никто из нас, да и в разведывательных подразделениях армии, не воспринял приговор военного трибунала как слишком суровый. В разведывательной работе нет ничего страшнее ложных данных о противнике. Любой обман может привести к неисчислимым и совершенно напрасным жертвам, к тяжелому поражению в бою, к провалу целой операции. Поэтому мера наказания была совершенно оправданной.

Пришлось сделать и определенные выводы, касающиеся более тщательного подбора людей в разведывательные подразделения. Мы и раньше уделяли этому вопросу должное внимание. Но все то, что произошло, говорило о притуплении бдительности, ослаблении воспитательной работы. Речь о бдительности, о требовательности к себе и подчиненным, об изучении их морально-политических и боевых качеств шла на партийных и комсомольских собраниях. Особое внимание предлагалось обратить на молодых бойцов и командиров.

Помню, что и мы у себя в разведотделе штаба обсуждали этот вопрос. Не избирался у нас президиум, не велись протоколы, не принималась резолюция. Но в душе каждого из нас накрепко отпечаталось единственно правильное решение: еще лучше знать людей, еще глубже проникать в их душевный мир. Лишь в этом случае мы будем гарантированы от подобных срывов.

Чуть ли не на следующий день в разведотделе штаба армии собрались начальники разведок корпусов и дивизий. Открывая совещание, я коротко проинформировал их о том, как может сложиться обстановка в ходе предстоящих боев. В частности, речь зашла о той разведывательной информации, которой мы располагали на данный момент. Какими бы подробными ни были сведения о противнике, они позволяют командирам правильно ориентироваться в обстановке лишь на первом этапе сражения — при прорыве вражеской оборонительной полосы. При ведении боя в глубине могут возникнуть самые неожиданные ситуации. Даже зная, где располагаются резервы противника, их состав, нельзя заранее сказать, когда, в какой последовательности они будут вводиться в бой.

Кроме того, наступление, как правило, развивается неравномерно. Одним частям и подразделениям удается продвинуться несколько дальше. Другие, встретив упорнейшее сопротивление, вынуждены несколько снизить темп. По этой причине открываются фланги, образуются даже значительные разрывы между соединениями. Противник, и это естественно, настойчиво ищет слабые места в наших боевых порядках, чтобы именно туда нацелить свои контратаки. Что следует предпринять для того, чтобы избежать неожиданностей? С этим вопросом я и обратился к начальникам разведок. Хотелось выслушать их мнение, какие-то конкретные предложения. И мы услышали немало интересных мыслей.

Начальник разведки 91-й гвардейской дивизии гвардии подполковник В. Е. Бруй, например, предложил заранее сформировать и подготовить разведывательные группы, которые будут действовать во вражеском тылу на флангах наступающих частей. По его мнению, это позволило бы избежать внезапных контрударов на самых уязвимых направлениях. Предложение, несомненно, заслуживало самого серьезного внимания.

Следом за ним выступил начальник разведки 5-го гвардейского корпуса гвардии подполковник Г. А. Газарян. Он, опираясь на опыт минувших наступательных боев, подчеркнул, что зачастую приходится организовывать дополнительную разведку. Поэтому нужно подумать о создании сильного резерва разведчиков.

— Откуда же мы возьмем его? — усомнился кто-то. — Боюсь, что Григорий Аракелович вносит нереальное предложение.

— Почему нереальное? — мгновенно вскипел Газарян. Как всегда в минуты волнения, он стал говорить с особо заметным кавказским акцентом: — Я повторяю: реальное! — И он тут же достаточно убедительно обосновал свою точку зрения: — Скажи, дорогой, почему некоторые командиры батальонов ожидают разведданных из штаба полка? Что, в батальоне своих наблюдателей нет? Что, они сами не могут огневые точки обнаружить? Нужно активнее участвовать в разведке на своем участке, добывать информацию, по возможности, своими силами.

Что ж, гвардии подполковник Газарян был, безусловно, прав. Собственно, нештатные разведчики стрелковых подразделений и прежде вскрывали систему огня противника, обнаруживали препятствия, задерживающие продвижение пехоты и танков. В ходе боя они захватывали пленных и через них устанавливали численность противостоящего врага. Следовало лишь нацелить командиров батальонов и рот на резкую активизацию подобной деятельности, на проявление инициативы. Тогда из штатных разведчиков соединений и частей действительно можно будет создать столь необходимые резервные группы. Разве не так?

Любопытные мысли высказал начальник следственной части разведотдела майор Рыбаков:

— Я думаю, что можно принять предложение антифашистов из числа перебежчиков. Они просятся в разведку. Мы же видим, как изменилось поведение немцев за последнее время.

И действительно, теперь вражеские солдаты, да и офицеры тоже, вели себя иначе. Конечно, попадали к нам и убежденные гитлеровцы, фанатики. Но даже они на допросах держались не так, как в прежние годы. Раньше, бывало, пленный нагло смотрит в глаза, хамит. Словом, всеми силами дает понять, что ему и плен не плен, и смерть не смерть. Я, дескать, был и остаюсь хозяином положения.

Теперь картина была совершенно иная. Даже отъявленные фашисты не стремились выставлять напоказ свои убеждениями верность фюреру. Многие заискивали перед переводчиком, офицерами, проводящими допрос. Все большее число солдат убеждалось в том, что поражение гитлеровской Германии неизбежно, что теперь дело только во времени.

Однако гитлеровская армия к лету 1944 года по-прежнему представляла собой хорошо отлаженную, четко действующую военную машину. И тем не менее мы все ощутимее чувствовали, что «коленкор» уже не тот. Взять хотя бы такой показатель. Каждому известно, что добровольная сдача в плен — вообще рискованная затея. В условиях стабильной обороны — тем более. А немецкие солдаты все чаще прибегали к такому способу завершения войны. Они приходили с нашими листовками, за хранение которых в гитлеровской армии карали исключительно жестоко.

Должен сказать, что изменению настроений в немецкой армии способствовала и активная деятельность антифашистского Комитета «Свободная Германия». Эта организация вела пропагандистскую работу как среди пленных, так и среди тех, кто еще оставался по ту сторону фронта. И на нашем участке, например, активно работал представитель Комитета. С помощью мощной радиоустановки он регулярно обращался к землякам, призывая их к сдаче в плен. Короче говоря, перебежчиков стало больше. Многие из них просились в разведку.

Видимо, не имеет особого смысла останавливаться на всех вопросах, которые обсуждались на этом совещании. Скажу только, что пользу оно принесло немалую. Ведь в сутолоке повседневных дел порой перестаешь замечать мелочи, уделять внимание каким-то, казалось бы, второстепенным факторам. А тут стало как-то особенно контрастно видно, что сделано и что еще предстоит сделать для успешного решения поставленных перед нами задач.

А предстояло, откровенно говоря, сделать еще очень многое. Поэтому сразу же после совещания офицеры разведотдела выехали в части и соединения для проверки исполнения ранее отданных распоряжений, корректировки планов разведки и оказания необходимой помощи на местах.

Может показаться несколько странным, что я уже не в первый раз упоминаю о контроле за выполнением отданных распоряжений. Мол, о каком контроле идет речь, кого нужно контролировать? В разведку-то отбираются лучшие люди. Да, безусловно, отбирались не просто лучшие, а лучшие из лучших. Тем не менее проверкой исполнения приказов и распоряжений нельзя было пренебрегать. Она гарантировала четкость и согласованность в работе всех звеньев разведывательного аппарата.

В эти дни мы побывали во всех дивизиях армии. Там шла напряженная работа по доукомплектованию разведывательных подразделений. Теперь подбирать разведчиков было несколько легче. Существовали армейские курсы младших лейтенантов и учебная рота армейского запасного полка, которая готовила сержантов. Тридцать офицеров и более ста сержантов были направлены в наши подразделения в период подготовки к наступлению. Со многими выпускниками я беседовал лично, и, прямо скажу, впечатление о людях осталось самое благоприятное.

К предстоящим боям шла подготовка и по другой линии. В соответствии с нашими предложениями, которые утвердил командарм, в стрелковых ротах из лучших бойцов формировались специальные разведывательные отделения. Во главе их стояли наиболее опытные сержанты.

В стрелковых батальонах создавались разведывательные взводы.

Наряду с этим шла упорная учеба офицерского, сержантского и рядового состава. Основное внимание уделялось подготовке к самостоятельным действиям в любой обстановке, развитию инициативы, хитрости, находчивости. Личный состав нештатных разведотделений и взводов был собран на специальные сборы. Люди под руководством опытных офицеров учились вести разведку в интересах своих рот и батальонов.

Должен заметить, что не только у разведчиков шла напряженная учеба. И стрелковые подразделения настойчиво готовились к предстоящим боям. Повсеместно отрабатывалась одна и та же тема: «Наступление с прорывом сильно укрепленных позиций противника и форсированием водных преград». В тылу наших войск были оборудованы специальные учебные поля, которые с максимальной точностью воспроизводили вражескую оборону.

Мне довелось присутствовать на учении в 17-й гвардейской дивизии, где разведчиками руководил гвардии подполковник Василий Фомич Таран. Это был знающий, исключительно требовательный офицер. В соответствии с составленным им планом, разведчики преодолевали преграды и препятствия, учились быстро реагировать на малейшее изменение обстановки. Действовали они умело, дерзко. Были, разумеется, отдельные недостатки. Но для того и существует учеба, чтобы выявлять и устранять их.

В разведывательных подразделениях было немало молодых: солдат, которые, конечно, кое в чем еще уступали «старичкам». Но что особенно радовало: нигде, ни единого раза не слышал я упреков в адрес новичков, каких-то насмешек, высокомерных слов. Напротив, разведчики-ветераны делали все для того, чтобы помочь младшим братьям своим освоить трудную науку побеждать. В подразделениях прочно утвердилась атмосфера доброжелательности, взаимной помощи, наставничества, если так можно сказать.

Своими наблюдениями я поделился с заместителем по политчасти майором Н. В. Поздняковым, который по заданию начальника политотдела армии часто выезжал в подразделения. И он полностью согласился со мной. Да, политико-моральное состояние разведчиков на должном уровне. Больше он ничего не сказал, но я-то знал, что в значительной мере это его заслуга.

Работал Николай Васильевич исключительно много. А в эти июньские дни 1944 года — особенно. Вот и сейчас, когда мы встретились с ним в разведроте дивизии, я сразу обратил внимание на то, что его лицо слегка осунулось. Чувствовалось, что недосыпает он. Но глаза офицера светились радостью. И так было всегда, если Позднякова удовлетворяли плоды своего труда.

По моей просьбе Николай Васильевич рассказал о том, как активно, по-деловому проходили в дивизии партийные собрания, индивидуальные и групповые беседы. В разведывательных подразделениях регулярно выпускались боевые листки, в которых описывались подвиги лучших разведчиков, раскрывался их боевой опыт. Словом, все формы политической работы использовались активно и целенаправленно.

— Есть и кое-что новое, — продолжал майор Поздняков. — Думаю, что эту форму работы с личным составом можно будет рекомендовать и другим.

Оказалось, что начальник разведки 91-й гвардейской дивизии и командир разведроты гвардии капитан Н. М. Солодовников стали практиковать посылку писем на родину разведчиков, проявивших мужество, отличившихся в боях.

Меня заинтересовали эти письма. Я попросил Солодовникова показать их. Спустя несколько минут на стол легли копии писем, которые хранили в роте. Вот одно из них, направленное отцу отважного разведчика Федора Половенко:

«Дорогой Савелий Потапович! Ваш сын Федор — воин, не знающий страха. Несколько дней назад он оказался в населенном пункте, занятом врагом. Федор не растерялся. Он швырнул в окна гранаты, а потом в упор расстреливал гитлеровцев из автомата. Он уничтожил много врагов, а одного взял в плен.

Ваш сын — сержант. Он награжден орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу». Благодарим Вас, Савелий Потапович, за то, что Вы вырастили и воспитали такого сына, отважного воина».

Как оказалось, на это письмо гвардии капитан Солодовников вскоре получил ответ. Отец гвардии сержанта Половенко писал:

«Очень рад читать такие теплые слова о Федоре. Благодарю вас за хорошее воспитание моего сына, который так храбро сражается с врагами и удостоен двух правительственных наград. Лет мне уже немало, но славные боевые дела Красной Армии и моего сына Федора воодушевляют меня на самоотверженный труд в колхозе. Мы здесь тоже отдаем все силы делу скорейшей победы над коварным врагом».

— Ну и как реагировал на это письмо гвардии сержант Половенко? — спросил я у Солодовникова.

— Рад был бесконечно. Смутился, правда… Благодарил меня и всех товарищей по роте. Мы ведь ответ вслух перед всеми зачитали.

Партийные и комсомольские собрания, боевые листки, письма родным — все это, конечно, были эффективные методы политико-воспитательной работы. И все же наиболее сильное воздействие оказывал личный пример коммунистов.

Обстоятельства складывались так, что разведчиков 158-й стрелковой дивизии некоторое время преследовали неудачи. Нужно было захватить «языка», а он, как на грех, никак не шел в руки. Командир роты и парторг Григорий Малыгин обстоятельно побеседовали с бойцами. Вместе выяснили основную причину неудач: недостаточное наблюдение за обороной противника и слабое знакомство с намеченным объектом. И еще — неверие в свои силы. Последнее, пожалуй, было самым главным.

Накануне выхода в новый поиск распределили членов партии по действующим подгруппам. Разведчикам пришлось около суток вести наблюдение за передним краем, находясь в исключительно сложных условиях. Все это время они находились в воде, притом без сна, без отдыха. Но коммунисты подавали пример выносливости, бодрости, поднимали моральный дух товарищей.

А когда была подана команда, разведчики, находившиеся всего в 120 метрах от врага, ринулись вперед. Коммунисты Денисенко, Оболдин, Лесников (имена их, к сожалению, не сохранились в памяти) первыми вступили в бой. Равняясь на них, уверенно действовали и остальные разведчики. Результат был таков: 20 гитлеровцев истреблено, «язык» захвачен. Все участники поиска благополучно возвратились в расположение своих войск.

И так было всюду. Коммунисты в разведке неизменно играли роль авангарда. Личным примером, бесстрашием увлекали они за собой товарищей на подвиг.

К 20 июня разведывательные органы и разведподразделения соединений и частей завершали подготовку к наступлению. Дело, разумеется, не ограничивалось боевой учебой, тренировками на местности. Ни на один день не прерывалась обычная деятельность. Достаточно сказать, что только за 20 дней было проведено около 40 поисков, в ходе которых было захвачено 16 пленных, множество важных документов. Все это помогло проверить и уточнить ранее имевшиеся данные.

Исключительно большая работа была проделана в эти дни инженерной разведкой, которую возглавлял инженер-майор Б. А. Бутинов. В процессе подготовки к наступлению разведчики выявили систему проволочных заграждений общей протяженностью около 70 километров, точно определили местоположение минных полей. А число заминированных участков достигало семидесяти двух. Легко представить себе, насколько выше были бы потери в личном составе и технике, если бы перед самым началом наступления саперы, делавшие проходы, не располагали бы такими данными.

За несколько дней до начала Витебско-Оршанской операции по приказу командарма командиры дивизий на ряде участков провели разведку боем с целью уточнения системы огня противника и частичного улучшения своего тактического положения. В результате активных действий были взяты и удержаны господствующие высоты 222,9 и 227,5, важный опорный пункт гитлеровцев деревня Шарки, находившаяся на направлении предстоящего прорыва. В ходе этих боев разведчики захватили пленных.

Да, в процессе подготовки к разгрому витебской группировки разведчики 39-й армии проделали огромную работу. И это очень радовало. Но не случайно говорится, что, чем больше радости вокруг, тем острее переживает человек неудачи, горе. И такие переживания, к сожалению, не миновали и нас.

Незадолго до наступления был тяжело ранен начальник разведки 5-го гвардейского корпуса гвардии подполковник Газарян. Причем произошло это на моих глазах. Мы направились с ним на передовой НП корпуса, для того чтобы проверить работу разведчиков и самим взглянуть на противника. Шли по лесной тропинке, разговаривая о делах разведчиков корпуса. И вдруг оглушительный взрыв где-то совсем рядом. Большой осколок мины глубоко врезался в ногу Григория Аракеловича. Я увидел, как он, схватившись рукой за бедро, медленно оседает на землю.

— Что с тобой?! — Я бросился к нему.

Но Газарян ничего не ответил. Он был уже без сознания. Смуглое лицо его стало белым как полотно, Подбежали солдаты, оказавшиеся неподалеку. Вместе сделали перевязку. Потом подполковника на руках доставили в медсанбат дивизии. Он оставался в шоковом состоянии.

— Придется ампутировать ногу, — сделал заключение хирург.

— Нельзя ли обойтись без ампутации? — вмешался я.

Не в моих привычках было вмешиваться в чужие дела, но тут я не мог оставаться в стороне. Григорий был для меня не только боевым соратником, но и другом, однокашником по военной академии. И я повторил вновь:

— Пожалуйста, доктор, если есть хоть малейшая надежда.

— Попробуем, но надежды мало.

Вскоре врачам удалось вывести Газаряна из шокового состояния. Была сделана операция. Затем его эвакуировали в полевой госпиталь, а оттуда — самолетом в Москву. Сердце сжималось от боли, когда мы прощались с Газаряном, этим талантливым, всеми уважаемым человеком.

— Ничего, Максим, я еще вернусь к тебе, — чуть слышно проговорил он в последнюю минуту.

Но возвратиться на фронт Григорию Аракеловичу больше не довелось. Полтора года провел он в госпитале. Ногу ему спасли. Но к моменту выписки война уже закончилась. После завершения лечения он был назначен на преподавательскую работу в Военную академию имени М. В. Фрунзе.

Так перед самым началом наступления мы лишились начальника разведки корпуса. Нужно было срочно что-то предпринимать. Посоветовавшись с генералом М. И. Симиновским, я предложил назначить начальником разведки 5-го гвардейского корпуса моего заместителя по вспомогательному пункту управления подполковника Н. А. Пантелеева. Это предложение было принято.

В ночь на 23 июня шел мелкий, противный дождь. Казалось, весь мир затянут какой-то мокрой серой сеткой. И так кругом болота, а тут еще с неба сыплет и сыплет. Однако к рассвету дождь прекратился.

Ровно в 6 часов утра, как и намечалось по плану, началась артиллерийская подготовка. Многое мне пришлось повидать на фронте, но такого шквала огня я еще никогда не видел. Сотни орудий и минометов одновременно вели стрельбу, причем не по площади, а главным образом по заранее намеченным целям. Противник пытался отвечать, но вскоре мы заметили, что интенсивность контрогня резко снижается. Это говорило о том, что вражеские батареи находятся в трудном положении.

До конца артподготовки оставалось еще около часа, когда к нам начали поступать донесения наблюдателей, из которых следовало, что на ряде участков гитлеровские солдаты, не выдержав обстрела, начинают перебегать из первой траншеи во вторую. Увидев это, гвардейцы 61-го полка 19-й гвардейской стрелковой дивизии, а затем и 17-й гвардейской дивизии сами начали подниматься в атаку, не ожидая конца артподготовки.

Генерал И. И. Людников тут же приказал перенести огонь артиллерии в глубину обороны противника и начинать общую атаку. Батальоны первого эшелона броском преодолели расстояние, отделявшее их от вражеских окопов, и, захватив не только первую, но и вторую траншеи, в быстром темпе продолжали безостановочное движение по направлению к реке Лучеса.

Разведывательные группы стрелковых батальонов захватили первых пленных. Ими оказались солдаты 347-го полка 197-й пехотной дивизии. Результаты допросов целиком и полностью подтвердили данные, которые имелись в нашем распоряжении. Но удалось выяснить одну любопытную деталь. Показания пленных свидетельствовали о том, что их полк начал отход, не дожидаясь приказа. Они сообщили также, что фузилерный батальон (так назывались, по старой традиции, пехотные части и подразделения, укомплектованные пруссаками), который находился в резерве, в ночь перед атакой был введен на передний край для уплотнения боевых порядков. Это значило, что сейчас командир гитлеровской дивизии находится в затруднительном положении, Резервов, судя по всему, у него больше нет.

Невольно вспомнилось, что несколько раньше фашистский генерал Гельмут Гольвитцер, назначенный Гитлером военным комендантом Витебска, получил приказ удерживать этот плацдарм во что бы то ни стало. И Гольвитцер, возглавлявший 53-й армейский корпус, заверил фюрера, что его приказ будет выполнен. А вот теперь наша артиллерия, наши устремленные вперед батальоны вносили существенные поправки в планы немецко-фашистского командования, в обещания генерала.

Как я уже упоминал, еще на рекогносцировке, проводившейся под руководством Маршала Советского Союза А. М. Василевского, командующий фронтом поставил перед нашей армией задачу сохранить в целости и исправности мосты через реку Лучеса. Мы тщательно и всесторонне готовились к этому. И как водится, выполнение столь ответственного задания было поручено разведчикам.

Группа гвардии лейтенанта Алексея Щербакова, в состав которой входило всего десять человек, первой подошла к реке. На плечах отходящих гитлеровцев гвардейцы ворвались на мост.

— Дело сделано! — радостно воскликнул командир группы.

Но торжествовать еще было рано. Выяснилось, что за мостом слева расположена огневая точка, а справа на прямой наводке стоит артиллерийская батарея. А при таком условии и мост уже не мост. Попробуй переправить по нему стрелковые подразделения и танки.

Быстро оценив сложившуюся обстановку, гвардии лейтенант решил не дожидаться подхода наших батальонов. Три разведчика во главе с сержантом бросились к пулеметной точке и ликвидировали ее. После этого офицер повел всю группу к батарее. Но повел не прямо, а в обход. Атака на батарею оказалась такой неожиданной, что в коротком бою вся прислуга была уничтожена, а разведчики захватили шесть исправных орудий, две автомашины с боеприпасами, два пулемета.

Вскоре по мосту через Лучесу, охраняемому нашими автоматчиками, началась переброска на противоположный берег пехоты, танков, артиллерии. Гвардии лейтенант Щербаков за этот бой, за образцовое выполнение сложного и ответственного задания был награжден орденом Красного Знамени. Высоких наград были удостоены и другие разведчики его группы.

Второй мост через Лучесу удалось захватить разведгруппе 296-го инженерно-саперного батальона. Сначала разведчики шли в боевых порядках пехоты. У них была задача найти место для наведения переправы на тот случай, если мост окажется взорванным. Откровенно говоря, никто не надеялся, что гитлеровцы подарят нам мост. Однако, подойдя к реке, разведчики обнаружили, что он еще цел. У свай что-то делали вражеские саперы.

— Отрезать саперов! — прозвучала команда.

Расчет был верный: не захотят гитлеровцы взорваться вместе с мостом. Так оно и получилось. Видя, что их окружают, вражеские солдаты и думать забыли о взрыве. Через некоторое время заряды взрывчатки были обезврежены. И мост радостно загудел под гусеницами наших танков.

Я тотчас доложил командарму о захвате мостов. В сущности, о первом он уже знал. Что же касается второго, то генерал И. И. Людников тут же спросил:

— Кто возглавлял группу?

Старшина Юдаков.

Докладывал я, как положено: по-деловому, коротко. Но, помимо моего желания, в голосе звучала такая радость, что командующий улыбнулся:

— Да, вот они каковы, наши разведчики!

Захват мостов через Лучесу обеспечил быстрое форсирование реки. Соединения 39-й армии развивали наступление во все нарастающем темпе. Разведывательные группы, используя пробоины, образовавшиеся в боевых порядках противника, устремились в глубину его обороны. Разведчики вели наблюдение, захватывали «языков», совершали дерзкие налеты на штабы, нарушали связь.

Разведгруппа 45-го стрелкового полка, которой командовал младший лейтенант И. Е. Новиков, действуя на фланге своей части, овладела пешеходным мостиком через реку. Затем напала на узел связи и разгромила его, захватив пленных и документы. Продвигаясь дальше, разведчики обнаружили телефонный провод.

— Не иначе где-то неподалеку штаб. Давай-ка дозор вперед, — распорядился младший лейтенант. — Только осторожнее, чтоб комар носу не подточил!

Вскоре дозорные заметили землянку, к которой шел провод. Осмотрелись. Вроде бы вокруг тихо. Решили атаковать. Налет был настолько внезапным, что гитлеровцы и опомниться не успели. Часть из них была убита, часть захвачена в плен. Разведчики не ошиблись. В землянке действительно располагался штаб вражеской части. Многие важные документы попали в наши руки.

Наступление развивалось успешно. Достаточно сказать, что уже к 13 часам на разных участках только разведчиками было захвачено свыше ста пленных. Некоторых из них доставили на наблюдательный пункт командующего армией. Прямо тут с помощью переводчика я допрашивал их. Для такой спешки имелись немалые основания. Мы были обязаны точно знать, что делает и что замышляет противник.

Меня, в частности, очень интересовал корпусной резерв гитлеровцев — 280-й пехотный полк. Мы знали, что он располагался в районе деревни Мокшаны. Но где он сейчас? Будет ли полк брошен в контратаку или займет оборону на каком-то заранее подготовленном рубеже? Было известно, что один из таких рубежей подготовлен на западном берегу реки Череничанка.

Для уточнения обстановки начальник разведки 17-й гвардейской дивизии гвардии капитан X. А. Джанбаев выслал разведгруппу в район севернее деревни Леденки. Она должна была, наблюдая за дорогой, засёчь момент начала движения 280-го пехотного полка противника и определить, куда он выдвигается. Группу возглавил гвардии младший лейтенант Б. Громыхин.

Достигнув намеченного района, группа приступила к наблюдению. Вскоре было установлено, что в деревне Ледепки, располагавшейся на западном берегу Череничанки, находится всего лишь около взвода пехоты. Никакого движения по дороге, ведущей к Мокшанам, не отмечалось. Передав по радио результаты наблюдения в штаб дивизии, Громыхин попросил разрешения атаковать вражеский взвод. Пленные могли бы дать важные сведения. Такое разрешение было дано.

Через некоторое время мы получили еще одну радиограмму, из которой следовало, что разведчики добились успеха. Захваченные пленные сообщили, что 280-й пехотный полк, располагавшийся в Мокшанах, был по тревоге переброшен в район леса северо-восточнее Леденки с задачей занять оборону и остановить наступление русских.

По сообщениям тех же пленных нам стало известно, что остальные части 95-й пехотной дивизии, в состав которой входил их полк, брошены в район Бешенковичей для борьбы с партизанами, значительно активизировавшими свою боевую деятельность.

Все эти сведения имели для нас исключительно большое значение. Сопоставив их с информацией которая была получена из других источников, мы пришли к выводу, что резервы противника уже использованы и в ближайшие сутки трудно ожидать каких-либо существенных изменений в группировке вражеских сил. Правда, гитлеровцы могли попытаться перебросить на участок прорыва какие-то части из состава 6-й авиаполевой и 206-й пехотной дивизий, оборонявшихся на второстепенном направлении северо-восточнее Витебска. И для того чтобы такая переброска не стала для нас неожиданностью, я поставил перед начальником разведки 84-го стрелкового корпуса подполковником И. Н. Марьиным задачу: принять меры к своевременному обнаружению начала перегруппировки.

Вскоре Марьин доложил, что захваченные пленные дают показания: 6-я и 206-я дивизии находятся в первой линии. Им приказано удерживать занимаемые позиции во что бы то ни стало. Следовательно, о переброске этих соединений на другой участок не могло быть и речи.

Почти в то же самое время было получено донесение от армейской разведгруппы, действовавшей примерно в четырех километрах юго-западнее Витебска. Из сообщения следовало, что движения пехоты и артиллерии здесь также не отмечается. Таким образом, все говорило о том, что сегодня противник не сумеет предпринять никаких эффективных мер для того, чтобы попытаться остановить наши части.

Уже в 15 часов я доложил свои выводы генералу Людникову. Он внимательно посмотрел на меня:

— Значит, говорите, не ожидается ввода в бой резервов? Это очень хорошо!

Он еще раз пристально взглянул на меня, как бы давая понять, что я беру на себя большую ответственность. И тут же дал приказ всем частям и соединениям увеличить темп наступления.

Приказ командующего армией был выполнен. На участке прорыва наши войска углубились в оборону противника до 15 километров и вышли на рубеж Песочно, Чековище, Березуха, овладели большаком Витебск — Мокшаны. В результате первого дня боев 197-я пехотная дивизия противника фактически перестала существовать. Крепко били мы ее и раньше, в частности, под Духовщиной, но теперь, кажется, это был полный и окончательный разгром. Основная масса личного состава полегла в бою или была захвачена в плен. Оставшиеся солдаты разбежались по лесам.

Захваченный позднее в плен командир крупного пехотного формирования, которого допрашивали в моем присутствии, рассказал, что подчиненные ему силы не выдержали сокрушительного удара и стали отступать без приказа. Полки таяли буквально на глазах. Солдаты, бросая оружие, боеприпасы, транспортные средства, думали лишь о своем спасении.

К исходу дня в штабе армии подводились предварительные итоги боев. Они радовали. Разгромив 197-ю пехотную дивизию и выйдя во фланг и тыл витебской группировке противника, наши войска создали реальные предпосылки для полного ее окружения. Но пока еще только предпосылки. У гитлеровского командования оставалась возможность отвести соединения 53-го армейского корпуса на запад. Будет ли сделана такая попытка? А если будет, то когда?

На эти вопросы должны были дать ответ разведчики. Значит, им снова предстояло действовать. Не скрою, сотрудники разведотдела чувствовали себя, как говорится, на пределе. А что говорить об офицерах, сержантах, солдатах, которые уже почти сутки принимают непосредственное участие в боях?!

Как только стемнело, во всей полосе армии были организованы многочисленные поиски. Группы, находившиеся во вражеском тылу, получили по радио приказ: усилить наблюдение за дорогой Витебск — Бешенковичи, следить за выдвижением пехоты, танков и артиллерии в западном и юго-западном направлениях. Офицеры разведотдела не отходили от радистов, которые поддерживали связь с этими группами.

Начиная с двух часов ночи стали поступать донесения от разведчиков. Радировали различные группы, но суть докладов сводилась к следующему: по дороге от Витебска на Бешенковичи сплошным потоком движутся автомобили и повозки. Одна из групп, действуя из засады, разгромила обоз противника, уничтожила около 30 гитлеровцев и захватила в плен офицера интендантской службы 206-й пехотной дивизии, который показал, что в ночь на 24 июня он получил приказ сопровождать дивизионные тылы. Весь боевой состав, техника и штаб фашистского соединения еще оставались в Витебске.

Чуть позже к нам поступили данные о том, что на переднем крае, западнее Бабиничей, захвачены пленные из 52-го егерского полка 6-й авиаполевой дивизии, а в районе деревни Пушкарцево пленные из 413-го пехотного полка 206-й пехотной дивизии. Показания пленных свидетельствовали о том, что их части получили приказ к утру отойти на последний Витебский оборонительный обвод. Приказ этот касался и остальных частей упомянутых дивизий.

Картина начала проясняться. Теперь у меня не было сомнений: гитлеровцы отводят тылы в направлении Бешенковичей, а 6-ю авиаполевую и 206-ю пехотную дивизии — в район Витебска. Это позволяло усилить правый фланг 53-го армейского корпуса. Видимо, таким образом немецко-фашистское командование надеялось воспрепятствовать полному окружению.

Ранним утром 24 июня войска 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов снова двинулись вперед, стремясь завершить маневр, имеющий целью рассечение боевых порядков противника и окружение его группировки.

17-я гвардейская дивизия получила задачу наступать в направлении Вороны, Каныши, с тем чтобы отрезать пути отхода войск противника. И сразу же на флангах дивизии начали действовать ее полковые и дивизионные разведчики. Словно невидимые щупальца выдвинулись в стороны и вперед. Они первыми обнаруживали препятствия и предупреждали о них.

Так группа гвардии младшего лейтенанта В. Комарцева быстро достигла деревни Заозерье. Здесь бойцы обнаружили до полка вражеской пехоты и десять самоходных орудий. Офицер немедленно сообщил об этом в штаб дивизии и организовал засаду. С какой целью? Нужно было выяснить, что намерены гитлеровцы предпринять дальше.

На дороге появились три фашистских солдата. В короткой схватке один из них был убит, а двое пленены. Выяснилось, что пленные взяты из 2-й роты 50-го егерского полка 4-й пехотной дивизии, часть подразделений которой в ночь на 24 июня была переброшена сюда с рубежа севернее Витебска, где действовал наш сосед справа — 43-я армия. Перед этими подразделениями ставилась задача задержать продвижение наших войск путем нанесения контрударов.

Получив от разведчиков эти сведения, командир 17-й гвардейской дивизии гвардии генерал-майор А. П. Квашнин немедленно отдал распоряжение подготовиться к отражению контратак. Одновременно он доложил обо всем в штаб армии. Мы в свою очередь немедленно поставили в известность своих соседей. Дескать, имейте в виду, что на вашем участке оборона противника ослаблена. 43-я армия не замедлила воспользоваться этой информацией. Ее соединения увеличили темп наступления, продвигаясь навстречу нам с северо-востока.

В ночь на 25 июня части 17, 19 и 91-й гвардейских стрелковых дивизий вышли к реке Западная. Двина. Здесь два упомянутых соединения встретились с войсками 43-й армии. Вражеская группировка оказалась в кольце. Мало того, общими усилиями ее удалось рассечь на две части. Первая, в которую входили 208-я и 246-я пехотные дивизии и два полка 6-й авиаполевой дивизии, была зажата юго-западней Витебска. Вторая, состоявшая из частей 4-й пехотной дивизии, одного полка 6-й авиаполевой дивизии и остатков 197-й пехотной дивизии, была окружена севернее Островно. Таким образом, войска фашистского 53-го армейского корпуса, включая командование, штабы, всю боевую технику, оказались в котле.

Как только все это стало окончательно ясно, генерал И. И. Людников доложил в штаб фронта. Через некоторое время оттуда раздался телефонный звонок. По характеру разговора я понял, что на другом конце провода — генерал И. Д. Черняховский. Он поздравлял нас с крупным успехом. «Теперь не выпускать!» — сказал он.

Какое-то совершенно незнакомое чувство поднялось в душе. Нечто подобное испытывал я в те дни, когда осенью 1942 года мы впервые двинулись вперед на нашем участке фронта. Тогда мы радовались окончанию противостояния. Каждая деревня, освобожденная нашими подразделениями, приносила радость. Каждый метр родной земли, отбитый у оккупантов, мы готовы были целовать. Но теперь все смотрелось через иную призму. Другими были масштабы, другой была и радость.

Много раз за минувшие месяцы мы, собравшись в какой-нибудь землянке или блиндаже, говорили о блестящих победах, одержанных Красной Армией под Сталинградом и на Курской дуге. Потом наш разговор неоднократно возвращался к окружению немецко-фашистской группировки на юге, к корсунь-шевченковскому котлу. Вновь и вновь взгляды обращались к картам, и каждый из нас мысленно рисовал мощные, сходящиеся в какой-то точке стрелы и на нашем участке фронта. Увы, тогда те стрелы были лишь в мечтах. А теперь эта мечта стала явью. Пришел и на нашу улицу праздник.

Впрочем, праздновать было еще рано. Обстановка оставалась еще очень серьезной. Может показаться парадоксальным, но факт оставался фактом: окруженная группировка по численности почти не уступала нам. И ни у кого не было сомнений в том, что гитлеровцы постараются разорвать кольцо, соединиться со своими главными силами. Оставалось выяснить, где и когда они попытаются сделать это. Разгадку, разумеется, должны были найти разведчики. А для этого требовались «языки» из окруженных частей противника.

В ночь на 26 июня соединения армии выслали свои разведывательные группы в те районы, где попытка вырваться из окружения представлялась наиболее вероятной.

В районе Островно группа разведроты 91-й гвардейской дивизии, возглавляемая гвардии сержантом Г. К. Лояль, захватила обер-лейтенанта из инженерного батальона 4-й пехотной дивизии. Выяснилось, что оп по заданию своего командования изучал местность с точки зрения возможности выхода здесь из окружения. Сообщил он, что численность личного состава дивизии достигает 10 тысяч человек.

Другая группа, в которую входили бойцы разведроты 17-й гвардейской дивизии, захватила пленных западнее деревни Башки. Гвардии младший лейтенант Ф. В. Горшков начал было допрашивать пленных, но в этот момент поступил сигнал, что группу окружают фашисты.

Гвардейцы приняли неравный бой. Часть из них отбивалась огнем автоматов, гранатами. А несколько человек во главе с гвардии сержантом В. Архиповым скрытно подобрались к позиции одиночного орудия, неизвестно каким образом оказавшегося здесь, и захватили его. Вот тут-то и пригодилось знание трофейной боевой техники.

Не зря разведчики изучали ее. Через какую-то минуту в самой гуще атакующих фашистов стали рваться снаряды. Более 50 гитлеровцев осталось лежать на земле. Воспользовавшись замешательством в стане врага, разведчики не только сами вышли из окружения, но и сумели вывести пленных.

На допросе те показали, что в районе деревень Павловичи, Рути, Башки сосредоточиваются части в-й авиаполевой, 206-й пехотной и один полк 246-й пехотной дивизий. Всей этой группировкой командует генерал-лейтенант Хиттер. Он намерен нанести удар в направлении Островно, прорвать кольцо окружения и соединиться с войсками, находящимися севернее этого населенного пункта.

Естественно, что планы фашистского генерала не совпадали с нашими. По замыслу командующего 39-й армией предстояло дробить окруженную группировку и уничтожать ее по частям. Поэтому тут же были отданы приказания о частичной перегруппировке наших сил и средств. Но этого, как мы понимали, будет недостаточно. Иван Ильич Людников обратился за помощью к командующему фронтом.

— Вам поможет авиация, — ответил Черняховский. — Кроме того, посылаю гвардейский мотоциклетный полк.

Вскоре над полем боя появились бомбардировщики и штурмовики. Авиаторы действовали точно, расчетливо. Из дивизий докладывали, что каждая бомба ложится в цель, и просили поблагодарить летчиков. Все попытки противника вырваться из окружения терпели провал. Судьба окруженных частей ни у кого из нас не вызывала сомнений: уничтожение или плен. Иного выхода не оставалось.

Было бы неправильным полагать, что задачи разведчиков ограничивались сбором сведений об окруженных подразделениях и частях противника. Выполняли они задания и другого характера. Особенно касалось это разведчиков-артиллеристов. Среди них особенно отличился гвардии сержант Никифор Михайлович Пархоменко.

Еще при прорыве обороны противника он, захватив с собой радиостанцию и карту с заранее занумерованными ориентирами, выдвинулся вперед и замаскировался на ничейной полосе. Отсюда ему предстояло корректировать огонь наших батарей.

Солнце стояло еще высоко, когда Пархоменко начал изучать вражеские позиции. Заметив на опушке леса вспышку, оп бросил короткий взгляд на карту и тут же поднес к губам микрофон:

— Внимание, я — «Волна», я — «Волна»! Правее ноль третьего, у самого леса, минометная батарея. Рядом — дзот…

Через несколько минут над разведчиком с мягким шелестом пронеслись снаряды. Там, где были вражеские огневые позиции, поднялись клубы дыма и пламени.

В это время, отвечая нашим, заработали два фашистских орудия. И тут же в эфир полетело сообщение:

— Ориентир ноль пятый. Пятьдесят метров левее — артиллерийская батарея…

И снова точный, поражающий огонь, от которого нет спасения.

Пархоменко работал на передачу считанные секунды и, как было условлено, чередовал три различные волны. Предосторожность была не лишней. Вражеская радиоразведка стремилась сделать все возможное для того, чтобы засечь наших корректировщиков.

Начало темнеть. Пархоменко осторожно пополз вперед. Когда удалось отыскать на болоте маленький бугорок, разведчик остановился на нем. Отсюда хорошо просматривалась местность.

Вскоре метрах в 150 от болота появились вражеские тягачи с тремя орудиями. Они остановились. Возле орудий засуетились расчеты.

— Я — «Волна», я — «Волна»! — сразу же понеслось в эфир. — Внимание! В квадрате…

На том месте, где развертывалась гитлеровская батарея, дыбом встала земля, все окуталось едким дымом.

Вскоре полк вышел к Западной Двине. Чтобы форсировать реку, нужно было уничтожить или, во всяком случае, подавить огневые точки противника, расположенные на противоположном берегу. Тут без точной корректировки не обойтись. И эту задачу вновь поручили Пархоменко. Только на этот раз ему дали новый позывной — «Кукушка».

Километрах в четырех от огневых позиций разведчики, дождавшись наступления темноты, связали небольшой плот, погрузили на него автоматы, гранаты, радиостанцию. Неслышно оттолкнулись от берега и растворились во мраке. А уже через два часа радисты приняли первый сигнал от «Кукушки». Голос Пархоменко звучал спокойно и уверенно.

Всю ночь корректировал отважный разведчик огонь 122-го гвардейского артиллерийского полка. Чтобы не быть обнаруженным, он возможно чаще переходил с места на место. И все это на территории, занятой фашистами. Благодаря его точным действиям батареи нанесли противнику столь чувствительные удары, что при форсировании Западной Двины пехота понесла минимальные потери.

За выполнение этих заданий, исключительное мужество и отвагу гвардии сержанту Н. М. Пархоменко было присвоено звание Героя Советского Союза. Но к сожалению, Никифору Михайловичу не довелось дожить до победы. Последний раз он вышел на корректировку огня в конце 1944 года.

— Ориентир ноль седьмой, скопление пехоты. Левее на дороге танки на марше, направляются на восток…

Это было последнее донесение разведчика. Его нашли под утро истекающим кровью. В руке была стиснута микрофонная трубка. Он еще дышал, когда его подобрали товарищи.

— Не заметил фрицев, которые подкрались ко мне, — собрав последние силы, рассказывал он. — В последний момент гранатой их… Но и они меня… Потом полз…

Спасти Пархоменко не удалось. Медицина, как говорится, в таких случаях бессильна. Боевые друзья похоронили его с воинскими почестями. А салютом ему был залп по фашистам из всех орудий полка.

Напряженные бои за овладение Витебском продолжались. Нашим разведчикам никак не удавалось проникнуть в город. Слишком плотными были боевые порядки противника. Тогда начальник разведки 158~й стрелковой дивизии майор Д. С. Кравчук удовлетворил просьбу немцев-антифашистов — послал их в разведку. Перед ними стояла задача: проникнуть в город, выйти к Западной Двине, выяснить, какие оборонительные сооружения имеются на ее берегах, какими подразделениями они заняты.

Перед выходом на задание один из немцев подошел к майору Кравчуку:

— Спасибо, что верите нам!

Через несколько часов антифашисты возвратились.

Они сообщили, что подразделения 206-й пехотной дивизии, которые обороняют восточную часть города, па рассвете должны отойти в траншеи на западном берегу реки. Отход предполагалось совершить скрытно.

Командир 158-й дивизии полковник И. Д. Гончаров, получив эти сведения, правильно оценил обстановку. Он решил стремительно атаковать врага именно в момент отхода. Так и было сделано. Части ворвались на восточную окраину, смяли отходящие фашистские подразделения и устремились в глубь городских кварталов. Это произошло ранним утром 26 июня.

Но командир дивизии не обольщался успехами. Впереди лежал мост через Западную Двину. Успеют фашисты взорвать его — дальнейшее продвижение сразу же приостановится. Нужно попытаться предотвратить взрыв. Эту задачу получила группа саперов-разведчиков во главе со старшим сержантом Ф. Т. Блохиным.

Пробираясь к мосту, группа несколько раз сталкивалась с фашистскими автоматчиками. Но обходя их или уничтожая, если обход был невозможен, разведчики упорно шли к своей цели. Вот наконец и мост. А вот и провод, ведущий к зарядам огромной разрушительной силы. Его режут бойцы. Но быть может, он не единственный? Стремительный бросок — и разведчики уже па мосту. Где-то далеко внизу катит свои волны река. У противоположного берега поднялось пламя. Очевидно, фашисты, не полагаясь полностью на подрывников, решили продублировать их действия пожаром.

— Вперед, товарищи, вперед! — кричит Блохин. А сам ни на мгновение не упускает из виду тот провод, который, вероятно, ведет к детонатору, установленному у заряда взрывчатки. Ни минуты не раздумывая, Федор Блохин перемахивает перила и бросается в воду. Мигом промокшее обмундирование, автомат, оставшиеся гранаты тянут его на дно, но он, прилагая неимоверные усилия, подплывает к одной из опор моста. Сюда уходит провод, значит, тут и нужно искать взрывчатку. Да, она здесь. Дублирующей проводки пе видно. Сильный удар ножа перерубает смертоносную нитку. Теперь занять оборону на западном берегу, удержаться до подхода наших подразделений…

Так был предотвращен взрыв моста. Наша пехота, воспользовавшись им, быстро преодолела реку и овладела западной половиной Витебска. А разведчики, выполнив поставленную перед ними задачу, с интересом наблюдали за саперами, извлекавшими взрывчатку.

— Ну, братцы, считайте, что нам повезло! Тут тонны две наверняка будет. Если бы фрицы успели взорвать, ничего бы от моста не осталось.

— Да и от тебя тоже. Небось, когда пробегал тут, поджилки тряслись? Две тонны!

— Нам с тобой и двух килограммов хватило бы. Не о нас разговор…

Да, не о себе думали они в час смертельной опасности. Выполнить задание, обеспечить быструю переправу наступающих частей — вот что было в мыслях у каждого. И подвиг их был оценен по достоинству. Все, кто входил в состав группы, были награждены орденами. А старший сержант Федор Тимофеевич Блохин стал Героем Советского Союза.

К утру 26 июня войска 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов освободили Витебск. Но ожесточенные бои с окруженными группировками противника продолжались. Гитлеровцы стремились во что бы то ни стало прорваться на запад. Их удар обрушился на боевые порядки 17-й гвардейской дивизии. В этом ударе участвовало более двух пехотных дивизий, поддержанных танками и самоходными орудиями.

Вначале казалось, что силы врага более или менее равномерно распределены на всем участке. Но затем стало ясно, что наиболее сложная обстановка складывается там, где оборонялся 48-й гвардейский стрелковый полк.

Гвардейцы стояли насмерть. Рядом с бойцами, командирами и политработниками подразделений находились офицеры штаба полка, связисты, тыловики. Полковая артиллерия вела огонь прямой наводкой. В одном из орудийных расчетов остался невредимым лишь гвардии сержант М. Боченков. Осколком снаряда был разбит прицел. Тогда командир орудия стал осуществлять наводку по каналу ствола: откроет замок, наведет на цель, зарядит и только тогда стреляет. Затем Боченков снова открывал замок и готовился к следующему выстрелу.

Зачастую схватки разгорались непосредственно па огневых позициях. Во время одной из них был убит командир 26-го гвардейского артиллерийского полка гвардии майор Ф. И. Дымовский. Но орудия продолжали вести огонь. Бой стал еще более ожесточенным. Бойцы мстили гитлеровцам за смерть своего командира, за смерть павших товарищей.

В ожесточенном бою погиб смертью героя заместитель командира 48-го гвардейского стрелкового полка гвардии подполковник В. С. Сметанин. Он несколько раз поднимал солдат в контратаки. В одной из них он был смертельно ранен. Когда гвардейцам удалось отогнать гитлеровцев от того места, где он упал, они увидели, что ноги мертвого офицера связаны колючей проволокой. Фашисты, верные себе, измывались даже над павшими. Позже нам стало известно, что гвардии подполковнику Сметанину Владимиру Сергеевичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Быть может, трудно поверить, но только в течение 26 июня фашисты предприняли 22 атаки. Во второй половине дня ценой огромных потерь им удалось прорвать оборону одного из батальонов полка. В образовавшуюся брешь гитлеровцы бежали беспорядочно, не пытаясь даже расширить прорыв. Каждый думал только о спасении собственной жизни. Кстати, нашим частям удалось очень скоро восстановить положение, снова завязать мешок.

Как только стало известно, что отдельным подразделениям гитлеровцев удалось прорваться в лесной массив, прилегающий к озеру Мошно, я выехал в 17-ю гвардейскую дивизию. Вместе с начальником разведки X. А. Джанбаевым мы обсудили создавшееся положение. Было решено выслать конные разъезды с тем, чтобы установить состав укрывшихся в лесах вражеских войск.

Отлично действовал конный разъезд гвардии лейтенанта И. Г. Зеленского. У опушки леса разведчики спешились. Они пробирались от дерева к дереву, пока не обнаружили группу фашистов. Завязался короткий бой. И вот десять «языков» доставлены в штаб дивизии. Пленные показали, что в лесу укрылся 312-й пехотный полк 206-й пехотной дивизии. Я хотел продолжить допрос, но тут мне сообщили, что разведчики 164-й стрелковой дивизии захватили в плен командира 53-го армейского корпуса генерала от инфантерии Гольвитцера и его начальника штаба полковника Шмидта. Я немедленно выехал на КП армии.

Столь важных пленных допрашивал сам командарм. Генерал Гольвитцер оказался довольно разговорчивым. Ответив на заданные ему вопросы, он добавил:

— Вы распознали наши слабые позиции. Русские войска переломили обе ноги, на которых стоял наш корпус. Я не понимаю, откуда у вас могли быть такие подробные сведения о наших частях…

Иван Ильич Людников показал Гольвитцеру карту, составленную нашим разведотделом в период подготовки к операции. На карте была нанесена группировка частей 53-го армейского корпуса и его соседей, система обороны, расположение огневых точек.

Гольвитцер долго и внимательно рассматривал карту. Потом, взглянув на Шмидта, задумчиво проговорил:

— Если бы надписи здесь были на немецком языке, я считал бы, что это рабочая карта, которой я пользовался до начала боев. Впрочем, система огня здесь отражена полнее и точнее.

Шмидт пробурчал в ответ что-то нечленораздельное. Его грубое мясистое лицо и сейчас выражало надменность, но в выпуклых серых глазах светился страх.

Генерал И. И. Людников приказал мне лично доставить пленных в штаб фронта. Сборы были недолгими, и мы тронулись в путь. Впереди — наша открытая машина, следом — машина с охраной. Дорога, то поднимаясь на невысокие холмы, то спускаясь в низины, бежала навстречу нам.

Гольвитцер сидел спокойно. Шмидт же все время украдкой посматривал по сторонам, а когда машина свернула на глухую просеку, заметно оживился. Он что-то сказал по-немецки своему бывшему командиру корпуса. Тот ответил ему резко, недружелюбно. Я невольно насторожился. Не затевают ли пленные какую-нибудь авантюру? Оглянувшись, я увидел машину с автоматчиками. Она, словно привязанная веревочкой, шла за нами не отставая.

Вскоре я почувствовал, что обмен фразами, оставшимися для меня непонятными, поссорил генерала Гольвитцера и полковника Шмидта. И первый из них, видимо для того чтобы досадить второму, вдруг обратился ко мне с вопросом, знаю ли я французский язык. Знал я его плоховато, в объеме программы военной академии. Но Гольвитцеру это было не так важно. Он, судя по всему, хотел насолить своему коллеге, заговаривая со мной.

Лес кончился. Машины продолжали двигаться по проселочной дороге. Заметив большую группу пленных, расположившихся на поляне, немецкий генерал попросил меня остановиться.

— Хочу попрощаться с солдатами, — объяснил он. — Вы офицер, вы должны понять меня.

— Хорошо, но только попрощаться. Никаких митингов я не допущу.

Машины остановились. Сотни немецких солдат отдыхали на траве. Кто-то сидел, кто-то стоял. Группу пленных охраняли автоматчики. Гольвитцер поднялся и вскинул руку.

— Мои солдаты! — В голосе генерала зазвучали надрывные, трагические нотки: — Я был с вами на полях войны и вместе с вами разделил горькую участь плена…

Не знаю, на что рассчитывал генерал, но никто из пленных даже не посмотрел в его сторону. Напротив, многие из них повернулись к своему бывшему командиру спиной, а некоторые вообще поднялись и пошли прочь от дороги.

Генерал пошатнулся, побледнел. Тяжело опустившись на сиденье машины, он хрипло проговорил по-французски:

— Увезите меня отсюда… Увезите скорее! Неужели и они начинают понимать, что Германия катится в пропасть, идет к гибели…

— Вы ошибаетесь, господин генерал, — возразил я. — Это фашизм погибнет, а Германия останется.

— Может быть, может быть.

Больше он не произнес ни слова. Молчал и Шмидт. Думается, он прекрасно понял, о чем мы говорили. Он сгорбился, крупная голова его почти совсем ушла в плечи.

Все это происходило во второй половине дня 26 июня. А менее чем через сутки части и соединения 39-й и 43-й армий завершили ликвидацию окруженных гитлеровцев. Там, где враг не сдавался, его уничтожали. Но все чаще и чаще над кустами взлетал вверх белый лоскут, свидетельствующий о том, что немцы сознают безвыходность своего положения.

За четыре дня боев гитлеровцы потеряли убитыми свыше 18 тысяч солдат и офицеров. Свыше 19 тысяч сдалось в плен. Только разведчики нашей армии захватили четырех генералов и около шестидесяти старших офицеров. Витебская группировка, в состав которой входило пять вражеских дивизий, перестала существовать.

А нас уже ждали новые фронтовые дороги.

Недолгой была передышка. Двигаясь вплотную за соединениями 5-й армии, которой командовал генерал Н. И. Крылов, мы вскоре оказались па литовской земле. И вот уже в окулярах стереотрубы я вновь вижу позиции гитлеровцев. И вот уже снова, собравшись в блиндаже, мы склоняемся над картами для того, чтобы нанести на них выявленные огневые точки, позиции артиллерийских и минометных батарей. Правда, первый доклад командующему армией о противостоящем противнике изобиловал словами «предположительно», «возможно», «необходимо уточнить», которые я и сам не терпел. Но таков уж закон разведчиков: если нет полной уверенности в чем-либо, лучше сделать оговорку, чем выдавать сведения, требующие проверки, за истину. Генерал И. И. Людников слушал меня молча. Потом негромко произнес:

— Нужна исчерпывающая информация о группировке вражеских войск. Так что поднимайте-ка, товарищ Волошин, разведчиков.

Офицеры нашего отдела выехали в соединения с тем, чтобы на месте совместно со штабами рассмотреть оптимальные варианты разведки, нацелить людей на быстрейшее выполнение задачи, поставленной командармом. К немалой нашей радости, мы убедились, что в корпусах и дивизиях, не ожидая указания сверху, начали вести активную разведку. Уже круглосуточно дежурили наблюдатели, уже готовились группы для рейдов во вражеский тыл.

В 158-й стрелковой дивизии снаряжалась в поиск группа старшего сержанта Михаила Яглинского. Объектом поиска была выбрана ближайшая траншея, до которой от нас было метров семьсот. Наблюдатели установили, что днем ее занимало небольшое подразделение гитлеровцев, вооруженных пулеметом и автоматами. Можно было предположить, что число вражеских солдат с наступлением ночи там увеличивается.

Когда стемнело, разведчики, соблюдая величайшую осторожность, гуськом, след в след, двинулись к обороне противника. Потом поползли. Впереди — подгруппа захвата, чуть сзади и по сторонам — подгруппы прикрытия. Мы, как обычно, дожидались возвращения разведчиков в одном из подразделений, находившихся на переднем крае.

На этот раз ждать пришлось недолго. Группа вернулась раньше, чем ее ожидали.

— Нет никого в этой траншее, — доложил старший сержант Яглинский.

Что бы это могло значить? Ведь днем-то все мы видели: там гитлеровцы. Как теперь решать подобную загадку? Оказалось, что Яглинский тоже думал об этом и проявил инициативу.

— Там, неподалеку от траншеи, есть домики. Так я двух хлопцев в них до завтрашней ночи оставил. Приказал сидеть тихо, себя не обнаруживать, Только наблюдать.

Рискованное решение принял старший сержант. Но, поразмыслив, мы пришли к выводу, что это, пожалуй, был единственный выход.

Следующей ночью разведчики снова отправились к вражеской траншее. Наблюдатели, оставленные Яглинским, прояснили картину. Оказалось, что фашисты, занимающие эту позицию в светлое время суток, с наступлением темноты оттягиваются в глубь своей обороны, в ближайший лес. Командир группы раздумывал недолго. Через несколько минут разведчики уже были на лесной опушке. А вскоре один из них услышал стук лопат и топоров, причем доносился он с двух направлений. Выждав еще некоторое время, разведчики осторожно вошли в лес, оставив на месте подгруппу прикрытия. Все ближе и ближе слышался стук топора. Наконец последняя остановка перед решающим броском. Гитлеровцев трое, желательно взять всех, чтобы не подняли шума. Условный знак Яглинского — и разведчики разом бросаются на врага. Дело сделано. Пленные, подгоняемые нашими бойцами, резво бегут по направлению к переднему краю.

Допрос пленных показал, что принадлежат они к боевой группе 95-й пехотной дивизии. С термином «группа» мы столкнулись впервые. Поэтому я тут же попросил переводчика уточнить, что подразумевается под этим. Выяснилось, что в минувших боях дивизия понесла тяжелые потери. Весь личный состав ее был объединен в группы, созданные вместо полков. Людей оставалось так мало, что гитлеровцы даже не выставляли боевого охранения. Они надеялись, что пребывание солдат днем в траншее создаст видимость крепкой обороны.

Больше, к сожалению, от «языков» узнать ничего не удалось. Чувствовалось, что они попросту не знают чего-либо более серьезного. Необходимо было продолжить изучение группировки противника. Яглинскому с его боевыми друзьями был предоставлен короткий отдых. После этого разведчики вновь пошли на задание. На сей раз им предстояло углубиться во вражеский тыл и выяснить, где располагаются тактические резервы.

Наметив и тщательно изучив маршрут, группа, возглавляемая старшим сержантом Яглинским, цепочкой втянулась в темный настороженный лес. Бойцы ползком преодолели просеку, вдоль которой гитлеровцы продолжали строить дзоты и оборудовать открытые площадки для пулеметов, по одному перебежали полотно железной дороги, обошли населенный пункт и снова углубились в чащу. В эту июльскую ночь разведчики прошли более 8 километров. Сделав короткую остановку, командир группы связался по радио с начальником разведки дивизии и доложил свои координаты.

Днем была принята радиограмма. Разведчики установили, что в лесу находится до батальона вражеской пехоты. «Двигаемся дальше», — передал Яглинский.

Однако, как это часто бывает на войне, жизнь внесла изменения в первоначальные планы. Группа была обнаружена противником. Нет, разведчики не допустили какой-то оплошности. Гитлеровцы совершенно случайно наткнулись на нее. Быстро оценив обстановку, поняв, что скрытно отойти не удастся, Яглинский решил принять неравный бой. Заговорили автоматы, раздались взрывы гранат. Около 40 вражеских солдат нашли свой конец в этой короткой, но предельно ожесточенной схватке. Естественно, что после такого «концерта» оставаться в тылу у противника было нельзя. Старший сержант повел своих людей обратно.

С большим трудом вышли разведчики в расположение наших войск. Вышли сами и сумели вынести раненых товарищей. В том бою был тяжело ранен сержант Константин Кириллович Шевченко, которого Яглинский всегда считал своей правой рукой. Его состояние многие находили безнадежным, но врачи сумели спасти жизнь отважного разведчика. Однако зрение он потерял безвозвратно.

В годы войны я знал немало дней и недель, требовавших крайнего напряжения сил. Но, пожалуй, не было времени труднее, чем то, которое наступило с началом боев в Восточной Пруссии. Все разведывательные подразделения, офицеры разведок частей, соединений, нашего отдела трудились день и ночь, забыв об отдыхе. И это было не случайно. Противник на всех участках оказывал ожесточенное сопротивление. В ходе боев непрерывно возникали новые и новые проблемы, связанные с уточнением его оборонительных сооружений, мест сосредоточения и путей выдвижения резервов. Если раньше мы имели возможность в той или иной степени использовать разведывательные данные, полученные от партизан, местного населения, то теперь разведчики могли полагаться только на свои собственные силы.

Разведгруппы просачивались в боевые порядки противника, захватывали пленных, выявляли долговременные огневые точки. Иногда обстановка складывалась так, что приходилось вступать в бой, блокировать доты, расчищать путь наступающим частям и подразделениям.

Бойцы 19-й гвардейской дивизии, успешно форсировав небольшую речку, заняли траншею на ее западном берегу. Но продвинуться дальше никак не удавалось. Офицер разведки 56-го гвардейского полка поставил перед гвардии старшим сержантом Ф. С. Гостевым задачу: проникнуть с разведчиками в глубину обороны противника и уточнить расположение огневых средств, в первую очередь — дотов.

Вскоре Филипп Сергеевич со своими боевыми друзьями был уже в стане врага. На схеме, которую он составлял, появлялись все новые условные знаки. Наконец все возможное было выяснено. Один из солдат с донесением отправился в расположение наших войск. Остальные разведчики отходить не спешили.

— Товарищи, — тихо проговорил Гостев, — а что, если попытаться захватить дот? И нам защита, и пехоте помощь. Вот только бы часового выманить.

Посоветовавшись, гвардии старший сержант принял решение: захватить!

Когда разведчики бесшумно подползли к ближайшему доту, они убедились, что судьба идет навстречу им. Часового не пришлось выманивать. Он стоял у входа в дот спиной к нашим бойцам. Точным выстрелом Гостев снял его. И тут же бойцы ворвались в дот. Офицер и семь вражеских солдат не успели опомниться, как были связаны. В распоряжении разведчиков оказалась прекрасно оборудованная долговременная огневая точка со всем вооружением и боеприпасами. Теперь было важно до поры до времени не обнаружить себя. Удалось и это.

Примерно через час, когда наш полк вновь начал наступать, бойцы Гостева, находившиеся в тыловом доте, открыли по фашистам огонь. Стоит ли объяснять, насколько это облегчило овладение сильно укрепленной вражеской позицией.

А вскоре разведчики доставили пленного офицера в разведотдел штаба. От них-то я и узнал все подробности этого дерзкого рейда. Кстати, важную информацию мы получили от офицера, захваченного группой Гостева. Он, ничего не утаивая, рассказал о группировке и составе 56-й пехотной дивизии гитлеровцев, о системе долговременных укреплений в ее полосе.

Да, разведчики неизменно были глазами и ушами армии. Но в Восточной Пруссии они зачастую становились и своего рода кулаком, который наносил удар по врагу. А как же приказы, о которых упоминалось ранее? Ведь они запрещали использовать разведчиков не по прямому назначению. Смею заверить читателя, что эти требования неуклонно выполнялись и сейчас. Но тут нельзя ставить на одну ступень две разные вещи. Когда-то командир считал естественным включить в состав атакующих разведывательный взвод, роту. Против такого использования разведчиков и были направлены приказы. Совсем иное дело, если разведгруппа, выполняя то или иное задание, попадает в обстановку, которая требует активных действий. Быть может, даже не столько требует, сколько благоприятствует. Неужели в этих условиях можно оставаться в стороне?

Характерный в этом отношении случай произошел в полосе 17-й гвардейской дивизии. Сразу после форсирования реки подразделения попали под сильный пулеметный и автоматный огонь гитлеровцев. Отходить назад — значило потерять рубеж, доставшийся дорогой ценой. Оставаться на месте? Каждая минута несла с собой весьма ощутимые потери. Как правило, в такой ситуации выручал стремительный бросок вперед. Но и он был невозможен из-за проволочных заграждений, находившихся на пути.

Выручили разведчики во главе с гвардии капитаном Горобцом. Они находились несколько впереди. Быстро поняв, в каком тяжелом положении очутилась пехота, группа Горобца ползком преодолела полосу разрушенных проволочных заграждений и ворвалась в траншею. Пока шел рукопашный бой, командир взвода гвардии лейтенант Ф. В. Горшков вместе с рядовым Д. Архиповым заглушили один из дотов, бросив гранаты в открытые, подготовленные для ведения огня амбразуры. Путь атакующим стрелковым подразделениям был открыт.

Разведчики 192-й стрелковой дивизии, продвигаясь, как обычно, несколько впереди наступающих подразделений, обнаружили штабную автомашину гитлеровцев. Несмотря на то что численный перевес был на стороне врага, они, не задумываясь, вступили в бой. Ожесточенная схватка закончилась уничтожением фашистов. В руки разведчиков попали ценные документы, среди которых была схема долговременных огневых точек на участке обороны 43-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии противника.

Как видно из приведенных примеров (а их можно было бы приводить еще и еще), разведчики оказывали немалую помощь наступающим стрелковым подразделениям. Но главная задача все же заключалась в другом: в получении исчерпывающей информации о противнике, его обороне. И задача эта решалась успешно. Я уже упоминал о формулярах, которые мы вели на каждую долговременную огневую точку. Само собой разумеется, что помимо этого их местоположение наносилось и на карты. Помню, как радовались мы, когда разведчикам удавалось выявить еще один дот. Но с еще большим удовольствием мы делали пометку о том, что такой-то из них больше не существует: захвачен, разбит артиллерией или авиацией, подорван штурмовой группой.

Генерал Людников чуть ли не дважды в день требовал доклада, уточнения обстановки. Бывая у него, я замечал, что он все чаще выражает неудовлетворение. И в этом, пожалуй, не было ничего удивительного. Средний темп продвижения войск 39-й армии составлял всего три километра в сутки. И каждый из этих километров доставался весьма дорогой ценой. Ежедневно из частей и соединений докладывали о тяжелых потерях.

Одной из причин такого медленного продвижения была хорошо организованная, прекрасно оборудованная в инженерном отношении оборона врага. Ни с чем подобным раньше нам сталкиваться не приходилось. Но был и другой фактор, который оказывал существенное влияние на темпы продвижения: гитлеровцы сопротивлялись исключительно упорно, дрались до последнего патрона, снаряда.

Допрашивая пленных, анализируя их личные записи, разбирая документы и письма убитых фашистов, мы постепенно начали улавливать определенную закономерность. Она заключалась в том, что значительная часть солдат была родом из Восточной Пруссии или до начала войны жила здесь. Таким образом, гитлеровское командование помимо создания мощных укреплений делало ставку на чисто психологический аспект. «Ты дерешься за свой дом, — говорили немецкому солдату. — Если ты отступишь, русские разрушат его, расстреляют твоих родных. Только ты можешь спасти их от гибели».

Многие немецкие солдаты, как мы убедились еще в Белоруссии, не очень-то верили в победу гитлеровской Германии. Призывы отдать свою жизнь за фюрера уже не оказывали былого воздействия. Поэтому пришлось, как говорится, сменить пластинку. Теперь, наряду с прежними словами о преданности рейху, все чаще звучали иные мотивы: «Ты был в Витебске? Русские так же разрушат наши города. Ты расстреливал партизан? Теперь русские расстреляют твоих детей». И эти слова, повторяемые ежечасно, делали свое дело.

Занимая населенные пункты, наши солдаты находили там лишь пустые дома. Никого из местных жителей не оставалось на месте. Где по своей воле, а где по приказу военных властей, они уходили на запад. Случалось и худшее. Нам стало известно о нескольких фактах уничтожения целых семей. Боясь возмездия, хозяева крупных поместий убивали собственных детей, жену, а потом пускали пулю и себе в лоб.

Не секрет, что среди наших бойцов и офицеров кое-кто помышлял о мести. И вероятно, не следует этому удивляться. Слишком многое нам пришлось пережить, увидеть за минувшие годы. Были такие, у кого не осталось пи родных, ни дома. И все же чувство мести не прижилось. Советские воины правильно понимали задачи Красной Армии — армии-освободительницы. И в этом огромная заслуга политорганов, партийных и комсомольских организаций.

Еще в тот период когда бои шли на нашей территории, партийно-политическая работа приобрела определенную направленность. На совещаниях командиров и политработников, на собраниях партийного актива все чаще заходила речь об усилении интернационального воспитания, об освободительной миссии советских войск. Эта линия проводилась в жизнь с еще большей настойчивостью, как только войска вступили на территорию иностранных государств. В частях и подразделениях 39-й армии организовывались многочисленные беседы, читались лекции для офицерского состава. Их мысль кратко можно сформулировать так: «Твой враг тот, кто держит в руках оружие. Принуди его сдаться или уничтожь!» И эта работа давала свои плоды. Бойцы понимали, что Красная Армия несет не месть, а освобождение от гитлеризма, что нельзя ставить знак равенства между фашистскими солдатами и немцами вообще.

Однако вернемся к событиям тех трудных октябрьских дней. За неделю непрерывных боев войска 3-го Белорусского фронта продвинулись в пределах Восточной Пруссии до 30 километров на фронте шириной около 140 километров. 39-я армия прошла всего 21 километр, расширив полосу прорыва до 18 километров. Генерал И. И. Людников все чаще требовал донесения о потерях. И каждый раз, когда ему приносили их, Иван Ильич хмурился. Гибель солдат, сержантов и офицеров глубокой болью отдавалась в сердце генерала. Наконец он приказал соединить его с командующим фронтом.

— Считаю, что с такими потерями и в таком темпе наступать дальше нет смысла, — твердо доложил он.

Не знаю подробностей этого разговора, но генерал И. Д. Черняховский вскоре отдал приказ прекратить наступление и прочно закрепиться на занимаемых позициях. Войска 39-й армии получили столь необходимую передышку. Продолжительной ли окажется она? Ответить на этот вопрос было непросто. Все зависело от планов командования фронта, от сроков прибытия пополнения, от оперативности тыловых органов, которые должны были подвезти боеприпасы, горючее, продовольствие. И многих, когда мы обсуждали эти вопросы, охватывало двойственное чувство. С одной стороны, разумеется, хотелось отдохнуть. А с другой — велико было желание возможно скорее победоносно завершить войну.

Во второй половине марта в нашу армию прибыла группа немцев из антифашистского Комитета «Свободная Германия». Группа была многочисленной — до 80 человек. Она имела несколько необычную задачу: провести разведывательные поиски в районе Кенигсберга.

Мы и до этого доверяли антифашистски настроенным немецким перебежчикам, с пониманием относились к их готовности внести свою лепту в дело разгрома гитлеровской военной машины. И это естественно. Ведь советский народ и его союзники вели войну, имеющую своей целью уничтожение фашизма. И было бы глубочайшей ошибкой отождествлять клику Гитлера с Германией. Гитлеризм не мог овладеть умами всех граждан этого государства. Немало антифашистов вело борьбу в самой стране. Люди, искренне желавшие скорейшего освобождения своей родины от коричневой чумы, были и в армии. Кое-кому из них удавалось перейти на пашу сторону. Они, как правило, горели желанием активно участвовать в ликвидации фашистского строя. А разве можно забывать о тех, кто еще до начала войны, скрываясь от преследования, вынужден был покинуть пределы Германии?

Проанализировав обстановку, штаб армии пришел к выводу, что наиболее благоприятные условия для проведения поиска складываются в полосе 262-й дивизии. Общее обеспечение действий разводчиков было возложено на командира этой дивизии генерал-майора 3. Н. Усачева, а также на начальника разведки майора В. И. Малькова.

В соответствии с замыслом было сформировано три равные по численности подгруппы. План действий сводился к следующему. Антифашисты первой подгруппы скрытно выдвигаются к проходу через колючую проволоку и затем, уже не маскируясь, разговаривая друг с другом вполголоса, ускоренным шагом направляются к первой траншее. На окрик часового отвечают: «Возвращаемся из разведки». Достигнув траншеи, они тут же расходятся по ней вправо и влево на 200–250 метров. Теперь их задача — обеспечить переход (а потом и возвращение) остальных подгрупп, которые двигаются следом на некотором удалении. Вторая подгруппа должна была захватить пленных (а также документы) в штабе батальона, третья — во второй траншее.

Была еще одна подгруппа, состоявшая из пяти человек, с радиостанцией. Она двигалась в глубину обороны противника для разведки резервов и оборонительных сооружений.

Для прикрытия антифашистов-разведчиков были выделены значительные огневые средства. Их вступление в бой, разумеется, предусматривалось на тот случай, если гитлеровцы разгадают наш замысел и попытаются воспрепятствовать выполнению боевой задачи.

Генерал-майор 3. Н. Усачев утвердил план поиска. Он разрешил также включить в поисковую группу пленного немецкого солдата, взятого накануне. Курт — так звали солдата — за незначительный проступок был жестоко избит и отправлен на передовую. Обида побудила его осуществить давно созревшее решение: сдаться в плен.

Пленному солдату дали возможность встретиться с руководителем группы немцев-антифашистов.

— Курт дает слово взять командира батальона живым, — пояснил руководитель группы. — Кроме того, он точно знает, где штаб, знает по имени многих людей. Это может пригодиться.

Пока шли приготовления к поиску, разведчики 940-го стрелкового полка сумели захватить еще одного пленного. Его допросили немецкие антифашисты. В ходе допроса удалось выяснить пропуск, действующий в избранном для поиска районе. Это весьма ценная находка. Зная пропуск, можно было действовать куда смелее и решительнее.

В час ночи разведчик рядовой И. Заботин повел первую подгруппу к проходу, сделанному саперами. Когда ракеты освещали местность, участники поиска замирали, прижимаясь к земле. Потом, как и было задумано, пошли открыто, негромко разговаривая на родном языке. Все это получилось настолько естественно, что кто-то из первой траншеи даже радостно окликнул: «А, вы уже здесь!»

Дежурный наблюдатель был обезоружен мгновенно. Теперь, уже разговаривая в полный голос, перебрасываясь шутками, немцы-антифашисты становились хозяевами траншеи. Они подходили к автоматчику или пулеметчику и предлагали добровольно сложить оружие. И ни одного отказа! Так за несколько минут без какого-либо шума было пленено 45 солдат и унтер-офицеров.

Тем временем вторая подгруппа продвигалась в глубину обороны. Курт уверенно вел ее к штабу батальона. Антифашистам удалось без выстрела снять часового у землянки комбата. Трое, в том числе Курт, вошли внутрь. Офицер сидел на кровати и читал газету. Он грубо выругал солдат за то, что те вошли. И вдруг, узнав Курта, вскинул пистолет. Прогремел выстрел. Солдат, схватившись за живот, упал. Выстрелить вторично офицер не успел. Его опередил один из вошедших.

Военфельдшер, находившийся в разведгруппе, оказал Курту первую помощь. Антифашисты забрали документы, карты и, конвоируя пленных, захваченных в соседних землянках, возвратились в первую траншею. Курта, разумеется, вынесли туда же.

Третья подгруппа, действовавшая во второй траншее, обезоружила двух офицеров и склонила на свою сторону 58 солдат и унтер-офицеров из состава пехотной роты и подразделений обслуживания. Что касается пяти антифашистов с радиостанцией, то они, благополучно миновав передний край, ушли в район расположения оперативных резервов противника.

Мы несколько дней и ночей допрашивали пленных. Ведь их в общей сложности набралось более ста. И хотя все они были из одной части, нам удалось пополнить сведения о противнике, которыми мы располагали ранее.

Кто эти люди, активно помогавшие нам в борьбе с фашизмом? К сожалению, память не сохранила их имен.

До начала решающего штурма оставалось несколько дней. Я с удовлетворением посматривал па карты. Они были испещрены условными знаками: артиллерийские и минометные батареи, доты, огневые точки, траншеи, минные поля. Пожалуй, еще ни разу мы не располагали такой исчерпывающей информацией о противнике. И вдруг начальник штаба сообщает: получен приказ передать полосу 50-й армии и занять новую — на северо-западном фасе Кенигсберга.

Офицеры отдела немедленно выехали в соединения. Разговор с разведчиками был предельно кратким: нужно уточнить сведения о противостоящем противнике; сроки сжатые, вся надежда на вас, товарищи.

В первую же ночь ушла в поиск группа старшего сержанта Александра Щербакова из 338-й стрелковой дивизии. Пробыв в расположении противника менее часа, разведчики возвратились с тремя пленными. От них мы узнали, что 43-й пехотный полк 1-й пехотной дивизии полностью укомплектован личным составом и боевой техникой.

Так же мастерски был организован и проведен поиск командиром разведвзвода 950-го полка 262-й стрелковой дивизии старшиной Екатериной Гусевой.

31 марта в моем присутствии командир полка поставил перед ней задачу: захватить пленного в районе станции Метгетен. Круглолицая, с упрямым подбородком, насупив густые брови, она внимательно слушала указания, уже что-то прикидывая в уме. Так оно и было. Позже выяснилось, что Катюша (ее все так звали в полку) еще раньше оценивала возможность поиска именно здесь. Так что план у нее, фактически, был готов. Оставалось уточнить отдельные детали, согласовать сигналы вызова огня с артиллеристами, договориться с саперами.

Глядя на Гусеву, я невольно думал о судьбах людей. Ей бы сейчас растить ребятишек, а она, в грубой гимнастерке, в тяжелых сапогах, готовится к очередной вылазке в стан врага. Все мы знали, что муж Катюши был летчиком и погиб в самом начале войны. Вот тогда-то она и надела военную форму. «Кто-то из Гусевых должен бить фашистов», — часто повторяла она. И она воевала не хуже мужчин.

В ходе контрольной тренировки я и начальник разведки дивизии разместились в специально подготовленном окопе. Мы договорились с Катюшей, что если обнаружим приближение группы, то подадим сигнал. Но разведчики действовали настолько искусно, что мы невольно вздрогнули, когда они обрушились на нас. А ведь мы ждали их появления! Оставалось лишь поблагодарить старшину Гусеву и ее подчиненных, пожелать им успеха.

Поиск, говоря словами Катюши, прошел как по нотам. Но легким его назвать было нельзя. Гусева была легко ранена в руку и ногу. Тем не менее группа, которой она продолжала командовать, задание выполнила. Захваченный разведчиками пленный показал, что 5-я танковая дивизия из западной части города ушла на Земландский полуостров.

Очень многое можно было бы рассказать о действиях разведчиков 39-й армии в эти горячие дни. Но суть не в отдельных эпизодах, не в перечислении фамилий людей. Главное заключалось в том, что все они трудились с полной отдачей сил, не щадя себя, сердцем понимая: к тому моменту, когда прозвучит сигнал «Вперед!», вся подготовительная работа должна быть закончена.

И этот сигнал прозвучал. 6 апреля в 10 часов утра началась мощная артиллерийская подготовка. Все мы, как известно, были не новичками на фронте. Однако такое нам довелось увидеть впервые. Земля дрожала под ногами от разрывов снарядов. Собственно, отдельные разрывы было невозможно различить. Уши заполнял сплошной гул, будто лавина сорвалась с горной вершины и катится вниз, все сметая на своем пути. Свист пролетающих над головой снарядов и мин, ни с чем не сравнимый рев «катюш» и — разрывы, разрывы, разрывы… В стереотрубу было видно, как они сплошной стеной встают там, где были траншеи, форты, казематы. Я не случайно говорю «были». В таком смерче уцелеть просто невозможно.

Чуть позже в бой вступила штурмовая авиация. Стремительные машины, которые гитлеровцы называли «черпая смерть», большими группами направлялись к охваченному пламенем городу. И нам было слышно, как в общий грохот вплетаются тяжелые разрывы авиационных бомб. Море дыма, море огня. От целей самолеты уходили другим маршрутом. Поэтому нам казалось, что череда их бесконечна. Уже потом мне стало известно, что на первом этапе наступления действовало около 5 тысяч орудий и минометов, свыше 2 тысяч самолетов..

Глядя на все это, командующий армией генерал-полковник И. И. Людников, дравшийся с фашистами еще под Сталинградом, вполголоса произнес:

— Немцы признавались, что в ноябре сорок второго они в ад попали. Ничего, теперь им тот ад раем показался бы!

Лишь спустя два часа вперед пошли пехота и танки. Наша 39-я армия, одна из четырех, участвовавших в штурме Кенигсберга, начала продвигаться к морю, стремясь отрезать кенигсбергскую группировку от земландской. Пытаясь сохранить коридор, гитлеровское командование бросило в бой резервы — 5-ю танковую дивизию со стороны полуострова, часть сил 561-й пехотной дивизии и всю остававшуюся в наличии авиацию. На долю пашей армии пришлось более половины всех контратак, предпринятых противником против войск 3-го Белорусского фронта.

Характер боя определял и основные методы действия войсковых разведчиков. Группы находились впереди наступающих соединений и частей, на их флангах. Задача — установить места сосредоточения сил врага для контратак, взять пленных.

Части нашей армии продвигались медленно. За первый день удалось преодолеть всего четыре километра, но дорога Кенигсберг — Пиллау оказалась перерезанной. Назавтра мы смогли пройти еще меньше. В боях погиб начальник разведки 17-й гвардейской дивизии гвардии майор X. А. Джанбаев, был ранен начальник разведки 192-й стрелковой дивизии майор Ю. В. Трошин. Жена Юрия Васильевича, Ольга Семеновна, служила в медсанбате дивизии. Она, будучи военфельдшером, и оказала первую помощь мужу, которого разведчики вынесли с поля боя.

Мы всеми силами стремились выйти к морю. А где-то справа от нас продолжался штурм самого города-крепости. Новые и новые снаряды обрушивались на него. Снова и снова появлялись штурмовики и бомбардировщики.

Командующий 3-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза А. М. Василевский предложил гитлеровцам капитулировать. «Офицеры и солдаты! — говорилось в обращении. — В этот критический для вас час ваша жизнь зависит от вас самих… Складывайте оружие и сдавайтесь в плен»[10].

Нам было известно, что в крепости любая попытка к переходу на сторону советских войск каралась смертью. Пленные с ужасом говорили о том, что репрессиям будут подвергнуты их семьи. Но всевозрастающая сила ударов, огромные потери оказались сильнее страха. В полдень 9 апреля комендант крепости генерал Ляш сдался в плен. Его примеру последовали остатки стотысячного гарнизона.

Кенигсберг пал, но земландская группировка противника продолжала сопротивляться. Если враг не сдается, его уничтожают. Однако командующий фронтом сделал еще одну попытку предотвратить напрасное кровопролитие. На этот раз обращение с призывом капитулировать было адресовано солдатам и офицерам, находившимся на Земландском полуострове. На размышления маршал А. М. Василевский давал ровно сутки. Ответа от гитлеровского командования не последовало.

В 8 часов утра 13 апреля начался второй этап нашего наступления. И снова разведчики всех соединений армии, проявляя выдержку и смекалку, выполняли сложные задания командования.

Разведчик-артиллерист ефрейтор И. Солнцев обнаружил вражеский бронепоезд, который огнем пушек и пулеметов мешал продвижению стрелковых подразделений. По его докладу находившаяся неподалеку 122-миллиметровая гаубица первым же снарядом вывела из строя паровоз. А вскоре та же участь постигла бронеплощадки.

Группа разведроты 17-й гвардейской дивизии во главе с гвардии старшим сержантом В. Т. Тютюнниковым в ночь па 16 апреля вышла на западную окраину города Вишрод. Наблюдатели установили, что позиции обороняет лишь небольшой отряд гитлеровцев и артиллерийская батарея. Доложив обстановку в штаб, командир повел разведчиков на сближение с противником. Загремели взрывы гранат, затрещали автоматные очереди. В течение нескольких минут более 25 вражеских солдат было уничтожено, двое захвачены в плен.

Казалось бы, ничего особенного разведчики не совершили. Действительно, что значат два-три десятка уничтоженных фашистов на фоне сотен и тысяч, гибнущих от огня нашей артиллерии, пулеметов, штурмовиков? Но в данном случае нельзя чисто механически сравнивать цифры. Даже наши мелкие удары также оказывали деморализующее воздействие на противника. Посудите сами. Стояло подразделение на охране моста через реку, протекающую в семи, а то и десяти километрах от переднего края, и вдруг оно исчезает. Ни слуху, ни духу. Тут противнику есть о чем задуматься. А затем поступает сообщение, что колонна автомашин не прибыла к месту назначения. Один подобный факт, второй, третий… И начинается неразбериха, перерастающая в панику. А еще Суворов говорил, что испугать неприятеля — значит наполовину победить его.

В эти дни мне наконец удалось встретиться с начальником разведки 113-го стрелкового корпуса полковником И. Т. Авраменко. Его многие у нас называли неуловимым. В период наступления наших войск его почти невозможно было застать в штабе корпуса. Позвонишь, бывало, и слышишь в ответ:

— Уехал. Находится на «Резеде».

Вызываешь «Резеду», а оттуда отвечают:

— Был, но минут двадцать, как уехал на «Тюльпан».

И такая «неуловимость» Ивана Тимофеевича объяснялась просто: он чувствовал себя спокойно только тогда, когда находился в самой гуще событий, на самых трудных участках. Офицер считал своим долгом лично руководить действиями разведывательных подразделений. Нет, он не подменял начальников разведок дивизий, однако его советы всегда оказывались кстати.

Честно скажу, первое время, а это было сразу же после освобождения Витебска, я внимательно присматривался к стилю работы Авраменко. Знал я, что опыта ему не занимать. Он воевал в блокадном Ленинграде, на других участках фронта. И тем не менее меня беспокоила его «непоседливость». Ведь задача начальника разведки корпуса заключается в том, чтобы руководить действиями разведывательных подразделений, анализировать, обобщать полученную информацию. Если все время или почти все время находиться на переднем крае, можно упустить из рук нити управления.

Однако постепенно я приходил к выводу, что Иван Тимофеевич не упускает их. В любой момент он был в курсе всех дел, знал, какие первоочередные задачи должны решать разведчики. Если даже его не было в штабе корпуса, исчерпывающие ответы па все поставленные вопросы я получал от офицера, остававшегося за него.

И вот все же я застал полковника Авраменко в одной из дивизий корпуса. Чувствовалось, что Иван Тимофеевич предельно устал. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но настроение у него было отличное.

— Теперь, судя по всему, уже немного осталось!

Да, теперь оставалось совсем немного. Дробя вражескую группировку, уничтожая ее по частям, соединения армии упорно продвигались к морю.

Запомнился день 16 апреля. Погода выдалась солнечная, тихая. Местность с наблюдательного пункта просматривалась прекрасно. И вдруг где-то справа от нас в небо взвилась ракета. На нее, видимо, никто не обратил бы внимания. Но вслед за первой вспыхнула вторая, затем третья, четвертая… А вскоре уже несколько десятков цветных звездочек сияло на небосводе.

Генерал И. И. Людников соединился по телефону с командиром 94-го стрелкового корпуса, который действовал на нашем правом фланге:

— Что это у вас там за фейерверк?

— Это не у меня, — ответил генерал-майор И. И. Попов. — Это в расположении соседней армии.

Вызвали штаб 5-й армии. Трубку взял командующий генерал Н. И. Крылов.

— Что произошло, Николай Иванович? — спросил Людников.

— Это мои солдаты у моря салютуют!

— Вышли?

— Вышли! Того же и вам желаю!

О содержании этого разговора тут же стало известно на НП армии. Мы, конечно, радовались. И в то же время было немного завидно: все-таки соседи, а не мы первыми вышли к морю. Впрочем, отставание было небольшим и временным. К рассвету 17 апреля мы овладели крупным опорным пунктом, портом и городом Фишхаузен. Задача, поставленная перед 39-й армией, была полностью выполнена.

Утро этого дня встретило нас непривычной, какой-то, образно говоря, оглушающей тишиной. Молчали пушки, минометы. Люди с радостью и в то же время с каким-то недоумением посматривали вокруг, друг на друга.

Откровенно говоря, я сам чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то не укладывалось в голове, что перед нами нет больше врага. Только серое, неприветливое море тянулось до самого горизонта. Казалось бы, нужно радоваться, ликовать. Но душевный покой не приходил. И все потому, что война еще продолжалась.

Нам уже было известно, что перед рассветом 16 апреля началось наступление 1-го и 2-го Белорусских, 1-го Украинского фронтов в направлении на Берлин. Мы знали, что там сосредоточены колоссальные силы. Но знали мы и другое: фашисты будут отчаянно сопротивляться на каждом рубеже. Утопающий, как говорится, цепляется за соломинку. А в том, что третий рейх тонул, никаких сомнений не было. Почему же нас не перебрасывают туда, где развивается наступление?

Здравый смысл подсказывал, что сделать это просто невозможно. Плотность наших войск и без того предельно велика. Но мысль о том, что сравнительно недалеко идут ожесточенные бои, а мы отсиживаемся здесь, не давала покоя.

Так прошло несколько дней. Наконец поступило распоряжение из штаба фронта: в частях и подразделениях организовать занятия. И, как ни странно, люди сразу же приободрились. За годы войны они отвыкли от спокойной жизни. Теперь снова появилась какая-то цель.

А вскоре поступил новый приказ. Войска 39-й армии выводились в резерв Верховного Главнокомандования. Им предлагалось сосредоточиться в районе города Инстербург. Там и застала нас весть о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии.

Не знаю, можно ли словами выразить наши чувства. Было время, когда мы радовались освобождению Духовщины, Витебска, других городов, встретившихся на фронтовых дорогах. Да и не только тех, которые брали в боях мы. Мы ликовали по поводу освобождения Киева, Одессы, Львова, Варшавы, Будапешта, Вены, Берлина, множества других городов и населенных пунктов. И вот 9 мая 1945 года мне показалось, что от каждой нашей прежней радости мы оставляли частичку до последнего дня войны. Эти частички накапливались. И вдруг необъятная радость, копившаяся в душе каждого все эти долгие и трудные месяцы, разом выплеснулась наружу, когда мы услышали по радио знакомый голос диктора. Это было подобно взрыву!

Солдаты и офицеры палили в воздух из автоматов и пистолетов. В ход пошли ракетницы и сигнальные ракеты. Грохот стоял такой, что могло показаться, будто небо рушится на землю. Люди, раньше не видавшие друг друга в глаза, обнимались и целовались. То здесь, то там слышались песни. На улицах и площадях, во дворах помещичьих усадеб отбивали лихую дробь солдатские сапоги. Плясуны без устали сменяли один другого. В круг выходили и те, кто шел сюда от Москвы и Сталинграда, и те, кто прибыл на фронт месяц назад. И наверное, миллионы, десятки миллионов раз повторялось одно и то же заветное слово: «Победа! Победа!! Победа!!!»

А спустя еще день части и соединения 39-й армии начали грузиться в железнодорожные эшелоны. Офицеры штаба армии, в том числе и разведывательного отдела, наблюдали за погрузкой. Осторожно вползали на открытые платформы танки и самоходки. Урча двигателями, дожидались своей очереди грузовые автомашины. В крытые товарные вагоны перетаскивали ящики со снарядами и патронами, минами и гранатами.

В различных концах погрузочной площадки слышались звуки гармошек, баянов, аккордеонов. Увидев пожилого солдата, перебиравшего клавиши, я подошел к нему.

— Трофейный осваиваете? — спросил я.

Солдат вскочил, засмущался. Потом все же ответил: — Никак нет. Наш, отечественный. Дружка моего… — Он, значит, грузит, а вы развлекаетесь? — нахмурился было я. Но тут же понял, что допустил ошибку. Опустились плечи у солдата, потух взгляд.

— Зачем же вы так, товарищ полковник… Не дожил мой земляк до победы. Под Тильзитом осколок его настиг. На моих руках помер. А перед тем наказал сохранить баян. Его волю выполняю. Что до погрузки, так ребята сами попросили. Играй, мол, Василий, под музыку работа сподручней идет. Так что зря вы, товарищ полковник, плохо подумали.

Горько было у меня на душе. Вот так, ни за что ни про что, обидел человека. Желая как-то загладить неловкость, я положил ему руку на плечо:

— Не горюй, солдат! Многие не дожили до этого дня. И это значит, что на нас, живых, ответственность за будущее ложится. Представляешь, сколько строить, восстанавливать нужно?

— Это точно, — повеселел он. — Руки по мирной работе соскучились. Уж скорей бы… Куда нас сейчас направляют, если не секрет? Ребята наши всякое говорят.

— Чего не знаю, того не знаю. Но желаю тебе счастливой дороги.

— И вам того же!

Он хотел, как видно, сказать еще что-то, но в этот момент ко мне подбежал посыльный из штаба:

— Вас генерал Симиновский немедленно требует!

Через несколько минут я был в кабинете начальника штаба армии. Он окинул меня приветливым, но в то же время каким-то загадочным взглядом:

— Как самочувствие, Максим Афанасьевич? Как настроение и мобилизационная готовность?

Последнее, разумеется, было шуткой. Я ответил, что во всех отношениях дела обстоят благополучно.

— Тогда готовьтесь в путь.

— Куда, на какой срок? — поинтересовался я, мысленно прикидывая, что нужно будет взять с собой. — Что конкретно предстоит сделать?

Моисей Исаакович улыбнулся, указал рукой на кресло, стоявшее рядом со мной.

— Какова будет задача — сам пока не знаю. На месте объяснят. А что касается места — скажу. Только вначале садитесь, а то, не приведи господь, еще брякнетесь от неожиданности… В Москву полетите с командующим завтра утром.

На ногах я, конечно, устоял. Но папку, которая была у меня в руках, все же уронил на пол. Я завтра вылетаю в Москву? Все, что угодно, мог предположить, только не это. Неужели менее чем через сутки буду на московской земле?

Незадолго до полуночи условный сигнал, возвещавший о начале войны с империалистической Японией, был получен. В соответствии с приказом, главные силы 39-й армии должны были перейти границу Маньчжурии в 4 часа 30 минут утра 9 августа. Разведгруппы и отряды начинали действовать значительно раньше — в 00 часов 05 минут.

Одним из первых пересек границу разведотряд 192-й стрелковой дивизии, которым командовал капитан Дмитрий Петровский. В состав отряда входило около 70 человек, в том числе 20 кавалеристов. Вскоре поступало первое донесение. Петровский сообщал, что разведчики заняли исходное положение для налета на погранзаставу.

Спустя некоторое время в наш разведотдел были доставлены первые пленные с этой заставы, разгромленной стремительной атакой конников, которые входили в отряд капитана Петровского.

Японцы были перепуганы до предела. Один из них сразу же обратился ко мне с вопросом: будет ли пленным сохранена жизнь?

— Офицеры говорили нам, что русские мучают и убивают всех, кто попадает к ним в руки, — пояснил он, увидев недоумение на моем лице. — Нам приказывали покончить с собой, но не сдаваться…

— Почему же вы не выполнили приказ?

— Атака русских была слишком стремительной. Мы не успели…

— Для того чтобы пустить себе пулю в лоб или вспороть живот, много времени не надо. Все-таки почему же японские солдаты не выполнили приказ? — настойчиво повторил я свой вопрос.

— Японские солдаты хотят жить, — опустив голову ответил пленный. — Но теперь…

Я объяснил, что вот теперь-то ему опасаться нечего. Уцелел в схватке, — значит, со временем возвратится домой. Остальные пленные внимательно вслушивались в каждое слово переводчика. Поняв, что им ничто не угрожает, они стали охотно рассказывать об всем, что им было известно.

Мы узнали, что в приграничной полосе на солуньском направлении в самом деле действуют лишь отряды прикрытия и группы «смертников». Главные же силы японцев, как мы и предполагали, находились в центральных районах Маньчжурии. Где конкретно, на каком удалении от перевалов Большого Хингана — пленные точно не знали. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Солдатам-пограничникам такие сведения не сообщались.

В процессе допроса я особенно внимательно относился к тем данным, которые касались «смертников». И не только потому, что с подобной категорией военнослужащих мы не встречались во время боев с гитлеровскими захватчиками. Предстояло выяснить, чего можно ожидать от этих самоубийц. Кроме того, хотелось уяснить психологические особенности поведения их в бою.

Те, кто именовался «смертниками», еще до начала боевых действий находились на особом, привилегированном положении. Они получали большие деньги, особые льготы для семьи и для себя лично. Зато в бою они были обязаны — да, именно обязаны — умереть. Попытка уклониться от выполнения своего «долга» каралась смертной казнью. Таким образом, выбора не оставалось: либо так, либо иначе.

В задачу «смертников» входило уничтожение из засад командного состава и боевой техники советских войск. Многие из них специально охотились за нашими офицерами, нападая на них с холодным оружием. Были и такие, кто, обвязавшись гранатами, подкарауливал наши танки и автомашины. В японской авиации были летчики, которые поднимались в воздух на самолетах, до предела нагруженных взрывчаткой и имевших запас горючего для полета только к цели. Такие самолеты фактически представляли собой мощные управляемые бомбы, предназначенные, как правило, для нанесения ударов по наиболее важным объектам, в частности, по боевым кораблям противника. Отрываясь от взлетной полосы, летчик знал, что назад он уже не вернется.

Несколько забегая вперед, скажу, что частям и подразделениям 39-й армии не раз приходилось иметь дело со «смертниками». Но наши офицеры, сержанты, солдаты быстро научились различать их в общей массе врагов, обнаруживать засады. Меткие автоматные очереди, точные броски гранат решительно пресекали всякие попытки помешать продвижению наших войск, нанести им дополнительные потери.

Впрочем, довольно о «смертниках». Не заслуживают они того, чтобы о них много говорить. Ясно, что в основе их поступков лежали отчаяние, корысть, желание хоть на время урвать у жизни какие-то блага.

Все это не имеет ничего общего с истоками подлинного героизма, присущего нашим воинам. Вспомним Александра Матросова, закрывшего грудью вражескую амбразуру. Вспомним отважных защитников Бреста и Севастополя, с гранатами в руках бросавшихся под фашистские танки. Вспомним летчиков, шедших на таран, направлявших объятый пламенем самолет в самую гущу неприятельских колонн. Вот оно, истинное самопожертвование во имя выполнения поставленной задачи, во имя спасения товарищей, во имя жизни на земле. Сознательно жертвовать собой могут только настоящие герои, люди чести и долга, воины, глубоко любящие свою Родину и народ. В нашей армии на подвиг, на самопожертвование готов любой. В этом-то и заключается ее сила.

Разведотряд 262-й стрелковой дивизии получил задачу установить наличие оборонительных сооружений противника и его подразделений в глубине до 25 километров. По мере продвижения вперед разведчики должны были наметить и обозначить маршрут передового отряда дивизии, так как карты, которыми мы располагали, не давали точного представления о дорогах и характере местности.

Разведчики, возглавляемые майором В. И. Маньковым, пересекли границу оккупированной японцами Маньчжурии и начали быстро продвигаться в намеченном направлении. У тропинки, на которой ранее наблюдатели неоднократно засекали конных патрулей противника, были оставлены две засады. Они должны были оставаться там до подхода передового отряда дивизии. В случае появления японцев надлежало пленить их.

— Имейте в виду, что мимо вас могут двигаться и наши конные связные, — предупредил Маньков. — Будьте внимательны, своих не побейте. Их отличительный знак — белая повязка на левом рукаве.

В полосе разведки майор выслал вперед два дозора в составе шести конных разведчиков каждый.

Таким образом, было сделано все возможное, чтобы избежать неожиданностей: впереди двигались дозоры, затем разведотряд, передовой отряд и только потом главные силы дивизии.

Разведчики шли в полной темноте. Им было приказано соблюдать тишину. Чем позже противник обнаружит их, тем больше шансов на то, что части армии первыми достигнут перевалов. После того как было пройдено 10 километров, Маньков послал с конным связным письменное донесение командиру дивизии: «Противника и его оборонительных сооружений в полосе разведки не обнаружено. Маршрут движения для передового отряда обозначен указками». Офицер разведотдела штаба армии майор Зафт, находившийся в это время в 262-й дивизии, немедленно сообщил об этом мне. Я в свою очередь тут же доложил начальнику штаба и командарму.

— Хорошо! — удовлетворенно кивнул командарм. — Передайте, пусть по возможности ускоряет продвижение.

Соответствующее распоряжение было тут же передано по радио в дивизию. Предвижу вопрос: почему же разведчики посылали конного бойца с донесением, а не воспользовались радиосвязью? Ведь это намного сократило бы сроки прохождения информации. Да, времени было бы затрачено меньше. Но японцы могли бы запеленговать передатчик, всполошиться раньше времени. Поэтому радисты разведотряда до поры до времени работали только на прием.

Несколько позже, когда разведчики удалились от границы на 15–16 километров, майору Манькову было передано приказание: выполнять задачу до подхода передового отряда дивизии, после чего присоединиться к нему. Для такого решения имелись основания. Дело в том, что теперь увеличивалась вероятность встречи с относительно крупными силами противника. Разведчики, вооруженные лишь автоматами, ручными пулеметами и гранатами, при всем желании не смогли бы сбить этот заслон, уничтожить его. Обнаружив же себя, они давали в руки противнику крупный козырь. Японцы могли подтянуть подкрепления, завязать бой. А это не входило в наши планы.

Другое дело — передовой отряд дивизии, к которому должны были присоединиться разведчики. В него входили стрелковый батальон, рота танков, взвод самоходных орудий, дивизион артиллерии, батарея «катюш», батарея противотанковых орудий, саперный взвод. Если передовому отряду и суждено обнаружить себя, то это будет значительная сила, способная нанести по противнику мощный удар. Возглавлял отряд заместитель командира 940-го стрелкового полка майор Вадим Будаков.

На рассвете 9 августа головная походная застава передового отряда, двигаясь по маршруту, обозначенному разведчиками, догнала разведотряд. Майор Маньков разместил на головных машинах два отделения бойцов. Они продолжали разведку.

Я подробно рассказал о действиях разведчиков в полосе одной дивизии. Примерно такая же картина вырисовывалась и на других участках. В первый день войны мы быстро продвигались вперед, не вступая в бой с более или менее крупными силами японцев. Это не только радовало, но и настораживало. Разведчики чувствуют себя неуютно, если не располагают исчерпывающей информацией о противнике, если нет с ним непосредственного соприкосновения.

Но вот из 262-й дивизии поступили первые донесения, проливающие свет на замыслы противника. Головной дозор этой дивизии вышел к железной дороге Халун-Аршан — Солунь. Осмотревшись, разведчики хотели было уже двигаться дальше, но в этот момент кто-то из них заметил вдалеке дым. Не поезд ли идет навстречу?

Младший лейтенант П. И. Кондрашов, возглавлявший разведывательный дозор, прильнул ухом к рельсам. И действительно, через несколько мгновений он уловил далекий, еще чуть слышный перестук вагонных колес.

Офицер доложил обо всем командованию, а сам с бойцами расположился неподалеку от железнодорожного полотна. Автомашину, на которой двигался дозор, укрыли за ближайшей сопкой. Успели замаскировать и танк, имевшийся в распоряжении разведчиков.

Вскоре показался состав. Он шел двойной тягой. Первый снаряд, выпущенный танкистами, угодил во второй паровоз. Эшелон остановился. Из вагонов повыскакивали японские солдаты. Не обнаружив наших разведчиков, они начали беспорядочную стрельбу. Спустя некоторое время группа вражеских солдат бросилась к головному паровозу. Не сразу разведчики разгадали замысел врага. Лишь когда уцелевший паровоз, отцепленный от состава, набирал скорость, они открыли огонь из автоматов. Но было уже поздно. Паровоз, облепленный японцами, скрылся за поворотом.

Трудно сказать, как развернулись бы события дальше. Эшелон, в котором насчитывалось несколько сотен солдат, остался на месте. Сдержать их натиск было тяжело. К счастью, подоспела головная походная застава, состоявшая из стрелковой роты, взвода танков и взвода противотанковой артиллерии. Завязался огневой бой.

Вскоре подошли еще семь наших танков. Командир походной заставы подал сигнал общей атаки. Танки уже приближались к насыпи, когда к ним кинулось несколько вражеских солдат. Это были «смертники». Весь огонь был перенесен на них, и ни одному «смертнику» не удалось выполнить задачи. Поняв это, японцы начали поспешно отходить на север, в сопки.

Захваченные в бою пленные показали, что они служили в танкоистребительном батальоне, который следовал к перевалам Большого Хингана. Через пленных удалось также установить, что Халун-Аршанский укрепленный район, как мы и предполагали, занимают части 107-й японской пехотной дивизии. Об этом было доложено генерал-полковнику И. И. Людникову.

— В укрепленном районе дивизия? — задумчиво произнес он. — Ну и пусть сидит там. Главное для нас — но потерять темп. Обойдем японцев! Давайте своих разведчиков вперед…

Мне была понятна мысль командарма. Пока что враг оказывал слабое сопротивление. Однако он мог еще успеть подтянуть резервы из Солуни, занять выгодные позиции в горах. Этого нельзя было допустить. И разведгруппы, укомплектованные опытнейшими людьми, снабженные радиостанциями, с максимально возможной скоростью двинулись в горы.

Солнце жгло нещадно. Через каждые 5—10 минут рука сама тянулась к фляжке с водой. Но воды было мало. Каждый глоток был на счету даже у нас, в штабе армии, который, правда, тоже находился в непрерывном движении. А что же говорить о разведчиках, шагавших по сухой, раскаленной земле?

Наконец в разведотдел штаба стали поступать донесения: группы достигли отрогов Большого Хингана. Они, отыскивая тропы и дороги через горы, продолжали двигаться вперед и вперед. Бывало и так: группа попадала в тупик. Тогда офицер разведотдела Рябенков садился в самолет По-2, разыскивал ее и сбрасывал ей вымпел, в котором находилась записка с указаниями, что делать дальше, в каком направлении двигаться.

И вот новые донесения: первые разведгруппы перешагнули Большой Хинган, так и не встретив крупных сил противника. Узнав об этом, командарм дал указание соединениям предельно ускорить продвижение через горы. В эти трудные дни в штабе армии чаще всего можно было услышать одно и то же слово: «Темп! Темп!»

Первой из стрелковых соединений вышла на восточные скаты горного хребта 17-я гвардейская дивизия под командованием генерала А. П. Квашнина. И первыми среди первых были, как водится, войсковые разведчики, в частности, группа, которую возглавлял гвардии старший сержант П. М. Винниченко. За богатырскую силу Прокофия Матвеевича называли Иваном Поддубным. Для этого, прямо скажу, были все основания.

Несколько позже, уже на подступах к Солуни, произошел такой случай. Из зарослей гаоляна на командира взвода бросились «смертники». Разведчики Винниченко поспешили на выручку. Стрелять, к сожалению, было нельзя, пули могли зацепить и офицера. Подбежав к месту схватки, гвардии старший сержант ударом кулака опрокинул одного из японцев. И тут же, схватив за шиворот двух других, с такой силой ударил их лбами, что оба тут же растянулись на траве. Товарищи тем временем расправились с остальными.

В районе юго-западнее станции Дебасы колонна полка на марше была обстреляна из кустарника. Винниченко с двумя разведчиками поспешил в ту сторону, откуда велся огонь. Не более минуты потребовалось бойцам для того, чтобы ликвидировать засаду, в которой, как выяснилось, было восемь японцев.

Отважно действовал в разведке и гвардии младший сержант Н. М. Казаков из той же дивизии. На подступах к Солуни он вместе с напарником продвигался впереди наступающих подразделений. Неожиданно раздались выстрелы. Товарищ Казакова, коротко вскрикнув, упал па землю. Гвардии младший сержант, невзирая на огонь противника, оттащил друга в кювет. Затем дал сигнальную ракету и взялся за автомат.

Позже Казаков рассказывал мне:

— Самое страшное, что было, — это солнце. Я Сорокину всю флягу споил, а он еще просит. Смотрю, как у него по подбородку капли текут, и у самого в голове все от жары мутится.

— Что же сами-то не глотнули?

— Как можно, товарищ полковник! Ведь друг-то ранен. Откуда знать, когда подмога подоспеет.

К счастью, ждать пришлось не очень долго. Ракету заметили, на помощь разведчикам подошел взвод. Передав товарища военфельдшеру, утолив жажду, Казаков снова пошел в разведку, теперь уже совсем один. И снова попал в переплет.

У подножия сопки он увидел пятерых японцев. Судя по всему, они были мертвы. Разведчик осторожно подошел ближе. Он знал, что стрельбы в этом районе не было. Откуда же тут трупы? Едва только Казаков прикоснулся к одному из «мертвецов», как тот вскочил и бросился на гвардии младшего сержанта с ножом. Мгновенно заговорил автомат, и мнимый мертвец превратился в настоящего. Остальные «ожившие» японцы отбежали за бугорок и залегли там.

— Они ~ за укрытием, а я — как на ладони, — продолжал свой рассказ Казаков. — Прижимаюсь к земле, точнее, к камню. Чувствую, будто животом на горячей печке лежу, а по спине мурашки бегают. Сейчас, думаю, резанут очередями, и нет меня.

Но не случилось этого. Успел разведчик зубами выдернуть предохранительную чеку гранаты и швырнуть ее за бугорок. Следом за первой гранатой полетела вторая. Лишь одному из японских солдат удалось улизнуть.

12 августа 52-й гвардейский полк, преследуя разрозненные подразделения противника, вышел к небольшой речушке. Гвардии младшему сержанту Казакову было приказано воспрепятствовать разрушению моста. Разведчик, взяв с собой еще одного бойца, пробрался через кукурузное поле, затем ползком, укрываясь в траве, преодолел прибрежный луг. Теперь до реки было рукой подать.

На мосту находилось несколько японских солдат. Они подносили и складывали в кучи сухие кукурузные стебли. «Сжечь настил хотят, — подумал Казаков. — Значит, взрывчатки у них нет».

Разведчики подползли еще ближе и, ведя на ходу огонь из автоматов, выскочили из засады. Шесть вражеских солдат было убито, один ранен, одному удалось убежать. Ну а разгоравшиеся костры Полетели в воду.

Слушая рассказ Казакова, я невольно подумал: у каждого разведчика вырабатывается свой почерк. Кто-то предпочитает действовать в составе небольших групп. Есть такие, что берут с собой одного-двух человек, а то и вообще уходят на задание в одиночку. Их порой даже называют индивидуалистами. Какой же метод разведки следует считать оптимальным? Думаю, что однозначного ответа не существует. Все зависит от характера задания, обстановки и, наконец, от особенностей человека. Важен конечный результат, умение при любых обстоятельствах выполнить поставленную задачу.

Наше наступление развивалось в высоком темпе. Уже на третий день части 6-й гвардейской танковой армии генерала А. Г. Кравченко преодолели Большой Хинган. Наша армия, как и другие войска фронта, используя успех танкистов, также перевалила через хребет. Японское командование не успело подтянуть войска к перевалам. Теперь перед нами раскинулись долины маньчжурских рек с массой населенных пунктов. Были здесь и дороги, что облегчало снабжение войск, практически непрерывно находившихся на марше.

Справа от нас успешно продвигались гвардейцы-танкисты генерала А. Г. Кравченко, кавалеристы генерала И. А. Плиева, монгольские конники, возглавляемые маршалом X. Чойбалсаном.

13 августа соединения и части нашей армии овладели городом Солунь. Жители радостно приветствовали советских воинов. У многих китайцев в руках были цветы, маленькие красные флажки. Размахивая ими, люди скандировали: «Со-ве-там — у-ра!»

Было бы неправильным полагать, что быстрое продвижение наших войск объяснялось слабостью японской армии. Думается, что главную роль здесь сыграла внезапность. Ее дополнил высокий темп наступления. Противник просто не успевал подтягивать резервы, производить нужные перегруппировки. Его колонны перехватывались в пути еще до того, как те выйдут в назначенный район и развернутся к бою. Немалое значение имело наше безраздельное господство в воздухе.

На хайларском направлении, где наступал наш 94-й стрелковый корпус, удалось окружить и ликвидировать крупную группировку вражеской конницы. Около тысячи кавалеристов, в том числе два генерала, были взяты в плен. Одного из них — генерал-лейтенанта Гоулина, командующего 10-м военным округом, доставили в штаб нашей армии.

На допросе Гоулин рассказал, что родом он из Внутренней Монголии. Там он вырос, там и служил в армии.

— Как же вы оказались в лагере японцев? — спросил я.

— Я ненавижу их. Когда войска Красной Армии начали наступление, я сразу же дал указание командиру баргутской конницы, укомплектованной местными жителями, сложить оружие и сдаться в плен.

Мне оставалось лишь усмехнуться. Да, конница капитулировала, но, судя по всему, вынужденно. Трудно было поверить и в антияпонские настроения генерала. Если бы все было так, как он говорил, то японцы никогда не доверили бы ему командование военным округом. Но в данном случае все это интересовало меня скорее с чисто психологической стороны. Куда важнее было выяснить планы противника. Поэтому я перевел разговор на другие рельсы:

— Где сосредоточены основные силы Квантунской армии?

— Ближе к восточным и северо-восточным границам Маньчжурии! — с какой-то злобой в голосе ответил генерал.

— Вы, кажется, этим недовольны?

— Японцы бросили нас на произвол судьбы.

— Но ведь вы же с самого начала собирались сдаться.

Только теперь поняв, что допустил грубую оплошность, генерал опустил голову.

— Как расценивало японское командование солуньское направление? — не давая ему опомниться, задал я следующий вопрос.

— Оно считалось второстепенным. Неоднократно высказывалось мнение, что Красная Армия не сможет сосредоточить здесь крупные силы. А если даже и сосредоточит, то они не смогут продвигаться в пустынной местности, в условиях почти полного бездорожья.

А мы смогли! При этом ошибочная оценка противником наших возможностей явилась одной из основных причин быстрого развития событий.

Заняв Солунь и Ванемяо, 39-я армия раньше намеченного срока выполнила поставленную перед нею задачу. Но это не давало нам права на передышку. Выйдя на равнины Центральной Маньчжурии, соединения продолжали быстро продвигаться в юго-восточном направлении. И тут мы столкнулись с исключительно сильным «противником» — на нас обрушились муссонные дожди. Тот, кто не видел их, с трудом может понять, что это такое.

Попробуйте представить себе стену воды. Да, именно стену, которая скрывает от ваших глаз все, что находится на расстоянии свыше 50—100 метров. Только что были видны деревья, кусты, небольшие китайские фанзы. Но вот хлынул ливень — и все скрылось. В течение нескольких минут ручейки, которые, как говорится, и курица вброд перейдет, превращаются в бурные потоки, сметающие все на своем пути. Рушатся деревянные мосты, плетеные изгороди. Автомашины, бежавшие по сухой дороге, оказываются вдруг в воде по ступицы колес, а то и по самый кузов. Словом, создается впечатление, что где-то в небе разом лопнули все трубы гигантского водопровода. Я просто не представлял себе, что такое количество осадков может выпадать одновременно.

Неисчислимые бедствия несли муссонные дожди китайцам-беднякам. Их хижины, сложенные из камней и обмазанные глиной, разваливались под напором воды, словно карточные домики. Потоки уносили целые пласты земли с полей. Хорошо еще, что к этому времени большая часть урожая была уже собрана.

Трудно приходилось и нам. Дороги превратились в месиво. Даже те из них, которые были заасфальтированы, практически стали негодными для продвижения войск. Вода вымывала грунт из-под твердого покрытия, и асфальт проваливался огромными кусками. Но воины не унывали. Порой мне доводилось встречать целые группы бойцов, которые шагали босиком, перекинув через плечо ботинки, связанные шнурками.

Резко ухудшилась связь между штабом армии и наступавшими частями. Нарушались проводные линии, посыльные с донесениями застревали в пути. Легкие самолеты По-2, имевшиеся в нашем распоряжении, с величайшим трудом находили микроплощадки, которые хоть как-то можно было использовать для посадки и взлета. И тем не менее советские солдаты, преодолевая все преграды, настойчиво шли вперед.

…Я находился на вспомогательном пункте управления, представлявшем из себя несколько палаток, когда меня вызвали к телефону. Звонили из штаба армии, находившегося примерно в 50 километрах. Сквозь какие-то шорохи и трески я С большим трудом различил голос подполковника А. Н. Антонова.

— Товарищ полковник, перехвачена… Открытым текстом…

— Повторите, я ничего не понял!

— Из Токио… О капитуляции…

Лишь после того как Алексей Николаевич трижды повторил каждое слово, я понял наконец, о чем идет речь.

Оказалось, что переводчик разведотдела штаба, дежуривший на радиостанции (такие дежурства велись круглосуточно), перехватил сообщение японского императора о капитуляции. Я тут же направился с этой вестью к генерал-полковнику И. И. Людникову. Выслушав меня, он усомнился:

— Ничего не напутали ваши перехватчики? Может, им дезинформацию подсунули?

Откровенно говоря, мне и самому не очень-то верилось. Впрочем, могло быть и так. Ведь не только наш, Забайкальский, но и 1-й и 2-й Дальневосточные фронты, Тихоокеанский флот, Краснознаменная Амурская флотилия, части монгольской Народной армии действовали исключительно успешно. По тем сведениям, которыми мы располагали, управление Квантунской армией было нарушено, ее соединения понесли крупные потери.

— Тщательно проверьте это донесение, — приказал командарм: — Как только что-то выяснится, сразу ко мне.

Вскоре было получено подтверждение из штаба фронта. Император Японии действительно принял условия Потсдамской декларации. Однако буквально на другой день мы убедились, что приказ по Квантунской армии о капитуляции не отдан. Японские войска на многих участках фронта продолжали оказывать сопротивление. Для того чтобы окончательно сломить его, предотвратить разрушение промышленных предприятий, советское командование выслало вперед сильные подвижные отряды, в крупных городах высадились воздушные десанты.

Соединения 39-й армии получили новую задачу. Им предстояло в сжатые сроки занять территорию Южной Маньчжурии, выслать подвижные отряды в направлениях на Мукден, Инкоу, Аньдун. Одновременно предстояло разоружить японские гарнизоны в городах и населенных пунктах, которые встретятся на нашем пути.

По заданию командарма я с небольшой группой разведчиков выехал вперед на автомашине. Нужно было уточнить дислокацию вражеских гарнизонов и договориться с японскими командирами о месте и времени сдачи оружия. Это, разумеется, в том случае, когда часть или подразделение получит приказ своего императора. А если нет?

— Тогда действуйте по обстановке, — сказал мне командующий. — Но особенно на рожон не лезьте. Не захотят сдаваться вашей группе, пусть дожидаются подхода основных сил. А коль и тогда станут упираться, то опыта у нас, слава богу, достаточно. Восточная Пруссия многому научила.

Дожди продолжались. Дороги, как я уже упоминал, стали, фактически, непроходимыми. А ехать было нужно. И тут выручила смекалка водителя машины. Он предложил двигаться прямо по шпалам железнодорожного полотна, которое, по счастью, тянулось в нужном нам направлении.

— Проскочим! — заверял меня Михаил. — Только печенку-селезенку поберегите. Трясти будет здорово.

Вначале действительно трясло. Но водитель сумел подобрать оптимальную скорость, и тряска почти прекратилась.

В Мукдене уже находился член Военного совета армии генерал-лейтенант В. Р. Бойко. Он приказал мне ехать в город Сыпингай, где японская дивизия ждет разоружения. Да, не следует удивляться. Порой складывалась и такая обстановка: противник искал, кому сдаться в плен.

В Сыпингай мы прибыли рано утром. Японские солдаты занимались гимнастикой на большой ровной площадке. Неподалеку я заметил генерала, окруженного офицерами. Он тоже увидел нас и направился навстречу.

— С кем имею честь говорить? — спросил он по-русски.

— Представитель советского командования, — ответил я.

С минуту мы молча стояли друг против друга. Я напряженно ждал: что последует дальше? Японский генерал-лейтенант Саса пригласил меня в штаб своей дивизии. Разговор он начал с того, что приказ о прекращении военных действий ему известен.

— Другого выхода у нас и не было, — словно оправдываясь, произнес он. — Удары советских войск одновременно с трех направлений поставили Квантунскую армию перед катастрофой.

— Да, — кивнул я, — положение было безвыходным. Выяснилось, что в сыпингайском гарнизоне дислоцируется не только 39-я пехотная дивизия, но и танковая бригада. Всего в городе и его окрестностях насчитывалось около десяти тысяч военнослужащих. Уведомив генерала Саса о том, что на подходе к городу находятся наши войска (так оно и было в действительности), я предложил ему начать подготовку вооружения и техники к сдаче. Он немедленно отдал соответствующие распоряжения.

К вечеру того же дня в Сыпингай на самолете По-2 прилетел командующий артиллерией 39-й армии генерал-лейтенант артиллерии Ю. П. Бажанов.

— Как дела? — поинтересовался он, тепло поздоровавшись со мной. — Кто кого тут в плен берет?

Я доложил обстановку: гарнизон готов к разоружению. На следующий день все вооружение и техника будут сосредоточены на аэродроме.

— Хорошо! — отозвался генерал Бажанов.

Ему предстояло довести до конца разоружение гарнизона. А я тут же поспешил в Ляоян.

— Какие задачи встанут там передо мной?

— Теперь задача всюду одна — принимать пленных и оружие, — усмехнулся Юрий Павлович. — И все-таки будьте осторожны.

Предостережение командующего артиллерией оказалось пророческим. По дороге в Ляоян нашу машину обстреляли из зарослей. К счастью, пули никого не задели. Когда мы прибыли в город, где уже находился подвижной отряд 5-го гвардейского стрелкового корпуса, приступивший к разоружению гарнизона, я разыскал японского полковника и через переводчика спросил:

— Приказ о капитуляции касается всех?

— Конечно.

— Почему же час назад обстреляли мою машину? Японский офицер опустил голову.

— Это, вероятно, «смертники», которые бродят в округе небольшими группами. Они могут ничего не знать о приказе. Разрешите, я пошлю солдат, чтобы поймать их?

— Справимся без вашей помощи, — отрезал я.

Японские солдаты складывали оружие. Глухо звякая, падали на землю автоматы, винтовки, пистолеты, офицерские сабли.

Нет, противник не сам сдает оружие. Его принудили советские войска. Теперь это оружие никогда не должно быть применено против нашего народа. Никогда!

Колонны пленных тянулись и тянулись к пунктам сбора. Казалось, им не будет конца. Ведь только на том направлении, где действовала наша 39-я армия, были разоружены четыре пехотные и две кавалерийские дивизии, несколько танковых бригад и отдельных частей противника.

31 августа я связался по телефону с начальником штаба армии и доложил ему о выполнении задания командарма.

— Немедленно выезжайте в Порт-Артур, — приказал генерал М. И. Симиновский.

В Порт-Артур? Да еще немедленно? Чем это вызвано? Ведь по тем данным, которыми я располагал, частей 39-й армии в этом районе не было. Но, как говорится, приказ есть приказ.

И вот уже асфальтированная дорога быстро бежит навстречу, извиваясь между скалами. Порой кажется, что за следующим поворотом она неожиданно оборвется, уперевшись в непреодолимую преграду. Но в самый последний момент выяснилось, что, оказывается, существует узкая щелочка между нагромождениями камней. И шоссе безошибочно ныряло именно туда, чтобы через сотню-другую метров снова повернуть направо или налево.

Временами дорога выходила к самому морю. Тогда до нас доносился тяжелый гул волн, разбивающихся о берег. Опять поворот, и вновь подступают дикие скалы, которые вот-вот сожмут, сплющат, раздавят.

Сижу рядом с водителем и чувствую, как гулко бьется в груди сердце. Нет, вовсе не потому, что трудна дорога. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь в этих краях? Даже мыслей не было. Порт-Артур! Город русской славы, город легендарного мужества. Можно ли оставаться равнодушным, когда слышишь это название?

Миновали последний туннель. И сразу перед нами открылся город, прижатый к самой воде подступающими горами. Маленькие домики и довольно солидные по тем временам здания, узкие переулки и относительно широкие улицы. Повсюду наши солдаты, сержанты, офицеры. С их помощью находим дом, о котором мне говорил генерал Симиновский. И вдруг у подъезда вижу знакомые лица. Оказывается, здесь находится оперативная группа нашего штаба. Выясняется, что, пока шло разоружение японцев, поступил приказ командующего Забайкальским фронтом: сосредоточить соединения 39-й армии в районе Порт-Артура.

— Кто из командования на месте? — поинтересовался я.

— Все тут. Вас, кстати, начальник штаба уже несколько раз спрашивал.

М. И. Симиновский подробно расспросил, как проходило разоружение японских дивизий. Не забыл он справиться о самочувствии моем и тех, кто был со мной все эти дни. Лишь после этого генерал сказал, зачем меня вызывал.

— Вы будете, правда, по совместительству, комендантом Порт-Артура.

— Комендантом? — От неожиданности я даже привстал со стула. — Да я же в этом деле ничего не смыслю. Я — разведчик…

— Трудности, безусловно, будут. Но ведь у нас нет академии, которая выпускала бы специалистов подобного профиля. Да и что говорить сейчас об этом! Приказ уже подписан.

Через полчаса я был у командарма, И. И. Людников напутствовал:

— Следите за порядком в городе: поведение наших воинов должно быть достойно великой Советской державы. — Иван Ильич, заложив руки за спину, прошелся по комнате из угла в угол, затем вновь повернулся ко мне — Нужно помочь китайцам наладить нормальную жизнь. Важно найти активных, прогрессивно мыслящих людей, опереться на них. Вот тут и пригодится ваше профессиональное чутье. Поняли?

Что ж тут было не понять? И все-таки я, вероятно, выглядел озабоченным. Улыбнувшись, генерал ободряюще сказал:

— На мою поддержку всегда можете рассчитывать.

Первые дни обстановка в городе была сложной — не хватало продуктов и пресной воды. Вопрос с водой был решен. А вот торговля продуктами доставляла много хлопот. Японские магазины, а их в городе было порядочно, закрылись. Хозяева попрятались или уехали. Использовать запасы, имевшиеся в бывших японских магазинах, китайцы не решались. То ли все еще был велик страх перед бывшими оккупантами, то ли некому было распорядиться. Ведь местные органы власти еще не были созданы.

Мы, конечно, понимали, что инициатива в деле образования органов власти должна исходить от местного населения. Никакой нажим с нашей стороны тут недопустим.

Как-то в комендатуру явились представители гоминдановской армии и заявили, что они уполномочены создать в городе органы власти.

— Кем уполномочены?

Признаться, я с трудом сдерживал улыбку. Уж очень смешными показались мне эти визитеры. Откуда они? Неужели рассчитывают на нашу наивность?

— Итак, кем вы уполномочены? — повторил я вопрос.

— Нашим командованием, — последовал ответ.

— Органы местной власти создает население города, а не генералы. Надеюсь, вы понимаете это? Ваши полномочия мы не можем признать действительными.

Гоминдановцы поспешили удалиться.

О их визите я доложил члену Военного совета В. Р. Бойко. Меня грызли сомнения: быть может, следовало арестовать представителей гоминдана? Ведь в ряде районов Китая они продолжали боевые действия против китайских же партизан и частей Народной армии. Но Василий Романович успокоил меня:

— Правильно действовали. В их внутренние дела вмешиваться не будем, но и нахальничать не позволим.

Вода, продовольствие, оказание медицинской помощи населению… Заботы и хлопоты обрушивались на комендатуру каждый день. У нас был установлен твердый распорядок. В определенные часы мы принимали китайских граждан, которые обращались за помощью или советом. Каждый день я совершал поездку по городу. Многие жители уже знали меня в лицо и, завидев машину, останавливались и начинали кланяться. Как я ни пытался объяснить им, что это противоречит нашим порядкам, они оставались верны себе.

В городе один за другим открывались крошечные магазинчики, в которых китайцы торговали всевозможными мелочами, предметами первой необходимости. На прилавках и лотках появились овощи. Однако продовольствия все же не хватало. И я не раз видел, как походные кухни наших частей прямо на улицах раздавали пищу ребятишкам.

С каждым днем укреплялись и расширялись контакты между советскими воинами и местным населением. Китайцы относились к нам с доверием, с интересом рассматривали «Правду» и другие газеты, пытались жестами поговорить о чем-то важном, сокровенном. А уж если среди китайцев оказывался человек, хотя бы немного знающий русский язык, то беседы продолжались часами.

Порт-Артур… Здесь каждый камень, казалось, дышит историей. Электрический утес, Золотая гора, Орлиный утес… Эти названия знакомы советским людям по книгам. И вот теперь мне довелось посмотреть на эти места своими глазами. Побывать там, где стояли насмерть артиллеристы генерала В. Ф. Белого, пехотинцы генерала Р. И. Кондратенко, моряки адмирала С. О. Макарова. Я мог прикоснуться руками к сохранившимся крепостным орудиям и мортирам, к пушкам, снятым с боевых кораблей и поднятым сюда матросами. Порой казалось, что вот сейчас снова встанут они на свои места и снова загремит канонада… И это неудивительно. Герои всегда остаются жить в наших сердцах, они бессмертны.

Неоднократно посещал я и кладбище русских воинов, павших при обороне крепости. Как сейчас, вижу мраморный памятник, окруженный каменными крестами. Возле него всегда можно было застать советских воинов. Они приходили поодиночке, небольшими группами, целыми подразделениями. Приходили, возлагали венки, букеты цветов и в скорбном молчании стояли над братскими могилами.

А жизнь между тем шла своим чередом. И вот уж в Порт-Артурскую базу прибыли корабли Тихоокеанского флота. Их встретили орудийным салютом. На Золотой горе взвился советский Военно-морской флаг. Контр-адмирал В. А. Ципанович, возглавлявший отряд, пригласил на флагманский корабль командующего 39-й армией генерал-полковника И. И. Людникова, группу генералов.

Приход советских кораблей в Порт-Артур вылился в большой праздник. Множество солдат, сержантов и офицеров, едва только отзвучали залпы салюта, устремились на берег моря. А от кораблей, стоявших на рейде, одна за другой отваливали шлюпки. У причалов каждую из них встречали восторженными возгласами. Тут же завязывались знакомства, встречались земляки.

Улицы и площади города заполнили принарядившиеся китайцы. Повсюду слышались звуки баянов, гармошек. То в одной стороне, то в другой вспыхивали веселые, задорные песни.

Но вернемся, однако, к делам комендатуры. На другой день здесь снова шел прием посетителей. Кого-то интересовало, можно ли открыть ресторан. Кто-то собирался поехать в соседний город к родственникам и спрашивал, какие документы для этого нужно оформить. Приходили, чтобы узнать, будут ли работать школы и правда ли, что в них будут учить русскому языку. Запомнился посетитель, который настойчиво добивался разрешения на открытие публичного дома и никак не мог понять, почему мы против.

Случалось решать проблемы и иного рода. Однажды, это было в середине сентября, на прием пришел владелец магазина и пожаловался, что ночью неизвестные взломали замок, похитили наручные и карманные часы, хранившиеся в кладовой. Он просил разыскать воров.

Я хотел было объяснить ему, что подобные дела не входят в компетенцию советской военной комендатуры. В ее составе не было агентов уголовного розыска, которые могли бы заняться следствием. Однако вовремя спохватился: такой ответ может привести к нежелательным последствиям. Не исключено, что владелец магазина сделает вывод: кражу совершили русские, поэтому они и отказываются искать преступников. Ему ничего не стоило пустить такой слух по городу.

Я пе обнадеживал торговца, но заверил его, что все, зависящее от нас, мы сделаем. Но что именно? Я сам еще толком не представлял.

Стало известно, что в японской полиции, в период пребывания оккупантов в Маньчжурии, служили и китайцы. Переводчик, работавший в комендатуре, с большим трудом разыскал одного из них и привел ко мне. Я коротко изложил ему суть нашей просьбы.

— Понимаю, — ответил он. — Я действительно занимался расследованием уголовных дел. Постараюсь вам помочь.

Не знаю, каким образом он действовал, но только через несколько дней в комендатуре появились два молодых китайца, которые, дрожа от страха, признались, что часы взяты ими. И они указали место, где было спрятано краденое. А спустя час владелец магазина горячо благодарил меня.

Итак, инцидент исчерпан. Но что делать с ворами? Как я упоминал, ни полиции, пи судов в Порт-Артуре еще не существовало. Посоветовавшись с товарищами, я распорядился посадить жуликов на несколько дней в подвал здания, которое занимала комендатура. Дня через три переводчик доложил мне, что китайцы просят о встрече со мной.

— Что там у них? Быть может, кормят плохо или еще что-нибудь? — забеспокоился я, понимая, что с юридической точки зрения содержание жуликов под арестом не совсем законно.

— Да нет, все в порядке. Думаю, что каяться будут.

Так оно и оказалось. Едва войдя в кабинет, китайцы заговорили быстро-быстро, перебивая друг друга. Переводчик не успевал повторять по-русски длинные, витиеватые фразы. Однако смысл их я понял: «Мы уважаем русских, больше красть не будем. Русские — не японцы. Если русский полковник поверит, мы никогда не подведем его».

— Есть ли в городе люди, которые занимаются таким же промыслом? — спросил я.

Юноши переглянулись, прежде чем ответить. Потом один из них, по-видимому старший, утвердительно кивнул головой. И тут же торопливо заговорил.

— Он объясняет, — пересказал переводчик, — что при японцах китайцы вынуждены были воровать. Иначе можно было умереть с голода. Но русские — другие люди. При них будет другая жизнь.

— Передайте, что мы отпустим их. Но пусть скажут своим «коллегам», что впредь воровство будет строго наказываться.

Китайцы, выслушав переводчика, начали рассыпаться в благодарностях и заверениях, что ни одного случая воровства в Порт-Артуре, пока они живы, не будет. Они, дескать, сами о том позаботятся. Когда я рассказал об этой истории генералу В. Р. Бойко, с которым мы довольно часто встречались, обсуждая текущие дела комендатуры, он смеялся до слез.

В те дни мне не часто удавалось бывать в разведотделе штаба армии. Но дружба по-прежнему связывала нас, фронтовиков-разведчиков, нерушимыми узами.

Особенно остро я почувствовал, как дороги мне эти люди, когда пришло время расставаться — меня зачислили слушателем Академии Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова. Я едва успевал отвечать на телефонные звонки из полков и дивизий. В трубке неизменно звучало: «Всего вам доброго… Успехов в учебе, в службе, в жизни». А в канун отъезда разведчики собрались за обеденным столом. И я не мог оторвать взгляда от родных лиц. Свидимся ли когда-нибудь еще?

Под вечер отправился па берег моря. Хотелось попрощаться и с ним. Тихое, ласковое, оно плескалось у самых ног, уходя в серую даль, за горизонт. Справа неслась знакомая еще с юности песня. Солдаты, устроившись на прибрежных камнях, тихо и задумчиво напевали под баян: